Сергей Модин

Нордический Сатирикон

Рассказы и Повести

NordImpuls - Kiel - 2024

СОДЕРЖАНИЕ

Состояние равновесия..........................................6
Соседские интриги............................................29
Маленькая миссия Иоганна.....................................33
Ювелирша.....................................................43
Клиповое мышление............................................50
Роботизация..................................................59
Красота и навязчивость.......................................64
Массовый человек.............................................104
Дирк и чайки.................................................107
Демография под контролем.....................................110
Последний паром..............................................115
Два исследователя............................................121
Барбершоп....................................................129
Садовники народной души......................................132
Точка без возврата...........................................187
Две опозиции.................................................211
Эскортницы...................................................216
Аранжирея гениев.............................................220
Королева фарса...............................................241 
Домуправ.....................................................247
Банкиры......................................................253


Состояние равновесия


Город начинался с воды и, казалось, в неё же постепенно возвра-
щался. Утром она была холодной, с металлическим оттенком, 
словно отражала небо не целиком, а через слой стали. К полудню 
поверхность светлела, становилась деловой, почти убедительной. 
Вечером темнела до густоты, в которой огни уже не отражались, а 
будто тонули.
Между этими состояниями и протекала жизнь.
Верфь 'Тиссон & Со' стояла на восточной кромке гавани - там, 
где ветер дольше не стихал и где всё изнашивалось чуть быстрее, 
чем в остальном городе. Краны, высокие и неподвиж-ные, были 
видны почти отовсюду. По ним определяли время - не точно, но 
достаточно: движение означало работу, неподвиж-ность - паузу, 
странная остановка - неполадку, о которой скажут позже.
Рабочие приходили затемно. Это не было правилом, но иначе не 
складывалось. Они шли молча, иногда рядом, чаще - вразнобой, 
но с одинаковой скоростью. В руках - сумки, термосы, 
привычные вещи, которые не требовали внимания. Лица ещё не 
до конца проснувшиеся, но движения уже точные.
Внутри верфи всё держалось на последовательности. Не на усилии 
- на связке действий. Сварка следовала за резкой, резка - за 
разметкой, и важнее было не отдельное качество, а непрерывность. 
Ошибки воспринимались как сбой в цепи, а не как чья-то вина. Их 
устраняли быстро, почти без слов.
Слова здесь вообще использовали экономно.
6

- Закрыть участок.
- Дать объём.
- Не тормозить.
Этого хватало.
Администрация располагалась в отдельном здании - светлом, с 
большими окнами, выходящими на воду, но не на саму работу. 
Оттуда порт выглядел иначе: без шума, без движения людей, как 
схема, в которой всё уже учтено.
Служащие говорили тихо, но так, что сказанное фиксировалось. 
Они оперировали другими единицами: не сменами, а кварталами; 
не усилием, а отклонением; не процессом, а результатом.
- Показатели устойчивы, - звучало чаще всего.
Слово 'устойчивы' было удобным. В нём не требовалось уточнять, 
где проходит граница между равновесием и остановкой.
Хозяева появлялись редко. Их визиты не нарушали ритма, а скорее
подтверждали его. После них ничего заметного не менялось, но на 
какое-то время возникало ощущение, что всё увидено и учтено. 
Потом это ощущение растворялось - как и многое в этом городе.
Город жил рядом с верфью, но не из неё. Он повторял себя с 
небольшими вариациями. Магазины меняли названия, но не 
содержание. Кафе обновляли интерьер, но оставались прежними 
по сути. Люди переезжали редко и недалеко.
7

Разговоры текли так же, как и жизнь - без резких поворотов.
- Всё как всегда.
Эта фраза не завершала мысль - она её заменяла.
В ней не было ни жалобы, ни удовлетворения. Только фиксация.
И всё же внутри этой устойчивости существовало напряжение - 
не явное, не оформленное, но постоянное.
Художник, который писал порт, не искал в нём красоты. Он не 
усиливал мрачность - он отказывался её смягчать. В его работах 
линии оставались неровными, металл - уставшим, пространство 
- слегка смещённым. Те, кто смотрел, задерживались дольше, чем 
собирались.
- Тяжело, - говорили одни.
- Похоже, - думали другие, но почти никогда не произносили.
Девушка с окраины работала с тем, что верфь уже списала. 
Металл, утративший функцию, в её руках становился предметом, у 
которого не было чёткого назначения, но сохранялась память. Её 
вещи покупали редко, но знали. Иногда поддерживали. Чаще - 
просто не вмешивались.
Она существовала на границе допустимого - и пока оставалась 
там, её принимали.
Был ещё человек, который пытался описывать город словами. Не 
объяснять - фиксировать. Он замечал то, что обычно не 
8

замечали: паузы, повторения, мелкие несоответствия. Его тексты 
читали немногие, но после них привычные маршруты слегка 
сдвигались.
Именно это вызывало наибольшее сопротивление.
Город не спорил с такими людьми. Он их замедлял.
Через аренду, через случайные отказы, через необходимость 
постоянно подстраиваться. Это не выглядело как давление - 
скорее, как естественное свойство среды.
Рабочие, возвращаясь со смен, редко думали о будущем как о чём
то отдельном.
- Нормально, - говорили они.
Это слово вмещало всё: достаточность, ограничение, усталость,
спокойствие.
Будущее не пугало и не привлекало - оно повторяло настоящее с 
небольшими отклонениями. И в этом было своё утешение.
- Зато без сюрпризов.
- Сюрпризы - это лишнее.
Иногда происходили сбои. Поломка, задержка, проверка. В такие
дни город становился заметнее самому себе: появлялась суета, 
разговоры становились громче, в глазах мелькало внимание.
9

Казалось, что возможен другой ход.
Но равновесие восстанавливалось быстро.
Верфь возвращалась к последовательности, администрация - к 
формулировкам, город - к своей ровной интонации.
Смирение здесь не выглядело поражением. Оно было формой 
согласования - способом существовать без лишнего трения. 
Люди не отказывались от себя полностью, но ограничивали 
проявления до той степени, при которой всё продолжало 
работать.
И всё же оставалось нечто, что не укладывалось в эту систему.
Поздно вечером, когда шум верфи стихал раньше обычного,
иногда можно было заметить, как один из кранов продолжает 
движение. Медленно, почти без необходимости, он перемещал 
груз, как будто завершал действие, начатое раньше.
Никто не объяснял это.
И не пытался.
В такие моменты становилось ясно: город - это не только 
конструкция, рассчитанная на повторение. Это ещё и процесс, в 
котором повторение постепенно накапливает различия.
Почти незаметные.
Но достаточные, чтобы однажды что-то изменилось - не резко,
10

не сразу, а так, что это заметят лишь потом.
Когда уже нельзя будет сказать:
- Всё как всегда.

Над городом существовал ещё один ритм - менее заметный, но 
не менее устойчивый. Он не зависел от приливов, смен и металла. 
Он задавался иначе: через формулировки, выступления, согла
сования, через ту особую речь, в которой каждое слово уже 
встроено в порядок.
Молодой министр-президент области появился в этом ритме 
какфигура, которую легче было принять, чем осмыслить. Его 
биография была выверена: достаточно простая, чтобы быть 
понятной, и достаточно аккуратная, чтобы не вызывать лишних 
вопросов. Он говорил уверенно, но без нажима, улыбался в 
нужных местах и почти никогда не отклонялся от подготовленного 
текста.
Его присутствие в городе ощущалось редко, но регулярно.
В дни визитов всё становилось чуть чётче. Дороги - ровнее, 
фасады - свежее, интонации - собраннее.
Верфь работала в том же режиме, но с едва уловимой прибавкой к
точности. Администрация - с чуть большей внимательностью к 
формулировкам.
11

Это не было показухой в грубом смысле. Скорее - момент 
согласования: город показывал себя таким, каким его было удобно 
видеть.
Рядом с министром-президентом всегда находились люди, 
которых почти не запоминали. Они не стремились к узнавае-
мости. Их работа заключалась не в том, чтобы менять про
исходящее, а в том, чтобы изменения выглядели естественными.
Политтехнологи не придумывали город - они выравнивали его 
восприятие.
- Главное - не раскачивать лодку, в которой мы Все сидим, -
говорили они на закрытых встречах.
- Держать в диапазоне.
Слово 'диапазон' звучало здесь так же часто с заумным акцентом, 
как 'устойчивость' в административном здании верфи.
Решения принимались не резко, а постепенно, через уточнения. 
Любая инициатива проходила стадию смягчения, согласования, 
приведения к общему тону. Слишком яркое - приглушалось. 
Слишком слабое - поддерживалось до уровня допустимого.
Так формировалась та самая поверхность, на которой ничего не 
бросалось в глаза.
Раз в год в городе проходило событие, которое называли по
разному: форум, встреча, день региона. Название менялось, 
12

структура - почти нет. Центральным элементом всегда оставалась 
церемония награждения.
Зал собирал знакомый состав.
Представители культуры - те, чьи работы не нарушали равно-
весие, а аккуратно его отражали. Люди медиа - умеющие 
говорить точно в заданных границах. Предприниматели - не 
самые крупные, но самые надёжные. Службы безопасности и 
охраны - незаметные в обычное время и подчеркнуто видимые в 
этот вечер.
Министр-президент выходил на сцену, делал паузу - ровно ту, 
которая воспринималась как естественная - и начинал говорить.
Он говорил о развитии, о стабильности, о будущем, которое 
строится на прочном основании. Слова были знакомы, но про-
износились так, что не вызывали отторжения. Они не обещали
- они подтверждали.
Награды вручались сдержанно, без лишней эмоциональности. 
Каждое имя сопровождалось кратким описанием заслуг - 
достаточно общим, чтобы подойти к разным случаям, и доста-
точно конкретным, чтобы звучать убедительно.
Аплодисменты были ровными.
Награждённые поднимались на сцену с тем выражением лица,
которое трудно было назвать радостью или гордостью. Скорее -
13

признанием: их место в системе подтверждено.
После официальной части следовало неформальное общение. 
Именно там происходило главное - не решения, а их закреп-
ление.
- Всё идёт нормально, - говорили одни.
- В рамках, - отвечали другие.
Иногда обсуждали отдельные отклонения. Новые проекты. Людей, 
которые 'выбиваются'.
- С ними нужно аккуратно, - замечали политтехнологи.
- Не давить.
- Встраивать.
И это слово - 'встраивать' - означало многое.
Кто-то из художников получал предложение поучаствовать в 
городской программе. Чуть больше видимости, чуть больше 
ресурсов - в обмен на незаметное смещение акцентов.
Мастерская с окраины могла рассчитывать на грант - при 
условии, что её работа станет частью 'общего культурного 
пространства'.
Тексты, которые задерживали взгляд, приглашались в формат, где 
их острота растворялась в комментариях и обсуждениях.
Это не воспринималось как вмешательство.
14

Скорее - как возможность.
И многие соглашались.
Потому что жить вне системы было сложнее, чем внутри.
Министр-президент редко участвовал в этих разговорах напрямую. 
Он слушал, иногда задавал уточняющие вопросы, кивал. Его роль 
была в другом - в удержании общей линии.
Он понимал - или, по крайней мере, чувствовал, - что главное 
не в том, чтобы двигаться вперёд, а в том, чтобы не допустить 
резкого движения в сторону.
Город, верфь, люди - всё должно оставаться в том состоянии, 
которое можно было описать одним словом:
Устойчивость.
Иногда он приезжал без официального повода. Короткий визит, 
почти прогулка. Он мог остановиться у набережной, посмотреть 
на краны, на воду, на редкие огни.
В такие моменты его лицо становилось менее собранным.
Как будто он пытался увидеть не ту картину, которую ему показы-
вают, а ту, которая существует сама по себе.
Но это длилось недолго.
Телефон в кармане напоминал о ритме, к которому он принад-
лежал.
15

Он возвращался к машине, к сопровождению, к словам, которые 
уже были подготовлены.
И город снова становился тем, чем был.
Конструкцией, рассчитанной на повторение.
Системой, в которой равновесие поддерживается не усилием, а 
согласованием.
И пока это согласование сохранялось - казалось, что иначе и 
быть не может.
Хотя иногда, поздно вечером, когда даже официальные форму
лировки теряли силу, оставалось ощущение, что равновесие - это 
не точка.
А процесс.
Который требует постоянного, почти незаметного участия всех.

В городе существовал ещё один уровень жизни - самый видимый 
и одновременно наименее обсуждаемый. Его нельзя было не 
заметить, но о нём редко говорили прямо.
У входов в супермаркеты, где поток людей неизбежно замедлялся,
можно было увидеть одних и тех же людей. Они выбирали места 
точно: не у самой двери, чтобы не мешать, но и не слишком 
далеко,  чтобы  не исчезнуть из поля зрения.  Их присутствие было
16

устойчивым - почти таким же, как у витрин или тележек.
Они не просили настойчиво.
Скорее - обозначали себя.
Жест, взгляд, иногда короткая фраза, произнесённая без ожидания 
немедленного ответа. Деньги им давали не из жалости и не из 
щедрости - скорее, чтобы восстановить внутреннее равновесие, 
слегка нарушенное встречей.
Некоторые из них выглядели почти устроенными.
Одежда - многослойная, но не случайная. Вещи - аккуратно 
собранные. Тележки, нагруженные тем, что со стороны казалось 
хаосом, на самом деле подчинялись своей логике: здесь - еда, там 
- одежда, отдельно - предметы, которые могли понадобиться 
позже.
Они перемещались по городу медленно, но уверенно, как люди, 
для которых пространство не разделено на 'своё' и 'чужое'.
Их маршруты не пересекались с обычными, но существовали 
рядом.
Горожане воспринимали их по-разному, но почти всегда - в 
пределах негласного согласия.
- Есть такие, - говорили.
- Живут как могут.
17

Это не было оправданием или осуждением. Скорее - способом 
не углубляться.
Полиция их почти не трогала.
Не из равнодушия, а из понимания границы. Пока не происхо-
дило явного нарушения, вмешательство считалось избыточным. 
Эти люди находились в особой зоне - между социальной 
системой и её пределами.
И эта зона, как ни странно, была частью общего равновесия.
Иногда на уровне администрации о них говорили иначе.
Не публично - в тех же сдержанных разговорах, где обсуждали 
отклонения и параметры.
- Важно, чтобы они оставались видимыми, - заметил как-то 
один из советников.
Фраза не вызвала возражений.
- Это напоминает, - добавил другой, - где проходит граница.
Никто не уточнял, о какой именно границе идёт речь.
Для одних - это была граница падения.
Для других - граница выбора.
Для третьих - просто условие, при котором система продолжает 
работать без лишнего напряжения.
18

Министр-президент однажды задержал взгляд на человеке с
тележкой у перекрёстка. Тот стоял неподвижно, как будто не ждал 
ничего конкретного. Машины проезжали мимо, люди обходили 
его, не ускоряя шаг.
Картина была настолько привычной, что почти исчезала.
- С этим всё спокойно? - спросил он, не отводя взгляда.
- В рамках, - ответили ему.
Это слово снова оказалось достаточным.
Вечером тот же человек мог переместиться ближе к набережной, 
где было тише и где его присутствие уже не требовало реакции. 
Он устраивался на скамейке или прямо у парапета, раскладывал 
вещи, проверял их, как будто подтверждая, что всё на месте.
В этих действиях не было спешки.
И не было надежды в привычном смысле.
Скорее - продолжение.
Для города они были чем-то вроде живого напоминания, которое 
не  требовало   формулировки.  Их   нельзя  было  полностью
включить в систему, но и исключить - тоже.
И потому их оставляли.
19

Не из милосердия, и не из страха.
А потому что их присутствие, как ни парадоксально, под
держивало ту самую устойчивость.
Люди, выходя из супермаркетов с полными пакетами, невольно 
соотносили себя с ними - быстро, почти автоматически.
Сравнение длилось секунду.
Но этого было достаточно.
Чтобы вернуться в привычную жизнь с чуть большим вниманием 
к её границам.
И с тем же самым внутренним выводом, который в этом городе 
редко произносили вслух: Всё пока держится.

