Вышел я во чисто поле да как гаркну покриком молодецким, как свистну посвистом соловьиным! Тут и встал передо мной конь молодецкий, а точнее - выскребся костями своими из-под самых моих ног. И говорит:
 - Чего орешь-то, придурок? Али опять спинной мозг над головным верх взял?
 Я отвечаю, как положено:
 - Не тебе, костлявой морде, мне хамить да спрашивать! Отряхивайся давай, да поехали.
 Ин делать нечего. Отряхнулся конь и спину подставил. Я ногу одну в середнее ребро вставил и вскочил-взлетел на хребтину многострадальную. Заржал тут мой жеребец по дурному и бает:
 - Кость на кости едет, да кость-то костью и погоняет! Увидел бы кто - со смеху помер бы.
 - Молчи, молчи - отвечаю, - а то отдам псам на съедение. Точнее - на обглодание.
 Заткнулся конь, только челюстями недобро клацнул. Да я на это без внимания. Чай не первый раз разговариваем.
 И поскакали мы куда глаза глядят. Лишь бы до подвигов ратных дорваться. А время такое - не то что раньше. Раньше бывало и коня не надо, вышел в палисад - вот тебе и дело ратное! А теперь... Ну вот, скачем мы, скачем. День скачем, два скачем. Неделю скачем. Да всё вокруг одной горы. Осерчал я и ору:
 - Ты что, песья радость, костяная мука! Долго ещё придуриваться будешь?! А ну давай - куда глаза глядят!
 - Я и скачу, куда твои косые глаза глядят - пробурчал добрый конь - нечисть недобитая...
 Сделал я вид, что не слышал. А то ещё месяц вокруг одного холма скакать придется. Выскакал конь на дорогу, да и припустил со всех костей, как будто за ним собаки голодные гонятся. Долго ли, коротко ли - но приехали наконец. Гляжу, - сруб не сруб, темница не темница, а строеньице надежное. И окошко махонькое решеткой обнесенное. Залез я с ногами на сивку своего и внутрь заглянул. И чуть со страха не заорал. С другой стороны сидит девица не девица, не знаю, не проверял, а бабулечка лет под сто с хвостиком. Нос крючком, зубы торчком, кожа как печеное яблочко, глаза как уголья. Сидит и воет. А что воет непонятно.
 Отошел я немного и спрашиваю:
 - Кто ж тебя, старую да облезлую, в темницу-то посадил?
 - Да Василиса проклятая - отвечает она - та, что Премудрой зовут.
 - Чем же ты, колода старая ей не угодила?
 - Да вздумалось ей гусятинкой побаловаться. Послала она своего хахаля Ваньку, с наказом - выдать оному Ваньке двух гусей да пожирнее. Я и возмутись:
 - Я их с яичной скорлупы выращивала, кормила да обучала, не для того, чтоб их разные премудрые дуры за столом огладывали, мясо съедали, а кости собакам под стол бросали!
 А Ванька сгреб меня в охапку да и поволок к Василисе на расправу. Поглядела на меня она, брови нарисованные надменно приподняла и бает:
 - Посади-ка её, Вань, в темницу крепкую. Нехай там посидит, может поумнеет. Вот и сижу здесь который год уже.
 Снова бабуся завыла, но уже не так горько. А потом спрашивает:
 - А ты кто будешь, добрый молодец? Из каких-таких краев, как звать-величать тебя прикажешь?
 - Ну про то, мымра старая - отвечаю - знать тебе не надобно. Скажи лучше, где мне Василису искать.
 Старуха как прыгнет к окошку, как вцепится пальцами кривыми в решетку и кричит:
 - Спаси добрый молодец! Погуби Василису, и Ивашку её. Мир без них только лучше станет! Всем дышать легче будет.
 Хмыкнул я недоверчиво. Мало ли чего баба на бабу наговорит?
 А она к решетке прильнула и шепчет мне:
 - Спасешь меня от Василиски - твоей буду!