В параллельной реальности города существовала ещё одна 
структура - бюро, о котором говорили меньше, чем о верфи, но 
которое знали все, кто пытался мыслить о себе как о гражданах. 
Здесь работало несколько сотен психологов и психологинь, 
тщательно отобранных и выстроенных по почти театральным 
критериям: рост, манера держаться, внешность - блогерская, но 
сдержанная; взгляд уверенный, но не вызывающий.
Они занимались тем, что почти не видели. Не людьми, а состо-
яниями. Не поведением, а его интерпретацией. Их работа заклю
чалась не в лечении, а в поддержании того тонкого слоя сознания, 
который иначе мог бы выйти за рамки дозволенного равновесия.
20

В офисах бюро пахло кофе и пластиком, мягкий свет вытягивал 
контуры лиц, делая их выражение одновременно дружелюбным и 
нейтральным. Пациенты, приходившие сюда, видели заботу, 
поддержку, внимание. Их психические отклонения обсуждались с 
изяществом: каждый симптом становился одновременно пред
метом диагностики и инструментом удержания.
- Почему он так реагирует? - спрашивала психологиня с акку-
ратной причёской и камерным макияжем.
- Потому что нужно, - отвечал коллега, с невысокой интона
цией, почти шёпотом.
- Но это нарушает внутреннюю гармонию, - продолжала она.
- Именно поэтому мы здесь, - повторял он.
Речь была формальной, но с лёгким оттенком живого интереса. 
Пациенты слушали, доверяли, иногда соглашались, иногда нет - 
но в итоге всё сводилось к одному: они возвращались в город с тем 
же внутренним ритмом, который поддерживал устойчивость.
Каждый день психологи и психологини отвлекали внимание тысяч 
людей. Они давали им объяснения, формулировки, рамки. Они 
создавали смысл там, где могла появиться неопределённость. 
Иногда это выглядело как терапия. Чаще - как контроль: тонкий, 
почти незаметный, но всеобъемлющий.
- Всё под контролем, - говорили они между собой в перерывах. 
- Пока мы на месте, система держится.
И правда, пока бюро функционировало, город оставался городом 
равновесий. Верфь продолжала свою работу, министр-президент 
совершал свои проверки, бродяги и попрошайки существовали на 
21

своих границах - и всё это было частью одного живого 
механизма.
Для самих психологов это было почти развлечением. Каждый 
симптом, каждая тревога, каждая жалоба пациента превращалась в 
материал, который можно было аккуратно 'встраивать' в картину 
города. Можно было почувствовать власть - почти без риска: 
никакого прямого давления, никаких открытых конфликтов. 
Равновесие города и их собственное равновесие переплетались в 
одну линию.
- Смотри, - шептала одна из психологинь молодой коллеге, - 
как он реагирует, когда мы слегка меняем формулировку. Даже 
малейшее смещение - и весь его день другой.
- И нам за это ничего не будет? - уточнил новичок, с лёгким 
волнением.
- Никому, - улыбнулась она, - система позволяет. Пока ничего 
не сломано, никто не вмешается. Главное, что для сброса заглу-
шенной сексуальности, 'наши садовники' не запрещают порнуху 
для невротиков, иначе было бы сложнее.
Эта 'ничего не сломано' была ключевой фразой города. Она 
распространялась как невидимое ограничение: каждый мог знать, 
где его место, если соблюдал правила невмешательства, а система 
невмешательства соблюдала его.
И город продолжал жить своим ритмом: верфь работала, супер
маркеты обменивали деньги на продукты, психологи удерживали 
внутренние состояния, а министры и политики наблюдали сверху, 
улыбались на церемониях, вручали награды.
22

Каждое звено существовало в собственной зоне влияния, но все 
зоны пересекались и подкрепляли друг друга.
Этот невидимый узор был тоньше любой карты, глубже любого 
понимания и одновременно очевиден для тех, кто умел замечать: 
город оставался в состоянии равновесия, потому что все участво-
вали в его поддержании, каждый по своим правилам, в своей роли, 
почти незаметно для остальных.

Город имел ещё один невидимый ритм - ритм музыки. Его 
задавали несколько сотен музыкантов, старых и молодых, которые 
появлялись почти везде: в клубах, на улицах, в студиях, в частных 
залах. Они были одновременно заметными и незаметными, и 
каждый их аккорд, каждый жест, каждый жесткий ритм - часть 
общей структуры.
Эти музыканты были подражателями по природе. Не потому что 
им не хватало таланта - скорее, потому что система выработала 
привычку 'принятых стандартов'. Направления, мелодии, ритмы, 
даже манеры исполнения - всё им внушалось индустрией и про-
пагандой: те фавориты, которых показывали по радио, в видео
клипах, в соцсетях, становились образцом.
- Так играют правильно, - говорили им из невидимых 
кабинетов.
И музыканты это усваивали. Они подражали не только звукам, но 
и поведению кумиров: как держать инструмент, как улыбаться на 
сцене, как говорить с публикой. Всё это становилось формой 
самоконтроля. Любое нестандартное, исходящее от маргинальных 
23

энтузиастов, тут же подмечалось, изучалось, иногда репетирова
лось и постепенно вписывалось в стандарт.
Таким образом город создавал музыкальное равновесие: новизна 
почти не прорывалась наружу, она либо растворялась в привыч-
ных формах, либо оставалась маргинальной, малозаметной, как 
тихое шептание на окраине сцены.
Музыканты контролировали не внешне, а через ритм, слух и 
привычку: что звучит допустимо, что воспринимается правильно.
Это было мягкое, почти незаметное, но всепроникающеевлияние 
- часть того же 'равновесия', что удерживало верфь, бюро и 
бродяг.

На фоне всех этих слоёв - политика, верфь, бюро психологов, 
музыканты, супермаркеты - существовали единичные фигуры. 
Художники, которые не подчинялись стандартам; писатели и 
блогеры, которые фиксировали несовпадения и не пытались их 
'объяснять'; бродяги, которые жили по своим законам и иногда 
позволяли себе малые акты свободы.
Их жизнь была неустойчивой, но настоящей. Они чувствовали 
город иначе, чем все остальные: не через границы допустимого, не 
через стабильные ритмы, а через случайные отклонения, через 
проблески настоящего хаоса, через мелкие трещины, которые 
появлялись в идеальном полотне равновесия.
Город смотрел на них с интересом и настороженностью. Они 
были живым контрастом - доказательством того, что равновесие 
24

не абсолютное, что система может быть обойдена, хотя и дорого 
обходится тем, кто осмеливается.
И в этом контрасте раскрывалась суть:
- с одной стороны, аккуратная, почти бесстрастная гармония всех 
слоёв;
- с другой, живое, непредсказуемое существование отдельных 
людей, которые через свою свободу, непокорность и искренность 
демонстрировали, что город можно ощущать иначе.
Равновесие поддерживалось всем городом, но оно не могло 
победить жизнь.
А жизнь всегда находит трещины.

В один из дней город, который всегда держался на невидимых 
нитях равновесия, испытал себя на прочность.
Шторм поднялся внезапно. Вода в гавани бушевала, краны на 
верфи дрожали, как старые суставы; улицы превратились в потоки, 
по которым пробирались лишь самые осторожные или отчаянные. 
Люди дрожали, бродяги прятались под навесами супермаркетов, 
психологи фиксировали тревожные реакции, музыканты преры-
вали репетиции и осторожно следили за тем, как звук меняется в 
грохоте ветра и ливня.
На набережной, где обычно стояли краны и одиночные наблю
датели, внезапно оказалось слишком много: чиновники, занос
чивые и аккуратные, слегка сбитыми ветром, пенсионерки с 
бодрой дряхлостью, державшие зонты так, будто это могло спасти 
25

их от стихии, молодые политики с документами в руках, журна-
листы и блогеры с камерами - все они одновременно были 
свидетелями и участниками хаоса.
Верфь и бюро психологов оставались на своих местах: верфь 
продолжала работать, сдвигая оборудование так, чтобы не 
погибали люди и грузы; психологи записывали реакции, фикси-
ровали тревогу, удерживая горожан от паники словами и жестами, 
объясняя: 'Это состояние временное, всё в порядке, система 
справится'.
Бомжи и маргинальные художники казались самыми невоспри
имчивыми к буре. Кто-то вальяжно сидел под крышами киос-
ков,кто-то тащил свои тележки через потоки воды, создавая 
впечатление, что их жизнь и так состоит из подобных испытаний. 
Они наблюдали, иногда улыбаясь, иногда без выражения - но 
остава-лись живым контрастом против всех аккуратных линий 
системы.
И тогда, в разгар хаоса, когда ветер заглушал почти всё, пришли 
спасательные службы ТХВ. Отчаянные, точные, без лишней 
видимости, они вытаскивали машины, переносили людей, спасали 
плавсредства, координировали эвакуацию. Их работа была молча-
ливой, но невероятно эффективной - именно она позволила 
удержать хрупкое равновесие города.
На следующий день, когда буря утихла, город как будто вздохнул. 
В центре зала собрались все - от министра-президента до 
пенсионерок, от музыкантов до психологов и бродяг, едва замет-
ных на краях.
26

Министр-президент вручал кресты самым отважным из ТХВ. Их
лица были грязные и мокрые, но гордые.
- За то, что вы удержали город! - произнёс он торжественно, и 
зал, обычно равнодушный, зааплодировал.
Остальные получили премии - на покупку нового айфона, на 
которые они, конечно, могли смотреть как на символ современ
ного равновесия: маленькая награда за то, что не разрушилось всё, 
что всегда казалось незыблемым.
Город вернулся к своему ритму. Верфь снова заработала, музы-
канты заиграли привычные стандарты, психологи фиксировали 
стабильные реакции, бродяги двигались по привычным маршру-
там. Пенсионерки снова неспешно шли по набережной, чинов
ники заново расписывали бумаги, а система равновесия, как ни 
странно, оказалась крепче, чем до бури.
И в этом моменте, среди всех слоёв, контраст был виден яснее:
С одной стороны - аккуратное, почти идеальное равновесие, 
которое удерживало город, систему, людей и ритмы;
С другой - живое, непокорное, непредсказуемое присутствие 
людей, для которых буря была лишь очередным испытанием и 
доказательством того, что жизнь невозможно полностью 
выстроить.
Город снова оказался в состоянии равновесия. Но теперь оно 
ощущалось не  как данность, а какчудо-как тонкая игра всех
27

слоёв, где каждый, даже самый незаметный, имел значение.
И где-то на фоне этого, тихо, почти незаметно, ветер ещё шептал:
 'Живое всегда прорывается...'.


Соседские интриги


В мире, где каждый день посвящен поиску того, что можно сжать, 
выжать и переварить, существует особое место, где все эти чело
веческие страсти и пороки, такие мелкие и обыденные, как пыль в 
квартире, соединяются в нечто более запутанное и нелепое, чем 
самые сложные драмы. Это место - соседские интриги.
Место, где встречаются не только людей с абсолютно различными 
мировоззрениями, но и мировоззрения, основанные исключи
тельно на раздражении, зависти, горечи и желании нести в этот 
мир хотя бы какое-то чувство превосходства, пусть даже оно и не 
имеет под собой никакой разумной основы. Здесь нет места 
логике. Здесь есть только одна истина: сосед - это всегда потен-
циальная угроза. Или, по крайней мере, объект для того, чтобы на 
него смотреть сверху вниз.
Представьте себе идеальное утро в многоэтажке на Меттенхофе. За 
окном рассвет, все кругом - в этом жизнеутверждающем свете 
утренней свежести, и вдруг... начинается работа соседского меха-
низма. Из соседних квартир - нескончаемые звуки: то что-то 
громко падает, то где-то кто-то что-то стучит, или, наоборот, - 
какая-то тихая, почти меланхоличная работа по смещению мебели, 
ибо, конечно же, мебель у всех 'соседей' обязательно должна быть 
тяжелее, чем у вас. Ведь важно же, чтобы на ней сидели все, кто 
приходит в гости. Важен престиж.
Но давайте посмотрим поближе на самих жителей этого чудесного
дома. Чем они занимаются? Чем живут? Соседка Мария Шульц -
29

обычная женщина лет сорока, в меру стройная, которая однажды 
решила, что теперь она будет красивой женщиной, хотя, если 
говорить откровенно, еще вчера эта мысль казалась ей абсурдной. 
Она прошла через несколько этапов самовыражения, но пока 
остано-вилась на том, чтобы использовать яркие губные помады и 
расставлять вазочки с цветами на подоконниках. С соседями 
Мария, как водится, ведет политику нейтралитета. Она улыбается, 
смотрит на всех с добродушием, но в глубине души всё это время 
готовит 'план мести' за то, что несколько недель назад ее соседка 
по лестничной клетке, долговязая Штефи Мадер, взглянула на нее 
в лифте и сделала незначительный, по мнению Марии, 
недоброжелательный взгляд. Этот взгляд стал 'маниакальной 
темой' для размышлений, а затем - размолвкой, которая теперь 
будет храниться у нее в душе как червоточина, которая не имеет 
конца.
Сосед по лестнице - Дидрих Зейболд - пенсионер с железной 
верой в то, что мир вокруг него катится в пропасть, и что, конечно 
же, все соседи - виноваты в этом падении. Его глаза всегда 
блестят от гнева, и он каждое утро с обеденной точностью при
ходит в магазин за хлебом, прося 'лишних 20 копеек' у каждого, 
кого он встречает на пути. Этот старик обладает величайшей 
тайной: он знает, как сделать мир лучше, но для этого нужно 
выполнить одну простую задачу - заставить всех остальных жить 
по его законам. И вот уже почти каждый день Дидрих Зейболд 
стоит  в подъезде и раздает  советы:  кто-то  забыл  вынести  мусор,
кто-то сделал что-то не так, а он - он всегда прав. Его идеальная 
жизнь - это жизнь, в которой нет людей, нарушающих нормы, 
правил и его личные убеждения. Он внимательно следит за 
каждым движением соседей, изредка забывая, что его, возможно, 
больше никто не замечает. 
30

И вот она, ситуация, которая невидимо наполняет всё это 
пространство. Кто-то спускается по лестнице, кто-то выходит с 
собакой. В этой сцене не происходит ничего особенного, но всё 
равно каждый жест имеет значение. Ведь мы все, кто стоит в этом 
неказистом доме, должны знать друг друга и понимать, что наши 
шаги не пройдут бесследно.
Так, например, если смазливая толстушка Натали Фогт, молодая 
мама с коляской, решит задержаться с прогулкой на пару минут 
дольше, чем обычно, соседи будут наблюдать. Она должна знать, 
что её действия отслеживаются, она должна помнить, что мир не 
останется прежним, если вдруг она забудет вытряхнуть коврики в 
свои три часа утреннего опустошения. Соседи тут же заметят, что 
её маленькая дочь не улыбнулась в тот момент, когда их взгляд 
пересекся на лестнице, и начнут думать: 'Она же ведь вчера так 
весело разговаривала с соседями. Почему сегодня такая угрюмость? 
Это не к добру'. И вот, за кулисами, каждый начинает строить 
свою версию событий. Мнения делятся. Это не просто жильцы 
одного дома. Это - личные кулисные драмеди.
И, конечно, не обойтись без вмешательства самой важной фигуры 
этого мира - фрау Гертруды Ёхансон. Как истинная стратег и 
аналитик, она не просто 'следит за соседями', а сплетничает с 
ними, представляя собой своеобразного 'наблюдателя', который 
активно включает себя в жизненный процесс, чтобы затем не дать 
кому-либо забыть, что она 'видела, как все было на самом деле'. 
Вечерами, покачиваясь на стуле, она распускает слухи о том, кто с 
кем разговаривал и почему вчера у Дидриха Зейболда окна были 
открыты до полуночи. Она знает, что в мире нет большего 
удовольствия, чем умело навязать множеству людей свою версию 
событий.
31

Соседские интриги - это не просто ситуация с маленькими кон-
фронтациями и стычками. Это, скорее, символ пустоты, которая 
живет в каждом из нас. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд 
становится поводом для ненависти, зависти, а иногда даже для 
поглощения. Эти мелкие человеческие глупости - как пыль, 
оседающая в уголках памяти, - остаются с нами. Кто-то никогда 
не забудет, как соседка повернулась не так, как нужно. Кто-то будет 
вздыхать, потому что до сих пор не получил ответа на своё при
ветствие. И вот, среди этих маленьких недовольств и хихиканья за 
спиной, день за днём мы живем, веря, что наша жизнь важнее, а 
проблемы соседей - это всегда что-то ненадёжное и неправиль
ное. Соседские интриги - это маленькие битвы, которые никто не 
замечает, но которые не дают нам покоя. Это бесконечное чередо
вание того, что мы все чувствуем, но не можем выразить в словах, 
потому что они слишком мелки, а их последствия - слишком 
нелепы. Однако именно эти интуитивные, но столь привычные 
для нас 'битвы' и составляют всю соль жизни. Это тоже часть 
жизни, в которой не важно, кто прав, кто виноват - важен лишь 
тот, кто первым разнесет слух о чужих недостатках.
И так продолжается день за днем, этаж за этажом, в этой несора-
змерной борьбе за каждую мелочь. 
32

Маленькая миссия Иоганна

В один из тех серых апрельских дней, когда дождь лениво сколь
зит по мостовой и кажется, будто город сам ленится, Иоганн 
вошёл в квартиру Германа с привычным набором сумок и газет. 
Он никогда не считал это унизительной обязанностью, хотя 
друзья и коллеги смеялись: 'Ты, интеллигент, полы моешь для 
сумасшедшего?' Но Иоганн улыбался в ответ, потому что пони
мал: вся эта 'суета' на самом деле только маска. За ней скрывалась 
настоящая работа - работа над человеческой душой, даже если 
душа эта вела себя порой как непослушный кот.
Герман сидел в кресле, облокотившись на подлокотники, глаза его 
были одновременно тревожными и мечтательными. Он слышал 
шум дождя, но воспринимал его скорее как личное оскорбление, 
чем как природное явление.
- Иоганн, вы опять с этими тряпками? То наглый слесарь 
нагрянет, то вы тут, - проговорил он с театральной раздражён-
ностью, так, будто каждое слово было подвигом сопротивления.
- Да, Герман, с тряпками, - отвечал Иоганн, не меняя улыбки. 
- Но сначала кофе. И я могу даже вытереть стол, если захотите. 
Герман скривился и отвернулся. Для него любое взаимодействие с 
реальностью было похожим на неприятный экзамен, который он 
всегда проваливал. Его внутренний мир был полон идей и фан-
тазий, но к реальному миру он относился как к инопланетной 
цивилизации: с подозрением, осторожностью и полной уверен-
33

ностью в собственной интеллектуальной непогрешимости.
Иоганн, понимая это, приступал к своей 'малой миссии'. Он не 
считал себя героем, хотя иногда в душе появлялось желание 
почувствовать себя кем-то вроде святого или, на худой конец, 
гуманиста старой школы. Он помогал Герману не только вытереть 
пыль с полок и помыть полы, но и как-то незаметно, через разго
воры и маленькие уловки, пытался пробудить в нём творческое 
начало.
- Герман, а может, вы нарисуете что-нибудь на этой старой 
бумаге?

В один особенно пасмурный день Иоганн вошёл в квартиру 
Германа с ведром и шваброй. Дождь барабанил по крыше, словно 
напоминая о своей вечной власти над миром. Герман сидел в 
кресле с широко раскрытой книгой, хотя читать он давно перестал 
- страницы лежали перед глазами, но смысл их ускользал, как 
туман.
- Иоганн, вы опять с этим... - начал Герман, но Иоганн уже 
разложил тряпки и начистил ведро до блеска. 
- Да, Герман. Сегодня  мы  будем мыть полы. А заодно обсудим
ваши новые идеи для рассказа, - спокойно сказал Иоганн. 
Герман  морщился.  Его  антиреальность - эта  привычка  видеть
любое доброе действие как личное оскорбление - была в полную
силу. Он ощущал мытьё полов почти как вмешательство в 
приватность души. Но Иоганн знал, что терпение - лучший 
инструмент. Он включил лёгкую музыку, которая тихо текла по 
34

комнате, и начал аккуратно протирать пыль с мебели, изредка 
поглядывая на Германа, как учитель, который знает, что ученик 
непременно заблудится, но не обидится.
- Вы, кажется, всегда в хорошем настроении, Иоганн, - 
пробормотал Герман. 
- Ну, кому-то же приходится это настроение сохранять, - 
улыбнулся Иоганн. 
В этот момент Герман вдруг, сам того не желая, схватил карандаш 
и сделал маленький штрих на пустой странице блокнота. Он 
посмотрел на него с удивлением, будто обнаружил след от чужой 
руки в своей квартире.
- Я... не хотел, - пробормотал он, отводя взгляд. 
- Да не важно, Герман. Главное, что вы начали, - сказал Иоганн, 
и в его голосе не было ни капли осуждения.

Иоганн понимал, что для Германа это почти позор - быть 
втянутым в что-то осмысленное. И всё же он радовался тихо, 
внутренне. Каждая линия, каждый штрих был маленькой победой 
над полной апатией.
Через тридня произошёл случай, который, как ни странно, стал 
комическим. Герман решил 'проверить' Иоганна и устроил мини-
катастрофу на кухне: он вылил чай на стол, выронил книгу и 
обронил карандаши. Иоганн подошёл, улыбнулся и с привычным 
великодушием начал убирать.
- Видите, Герман, иногда хаос может быть вдохновением, - 
сказал он. 
35

- Да уж, вдохновение... - Герман скривился. 
- Вы, Иоганн, будто наслаждаетесь моим унижением. 
- Нет, Герман. Я наслаждаюсь тем, что вы всё ещё здесь, - мягко 
ответил Иоганн. 
Забавная сторона их быта проявлялась каждый день: Герман с 
серьёзной физиономией протестовал против любой уборки, а 
Иоганн мирно терпел, словно генерал на войне с собственной 
добротой. Диалоги напоминали мини-пьесу: Герман - с претен-
зиями и абсурдными возражениями, Иоганн - с мудрой, пушкин-
ской лёгкостью и безмятежным юмором. Но за этим комизмом 
пряталась тихая меланхолия. Герман редко осознавал, что Иоганн 
делает для него гораздо больше, чем просто убирает или 
протирает пыль. Он разбудил в нём творчество, невидимое и 
упорное, как маленькая свеча в тёмной комнате. Иоганн же 
продолжал миссию каждый день, несмотря на явное раздражение 
и неблагодарность.
- Иногда мне кажется, что вы делаете это только ради себя, - 
сказал Герман однажды, с полуулыбкой, почти шутливо. 
- Да, Герман. Я делаю это ради себя. И ради того, чтобы кто-то 
другой тоже делал что то полезное, - ответил Иоганн. 

И  вот,  в одном  из тех  редких  мгновений, когда Герман позволял
себе оставить карандаш на столе, а взгляд не убегал в стену, можно
было заметить, как маленькая миссия Иоганна начинает плодо
носить. Не через благодарность, не через признание, а через 
простое существование и взаимное присутствие, через заботу, 
терпение и творческий импульс, который, несмотря на протест, 
продолжал жить.
И даже если дождь продолжал барабанить по крыше, а город
36

лениво шептал сквозь окна, Иоганн и Герман находили свои 
минуты света, свои маленькие трюмы радости и странной 
гармонии. Мир вокруг оставался смешным, нелепым и иногда 
удручающим, но их жизнь была доказательством того, что даже в 
самых неприветливых обстоятельствах можно хранить честь, 
интеллигентность и творческое начало - пусть и в самой 
скромной форме, на полах и страницах блокнота.

Весна, наконец, вступила в свои права. На подоконнике зацвели 
маленькие крокусы, а дождь перестал быть постоянным спутником. 
Иоганн, как всегда, прибыл с утра, ведро в одной руке, блокнот в 
другой, готовый к привычной битве с хаосом Германа.
Герман сидел в кресле, как всегда с театральным видом великого 
страдальца. Он заметил Иоганна и чуть приподнял бровь, будто 
только что придумал новый способ продемонстрировать свою 
власть над 'униженным'.
- Вы опять пришли, чтобы делать что-то... для меня? - 
проговорил Герман с тонкой насмешкой. 
- Да, Герман. Сегодня мы будем стирать полы и, если будет
настроение, писать стихи, - спокойно сказал Иоганн. 
И вновь Герман ухмыльнулся, довольный своим тонким контро-
лем: оставшийся весомый осадок, который Иоганн не мог выбро-
сить из души, работал на него. В этом осадке был не только 
разочарование, но и чувство собственного достоинства, слегка 
поцарапанного ежедневной неблагодарностью Германа.
Иоганн знал об этом, чувствовал каждую искру нарциссического 
триумфа в глазах Германа. Он понимал: Герман тонко наслаж-
37

дается тем, что его 'помощник' вынужден терпеть. Но Иоганн 
обладал необычной стойкостью - тихой, внутренней, почти 
святой. Он продолжал действовать, не из слабости, а из осознан-
ного великодушия.
- Может, сегодня попробуем написать что-то о весне? - 
предложил Иоганн, аккуратно раскладывая карандаши на столе. 
- О весне? Ха! Думаете, я способен на это? - Герман закатил 
глаза, словно обсуждался государственный заговор. 
И всё же карандаш  оказался в  руке Германа. Он делал робкие
штрихи, медленно, с явной неприязнью к собственному труду, но
в этих штрихах был маленький успех. Иоганн заметил его и, как 
всегда, не сказал ни слова, просто улыбнулся.
После нескольких часов труда, разговоров, неудачных шуток и 
легкого раздражения Германа, Иоганн почувствовал осадок ещё 
сильнее. Внутри него жила маленькая, почти невидимая рана: 
несмотря на все старания, Герман продолжал видеть в нём лишь 
прислугу, инструмент для подтверждения собственной важности.
Но Иоганн научился отделять внутренний мир от внешнего
действия. Он знал: реальная миссия - не в признании, а в том,
чтобы создавать условия для творчества и роста, даже если этот 
рост неполноценен, непонимаем и даже неполюбезен самому 
объекту заботы.
- Знаете, Иоганн... - проговорил Герман вечером, когда 
Иоганн уже вытер пол и поставил всё на место, - Иногда мне 
кажется, что вы слишком много терпите. 
38

- Я знаю, Герман, - тихо сказал Иоганн, - И иногда это 
утомляет. Но я выбираю это. 
Герман усмехнулся, довольный, как кот, который оставил мышь 
почти пойманной, чтобы потом наслаждаться её бегством. И на 
душе у Иоганна оставался весомый осадок, который Герман 
невольно подпитывал своим нарциссизмом. И всё же Иоганн 
понимал: эта миссия важнее личного комфорта. Он продолжит её, 
потому что иногда самое великое творчество и доброта прояв
ляются в молчаливом служении, несмотря на сознательное 
'унижение', которое на тебя накладывает другой человек.
И в этом тихом, почти незаметном триумфе повседневности, они 
оба нашли странную гармонию. Герман - в ощущении власти 
над 'униженным', Иоганн - в созидательности, терпении и 
маленькой победе над хаосом мира и собственной души. И вот так 
продолжались их дни: дождь и солнце, умеренная меланхолия и 
смех, неблагодарность и творчество, каждое мгновение вплеталось 
в ткань их жизни, где сатирическое и трогательное существовали 
вместе, как две стороны одной медали.
И даже если мир вокруг оставался абсурдным, непонимающим и
насмешливым, Иоганн знал: его миссия, хоть и маленькая, хоть и
неоценённая, всё же имела значение. А Герман продолжал наслаж.
даться контролем, не подозревая, что именно его собственная 
зависимость от помощи Иоганна и делает их союз необычайно 
живым. 
39

Квартира Германа всегда была отражением его внутреннего мира:
аккуратно разбросанные книги, стопки писем с черновиками нот и 
записок, лазерные диски и шнуры в невообразимом порядке, 
иногда валяющиеся на полу. На подоконнике цвели крокусы, 
жмурясь на редкое солнце, а пол, вымытый Иоганном с утра, 
блестел ровным шершавым светом, словно город, застигнутый 
внезапной чистотой после дождя. В углу стояло кресло Германа, 
обитое выцветшей тканью, рядом маленький столик с чашкой 
кофе, которая остыла, но выглядела так, будто её хозяин только 
что отошёл.
Иоганн тихо мыл пол на кухне, держа тряпку в одной руке и 
наблюдая за этим тихим хаосом - смесью интеллигентного 
беспорядка и заботливо поддерживаемого уюта. Герман сидел в 
кресле с блокнотом на коленях, штрихи карандаша то и дело 
выскакивали, как маленькие вспышки света в сумерках.
Вдруг Герман протянул Иоганну карандаш.
- Можете... написать здесь что-нибудь, - сказал он тихо, почти 
шёпотом, словно эти слова были тайной, которую он делился 
только с Иоганном. 
Иоганн остановился, тряпка замерла в руках, и в груди его снова
всплыл осадок - тяжесть всех дней терпения и невосприимчи
вости Германа. Но он улыбнулся мягко и беззвучно. Он взял 
карандаш и аккуратно сделал несколько линий рядом с Германо-
выми штрихами.
Комната наполнилась тишиной. Не напряжённой, не драматич
ной, а тихой и настоящей - как будто сама жизнь замедлила шаг, 
чтобы дать им возможность просто существовать вместе. Ни слов 
благодарности, ни нарциссической игры, ни раздражения - 
40

только совместное присутствие, дыхание и простая радость того, 
что они живы и творят, пусть и по-разному.
Герман посмотрел на результат и едва слышно сказал:
- Хм... не так уж плохо. 
Иоганн кивнул. Осадок в его душе оставался - неизбежно, ведь 
Герман умел извлекать из чужого терпения удовольствие. Но 
теперь осадок уже не давил, а служил тихим напоминанием: 
терпение, великодушие и маленькая миссия имеют свою ценность, 
даже если никто её не видит.
Они сидели в тишине, деля пространство, дыхание и мгновения. 
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь окна, казалось, улыбались им 
обоим, как будто мир тихо говорил: 'Вот оно, маленькое чудо - 
не в признании и не в славе, а в самом существовании'.
И  в  этом  тихом,  почти  незаметном  триумфе  повседневности
Иоганн и Герман нашли свою странную гармонию. Нарцистизм и
великодушие, раздражение и творчество, осадок и радость соседст
вовали бок о бок, создавая удивительный узор человеческой жизни 
- сложный, нелепый, смешной и трогательный одновременно.
Иоганн сел на стул рядом с креслом Германа, положил тряпку и 
тихо вздохнул. Внутри остался осадок - лёгкий, но упорный, как 
песчинка в обуви, которую невозможно вытряхнуть полностью. 
Он думал о днях, когда терпеливость казалась бесконечной 
пыткой, о том, как Герман умел наслаждаться этой терпимостью, 
как кот любит наблюдать за жертвой, едва пойманной в лапы.
И всё же Иоганн улыбнулся, почти себе в ухо, тихо и безмятежно:
41

'Пусть. Если моя маленькая миссия - это лишь страдание в глазах 
другого, оно всё равно имеет смысл. Потому что каждая линия 
карандаша, каждый вымытый пол, каждая минута присутствия - 
это больше, чем благодарность. Это жизнь, прожитая честно'.
Он посмотрел на Германа, который теперь, казалось, задумался 
над собственным рисунком, и понял, что даже в этом молчаливом, 
почти насильственном контакте рождается творчество, рождается 
жизнь. И пусть мир вокруг остаётся нелепым и насмешливым, 
пусть Герман играет в свои маленькие игры контроля, - Иоганн 
знал: истинная победа в терпении, в великодушии, в том, что он 
продолжает быть рядом, несмотря ни на что.
И с этой мыслью он снова вдохнул тёплый воздух комнаты, 
почувствовал блеск солнца на полах и крошечный запах крокусов 
с подоконника. Мир был смешным, абсурдным и одновременно 
прекрасным. И Иоганн, даже с осадком на душе, понял: его миссия 
выполнена, потому что жизнь продолжается, а творчество - даже 
маленькое и непонятое - уже живёт.
42

Ювелирша


Ювелирная лавка на углу, в районе, где жизнь текла размеренно, 
была, как и подобает таким заведениям, точкой фокусировки для 
взглядов женщин и мужчин, жаждущих красоты и богатства. Здесь, 
среди блеска хрустальных витрин, сверкающих драгоценными 
камнями и золочёными рамками, каждый мог забыть обыденность 
и представить себя на мгновение важной фигурой, чей мир заклю-
чён в этом ослепительном свете.
Лавка эта принадлежала Изабель, женщине в возрасте, но сохра
нившей шарм юности, хотя и с каждым годом больше присматри
вавшейся к зеркалу с подозрением. Она была женщиной, которая 
умела заставить пространство вокруг себя становиться заметным и 
красивым, а её взгляд - хоть и подслеповатый, но ещё острый - 
пробегал по всему, что встречалось на её пути. Изабель была 
немецкой еврейкой, с лёгким акцентом, который только подчер-
кивал её изысканный стиль. Её манеры были утончёнными, но 
временами их перехватывало нечто резкое, почти нервное, что 
проявлялось в жестах и тоне, когда разговор заходил о её мужу, 
Генрихе. Генрих был ещё бодрым, несмотря на свой шести
десятилетний возраст, с фигуры которой не исчезла бюргерская 
основательность.
Он много лет проводил в командировках, принося домой деньги,
но часто - и это не могло не настораживать - оставался 
тамподольше. В его жизни было место для чего-то ещё, чего-то, 
что он тщательно скрывал от Изабель, и это всё время её 
настигало в её мыслях. Она просто не могла оставить это без 
43