 Дрогнуло сердце мое каменное от ласки девичьей и такого обещания. Чуть не перекрестился. Хорошо - вспомнил, что нехристь я. Уселся на сивку своего и говорю:
 - Ладно уж, избавлю мир от Василисы и от Ивашки. А твое предложение, как честный молодец принять не могу. Ибо сделано оно - под влиянием довлеющих над тобой суровых социально-бытовых условий.
 И как врезал сивке по старому хрящу. Конь аж взвился и вперед понес. А затворница кричит вслед:
 - Ищи её во чистом поле, где ворона пугалом служит! А я от своих слов не отказываюсь!
 Тут уж и конь вздрогнул.
 - Нечего было тебе и лягаться - молвит мне - я бы и сам ускакал со всех копыт. До чего ж эти бабы прилипчивые!
 Поскакали мы через леса, да через перелески. Вздумал было конь опять по кругу пойти, лишь бы бабку из темницы не выпустили. Да врюхался в болото по самые бабки. Еле выбрались. Отдышался и говорю:
 - Ещё раз такое выкинешь - и останешься здесь стоять памятником самому себе. Ты меня знаешь - я своему слову - хозяин.
 - Тебе же как лучше хотел - бурчит сивка - как знаешь.
 Усмехнулся я улыбкой кривой да хотел было уже с конем на мировую пойти, да в кустах затрещало. Хрусть, да трэккк... Гляжу, вылезает топча волчью ягоду детина здоровущий. Глазища мутные, уши острые, морда синяя. Ручищи - как ветчина добрая, весьегонская. Ножищи - как столбы, что терем мой подпирают. И сивухой несет за версту. За спиной лук и колчан со стрелами. Нож за поясом.
 Ещё раздумывал я о том, что дальше будет, а детина как заорет:
 - Орк! - и хвать за лук. В момент тетиву натянул и стрелку приложил. И метит, скотина мне прямо в сердце. Ну я не растерялся, пальцы за пояс заложил и ору ему в ответ:
 - Сам ты орк, харя пьяная! Ай не видишь, кто перед тобой?
 Опомнился синекожий, смутился.
 - Извини - говорит - брат! Орки Андуин перешли. Всеобщую мобилизацию Элронд объявил. А я переп... проспал. Теперь своих догнать не могу. Не видал ли?
 - Нет - отвечаю - не видал. А ты - не встречал ли где девку Василису?
 Задумался детина, кожу на лбу морщит.
 - Не-а, не видал. Да у нас и имен-то таких нету.
 - У кого это у нас? - спрашиваю.
 - Да у нас, у эльфов!
 Ни черта я не понял, только что виду не подал.
 - Ну, иди - говорю - успехов! Мне тоже пора.
 И опять - хрусть.... траккк... хрум... Скрылся эльф в зарослях словно тень слоновья.
 А мы дальше поскакали. Как объехали болото, луга пошли. Обрадовался я. Ну, думаю, как луга кончатся - поля начнутся. Там Василису и надобно искать.
 Только под эту мысль расслабился - выезжает мне наперерез девчонка на черной кобыле. Тощая да рыжая, веснушки по всему лицу. И на плечах тоже. Глазенки прищурила, одной рукой в котомке шарит, другую на меня наставила.
 - Готовься - говорит - нежить, щас я тебя убивать буду.
 Почесал я у себя под ребрами задумчиво. Каких только оскорблений в свой адрес не слышал! Но такого...
 - Чё те надо - спрашиваю - я тебя трогал что ли? Езжай себе подобру-поздорову!
 Но гляжу - брови супит, глазами сверкает, чего-то бормочет под нос. Из котомки меч короткий достала, а другой рукой загогулины какие-то вырисовывает. Любопытно мне стало. Вот уж действительно - новые времена пришли!
 И тут она как лупанет по мне огненным шаром. Я аж зажмурился.