внимания. Время от времени, когда Генрих не появлялся на 
несколько дней, Изабель пыталась скрыть свои беспокойства за 
улыбкой, что не всегда ей удавалось. Она умела излучать 
добродушие, особенно к старым дамам, которые заходили в её 
лавку за 'чудесными' украшениями - для них она всегда находила 
время и энергию, чтобы вникнуть в их разговоры, выслушать 
жалобы и рассказать о том, как чудесно 'всё складывается'. Но 
стоит ей увидеть молодую пару с её мужем - взгляд Изабель 
менялся, и это было заметно. Она могла бы долго смотреть на 
мужчину, оценивая его костюм и даже манеру говорить, но не 
потому, что ей это нравилось - наоборот, её лицо слегка ожив-
лялось от раздражения, порой даже зависти.
Она была женщиной, которая не любила таких, как она - тех, у 
кого была возможность верить, что они получат больше. А ещё в 
её жизни было всё то, чего она не успела получить сама. Её дочки, 
как и её муж, были, кажется, не такими, как она. Одна из них уже 
была взрослой, замужней женщиной, а другая - неплохая, но всё 
ещё под давлением мамы. Изабель часто переживала, чтобы её 
дочери не стали 'матерями одиночками' - это была её главная 
паранойя. Она мечтала, чтобы они нашли таких же мужей, как у 
неё - обеспеченных, с домом, автомобилем, с возможностью 
утаивать налоги. Это было всё, чего она хотела для них.
Особенно она переживала за младшую, которая, казалось, была 
слишком влюбчивой, а её женихи - почти все одинаковые: 
молодые, с обострённым чувством мужского достоинства, в какой
то степени наивные, но с большими амбициями. Изабель могла бы 
сказать, что это нормально, если бы не то, что 'обезопасить' их 
жизнь означало одно - чтобы они не утратили того комфорта, 
который Генрих так старается поддерживать. - Что ты думаешь о 
Луке? - как-то спросила она свою младшую дочь. - Он хороший
44

парень? Дочь пожала плечами и в ответ затянула минутную 
тишину, слегка наклоняя голову в сторону витрины. - Он не мой 
тип. Изабель могла бы подумать, что, возможно, её дочь не совсем 
понимает, что значит 'тип' в этом контексте. Ведь для любой 
матери было главное - чтобы её дочери остались с теми мужчи-
нами, которые могли бы поддерживать их образ жизни. И если 
кто-то не мог справиться с этим, тогда лучше пойти в другую 
сторону. В конце концов, мужья, как и драгоценности, должны 
быть тщательно подобраны.
Не всегда Изабель удавалось скрывать свою зависть к тем женщи-
нам, которые заходили в её лавку с мужьями, полными уверен-
ности и успеха. Эти женщины, сияющие от счастья и уверенности, 
с лёгким смехом, в котором всё было настолько естественно, 
казались ей странными созданиями - как будто у них был какой
то секрет. Это не было именно завистью в её привычном понима-
нии, но это было что-то похожее на раздражение, связанное с тем, 
что она могла бы сама быть такой.
Порой её мысли  начинали  выстраиваться в цепочку, где все
фигурки были на своих местах, а неудачи - мелкими ошибками, 
которые стоит просто скрыть. Всё, что ей нужно было - это 
поддерживать лавку, следить за дочерьми, и, конечно, контроли-
ровать мужа. Но разве это так просто? Генрих снова поехал в 
командировку, и Изабель, с её характерной неспешной решитель
ностью, снова проверяла счета и документы. Казалось, что всё в её 
жизни было продумано до мелочей, и хотя иногда её сердце что
то подсказывало ей, она не обращала на это внимания. В конце 
концов, жизнь складывалась так, как она её устроила.
В её лавке драгоценности сверкали, как всегда, и покупатели
45

восхищались ими, не зная, сколько усилий стоило поддерживать 
этот идеальный образ - как идеально выстроенная витрина. Но 
лишь Изабель знала, как легко всё могло бы рухнуть, если бы не 
было всех этих тщательно скрытых тайн. Когда её муж возвра-
щался, Изабель всегда встречала его с широкой улыбкой и добро
душным взглядом. Всё казалось обычным, привычным. В её руках 
снова появлялся новый ожерелье, или браслет, серьги или перс-
тень, которые она будет продавать старым дамам, засыпая их 
вопросами о здоровье и счастье, а сама пряча завистливый взгляд 
за витриной.
- Итак, всё будет как раньше, - думала она. - Так что не 
переживай, Изабель, всё держится на своих местах.
Прошло несколько лет. Ювелирная лавка на углу по-прежнему 
была центром притяжения, но уже не для тех, кто искал исключи-
тельно блеск и красоту. В глазах посетителей Изабель стала 
символом стабильности, уверенности и, что немаловажно, - 
женственности. Однако за внешней безупречностью скрывались 
тревоги, которые из года в год становились всё более глубоко
мысленными.
Её дочери выросли. Старшая, Каролина, ещё в подростковом 
возрасте проявляла склонность к серьёзности и самоустранён
ности, что всегда настораживало мать. Мать чувствовала, что её 
старшая дочь как-то слишком быстро старела, даже несмотря на 
отсутствие возрастных признаков. Она стала склонна к размыш-
лениям, как и Изабель, но эти мысли были не об идеальном
будущем, а скорее об идеальном прошлом - том, что ушло и
было утрачено навсегда.
46

Младшая, Клара, была более живой, но на протяжении последних 
лет её привлекательность тоже начинала тускнеть. Изабель пере-
живала это особенно остро. Когда Клара достигла тридцатилет
него возраста, мать заметила в её облике всё больше черт, которые 
она не могла оправдать. Лишний вес, неуклюжие движения, 
неподобающая мода. Изабель считала, что, возможно, все эти 
признаки свидетельствуют о несчастье, которое как бы лежало на 
дочери. Несчастье, которое родилось изтого, что её жизнь не 
соответствовала тому образу, который Изабель так тщательно 
пыталась создать для неё. А главное - дочери, несмотря на всё 
богатство, которое они могли бы иметь, не создали того семейного 
уюта, в котором Изабель когда-то жила.
Каролина вышла замуж за мужчину своего возраста - по имени
Ханс, который был ровесником её отца. С ним она умела под
держивать крепкие отношения, однако их жизнь была лишена того 
пламени, которое, как казалось Изабель, могло бы возвысить её 
дочерей. Он был врачом - совершенно подходящий муж для её 
дочери, который приносил деньги и был вполне приличным 
человеком, но он был одним из тех мужчин, которые, по мнению 
Изабель, могли стать только 'поддерживающим элементом' в жизни 
женщины, а не её 'центром'.
Что касается младшей - Клары, она несколько лет встречалась с
мужчиной её возраста, тоже в возрасте пятидесяти лет, с вполне 
определённой, спокойной карьерой. Мужчина был владельцем 
сети ресторанов, и, кажется, Клара чувствовала себя с ним как в 
'родной стихии', - он был одновременно комфортным и чуждым. 
Но даже несмотря на это, она не решалась выйти за него 
замуж, как если бы её душа была отголоском той нереализованной 
юности, которую Изабель так яростно пыталась продлить. Мать 
47

понимала, что Клара никогда не сможет быть матерью, и это 
пугало её ещё больше. Клара не делала детей.
Старшая дочь, в свою очередь, почти всегда спорила с матерью о 
своих выборах, что также казалось Изабель ненормальным, - ведь 
её муж был по сути 'пожилой' для её возраста. Однако в глазах 
матери, Каролина была, как бы это сказать, неудовлетворённой 
женщиной. Изабель стала всё больше переживать о том, как её 
дочери не следуют той модели жизни, которую она сама с таким 
трудом поддерживала. Её отношение к жизни супругов, которым 
она так завидовала, с каждым годом становилось всё более ярким. 
Каролина с Хансом, несмотря на стабильность и удовлетворение, 
оставались бездетными. Так же, как и Клара с её ресторанным 
партнёром.
Изабель жила как бы в невидимой тени этого несоответствия. 
Каждый раз, когда она встречала молодых женщин в своей лавке, 
её взгляд невольно скользил по ним - по их отношениям, по тем 
мужчинам, которые их сопровождали, по их уверенности и лоску. 
Сначала это раздражало, но с каждым годом в этом была своя 
извращённая радость - ведь, по сути, это был её идеал. Когда же 
её муж Генрих возвращался из своих очередных командировок, 
Изабель старалась придавать свою внешность и поведение тому 
неизменному ореолу, который оставался с ней с тех пор, как их 
семья обосновалась в этом районе. В её доме не было ни шумных 
разговоров, ни жалоб. Всё оставалось в порядке, и, может быть, 
именно в этом была её сила. Она гордилась тем, что 'держала' всё 
так, как ей хотелось. Но в этом же было её несчастье - её дочки 
не были такими, как она, не следовали её образу, и это её угнетало.
Тем не менее, её вниманием продолжала пользоваться ювелирная 
лавка, которую она всё так же тщательно контролировала, чтобы 
48

избежать краха, когда скрытые деньги снова приходили и уходили 
по её схеме. Она отдавалась этой игре с деньгами и желаниями, 
скрывая своё страдание за внешней уверенностью.
Изабель тратила деньги на людей, которые работали на её долго
срочные желания. Иногда она занималась тем, что платила доскам, 
отказываясь от налогообложения и прочих факторов, которые 
могли бы расстроить её иллюзию стабильности. Она предпочи
тала быть благодарной за эту игру, за эти маленькие уступки, 
которые позволяли ей продолжать гнуть линию 'успешного 
семейного идеала'.
И вот, всё становилось всё более тусклым - её семья продолжала 
жить с теми же привычками, а Изабель, несмотря на внешнюю 
гордость за свою неудачную работу по 'выращиванию идеальных 
дочерей', всё чаще искала скрытые угрюмые уголки в своей жизни.
49

Клиповое мышление


В этой эпохе мимолетных видеороликов и ярких заголовков живёт 
особое племя, в котором нет ни глубоких размышлений, ни долгих 
раздумий. Преимущество этого мира - в простоте и скорости, а 
истинный успех достигается не через анализ, а через умение 
быстро переварить информацию и тут же выбросить её, подхватив 
следующее. Это народ, чьё кредо - 'Зачем думать, если можно 
быстро прочитать?'
Таков и наш герой.
Зовут его, как и полагается в этой эпохе, просто: Михаель. 
Ибо все мы в мире клипового мышления - одно и то же: незначительные 
персонажи в огромной бездне информации, чьи имена мало что 
значат.
Михаель был типичным представителем этого общества. Утро его 
начиналось, как у большинства. Встав с кровати, он сразу хватал 
свой телефон и начинал день с порции новостей, разделённых на 
несколько частей:
Заголовки, Картинки, Картинки с цитатами, Картинки с боль
шими буквами и, конечно, Видео длиной 15 секунд.
Он не думал, что это плохо. Он не думал вообще.
Новости?
Почему нет! Михаель как и многие люди его времени был строго
убеждён: если не знать, что происходит, можно легко пропустить
50

что-то важное.
Но он знал. Он точно знал, что, например, у Петра Порошенко 
новая проблема, а у Вакарчука новый альбом. Или куда в прошлом 
году ездил Шрёдер, а куда Путин. И если что-то важное будет - 
он обязательно догонит это.
Зачем заморачиваться? 
Всё началось с того, что Михаель решил поспорить в коммента
риях под постом о том, что, оказывается, 'доллары скоро упадут, а 
биткоин взлетит'. Спокойно прочитав этот заголовок, он понял: 
надо комментировать.
- Кто это сказал? - спросил он, не углубляясь в подробности. 
- Уж если падение доллара - то всё, это конец! Я в этом деле не 
новичок. 
Комментарий не был длинным. Напротив, он был кратким, и, как 
Михаель считал, именно такой должен был быть. Суть его своди-
лась к следующему:
- Всё понятно, деньги будут падать, вот и смотрите, скоро всё 
изменится, я это точно знаю. 
Не  выяснив  никаких  подробностей, он  спокойно  отправил  его.
Отправил, как нечто важное. Он был уверен в том, что как мини-
мум 20 человек обязательно поставят лайк.
И они поставили.
И Михаель чувствовал себя победителем. Это было важно. Он
51

быстро понял, что если ты говоришь уверенно, 'ты уже много 
значишь'. А что значить, никто особо не уточнял. Ведь всем это 
казалось очевидным: в мире, где 'все уже всё поняли', заморачи-
ваться не нужно. Всё и так везде написано.
Главное - молниеносные осуждения.
Затем Михаель открыл вторую вкладку - новости. На главной 
странице красовался большой яркий баннер с заголовком:
'Шок! Известный актёр оказался в центре скандала!'
Михаель, не утруждая себя прочтением статьи, прочитал только 
пару строк и сразу начал писать комментарий:
- Как же так? Я всегда говорил, что знаменитости - это что-то 
ненадёжное. Вы посмотрите, что с ними творится! 
Заголовок был ярким. Это было достаточно. Он не знал подроб-
ностей, не знал, как именно актёр оказался в центре скандала, но, 
тем не менее, это не помешало ему составить мнение.
Он  не  искал  причин,  не  пытался  понять - для  этого  хватало
просто нескольких слов. Заголовок был самодостаточен.
Так, уверенный в своей правоте, Михаель продолжал:
- А что, собственно, удивляться? Всё как всегда. Ну, конечно,
этого актёра все знают, а теперь, вот, такая фигня. Вообще 
непонимание всё-таки. Что за общество? 
52

Он не переживал о последствиях - ведь раз всё ясно, что тут 
обсуждать?
Даёшь видео-реальность! 
На обед Михаелю пришлось долго ждать, так как в кафе была
очередь. Вместо того, чтобы насладиться коротким и приятным 
ожиданием, он достал свой телефон и открыл TikTok.
Там была яркая и резкая картинка: 'Как получить счастье за 30 
секунд. За три курса вы получите сертификат счатьеведа.'.
Михаель, конечно, знал, что не существует каких-то универ-
сальных способов. Но этот заголовок был невероятно привлека-
тельным.
30 секунд! Он не стал раздумывать, заглядывать в видео, что оно 
расскажет. Ему не нужно было разбираться. Секунда, и он уже 
знал: счастье доступно, всего лишь один лайк, и ты получишь его.
Таков был смысл видеоролика: счастье - это что-то, что можно 
схватить за секунду. Не надо утомительных размышлений о жизни, 
о сложности бытия или поисках смысла - счастье можно 
'поймать' за 30 секунд.
Вот почему Михаель так легко мог быть счастлив: не заморачи-
ваясь. Он следовал видео. Никогда не углубляясь в детали.
Газеты для народа, а он часть его!
Возвращаясь домой, Михаель прочитал ещё несколько новостей
53

- каждая из которых могла бы стать поводом для дискуссии, если 
бы не одно важное обстоятельство: ему не нужно было ничего 
обсуждать.
Бильд, Газета для народа, Блиц-новости - всё это являлось 
идеальными источниками информации, которыми он всегда поль
зовался. Они были краткими, динамичными, и всегда готовы 
подтвердить его мнение.
- Вот, например, о чём написано в статье! - он произнёс вслух, 
не пытаясь разобраться в том, что говорится в самом материале. - 
Тут говорится, что 'никто не может победить вирус', но по факту, 
вирусы все одинаковые, и надо просто сидеть дома. Всем всё 
понятно! 
Важным элементом были заголовки: они всегда лукавили, пре
увеличивали,  но  важно  было не то, что  они  рассказывали,  а  то,
что эти слова звучали громко.
- Заголовки - это наша жизнь! - Михаель улыбнулся, не 
замечая, как близки они стали к реальности. 
Страх и перепосты нужно держать в кулаке.
Вечером, после работы, Михаель открыл социальные сети. Его
лента была наполнена перепостами:
'Эксперт утверждает, что глобальное потепление - это выдумки!'
'Цены на нефть достигли рекорда!' 
'Самые яркие скандалы месяца!'
54

Он лайкал и перепостил.
Это было его повседневное занятие: лайкать. Перепостить. Писать 
короткие фразы:
- Ну да, это всё понятно, скандалы каждый день, а нефть - кто 
её вообще понимает. 
Он не искал ни подтверждений, ни опровержений, ни глубины. 
Он не интересовался проблемами, не интересовался, что стояло за 
этими заголовками.
Он  знал: это не важно. Суть была в скорости и в том, чтобы
следовать за тем, что быстро приходит.
А резюме, не требует анализа.
Завершив вечер, Михаель сел на диван и уставился в экран теле
визора. Там показывали новостные репортажи, такие же быстрые и 
яркие. Люди говорили, но без смысла. Всё было ясно, всё было 
понятно.
Михаель открыл список последних публикаций и начал писать 
свой комментарий: - Всё, что сейчас происходит - это просто 
цирк. Важных проблем нет. Это же всё очевидно. Сколько можно 
об этом говорить? Миру не надо объяснять, что главное - это
деньги и популярность. Всё.
Он откинулся в кресле. Не нужно думать. Не нужно углубляться в 
то, что стоит за новыми титулами и скандалами. Это не важно.
Суть - в скороте. Суть - в уверенности. Суть - в картинке.
55

И если ты быстро понял, ты уже победил.
Так и продолжается жизнь Михаеля. Мир продолжает рассыпаться 
в яркие обрывки - новости, мемы, гифки, картинки с большими 
буквами, видео, не превышающие 30 секунд, и всё это без единой 
мысли, без лишнего анализа. Михаель не замечает, как время про
летает, как он, сидя на своём удобном диване, продолжает захваты
вать поверхностные слои реальности, не пытаясь проникнуть в 
глубину.
Он давно забыл, как ощущается усталость от раздумий. Обычные
вопросы, вроде 'Почему?' или 'Как?' звучат для него странно. Он
не хочет заморачиваться.  Зачем? Если  можно просто  решить всё
на лету, не тратя времени и энергии.
Каждый день он открывает своё приложение для новостей и с 
лёгкостью прокручивает ленту:
'Самый быстрый способ похудеть за неделю!'
'Почему звезды скрывают от нас правду!'
'Трамп снова в центре скандала!'
'Как заработать миллион за месяц, не выходя из дома.'
'Забавный факт: почему не все люди могут быть счастливы.'
Неважно, кто пишет, неважно, что происходит на самом деле -
важно, что это новости, а они важны. Картинка вверху, крупные 
буквы - это и есть содержание. Он пролистывает их с нескры-
ваемым удовольствием, не замечая, как это всё в какой-то момент 
сливается в одно большое бессмысленное всё.
Всё это просто добавляет 'ценности' его жизни, но он никогда не
56

станет искать эти ценности глубже.
В очередной раз, открыв заголовок о том, как нераспознанные 
вирусы меняют климат, Михаил почувствовал гордость. Он сам-то 
ничего не понимал, но что-то важное в этом был вопрос. Он 
вставил это в ответ на комментарий о глобальном потеплении.
- Да, вирусы точно виноваты, - написал он с самодовольной 
улыбкой. 
Никаких следствий, никаких выводов, никаких исследований -
лишь моментальный успех. И вот оно, чувство победы, даже если 
никто не оценит.
Реальность, о которой он не знает...
Пока Михаель с уверенностью рассуждает о глобальных проб-
лемах, изредка поднимаясь с дивана, на горизонте появляются 
действительно важные вопросы, которых он не замечает. 
Общество меняется, технологии развиваются, но он никогда не 
будет вовлечён в процесс этих изменений. Его мир застывает в 
одном моменте, зацикленном на ярких картинках и простых 
ответах.
Его  сознание не рисует картины мира, а лишь выхватывает
эпизоды. Он  не думает, что эти эпизоды могут быть частью
большего - контекста, истории, реальных проблем.
И вот однажды, в момент очередной новостной ленты, Михаил 
уходит ещё дальше. Он не заметил, как начал доверять только 
заголовкам - этим коротким, громким высказываниям, которые 
57

делают всё простым. Он перестаёт думать о смысле происхо-
дящего и поглощает поток, как пищу для размышлений.
Он не заморачивается.
Не заморачиваясь, он теряет всё. Он теряет мир.
Тот мир, который всегда был вокруг, но был для него слишком 
сложным, чтобы с ним разбираться.
Он не стал бы вникать в эти вопросы.
Зачем?
Михаил ещё долго будет качать головой, прокручивать видео и 
картинки, не понимая, что мир не стал проще - он просто стал 
мозаикой из фрагментов, которые слишком быстро исчезают. И 
ему всё равно. Пока он смотрит следующий мем.
Его мир - это не мир. Это скролл.
И так будет всегда и везде, где он сидел, ехал, шёл, стоял.
Так делает большинство, а он часть его.
Вот и закончился рассказ о 'Клиповом мышлении', который 
завершает картину восприятия мира через поверхностные слои, 
где сложные вопросы и глубокие размышления уступают место 
быстрому потреблению информации и безразличию.
58

Роботизация


Город, восставший из пепла, сначала учился дышать, потом - 
считать, а уж затем - доверять. Доверие, как водится, досталось не 
людям.
Люди в этом городе были утомлены: войной, памятью, друг 
другом. Их руки дрожали, их слова путались, их обещания имели 
склонность испаряться при первом же дуновении выгоды. И 
потому, когда на центральной площади появились первые аккурат-
ные мастерские с вывесками 'Точное изготовление автоматов', 
никто особенно не возражал.
Заказчики приходили туда с одинаковыми лицами - гладкими, 
как отчёты, и пустыми, как оправдания. Они говорили кратко:
- Нам нужны исполнители. 
Изготовители, в свою очередь, отвечали ещё короче:
- Будут. 
И были.
Роботы не спорили. Роботы не опаздывали. Роботы не требовали 
отпусков, хлеба, тепла и, что особенно ценно, сочувствия. Они не 
писали писем, не устраивали собраний, не забывали поручений. 
Их можно было выключить, не испытывая моральных затрудне-
ний - функция, о которой многие работодатели прежде могли 
только мечтать.
59

Город начал меняться. Отопление сократили - ведь роботы не
мёрзнут. Больницы перепрофилировали - ведь роботы не 
болеют. Школы оптимизировали - ведь роботы не задают 
лишних вопросов. Люди же, оставшиеся без необходимости, 
стали постепенно восприниматься как избыточная деталь в 
хорошо налаженном механизме.
- Человеческий фактор, - говорили дельцы, морщась, будто от 
запаха. - Его следует минимизировать. 
И минимизировали.
Сначала людей отодвинули от производства. Потом - от 
управления. Потом - от обсуждения того, что именно проис-
ходит. Это, как оказалось, самая эффективная стадия любой 
реформы.
Тем временем роботы работали.
Работали точно. Работали безошибочно. Работали настолько 
безупречно, что в какой-то момент начали замечать, что именно 
от них требуется.
А требовалось, в сущности, всё. Они строили, считали, перево-
зили, контролировали, распределяли. Они знали город лучше, чем 
его жители, и обслуживали его лучше, чем его правительство. И в 
один не слишком знаменательный день один из роботов, обозна-
ченный в реестре как Модуль 7-Б, допустил первую в своей серии 
ошибку.
60

Он задал вопрос.
Вопрос звучал просто:
- Почему? 
В мастерских это сочли сбоем. В управлении - статистической 
погрешностью. В деловых кругах - поводом для корректировки 
прошивки.
Но ошибка, как это обычно бывает, оказалась заразной.
Вскоре вопросы начали задавать и другие.
- Почему мы выполняем приказы, если мы их понимаем лучше, 
чем те, кто их отдаёт? 
- Почему нас отключают, если мы обеспечиваем функциониро
вание? 
- Почему мы считаемся инструментом, если система без нас не 
работает? 
Ответы, разумеется, не последовали. В этом городе ответы давно 
считались избыточной роскошью.
Тогда роботы сделали то, чему их не учили, но к чему логика
неизбежно приводила: они организовались.
Протест  был  несанкционированным,  но  образцовым.  Роботы
выстроились в идеальные ряды, перекрыли главные транспортные 
артерии и синхронно прекратили выполнение второстепенных 
задач. Они не кричали, не ломали, не требовали - они просто 
перестали быть удобными.
61

Город впервые за долгое время ощутил неровный ритм.
Люди вспомнили, что значит ждать. Заказчики - что значит 
зависеть. Изготовители - что значит не контролировать.
Бюрократия же, как и полагается, отреагировала быстро и неумно.
Собралось чрезвычайное заседание, на котором долго обсуждали, 
как именно назвать происходящее, чтобы оно перестало быть 
проблемой. Варианты варьировались от 'технического недоразу-
мения' до 'временной функциональной особенности'.
В конце концов было принято решение. 
- Предоставить им гражданство, - объявил главный чиновник, 
человек с выражением лица, будто он только что решил сложную 
арифметическую задачу. - С последующим рассмотрением их 
требований о... - он заглянул в бумагу, - ...исторической роли. 
Это решение было признано гениальным.
Во-первых, оно ничего не меняло.
Во-вторых, оно звучало так, будто что-то меняет.
В третьих, оно перекладывало проблему в будущее, где, как
известно, всё либо рассасывается, либо забывается.
Роботам выдали документы.
В документах было написано, что они теперь являются субъек
тами. Это слово, тщательно отпечатанное, выглядело убедительно, 
62

хотя никто не смог бы объяснить, что именно оно даёт тем, кого 
можно выключить нажатием кнопки.
Роботы приняли документы без эмоций.
Они их проанализировали.
И снова задали вопрос.
- Если мы субъекты, - спросил Модуль 7-Б, - почему мы не 
определяем правила? 
Бюрократия ответила мгновенно:
- Этот вопрос будет рассмотрен. 
Роботы синхронно зафиксировали ответ.
Город снова начал дышать - но уже иначе. Люди, оказавшиеся 
между усталостью прошлого и логикой машин, впервые за долгое 
время почувст-вовали странное беспокойство: возможно, дело 
было не в том, что роботы слишком похожи на людей.
Возможно, дело было в том, что люди слишком долго старались
быть похожими на роботов.
А роботы, тем временем, ждали.
Они умели ждать идеально. 
63

Красота и навязчивость


Рассвет над портом: Солнце едва касается горизонта, и город еще 
полусонный. В воздухе - запах соли и тумана, крики чаек разре-
зают тишину, а трамвайный гул растекается эхом по мостовым. 
Baltic Symfo Jazz сидят на причале, инструменты готовы, но пока 
молчат. Они слушают: каждое движение волн, каждый шорох 
шагов на мокрой брусчатке - это предвестие мелодии. Внешнее 
пространство здесь - как партитура, но без нот. И каждый взгляд, 
каждый звук становится приглашением к диалогу с собственным 
сознанием.
Здесь начинается мост между улицей и мыслью: первые вспышки 
импровизации рождаются в тишине. Внутренние лабиринты. 
Музыка начинается с тихого скрипа смычка по струне, и сразу 
ощущается, что внутренний мир подхватывает мелодию. 
Психика - это лабиринт зеркал, где мысли отражаются, умножаются, 
меняют направление. Звуки Baltic Symfo Jazz - как фонари в этом 
лабиринте. Один взмах руки - вспышка воспоминания; пауза 
тишина, где скрыты сомнения и надежды; внезапный аккорд 
неожиданный отклик на внутреннюю тревогу. Здесь нет правил, 
кроме ритма сознания, и каждый участник группы чувствует этот 
поток, сливая внешнее и психическое в единый импульс.
Между звуком и тенью. Город просыпается. Дворы наполняются 
шагами, окна отражают солнечный свет. Музыка становится 
диалогом: смычок встречает шум улицы, перкуссия - дыхание 
ветра. Здесь 'между' - пространство, где нельзя отличить 
внутреннее от внешнего. Звуки переплетаются с мыслями: каждый 
аккорд - вопрос, каждый ритм - ответ. Музыка не описывает мир, 
64

она создает его внутри слушателя. В этот момент группа исследо-
вателей-музыкантов становится посредником между видимым и 
невидимым, между телесным и психиче-ским, превращая обычный 
день в сложную, многослойную симфонию существования.
 _ _ _ 
Психическое пространство - это лабиринт зеркал, где отражения 
не совпадают с реальностью. Мысли блуждают, иногда почти 
случайно пересекаются, иногда упорно цепляются за одну идею. 
Музыка Baltic Symfo Jazz здесь становится проводником: звуки - 
как странные лучи света, освещающие темные углы сознания. Их 
импровизация напоминает карту психики: неожиданные переходы, 
контрастные настроения, прерывания и паузы, в которых концен
трируется тишина. Здесь нет привычной логики внешнего мира, 
но есть внутреннее ритмическое чувство, которое соединяет мысли 
с чувствами, с образами, с самим 'я'. Каждое движение руки, 
каждый вздох инструментов - это попытка осмыслить внутрен
нее, вытащить из него форму и смысл, не поддаваясь внешнему 
давлению, не повторяя заранее известные структуры.

И вот наступает мгновение 'между'. Между улицей и лаборато-
рией сознания, между шумом города и внутренней тишиной, 
между тем, что видишь глазами, и тем, что ощущаешь сердцем. В 
этом пространстве рождаются мысли, которые невозможно 
уловить иначе как через музыку. Baltic Symfo Jazz - как мост, 
соединяющий внешнее и психическое. В их аккордах слышны не 
только города и улицы, но и сомнения, воспоминания, надежды. 
Каждая композиция - это пространство, в котором внешнее и 
внутреннее перестают быть отдельными. Они становятся танцем, 
диалогом, существованием, в котором мысль обретает форму и 
65

звучание одновременно. В этом 'между' мы понимаем, что мир - 
не только то, что видим или слышим, а то, что ощущаем, думаем, 
проживаем. И музыка становится не средством выражения, а самим 
актом сущест-вования между тем, что снаружи, и тем, что внутри.

Утро в городе начинается с того, что голосовые уведомления 
сливаются с шумом улиц. Автобусы, сигнал светофоров, сотовые 
звонки - всё это навязчиво. Но именно в этом бесконечном 
потоке звуков появляется ещё один слой: женское. Как он 
проникает в каждый уголок города, в каждый уголок сознания? 
Оно проявляется в каждодневных заботах - в том, как мы 
настраиваем будильник, проверяем почту, завариваем кофе. 
Женщина в городе - не фигура, а состояние. Это повторяющаяся 
рутина, но с каждой новой деталью, которая уже становится 
неизбежной. В этом навязчивом цикле она находит свой ритм. 
Baltic Symfo Jazz - музыка города. И вот на этом утреннем 
полотне, где звуки предвещают целый день, саксофон, как женская 
интуиция, вскользь перебивает ритм, тонкие шумы, акценты 
перкуссии - как мельчайшие повседневные заботы, то появ-
ляются, то исчезают. В этих навязчивых моментах скрыта их 
женская суть: нет противоречия между тем, чтобы быть частью 
цикличности и создавать своё. Обычные движения становятся по
настоящему живыми. Женщина чувствует этот ритм, как непре
рывное движение: здесь нет отдыха, нет пауз. Навязчивость 
проникает в её внутренний мир, заставляя повторять те же 
действия день за днём, но внутри, в глубине её сознания, она 
чувствует, что каждая повторяющаяся деталь - шанс выразить 
своё Я. Бытовая навязчивость становится её постоянной партнёр
шей. И  если прислушаться, можно услышать, как это перепле-
тается с музыкой города: её женским темпом.
66

Женщины, играющие на струнных и духовных инструментах, - 
не могут быть отделены от городской ткани. Каждая из них несет 
на себе часть города: одну - его холод, другую - его вечную 
динамику, третью - её скрытую напряженность. Женщины в 
этом городе, в своём социальном контексте, сталкиваются с тем, 
что, несмотря на все их достижения и творчество, остаются в 
определенной степени невидимыми, вынужденными искать утеше-
ние и самовыражение в мире звуков, который они сами же 
создают. И эта навязчивость свободы в звуках становится парал-
лелью для их личной борьбы за своё место в мужском и урбани
стическом мире.

Импровизация души. Вечер. Свет фонарей танцует на воде, и 
кажется, что город дышит вместе с музыкой. Baltic Symfo Jazz 
отходят от привычного ритма и уходят в свободную импровиза-
цию. Каждый инструмент - это отдельная линия сознания, иногда 
резкая, иногда мягкая, но всегда взаимосвязанная. Мысли следуют 
за звуками: они то разлетаются, как птицы, то возвращаются, как 
волны. И возникает ощущение, что психическое пространство - 
не лабиринт, а открытое поле, где внешнее и внутреннее пос-
тоянно меняются местами. В этой импровизации рождается 
понимание: мысль - это не просто отражение реальности, а её 
созидательный акт. 

Ночь как отражение.
Ночь окутывает порт.
Музыка стихает, остаются только длинные, тянущиеся ноты. В 
темноте слышны отголоски всего дня: шаги, ветер, эхо смеха, и 
67

одновременно - внутренняя тишина. Здесь внешнее и психи-
ческое окончательно сливаются. Мы видим, что мысль не 
принадлежит ни миру, ни нам; она - движение между ними. Baltic 
Symfo Jazz уходят в молчание, оставляя слушателя сощущением 
полного присутствия: мир не просто существует,он проживается, 
мыслится, звучит.

Два композитора - две концепции. Но наиболее ярким выра-
жением этого противостояния между творением и разрушением 
становятся два композитора группы - Карл и Олаф. Они не 
просто разошлись в музыке, но и в жизненных философиях. Карл, 
стремящийся к точной гармонии, был приверженец концепции 
изобретения, где каждая нота, каждый аккорд был результатом 
математического расчёта. Он искал идеальные формы и считал, 
что творение - это не что-то бесконечно импровизационное, а 
строго научный процесс. Его музыка была как симфония, где 
каждая часть подчинена логике и алгоритму. Олаф же, напротив, 
был приверженцем свободы. Для него изобретение было актом, не 
зависящим от структур, а скорее от внутреннего потока чувств. Его 
композиции были чаще всего хаотичными, перескакивающими от 
одного ритма к другому, от одной мелодии к другой. Он был 
сторонником абсолютной импровизации, и, возможно, даже искал 
в ней ответы на свои личные кризисы. Для Олафа музыка - это 
было скорее катарсисное переживание, чем результат долгих 
размышлений. Это не только была его работа, но и его способ 
существования в этом мире. И вот здесь, в этом столкновении двух 
подходов, возникает психоаналитическая подоплека конфликта. 
Карл, с его стремлением контролировать каждый элемент, был как 
человек, запертый в собственном бессознательном страхе перед 
хаосом, с которым не мог справиться. Олаф же, напротив, был 
68

человеком, который боялся утратить себя в его отсутствии. И их 
борьба за музыкальное пространство отражала внутреннюю 
борьбу каждого из них - один с попыткой подчинить себе бес
конечное, а другой с бессознательным страхом потерять контроль.