 - Ты чё, сдурела? - говорю - предупреждать же надо!
 А она не унимается. Снова шарик запустила, да я увернуться успел. Конь мой ржет, аж не может, зараза! Нет, чтобы посоветовать - что делать-то?
 Спрыгнула она на землю. Ну, я тоже слез. Гляжу, достает из-за пазухи склянку и плескает содержимое мне в лицо. Да ёшь твою! Хорошо зажмуриться успел, а во рту гадко стало. Еле отплевался. Только отплевался, как настырная девчонка ко мне с мечом подступает. И красиво так мечом машет, полные восьмёрки выписывает. И слегка подвывает. Надоело мне с дитём возиться. Вырвал у неё меч и забросил подальше. Я ж не знал, что она так обидится. Завизжала, закричала, на кобылу вскочила и давай дёру.
 Вздохнул я с облегчением и к сивке повернулся.
 - Ну что, старик - говорю - не очень-то у нас получается в этот раз.
 - Сам ты - старик - огрызается конь - а мне ещё и двухсот лет не стукнуло.
 - Ладно, не обижайся - смеюсь я - мы ещё повоюем.
 Только отъехали на полверсты - глядь, девчонка возвращается. Да не одна, а с парнишкой каким-то. Хнычет и на меня ему пальцем показывает. Тот брови супит, и клыки свои демонстрирует. Подскакали они поближе. Парень и орет:
 - Это ты подругу мою обидел, гхыр несчастный!
 Обида меня взяла. Хочешь обругать, так обругай по простому. А то и слова-то такого не знаю, просто чувствую, что обидное.
 - Ты кто такой? - спрашиваю - И отчего у тебя клыки так выпирают? Небось - в детстве переболел чем?
 Вижу - обиделся. Тоже за меч схватился. Только куда ему до подружки своей! Взял я его за шиворот, пока он мне в живот мечом тыкал, да леща хорошего поддал. А меч отнял и всё в ту же сторону выкинул, что и предыдущий. Хотел ещё клыки повырывать, на память. Да зубодер из меня никудышный. Побоялся. Парень вскочил на коня и в галоп. А рыжая за ним потрусила, на меня оглядываясь. Ещё с испугом, но уже с любопытством. Расправил я плечи, да мечом костяным ей отсалютовал. Знай наших!
 Поехали мы с сивкой дальше. Вижу, конь что-то загрустил. Копытами в землю все глубже врывается. Так и норовит совсем уйти.
 - Эй! - говорю ему - не шали, глупый. Потерпи, немного осталось. Василису одолеем, и тогда ещё лет на сто заляжешь.
 - Зарекалась девка... - бурчит под нос сивка.
 Ну, вот наконец луга закончились. Едем полем. А поле - копытами истоптанное, ржавыми мечами да ломаными копьями засоренное. Сморил меня сон на какое-то время. А когда глаза открыл, оказалось, что сивка мой остановился. А перед нами две дюжины каких-то чудовищ, с головы до ног железных. Тут выехал вперед один, руку железную в бок упер и говорит в нос:
 - Я - лорд Дерьмхельм из Дерьмхолла! Кто ты и как посмел ехать по моей земле без разрешения?
 Начал я потихоньку злиться от всех этих приключений.
 - Как говоришь зовут тебя? - переспрашиваю - Дерьм... дерьм... Так чё надо-то тебе, Дерьм... из дерьм...?
 Тот поскорее меч из ножен вытягивает, длиннющий такой мечище! И гундит себе под нос:
 - Вставай на колени и признай мою власть! Тогда тебе будет дозволено служить мне верой и правдой до самой твоей смерти. Да давай поскорее, у меня времени нету. Если с каждым так возиться, то незачем и начинать. Уж лучше сразу прибить. Давай живее, а не то пойду на ты!
 - Ну уж нет, - возражаю я - за одним столом не сиживали, из одной бочки зелена вина не пивали, чего ж сразу на ты?