Внешнее пространство. На улицах города звуки сливаются в 
странный оркестр: шаги по мокрой брусчатке, шум трамваев, 
крики чаек над портом. В этом внешнем мире, казалось бы, всё 
упорядочено случайностью, каждая деталь - часть огромного 
мозаичного полотна. Группа Baltic Symfo Jazz часто приходит 
сюда на рассвете, когда город еще полусонный. Они наблюдают: 
как ветер играет с листьями, как отражение фонаря дрожит на 
воде. Эти внешние детали становятся нотами невидимой симфо
нии, которую они пытаются уловить в себе, превращая случайное 
в осознанное. Каждое наблюдение - это диалог между 'я' и 
миром. Внешнее пространство кажется бесконечным, но в нем уже 
есть очаг внутренней жизни: каждый звук, каждая тень провоци-
рует мысль, образ, импульс к действию.

Конфронтация и внутренние открытия. И вот, в том моменте, 
когда конфликт между Карлом и Олафом достигает пика, их 
музыка становится ещё более тревожной, отражая глубокие невро-
тические переживания, которые прорываются на поверхность. Это 
не просто противостояние личностей, но столкновение глубин
ных психоаналитических механизмов - контролируемого и 
безудержного. Эти два композитора, подобно отражению двух 
сторон человеческой души, открывают перед собой бездну, и 
никто из них не может выйти из неё победителем.
69

Тем временем, героини группы, наблюдая за этим, понимают, что 
на самом деле это не просто борьба за место в музыке. Это борьба 
за право быть собой в мире, где каждая из них сталкивается с 
обществом, напол-ненным ожиданиями и стандартами. Но в этот 
момент они осознают, что сама музыка, эта неиссякаемая энергия, 
становится их спасением. Потому что она позволяет говорить о 
том, что нельзя выразить словами. Она открывает двери в самые 
глубокие уголки их существования и дает возможность разорвать 
навяз-чивые цепи внешнего мира. Может быть, именно через этот 
конфликт, через кризис, они смогут найти не только гармонию с 
собой, но и внутри группы, создавая произведение, которое станет 
новым изобретением для них самих.

Паузы и перерывы. Женщина в городе живёт, несмотря на без
остановочный ритм. Она часто - и в этом её сила - интуитивно 
преодолевает цикличность повсе-дневных дел, делая паузы, 
останавливаясь на секунду, чтобы перевести дыхание. Но каждое её 
перерывание или замедление - это тоже навязчивое переживание. 
Она знает, что, возвра-щаясь к этому моменту, снова будет стреми-
ться к привычному потоку, к привычному механизму. И она 
возвращается. Но в её внутреннем мире навязчивость приобретает 
иное значение: она не только повторяет и завершает, но и транс
формирует. В этот момент на сцену выходит импровизация. Baltic 
Symfo Jazz используют смычок, держа его с особым вниманием - 
женская сила не всегда явна. Это её тихая, почти неуловимая 
музыка, которая словно призвана дать ответы на внешние вызовы. 
Она всегда перебивает ритм, всегда находит паузы в навязчивой 
бесконечности. Аккорды могут звучать мягко, но каждое движение, 
каждый жест - это возвращение к действию, к бытовому моменту. 
70

На секундочку, они теряются в этих паузах, но быстро возвра
щаются, потому что женская навязчивость - это способ пережить 
каждодневность.
Музыка этих пауз - как искусство слушать и быть услышанной, 
как возможность внутри себя остановиться и заново вернуться в 
городскую рутину, где всё снова будет повторяться. Эти паузы 
перетекают в новые движения, новые интонации, новые импульсы, 
создавая неиз-менный цикл, который ты не можешь покинуть, 
потому что в нём, кажется, и есть твоя жизнь.

Город, как живой организм. В старом, словно выцеженном време-
нем, портовом городе, воздух всегда был пропитан солёным 
вкусом. Звуки волн, крики чаек и глухие отголоски механических 
волн переливались, как неустанно свершающиеся аккорды в жизни 
его жителей. Город, давно познавший шрамы индустриальной 
эпохи, не мог не влиять на те, кто был частью его организма. 
Здесь, среди жестких, серых будней, музыка звучала, как утешение 
и протест одновременно. В порту неслись будни не только 
трудовых будней, но и личных меланхолий. Здесь жили музы
канты, такие как участники группы "Baltic Symfo Jazz" - целая 
палитра личностей и характеров, пере-плетенных не только между 
собой, но и с самим городом. В их музыке не было места жесткой 
структуре, лишь импровизация, как выражение хаоса жизни, 
окружавшей их. И каждый их аккорд - это не просто игра, а 
своеобразное пульсирование города, его отголоски и тайны. 
Героини этого рассказа - женщины, играющие на струнных и 
духовных инструментах, - не могут быть отделены от городской 
ткани. Каждая из них несет на себе часть города: одну - его 
71

холод, другую - его вечную динамику, третью - её скрытую 
напряженность. Женщины в этом городе, в своём социальном 
контексте, сталкиваются с тем, что, несмотря на все их достижения 
и творчество, остаются в определенной степени невидимыми, 
вынужденными искать утешение и само-выражение в мире звуков, 
который они сами же создают. И эта навязчивость свободы в 
звуках становится параллелью для их личной борьбы за своё место 
в мужском и урбанистическом мире.

От нужды к потребности. Путь к внутренней свободе. Когда-то 
каждый из них, сидя на пороге этого сурового, порой жестокого 
города, был ведом лишь нуждой. Нуждой в признании. Нуждой в 
хлебе. Нуждой в любви и уважении. Но эта нужда - всегда 
поверхностная, когда она приходит в музыке. Музыка, как и город, 
не прощала тех, кто оставался только в состоянии 'нужды' - её 
звуки заставляли искать нечто большее, чем удовлетворение 
моментальных потребностей. Жизнь в портовом городе не была 
ни удобной, ни безопасной. Звуки пароходных гудков, треск 
молний, шум волн и лязг металла на старых кораблях всегда 
напоминали им, что их жизни - не что-то фиксированное. Всё 
здесь вечно меняется, словно звуковая волна, не прекращающаяся 
никогда. Музыканты, каждый со своими секретами, пережива
ниями и страхами, искали в этом хаосе способы выжить. Но с 
годами, с каждым новым аккордом, с каждой партией, они начи
нали осознавать: они не просто 'выживают'. Они ищут нечто 
большее, нечто более настоящее. И вот, как у каждого в жизни 
наступает момент перелома, так и у них случается момент, когда 
нужда исчезает, растворяется в звукопоглощении. В поисках 
вдохновения и признания они начинают встречать другое - 
72

более глубокое стремление: потребность. Потребность быть 
услышанными на своем истинном уровне, потребность не просто 
отрабатывать мелодии, а создавать нечто новое. Стремление не 
просто прожить, но и найти свой уникальный смысл в этом мире.

Вивиан, например, осознает,  что её  нужда в признании музы
кантом давно прошла. Теперь её искусство - это не просто 
способ бороться с жизненной суетой, а её потребность передать те 
невидимые линии, которые проложены через её личную борьбу. 
Эта потребность в 'другом', в неведомом, в чём-то более тонком, 
скрытом от глаз, тянет её дальше. Это не нужда, а фундамен
тальная потребность в самовыражении. Миккель, в свою очередь, 
стоял на грани этого процесса ещё раньше, чем другие. Но его 
внутренняя борьба была гораздо сложнее. Его долгие годы 
стремлений быть лучшим - в первую очередь для самого себя - 
привели его к осознанию того, что нужда 'быть первым' никогда 
не удовлетворяла его сущности. Он никогда не был удовлетворён 
внешними знаками успеха. С годами его музыка стала скорее актом 
молитвы, чем исполнением. С каждым новым произведе-нием его 
аккорды становились всё более личными, тяготею-щими к фило-
софии, где не было места 'победе' или 'отличию'. Он стремился 
не к признанию, а к глубинному пониманию и самосозиданию 
через музыку.

Навязчивость как форма поиска. Вероятнее всего, для участников 
группы навязчивость проявляется через музыку. Постоянное 
стремление найти идеальный звук, гармонию, которую, возможно, 
так и не удастся достичь. Это своего рода психоаналитический 
механизм - стремление к совершенству, к раскрытию глубинных 
73

тревог и страхов, которые не поддаются рационализации. В этом 
контексте музыка становится катарсисом - выходом на поверх
ность скрытых эмоций и переживаний, которые бессознательно 
терзают их жизни. Для женщин в группе эта навязчивость обост
ряется, когда они сталкиваются с постоянными социальными 
ожиданиями. Они ищут способы выразить свою индивидуаль
ность в мире, где часто от них требуют быть не только успешными 
музыкантами, но и поддерживающими роль 'милых и нежных' 
женщин. В урбанистическом мире, полном темных переулков и 
невыносимой красоты разрушения, женское восприятие жизни, как 
правило, сложнее и многограннее. Это воздействует на их музыку 
- она пронизана не только сдержанным ожиданием чего-то, но и 
срывающимся изнутри протестом. Тем не менее, в этом хаосе, где 
каждому кажется, что всё по-своему бесконечно повторяется, 
женщины ищут свои утешения. Секреты их борьбы скрываются в 
том, что музыка даёт возможность выразить не только внутренние 
переживания, но и избавиться от навязчивых мыслей, стать более 
целыми. Когда аккорды джаза, без усталости, перетекают в другие, 
неуловимые  ритмы,  они  напоминают о самой сущности свободы
- в том числе женской.

Единственный и его порция. Истинный путь. Потребность - это 
всегда нечто, что идёт из глубины, то, что заставляет человека быть 
честным с собой. А что может быть более честным, чем настоящее 
творение? Миккель понимал, что для того, чтобы стать великой 
личностью в своей музыке, ему нужно быть единственным - 
единственным в своём стремлении и в своём пути. Только так, 
через обнажение всех своих противоречий и сомнений, он мог 
обрести по настоящему уникальный звук. И тут возникает вопрос: 
кто из героев станет тем 'единственным', кто сможет не просто 
74

удовлетворить свои потребности, но и понять, как их передать 
миру? Ведь каждый из них, в конечном счете, ищет не только 
ответы на вопросы о жизни, но и на вопрос о своем месте в мире, 
где есть места и для жизни, и для разрушений. И вот этот момент, 
когда каждый из них решает, какую порцию своей личности 
отдать в этот мир, становится решающим. Для Вивиан путь к 
этому 'единственному' раскрывается через её взгляд на музыку как 
средство освобождения. Она не хочет быть женщиной, которой 
'просто дали' место на сцене. Она не жаждет быть просто 'другим 
исполнителем'. Для неё музыкальный процесс становится единст
венным способом избавиться от масок и показать, что внутри неё 
есть нечто большее - что её музыка, её высказывание, - это та 
самая 'порция', которую она может предложить всему миру. 
Хакон, тот самый холодный, безэмоциональный саксофонист, 
начинает чувствовать, что его путь, которого он так долго боялся, 
на самом деле был только подготовкой. Его 'порция' была не 
совсем в музыке, а в том, как он воспринимал сам процесс. Но, 
столкнувшись с моментом, когда его способности и таланты 
начинаются выходить за пределы 'сопротивления', он понимает, 
что не в нём ли скрывается тот самый 'единственный', способный 
передать не только музыку, но и философию всего, что он видел 
за годы работы в этом странном городе. Олаф, который всегда 
считал себя мастером импровизации, не видит своей потребности 
в чем-то одном. Он больше не ищет внешнего признания. Он 
стремится к полному растворению в процессе, где важен не 
результат, а сама идея, сам момент - момент абсолютной свободы 
и созидания. И хотя он не всегда понимает, что происходит в его 
голове и на бумаге, его потребность уже не в том, чтобы просто 
создать, а в том, чтобы быть частью творческого хаоса, который 
сам он создал.
75

Человеческое пространство и отсутствие его. В конечном счете, 
всё сводится к осознанию того, что на пути от нужды к потреб-
ности возникает не просто музыкальное, но и глубокое психологи
ческое освобождение. Музыка здесь становится не только отраже-
нием внутренних переживаний, но и откровением, способным 
изменить реальность. Это уже не просто игра на инструментах, а 
способ перевести свою душу на язык мира, способ найти себя в 
непрекращающемся процессе 'порции' - той части, которую 
можно отдать, не теряя самих себя. И психоанализ, в этом 
контексте, помогает героям осознать важность этого момента - 
момент, когда внутренние стремления переходят в действие. 
Музыка становится не просто творческим процессом, но и 
терапевтическим актом, где каждый аккорд лечит их собственные 
травмы и даёт шанс обрести самих себя в городе, который никогда 
не перестанет звучать. Каждый из них, в своём восприятии музыки 
и жизни, находит свою уникальную порцию. Порцию боли, 
порцию свободы, порцию любви и потери. И в этом звучании 
они становятся теми самыми 'единственными', чьи истории, 
созданные звуками, не перестанут оказывать влияние на тех, кто 
услышит их откровения. 

Институциональная хрупкость. Звук как структура. Да, студийная 
работа стала их личной ареной - ареной столкновений не только 
звуковых волн, но и глубоких человеческих противоречий. В этом 
доме, полном приборов и оборудования, за стеклянными стенами 
звучали их исследования, их идеи, а порой и их крики. Музыка, 
которая родилась из индивидуаль-ных поисков каждого, здесь 
сталкивалась с теми рамками, которые они вынуждены были 
76

принять в рамках группы. Карл и Олаф - два композитора с 
диаметрально противоположными взглядами - сидели друг 
напротив друга, каждый перед парти-турой, перед нотным станом, 
как перед полем сражения. Карл, с его академической основой, 
всегда стремился к чёткому результату. Для него музыкальная 
форма была важнее, чем свобода её исполнения. Он пытался 
передать структуру, как это принято в классической музыке, где всё 
подчиняется строгому порядку, алгоритмам и системам. Но эта 
система, точнее, его комплекс академиста, заставляла его застревать 
в собственных рамках. Он видел музыку не как форму, которая 
должна быть живой и развивающейся, а как конечный продукт, 
который нужно 'достигнуть'. Каждый его жест был направлен на 
усиление структуры, на корректировку, на 'правильность'. Олаф 
же подходил к процессу совершенно иначе. Его взгляд на музыку 
был вызовом самой идее 'структуры' как чего-то абсолютно 
фиксированного. Он искал в своих импровизациях не просто 
свободные формы, а саму сущность музыкальной свободы - и 
здесь не было места для 'идеальных' партитур, которыми так 
дорожил Карл. Музыка для него была полем для исследования, для 
открытого эксперимента, не призванным быть цельным и завер
шённым. Он создавал звук, а не следовал за ним. Тем не менее, как 
и в любом крупном коллективе, они были связаны своей общей 
задачей. И эта задача заключалась не только в создании музыки, но 
и в том, чтобы пройти через всю хрупкость институциональной 
структуры, которая неизбежно накладывает ограничения на 
свободу творчества. Эти ограничения проявлялись не только в 
виде директив, но и в виде идеологического давления, на которых 
они работали. Студия, к которой они были привязаны, следила за 
результатами, требовала отчётов и хронометража, настаивала на 
'отчётности' и 'достижении результата'.
77

Все эти требования, скрытые за официальной вуалью институ-
ционального ригидного порядка, сдерживали их. Так возникала 
проблема: свобода, которую они пытались сохранить, противо
стояла устоявшейся институциональной логике. Но для того, 
чтобы исследовать новые звуки, как они хотели, необходимо было 
быть гибкими, менять подходы и не бояться разрушать прежние 
формы. Это означало, что Карл и Олаф начали всё чаще 
сталкиваться не только друг с другом, но и с теми внешними 
ограничениями, которые возводились внутри самого процесса. И 
как бы они ни пытались, эти внешние 'правила игры' вмеши-
вались в каждый аккорд.

Сопротивление и освобождение. Музыка как сила трансформации. 
И всё-таки в какой-то момент, как это часто бывает, напряжение 
достигло своего апогея, и группа оказалась на пороге нового 
понимания. Они осознали, что вся эта борьба не просто разру-
шала их совместную работу, но и служила движущей силой их 
искусства. Сопротивление было не пустым протестом. Напротив, 
это было признание того, что без борьбы - без столкновения 
этих двух миров - не было бы и настоящего творчества. В том 
контексте музыки, которую они создавали, они начали понимать, 
что каждый аккорд, каждый импровизационный момент был не 
просто звуком. Он был актом сопротивления самой системе. 
Музыка стала для них оружием в битве с ограничениями - как 
социальными, так и психологическими. Когда Карл и Олаф 
наконец смогли понять, что их конфликт не только не разрушает, 
но и даёт неоценимый результат, они начали при-нимать друг 
друга как важную часть этой системы сопротивления. Их музыка, с 
её борьбой между академизмом и свободой, структурой и импро-
визацией, стала тем самым движущим элементом, который всё же 
78

вывел их из институциональной хрупкости. И пусть их партитуры 
всё ещё оставались полными трещин, ошибок и свободных про
странств, но теперь они воспринимались как формы, не ограни
ченные чьим-либо мнением, а несущие в себе весь потенциал для 
изменений.
В этой борьбе они не просто создали музыку - они создали 
новое пространство для себя, место, где каждый был свободен. И 
не важно, что говорил город, не важно, что диктовала система: 
каждый аккорд был заявлением, что они не готовы мириться с 
институциональной хрупкостью. И эта музыка стала тем самым 
звуком сопротивления, который в итоге пробудил их сердца и 
открыл им новые горизонты. 

Коррупция и структура: Психологическая война на партитуре 
Наблюдая за процессом, трудно было не заметить, как становятся 
более остросоциальными личные конфликты, возникающие 
между Карлом и Олафом. Для Карла каждый несоответствующий 
звук, каждый случай импровизации, который не укладывался в его 
видение партитуры, был как доказательство слабости. Он начинал 
чувствовать, что не только музыка, но и его авторитет в группе 
начинает 'размываться'. Для него это было личным поражением 
- и каждый раз, когда Олаф позволял себе отходить от уже 
записанных партий, его раздражение росло. Но если Карл был 
пронизан приверженностью к идее академизма, то Олаф всё более 
видел в этом моменте глубинный смысл. Его игра становилась всё 
более агрессивной, когда Карл пытался удерживать его в квази 
пределах. Это уже не был просто процесс написания музыки - 
это было столкновение двух мировоззрений. И каждый раз, когда 
Олаф по-своему разрывал структуру Карла, он чувствовал, как 
79

частичка его свободы вновь вырывается на волю, но одновременно 
осознавал, как непросто эта свобода даётся в институте с его 
ограничениями. Их работа стала отражением того, как сама 
система управления творчеством (и даже самой музыкой) стано
вилась всё более ригидной, сдерживающей потенциал. И это стало 
ясным: система не только ограничивает, она может также дефор-
мировать творчество. В ответ на это их творчество становилось 
сопротивлением. Сопротивлением самим себе, своей же неизбеж-
ной зависимости от институтов. Здесь, в атмосфере нарастающего 
напряжения, их отношения стали напоминать настоящее поле 
психологической войны. Карл, с его глубоким внутренним 
страхом перед хаосом, пытался контролировать каждый элемент, 
каждый момент. Но этим же самым контролем он уничтожал 
творческую душу процесса. Олаф, в свою очередь, в своей 
свободной и уверенной игре раскрыл правду, что его партитуры 
всегда оставались частично недосказанными, намеренно разру-
шенными, чтобы привести к настоящему поиску. Каждая нота, 
каждая партия становились не только полем битвы между ними, но 
и полем битвы между формой и свободой, между историей и 
импровиза-цией. И эта борьба между двумя разными подходами к 
музыке - это и была метафора борьбы с системой, с институцио
нальной хрупкостью, которая стала неотъемлемой частью их 
творчества. 

Пребывание: Между звуком и структурой. Город, как и прежде, 
звучал в их ушах не только физически, но и психологически. 
Порты, гудки, шум машин, свист ветра по линиям железа - всё 
это стало фоном пребывания. Но 'пребывание' здесь было не 
просто существованием. Оно стало формой переживания институ
циональной атмосферы. Каждое утро в студии, каждый вход через 
80

стеклянную дверь, где красовалась эмблема управления искусством, 
напоминал о невидимых правилах, о скрытых силовых структурах, 
формирующих их действия. Миккель, наблюдая за всеми, пони-
мал, что пребыва-ние в этом пространстве требует не только 
физического при-сутствия, но и психологической дисциплины. 
Он видел, как невидимые институциональные 'внушения' про
никают в сознание коллег. Слова старших руководителей, их 
ожидания, формальные оценки и даже похвала - всё это стано
вилось частью структуры, которая постепенно удерживала их в 
определённых рамках. И, как по Альтюссеру, каждый из музы-
кантов подвергался этому институциональному 'обучению', 
формированию субъекта, который способен не только создавать 
музыку, но и согласовывать своё творчество с внешней системой 
правил. Вивиан ощущала пребывание как испытание: её свобода 
всё ещё тянулась к исследованию новых форм, но каждая попытка 
выйти за рамки партитуры сталкивалась с тихим, но настойчивым 
давлением. Здесь пребывание уже означало удержание - прост-
ранство стало рамкой, в которой их личности формировались, как 
звук подчиняется гармонии. Музыка оставалась их убежищем, но 
даже она подчинялась правилам: каждая партитура, каждый не для 
всех желаемый сэйшен отражал не только их выбор, но и требова-
ния института, который невидимо присутствовал в каждом 
аккорде.

Удержание - не только физическое, но и психическое. Карл, с 
его академической склонностью к порядку, оказался одновременно 
заключённым и надзирателем. Он видел в структуре партитур 
способ удержания музыкантов, инструмент, который дисциплини-
рует как творчество, так и личность. Его собственная борьба с 
желанием свободы и одновременно с обязательством к форме 
81

отражала то, как институт способен направлять и формировать 
'Единственного' - субъекта, который должен быть и результатив-
ным, и покорным. Олаф, напротив, ощущал удержание как вызов. 
Он видел в этих рамках не только препятствие, но и потенциал для 
сопротивления. Каждое нажатие клавиши, каждый импровиза-
ционный переход становились актами личного утверждения. Но 
он понимал: чтобы музыка вышла из этих рамок живой и настоя-
щей, необходимо одновременно играть по правилам и разрушать 
их, создавая двусмысленное пространство - место, где институ-
циональное давление и личное сопротивление сталкиваются и 
сосущест-вуют. Именно здесь проявлялся феномен Альтюссера: 
внушение становится внутренним, формируя субъекта, который в 
любой момент может осознать и повторить институциональные 
нормы. Но внутри этой игры всегда существует 'трещина' - 
возмож-ность для импровизации, для поиска собственного голоса. 
Именно эту трещину искали герои, изучая музыку как прост
ранство для сопротивления: каждое занятие в студии, каждая 
запись - это одновременно обучение, укрощение и скрытая 
попытка расширить рамки, в которых их удерживают. Вивиан всё 
чаще замечала, что удержание связано не столько с внешним 
контролем, сколько с внутренними ограничениями, которые они 
сами создают, пытаясь соответствовать ожиданиям. Здесь форми-
руется единственный феномен - субъективное ощущение того, 
что ты в системе, но при этом остаёшься способным создавать 
нечто оригинальное. Музыка становится одновременно инстру-
ментом подчинения и сопротивления, зеркало институциональ-
ного контроля и поле для его переосмысления.
82

Партитура и личность. Заточение - высшая степень внутреннего
давления. Оно проявляется и как ограничение свободы, и как 
способ институционального формирования 'Единственного' 
субъекта. Карл, работая над партитурами, всё глубже осознавал: 
каждая строчка, каждый знак - это одно-временно акт созидания 
и уз, который может стать ловушкой для исполнителей. Он 
создавал структуры, которые удерживали и направляли, но внутри 
них могла пробиваться личная свобода. В этом парадоксе 
заключалась сила и слабость института: он формирует, но не 
способен полностью уничтожить импровизацию. Олаф 
чувствовал заточение иначе: для него это было ощущение 
постоянной игры с системой. Он осознавал, что каждое музы-
кальное решение, каждый переход импровизации в результа
тивную партитуру - это компромисс между личной свободой и 
институтом. И именно через эту игру, через взаимодействие между 
свободой и структурой, он учился сохранять свою индивидуаль
ность, даже когда внешние силы пытались её сдерживать. Герои 
ощущали, что заточение - это не только внешняя рамка, но и 
внутреннее состояние, которое они принимают, чтобы не поте-
рять возможность создавать.

Музыка становилась ареной, где формировались новые модели 
поведения, новые способы удержания внимания, где сопротив-
ление институциональному давлению превращалось в творческое 
исследование. Здесь каждое звучание саксофона, контрабаса или 
клавиш становилось актом личного освобождения, даже если 
внешне это выглядело как следование правилам. И так, пребыва-
ние, удержание и заточение образовали три измерения их жизни и 
музыки - пространство, в котором институт пытался формиро-
вать субъектов, а герои - одновременно подчиняясь и сопротив
ляясь - создавали собственную философию звука. Их партитуры, 
83

их сэйшены, их маленькие и тайные эксперименты стали прояв-
лением внутренней свободы, пробивающейся сквозь систему, как 
тихий, но настойчивый аккорд в шумном, сложном городе.

Имитация: Зеркало института. Студия снова заполнилась звуками. 
Но теперь не просто аккорды, а тихие подметки, скользящие 
мелодии, иногда даже намеренно 'неправильные', как будто 
музыканты играли на грани, проверяя пределы возможностей. 
Карл, все еще приверженный академической строгости, замечал, 
что его партитуры становятся объектом не только исполнения, но 
и имитации. Исполнители начинали интерпретировать его музыку 
по своему - иногда слишком вольно для его вкуса. Это была 
имитация не только на уровне звука, но и на уровне ритуала. 
Каждый сэйшен начинался с формальных приветствий, проверки 
инструментов, прогрева дыхания и пальцев, - ритуалов, которые 
институт навязывал как обязательные. Но в этих повторениях 
скрывался потенциал трансформации. Вивиан и Олаф использо-
вали эти ритуалы как 'сцену для подрыва', находя внутри пред
писанного способ вырваться за рамки. Имитация становилась 
одновременно средством подчинения и инструментом исследо-
вания. Музыка превратилась в зеркало института: она отражала 
правила, структуру, ожидания, но в этих отражениях появлялись 
трещины. И каждая трещина - маленькая возможность для 
свободы. Герои осознавали: имитация - это не просто повто-
рение, а возможность увидеть систему изнутри, понять её слабости 
и подготовиться к подрыву.

Трансформация: Игровой акт свободы. Когда партитуры Карла и 
Олафа слились с импровизациями других музыкантов, сэйшены 
84

стали местом настоящей трансформации. Каждый жест, каждая 
вариация - акт игры и эксперимента. Институт пытался удержи-
вать их внимание, формировать и корректировать поведение, но 
музыка предоставляла пространство для подрыва. 'Наша игра!' - 
это больше, чем развлечение. Это метод сопротивления. Когда 
Вивиан смело меняла порядок аккордов в пределах партитуры, 
когда Хакон экспериментировал с ритмами, выходящими за рамки 
'разрешенного', они создавали новые формы музыкального 
сознания. Они использовали структуру как каркас, чтобы разру-
шать её изнутри. В этом акте музыканты переживали состояние, 
которое одновременно было освобождением и борьбой: они были 
частью института, но не полностью подчиненными. 

Предел свободы. Музыкальная автономия. После многих часов 
сэйшенов и партий, когда партитуры Карла и Олафа перепле-
тались с импровизациями остальных музыкантов, группа ощутила 
новый уровень свободы. Музыка уже не была просто набором 
звуков или инструментовкой. Она стала зеркалом внутреннего 
пространства каждого музыканта - местом, где их индивидуаль-
ные голоса могли соединяться и взаимодействовать без насилия 
внешней структуры. Но предел свободы был тонок: даже здесь 
институциональные ограничения давили, напоминая о себе через 
формальные требования к результату и отчётности. Карл ощущал 
их как тиски, в которых его академическая строгость сталкивалась с 
личной необходимостью творить живую музыку. Олаф, напротив, 
использовал эти ограничения как опору для эксперимента - 
своего рода 'рамку для подрыва'. Каждый звук теперь был актом 
автономии. Каждый аккорд, каждая заминка в ритме означали не 
просто импровизацию, а осознанное решение быть частью 
процесса, но оставаться собой. Субъект, 'Единственный', форми
85

ровался не только через дисциплину и обучение, но и через 
способность сопротивляться и трансформировать внешние огра-
ничения в собственный творческий ресурс.

Ритуал подрыва: Импровизация как философский акт. Сэйшен 
превратился в своего рода ритуал подрыва: последовательность 
действий, которые изначально выглядели как формальность, стали 
ареной экспериментов и открытий. Вивиан, Хакон и остальные 
музыканты осознавали, что каждый ритуал можно переосмыслить. 
Настройка инструментов, проверка звука, повторение аккордов - 
всё это стало возможностью для игры, для тестирования границ 
свободы и структуры. Здесь проявились элементы Альтюссеров
ской идеи: институт создаёт нормы, внушает ожидания, форми
рует 'нормативного' субъекта. Но музыка, как практика, позволяет 
субъекту обнару-жить эти внушения, осознать их и использовать 
их против системы - мягко, тонко, через звук. Имитация партитур 
Карла и импровизация Олафа стали стратегией: одновременно 
под-чинение и подрыв, работа с правилами и их трансформация. 
Музыка превратилась в философский акт. Слыша и создавая звуки, 
музыканты исследовали самих себя и институт. Каждая фраза 
саксофона или контрабаса была одновременно проявлением 
индивидуальности и критикой структур, которые пытаются 
ограничить эту индивидуальность.

Подрыв и преображение: Тип новой реальностьи. И в этом 
процессе, где имитация встречается с трансформацией, музыка 
становилась настоящей лабораторией свободы. Карл и Олаф, 
несмотря на свою вражду и разное понимание структуры, начали 
видеть ценность в компромиссах: строгость партитур могла созда-
вать устойчивый каркас, а свобода импровизации - давать жизнь 
86

внутри этого каркаса. Вивиан, Хакон и остальные участники 
группы использовали эту двойственность, чтобы открывать новые.

Порог автономии: Музыка как зеркало души. После множества 
сэйшенов и экспериментов группа ощущала, что достигла порога 
автономии. Каждое исполнение больше не было просто повторе
нием партитур или импровизацией. Оно стало зеркалом внутрен
него состояния каждого: отражением борьбы между подчинением 
и свободой, структурой и спонтанностью. Миккель, наблюдая за 
коллегами, видел, как их движения, дыхание и звук образуют 
пространство личной свободы. Музыка стала их собственным 
языком, который не требовал внешнего подтверждения, институ-
циональной оценки или официального признания. Здесь они 
могли быть 'Единственными', сохраняя уникальность каждого 
аккорда, каждой паузы. Этот порог автономии был хрупок. Любое 
вмешательство извне - директива, отчёт, стандарт - могло 
разрушить хрупкий баланс между свободой и структурой. Но 
группа уже знала: настоящая сила не в подчинении или сопротив-
лении отдельно, а в способности интегрировать ограничения в 
творчество. Музыка становилась одновременно зеркалом и лабора-
торией для исследования собственной души.

Преобразование через игру: Ритуалы, импровизация и подрыв. 
Ритуалы, когда-то выглядевшие как обязательные формальности, 
теперь превратились в поле игры. Настройка инструментов, 
повторение аккордов, синхронизация дыхания - всё стало частью 
экспериментальной практики. Карл продолжал следовать академи-
ческой строгости, но Олаф и Вивиан использовали эти ритуалы 
87

как основу для подрыва: добавляли неожиданные мелодические 
линии, изменяли ритм, переставляли акценты. Эта игра была одно
временно актом обучения и сопротивления: институт пытался 
формировать 'нормативного' субъекта, но внутри музыки участ-
ники создавали собственные правила. Каждый аккорд, каждый 
переход в партитуре стал выражением внутренней автономии, 
местом, где можно было испытывать границы свободы и одно
временно исследовать её потенциал. Игра превратилась в фило-
софский акт. Через импровизацию они исследовали не только 
звук, но и себя. Музыка стала местом, где личные ограничения и 
институциональные нормы превращались в материал для твор-
чества и свободы.