 Тут он на меня и попер. Да не один, а со всей своей дружиною. Пришлось вспомнить времена далекие, подвиги старинные. Короче, когда опомнился - за голову схватился. Все две дюжины валяются по полю, стонут, ругаются матерно. Доспехи в клочья изорваны. А сам этот Дерьм... в землю по уши вкопан. Только макушка черная виднеется, да глазищами хлопает. Смутился я ужасно. Бочком-бочком к сивке подобрался, вскочил на него и побыстрее дальше поехал. Сказал только смущенно:
 - Я это... извините, коли что не так!
 
 Иэхх... Василисушка, где ж ты моя окаянная?! Сколь же из-за тебя, стервы, мытарствовать приходится!
 Только вслух произнес слова эти, глянь - терем нарисовался расписной. Сразу видно - девка живет. Ставни да наличники все узорами вырезаны, да в окошках занавески искусной работы. Сразу видно - мастерица вышивала. А ограда вокруг терема вся дохлыми воронами обвешана.
 Подъехал я поближе, и тут сивка мой струхнул маленько. У терема будочка махонькая, да цепочка тоненькая. А на цепочке - собачишка мохнатая, росту с теленка будет. И брешет на нас, словно никогда молодцев на добрых конях не видывала. Брешет и на сивку моего облизывается.
 Подумал я, подумал, да и свистнул молодецким посвистом. Собачонка-то в будку обратно и убралась. Зато на шум выскочил из терема мужичонка в красной рубахе, да коричневых штанах. Кудрявый весь, ажно интересно - какой он к старости станет? Ведь облысеет, если доживет!
 - Ты кто такой? И чего свистишь? - спрашивает мужичонка.
 - Кто я таков - это я и сам знаю. А нужны мне Ивашка да Василиска! - ору во все горло (глядишь и сама выйдет, не выдержит) - буду их злой смерти предавать, за то что рухлядь старую, на которую никто и не покусится, похитили да в темницу безвинно заперли!
 И меч свой выхватываю.
 Мужичок перекосился весь и говорит:
 - Ты чо, ты чо? Что ж ты нечисть окаянная делаешь? Это же не твой образ!
 - Как не мой? - возмутился я - почему это?
 - Да ведь это я - Иван-царевич! - дрожит мужичишка - А ты должен Василису похитить и в темницу посадить! А потом я с тобой сражусь, и голову тебе срублю. А у тебя - новая вырастет, потому как ты бессмертный. А -смерть твоя...
 - Погоди! - перебил я его - Как это - новая вырастет? Это ж ежу понятно - как голову отрубишь, так вся сила перейдет к другому бессмертному, пока не останется только один!
 Иван глаза на меня вытаращил и челюсть уронил. Тут и я сообразил, что несу невесть что. Откашлялся смущенно и говорю:
 - Ну ладно, а что у тебя там дальше?
 - А смерть твоя в яйце заключена. Как яйцо разобью - так и помрешь. И...
 Нахмурился я.
 - Что-то мне такая смерть не очень нравится! Давай лучше я тебе яйцо разобью? А потом ещё по почкам добавлю...
 Побледнел он чего-то, и брови супит.
 - Если - говорит - ты сюжет перевирать будешь, я в редколлегию пожалуюсь. У Василисы там лапа мохнатая да рука волосатая. Враз тебя из героев исключат. Будешь всю свою оставшуюся жизнь в массовке ходить.
 Тут он меня конечно крепко уел. После таких слов остается или утопиться (чего я по ряду причин сделать не могу), или... гляжу, он тоже меч выхватывает. Стали мы с ним рубиться, да не на жизнь, а на смерть. На его разумеется. Час рубимся, два рубимся. А на третий - притомился Иван.
 - Стой! - кричит - чудо-юден поганое! Дай мне роздыху!
 Очень мне его слова не понравились.
 - А что ты, помесь бутылки с веником, имеешь против еврейской нации?
 - Да ничего не имею - отвечает - это для привлечения симпатий националистически настроенных читателей мною сказано.
 Потом оскалился по-волчьи и орет:
 - И никакой я не помесь! Я сын Иван-царевича от серого волка! Тьфу! То есть - серого волка от Иван-царевича! И сам я злобный и ужасный волколак!
 Глаза у меня на лоб полезли.
 - Это как? - спрашиваю удивленно.
 - А ты и не знал, что серый волк на самом деле волчицей был? И как Иван-царевич в дальних походах без бабы обходился?
 Говорит, а сам в зверя оборачивается. А морда у него - что твой Тузик! Ну, как с Тузиком обходиться - мне известно. Стукнул его кулаком по носу, потом слева по челюсти заехал, развернул и за хвост ухватил. Раскрутил посильнее да бросил подальше.
 Открылась тут дверь нараспашку и вышла из терема девица красная. Росту со мной одинаковая, да в поперечине вдвое больше будет. Коса двойным узлом на затылке завязана. Брови как хвосты соболиные, глаза как луковицы, губки не то что бантиком, а таким бантищем что аж не по себе становится. Грудь могутная, как два каравая плохоиспеченых, а бедра толще, чем у давешнего эльфа.
 Вышла, кулаками в бока уперлась и молвит:
 - Ну и чего тебе от меня надобно?
 Поскреб я в затылке глядя на красу неописуемую и говорю:
 - Здравствуй, Василиса Прекрасная и Премудрая!
 Сморщилась девица и отвечает:
 - Если ты к Прекрасной, так она через три поля от меня живет. Адресом ошибся.
 - Да нет, я к тебе, Премудрой, приехал.
 - По какой такой надобности?
 - Да как бы так сказать, чтоб не обидеть... ехал я мимо терема одного, решетками убранного. Да увидел там затворницу твою. Уж как она убивалась, как о помощи просила. Не отпустишь ли?
 Хмыкнула недовольно Василиса.
 - А ты что за заступник такой выискался? Ей ещё триста лет сидеть. Срок не вышел и амнистия не светит.
 - А за что посадила-то?
 - Да больно нос стала высоко передо мной задирать. Я мол, на свете всех кра... - спохватилась и глянула недобро - а чего это ты все выспрашиваешь? Уж не шпиён ли с басурманской стороны?
 - Да не шпиён я - отвечаю - а всё же нехорошо с твоей стороны так поступать. Немудро.
 Прищурилась Василиса и говорит:
 - Уж не ты ли меня премудрости учить станешь? Видала я тебя в гробу в белых тапочках, таким красавцем лежал. Коли хочешь пленницу вызволить - съезди к Горынычу, мне его печень нужна. Привезёшь - отпущу, так и быть.
 Развернулась и в терем ушла. Только дверь хлопнула.
 Пригорюнился я. Горыныча давно знаю. За одним столом сиживали, на брудершафт пили. Вместе за девками ездили. А теперь чего же - убить его?
 Коли я был бы я - не сделал бы того. Но кодекс добра молодца девиц в теремах вызволять заставляет, а потом на них жениться. Скрепил я сердце двойной моралью и поехал тропами знакомыми.
 Давненько в тех местах не бывал. Долго ли, коротко ли - приезжаю на Горынычев двор. Сам хозяин в расписном вышитом жилете встречает.
 - О! Сколько лет, сколько зим! Заходи дорогой, сто лет тебя не видел. Угощу на славу и без ночлега не отпущу!
 Стыдно мне в глаза ему смотреть, но и кривить не могу.
 - Прибыл я не в гости, а по делу, Горыныч. Горько мне это говорить, но обещался я Василисе Премудрой печень твою привезти. С тем только и приехал. Так что гостем желанным меня не зови.
 Хозяин в улыбке расцвел.
 - Так в чем же дело? Санька! Сбегай-ка в лавку, принеси ящик печени!
 Разинул я рот. Хоть к чудесам привычен, а такого ещё не знал.
 - Ты что, Горыныч, печенью своей торгуешь?!
 - Да ещё как торгую! Понимаешь, решил я заняться хозяйством. Остепениться наконец. Сколько можно по полям да по лесам шастать? Завел гусиную ферму. И так дело хорошо пошло, что наладил производство паштетов из гусиной печёнки. Пальчики оближешь. А Василиса - до продукта моего шибко охоча оказалась. Да так, что задолжала мне кучу денег. Теперь на хитрости пускается, молодцев подсылает. Пока ни один назад не вернулся.
 - Ты что их - ешь? - удивился я.
 - Что ты! У меня ферма большая, работы много. Каждому работнику рад. И плачу прилично. Так что от моих предложений не отказываются.
 С одной стороны, отлегло у меня от сердца, что старого друга убивать придется. Но пальцы почему-то сами собой в щепоть складываются, да так и норовят ко лбу...
 Через неделю выехал я в обратный путь, ящик с гусиной печенкой назади приладил. Как доехал до речки, высыпала справа толпа уродов каких-то. По виду - нечисть, но я таких раньше не видывал.
 Плетутся мрачно, у кого глаз подбит, у кого голова перевязана. Спрашиваю:
 - Вы откуда такие, ребята?
 А ближний ко мне отвечает угрюмо:
 - Эльфы Андуин перешли...
 Что за напасть! Ускакал я поскорее, пока голова кругом не пошла.
 Приехал до Василисы, отдал ей ящик. А она мне ключ от темницы подарила. И говорит:
 - Только днем темницу не открывай. В сумерках откроешь. Да горло береги.
 И мерзко так захихикала.
 Подивился я бабьей вредности и поехал избавлять.
 Бабуля-то издалека мне в окошко рукой машет. Стемнело уж, а глаза у неё что твои свечи. Отпер я дверь железную и выпустил затворницу. Как выскочила она, и меняться начала. Там где было толсто - похудело, там где было тонко - потолстело, где жидко было - стало твердо, а где твердо - стало упруго. И стала бабка - девкой. Да какой красавицей. И молвит мне нежным голоском:
 - Чары были на меня наложены злые. Через то тебе старухой и казалась. А зовут меня повсамделишному Василисой Прекрасной. Позавидовала сестра моя премудрая красоте моей и заперла здесь. Как только запоры упали, и чары сгинули. А я слову своему верная.
 И как кинется мне на шею. Заорал я как... недорезанный. Кое-как оторвал девку от себя да за шею схватился. Чувствую пальцами - две дырки круглые сбоку.
 - Ты чо кусаешься, дура? - спрашиваю.
 Фыркнула и отвечает:
 - Тебе что, козел, капли крови жалко что ли? Чуть клыки об твою шею не сломала.
 Пригладил я волосы ладонями, рубаху одернул. Влез на сивку от внутреннего смеха дребезжащего и молвил:
 - Спас я тебя задаром, и ничего мне от тебя не надо. Ищи себе мужа подходящего, а у нас с тобой полная психологическая несовместимость.
 И уехал. Только слышал, как она вслед кричит:
 - Вася, вернись! Я всё прощу!
 И с чего она взяла, что меня Васей звать?
 Да ну их, баб этих! Или я так от жизни отстал, что не понимаю ничего в мире сказочном? Или мир так плох стал, что я - добрый молодец для него не гож?
 Сивка паршивый гогочет:
 - Ты ещё на сотню лет исчезни. То ли ещё будет! Го-го-го!
 - Молчал бы - отвечаю - в следующий раз поедем какую-нибудь кобылу спасать. Для тебя специально. Тогда по другому запоешь.
 И поехали мы к своему дому, прямо в закат, в солнце уходящее. Как бы мир не менялся, а Кощей из клана Кощеев, по прозвищу Бессмертный - себя не изменит.