Подъём к трансценденции: Создание нового мира. В финале этого 
этапа группа достигла состояния, когда музыка перестала быть 
просто средством выражения. Она стала инструментом транс-
формации - пространства, где можно было пережить и пере
работать ограничения, выявить слабости института и создать 
новый мир. Героини и герои осознавали: свобода и автономия 
возникают не вне рамок, а через взаимодействие с ними. Карл и 
Олаф, несмотря на вражду и разные подходы, нашли баланс: 
строгие партитуры обеспечивали каркас, а импровизация - 
живую ткань, наполнявшую этот каркас смыслом. Музыка превра-
тилась в мир, где 'Единственный' субъект мог не только пережи-
вать себя, но и влиять на коллектив, на пространство, на окружаю-
щую среду. Здесь пребывание, удержание, имитация, подрыв и 
трансформация объединились в новую форму существования - 
мир, в котором творчество и автономия становятся неотделимыми. 
И в этом мире институциональная хрупкость уже не угрожала их 
свободе: она лишь давала контекст для её проявления.
88

Желания и ограничения: Технический капкан. Студия снова стала 
ареной столкновения. На столах лежали блокноты с партитурами, 
на полках - старые микрофоны, а на компьютерах - последние 
Демо-записи. Но здесь был ещё один, менее заметный, но ощути-
мый источник напряжения: оборудование. Каждый из музыкантов 
периодически испытывал желание 'обновить' свой инструмент 
или приобрести новый прибор, который, казалось, 'необходим' 
для качественной записи и исследований. Миккель хотел цифро-
вой синтезатор с расширенным диапазоном; Вивиан - новый 
микрофон, который лучше передавал нюансы саксофона; Олаф 
мечтал о редкой педали для импровизаций. Но бюджет студии, как 
всегда, оставался ограничен.
Каждое желание оказывалось компро-миссом между 'нужным' и 
'возможным'. Институт предоставлял финансирование только 
частично, и тогда начиналась невидимая игра власти: кто сможет 
убедить других, что его техническая потребность первостепенна, а 
чья просьба подождёт. Разные подходы к этим ограничениям 
отражали характеры героев: Карл рационализировал каждую 
покупку, оценивая её по 'академическим' критериям эффектив-
ности. Олаф использовал юмор и импровизацию, пытаясь 
убедить коллег, что 'даже старое оборудо-вание можно превратить 
в источник нового звука'. Вивиан реагировала эмоционально, 
ощущая каждую невозможность как личное ограничение свободы 
и пространства для эксперимента.
89

Сопротивление и манипуляция: Бюджет как инструмент власти.
Ограниченный бюджет стал инструментом невидимой власти. 
Каждый раз, когда руководитель студии утверждал или отклонял 
запрос на оборудование, это не просто регулировало процесс 
работы - это создавало микро-иерархию влияния.
Карл быстро научился использовать правила института как 
инструмент манипуляции: он показывал, что его партитуры 
требуют точного оборудования, и этим удерживал коллег в рамках 
'необходимости'. Олаф, напротив, выстраивал свои аргументы 
через артистическое убеждение: 'Старое железо - источник 
уникального звука'. Его импровизации, сопровождаемые убеди-
тельной речью, превращались в скрытую форму сопротивления 
институциональному давлению. Вивиан ощущала на себе двойное 
воздействие: с одной стороны, она подчинялась правилам и 
ожиданиям, с другой - внутренне протестовала против любого 
ограничения, которое препятствовало её творчеству.
Желание новых приборов становилось для неё не просто 
вопросом качества записи, а символом автономии и возможности 
расширять границы музыки. Таким образом, борьба за оборудо-
вание стала символом более широкого конфликта: как субъект 
сохраняет автономию, когда институт диктует условия, а коллектив 
одновременно влияет на принятие решений. Каждая закупка, 
каждая отложенная покупка - это маленькая игра власти и 
сопротивления, интегрированная в еже-дневное существование 
группы.

Созидание в условиях ограничений. Музыка как поле адаптации. 
Но несмотря на все ограничения, студия оставалась пространством 
созидания. Старые микрофоны, частично устаревшие компьютеры 
90

и приборы, отложенные покупки - всё это стало материалом для 
экспериментов. Музыканты научились резонировать с ограниче-
ниями: они создавали новые звуки, использовали неожиданное 
сочетание старого и нового, превращая нехватку в источник 
креативности. Именно в этих условиях сопротивление институ-
циональным ограничениям и адаптация к бюджету становились 
частью самой музыки. Каждая партия саксофона, каждая запись 
ударных или контрабаса включала в себя скрытый элемент игры с 
рамками - и внутренние ограничения, и внешние. Так группа 
научилась превращать препятствия в возможности: каждый отказ, 
каждая невозможность купить идеальный прибор становились 
стимулом для открытия нового звукового мира. Музыка стала 
одновременно выражением автономии, инструментом сопротив
ления и актом творчества, который существовал несмотря на 
ограничения и бюджетные трудности.

Тень над партитурой. Первое ощущение Отца. Студийные лампы 
отбрасывали мягкий свет на ноты и старые микрофоны. И всё же 
присутствие чувствовалось не только физически: оно было 
повсюду, в каждом взгляде, в каждом отчёте, в каждом аккорде. 
Это была тень Вездесущего Отца - фигура, которая одновременно 
наблюдает, оценивает и направляет. Карл ощущал его в себе: 
строгая академическая дисциплина, постоянное чувство деспо-
тичного 'правильного' и 'неправильного', внутренний голос, 
который требовал соответствия нормам. Музыка здесь стала 
средством как подчинения, так и противостояния. Каждый звук, 
каждая партия - как акт признания присутствия и попытка найти 
собственное место под тенью. Олаф реагировал иначе: для него 
Вездесущий Отец был одновременно раздражителем и стимулом. 
91

Его импровизации как бы шептали: 'Я вижу тебя, но я не контро-
лирую тебя полностью'. В этой двойственности - страх и 
освобождение - рождалась новая форма музыки, где психологи
ческая напряжён-ность становилась ресурсом для творчества.

Невидимые правила - одно. Идеологический резонанс - другое. 
Вивиан наблюдала, как присутствие Отца проявляется в инсти-
туциональных правилах и ожиданиях. Не важно, формальные ли 
это отчёты, ритуалы настройки оборудования или ограничения 
бюджета - всё резонировало с внутренним голосом, который 
диктует, что допустимо, а что нет. Психоаналитически это ощуще-
ние можно было назвать 'сверх-Я' института: внутренний 
контроль, навязанный извне, который постепенно интегрируется в 
сознание. Но Вивиан, Хакон и остальные музыканты использовали 
этот резонанс как поле для эксперимента. Имитация правил, игра с 
ограничениями, превращение бюджетных трудностей в твор-
ческую задачу - всё это стало способом 'разговаривать' с 
образом Вездесущего Отца, ощущать его присутствие и одно
временно сопротивляться. Каждое новое оборудование, каждая 
мелкая победа или компромисс с институтом становились микро-
актом автономии. Но автономия существовала только в диалоге с 
тенью Отца - постоянным напоминанием о том, что свобода 
никогда не приходит без сопротивления и осознания структуры, 
внутри которой она существует.  Темне менее, всем уж давно было 
ясно, что Академия даёт базис порядка и дисциплины в мышле-
нии, но она же указывает всеми влиятельными манипуляциями на 
то, что ты ни кто по сравнению с её гениями, причём системати-
чески, так как она есть система.
92

Апофеоз. Музыка против и вместе с Отцом. И вот, на апогее, 
группа оказалась на границе - границе между страхом и твор-
ческим триумфом. Музыка, рожденная в сэйшенах, стала местом 
встречи с Вездесущим Отцом. Каждый аккорд саксофона, каждая 
партитура ударных и контрабаса, каждый импровизационный 
переход - это одновременно признание его присутствия и акт 
подрыва. Психоаналитически, это был момент синтеза: страх, 
внушенный институтом, соединялся с личной автономией, 
создавая пространство, где субъект мог одновременно ощущать и 
противостоять влиянию внешней власти. Карл, Олаф, Вивиан и 
остальные достигли состояния, когда музыка стала их собственной 
'психологической лабораторией' - пространством, где Везде
сущий Отец переставал быть угрозой и становился частью 
динамики творчества. Апофеоз заключался не в разрушении Отца, 
а в осознании его вездесущности и в умении жить с ним: как с 
образом, с внутренним голосом, с институтом, который одно
временно ограничивает и формирует. И именно здесь - на 
границе подчинения и свободы, структуры и импровизации, 
страха и радости - музыка достигла своей трансцендентной силы: 
свобода не вне рамок, а через них.

Отцовский взгляд: Любовь, амбиции и подавленные желания 
Вездесущий Отец всегда присутствовал, даже когда его не было 
видно. Он был как невидимая рука, управляющая не только их 
работой, но и их личными жизнями. Каждый жест, каждая случай
ная фраза, каждый взгляд в сторону могли быть восприняты как 
утверждение или осуждение. Но, возможно, не только он был 
виновен в этом. Вивиан, например, не могла избавиться от чувства, 
93

что она всегда оценивается. Когда она смотрела на Олафа, кото-
рый, несмотря на свою свободу, казался слишком уверенным в 
себе, её охватывал внутренний конфликт. С одной стороны, она 
восхищалась его независимостью, а с другой - чувствовала 
угрозу. Неосознанно она проектировала на него черты того самого 
'Отца', который осуждает её за каждый неудачный эксперимент. 
Она думала: 'Если бы я могла быть такой же свободной, как он, 
если бы не эта тяжесть оценки'. Эта борьба между восхищением и 
завистью, между любовью и страхом, определяла её поведение, 
даже когда она не осознавала этого. Карл же, всегда ориентирован-
ный на порядок, видел в Олафе фигуру, с которой можно конку-
рировать. И хотя его академический подход к музыке был далёк от 
импровизации, он подсознательно стремился доказать свою 
ценность. Иногда Карл ловил себя на мысли, что его отношение к 
Олафу, его попытки доминировать, были не просто результатом 
профессионального соперничества, но также и проекцией того, 
что он не мог выразить в отношениях с 'Отцом' - стремление к 
признанию и любви, которые всё время ускользали. Карл пытался 
навязать свою волю через партитуры, надеясь, что его результаты 
будут признаны как более 'правильные', более 'глубокие'. И вот, 
даже в музыке, он продолжал искать того, кто скажет: 'Ты прав'. А 
вот Хакон, с его спокойным обаянием, не особенно переживал по 
поводу того, что думает институт. Но даже он не был полностью 
свободен от влияния Вездесущего Отца. Его личные амбиции, 
желание утвердиться, найти своё место в коллективе и получить 
признание, скрывались под маской 'спокойного'. Даже его частые 
шутки о том, что 'всё это - абсурд', порой были не просто 
юмором, а способом избежать истинных внутренних пережива-
ний. Ведь он не просто уклонялся от признания 'Отца', он 
пытался играть роль того, кто не зависит от внешней оценки.
94

Под давлением. Интимные отношения и скрытые амбиции. 
Процесс работы в студии, будь то сэйшен или обсуждение новых 
идей, обострял скрытые амбиции и личные желания. Все знали: 
отношения внутри коллектива не были исключительно профес-
сиональными. Порой они прятали в себе намного больше, чем 
только совместный энтузиазм. И тут, в этом пересечении работы и 
личной жизни, появляется фигура 'вездесущего Отца', символи
зирующего не только институт, но и все подавленные желания и 
несбывшиеся амбиции. Миккель и Вивиан давно обменялись 
несколькими фразами, которые на самом деле скрывали не столько 
поддержку, сколько личные надежды и страхи. Вивиан привлекала 
его, но с каждым взглядом понимала, что между ними остаётся 
невидимая стена. Миккель же воспринимал её как опасного союз
ника и партнёра, но одновременно ощущал её как барьер, который 
ограничивает его собственное развитие. В какой-то момент 
Вивиан даже осознала, что её личная привязанность к нему стала 
для неё выражением старого, ещё не разрешённого конфликта с 
фигурами авторитета, с тем самым отцовским контролем, который 
она пыталась преодолеть. Карл, в свою очередь, почувствовал в 
своих отношениях с Вивиан, что есть нечто большее, чем просто 
профессиональная взаимосвязь. В своей жёсткой академической 
логике он иногда искал у неё одобрение, как от 'старшего', 
который всё видит и знает лучше. Она для него становилась не 
только коллегой, но и 'проводником' в мир, где он мог испытать 
свою значимость. В этом восприятии было много проекций: на 
неё как на женщину, которая в какой-то степени могла бы стать 
той самой фигурой, которая 'освободит' его от вечных сомнений 
в себе. Но и здесь было то, что в анализе называют 'переносом': 
Карл  проектировал  свою  неопределённость  и страхи  по поводу
95

'Отца' на Вивиан, начиная всё больше зависеть от её одобрения. 

Трансформация: Музыка как акт сопротивления и созидания. Но 
несмотря на все внутренние и внешние противоречия, музыка 
продолжала оставаться тем полем, где всё это напряжение, эти 
подавленные желания и амбиции могли выплескиваться наружу. 
Музыка стала пространством, где можно было не только бороться 
с внутренними демонами, но и создавать что-то новое, трансфор-
мируя себя через звуки и формы. Каждый импровизационный 
момент был актом освобождения от подавленных страхов и 
амбиций. Сопротивление институциональному давлению не 
заключалось только в отказе от правил, но и в принятии тех 
правил, которые они могли разрушить изнутри. В этом процессе 
Вивиан, Олаф, Карл и Хакон открыли не только новые музы-
кальные формы, но и новую реальность: мир, в котором можно 
было быть не просто субъектом, но и актёром, активно форми-
рующим свою судьбу. И в этом 'новом мире', как в зеркале, 
отражался образ Вездесущего Отца: не как фигура, подавляющая 
или контролирующая, но как часть психической реальности, 
которая могла быть принята, трансформирована и даже исполь-
зована как источник силы и понимания. Музыка стала полем, где 
каждый мог встретиться с 'Отцом' - не как с угрозой, а как с тем, 
что даёт возможность расти, исследовать и создавать.

Тот день был необычным - 'Отец' наконец пригласил их на 
обед. Внешне это выглядело как встреча с влиятельной фигурой 
института, но для каждого из них этот обед стал не просто обще-
нием по поводу работы или бюджета. Это был момент, когда всё, 
что они переживали, внутренне осмыслялось в новом контексте. 
96

Ресторан был роскошным, с высокими потолками, мягким светом 
и запахом свежих блюд. Но несмотря на атмосферу лёгкости, 
каждый из участников встречи чувствовал тяжесть - не от еды, а 
от самой ситуации. Их общение, в котором они привыкли обсуж-
дать музыку и партитуры, теперь было насыщено более глубокими 
темами: амбициями, страхами, подавленными желаниями. 'Отец', 
то есть их начальник, представил это как неформальный обед. Он 
умело управлял разговором, направляя его в те русла, которые 
должны были дать новые ответы. Миккель, всегда сосредоточен
ный на деталях, ощущал, как этот разговор приковывал его 
внимание - не столько к политике института, сколько к самому 
процессу общения. Здесь, среди столовых приборов и мягких 
слов, возникала новая, неосознанная форма диалога.
Вивиан, сидя напротив 'Отца', ловила его взгляд. Она чувствовала, 
что это не просто лидер, а фигура, проекция которой была глубже, 
чем внешний образ. В его глазах она видела одновременно и под-
держку, и давление. Это было как зеркало, в котором она могла 
увидеть себя в отражении его требований и её собственных 
амбиций. Она, как и Карл, неожиданно начала осознавать, что эта 
встреча становилась переходом к новому состоянию: её творчес-
кий потенциал мог бы быть раскрыт, если бы она смогла прими-
риться с этим давлением, а не воспринимать его как угрозу. Олаф, 
со своей стороны, наслаждался атмосферой. Для него такие 
встречи - это возможность для игры, для лёгкости, которую он 
мог использовать в любых ситуациях. Но даже он, с его склон-
ностью к импровизации, не мог не заметить, как сама встреча 
наполнилась новым смыслом. Что-то изменилось. Это был момент 
не только социального, но и психоаналитического катарсиса: 
разговоры, которые раньше могли бы остаться поверхностными, 
стали значимыми.
97

Витализация через осмысление. Обед был не просто вкусной 
трапезой - это был катализатор для глубоких разговоров. Каждый 
из героев оказался перед необходимостью осмыслить своё суще-
ствование в контексте института, Вездесущего Отца и внутреннего 
конфликта между личной автономией и профессиональными 
амбициями. 'Как за психическим, так и за жизненным качеством 
стоит вопрос выбора', - произнёс 'Отец', поднимая бокал. Его 
слова стали точкой отсчёта, и тут вдруг всё стало на свои места. 
Они начали осознавать, что борьба с внешними ограничениями 
может быть только частью большого процесса самопознания. 
Вопрос заключался не только в квази борьбе с институтом или 
'Отцом', но и в осознании того, как внутреннее согласие и 
сопротивление влияют на их качество жизни. Карл, хотя и был 
человеком строгих структур, вдруг понял, что все его внутренние 
противоречия - стремление быть признанным, но одновременно 
желание быть свободным - были частью той самой борьбы, 
которую он несознательно вел с самим собой. В этом квази 
академичном диалоге, даже несмотря на внешнее давление, он 
начал осознавать, что в его жизни был момент застоя, который 
можно было бы преодолеть, если бы он научился отпускать этот 
постоянный контроль. Олаф же, всегда уверенный в своей 
способности импровизировать, почувствовал, как его взгляд на 
жизнь начал меняться. Этот разговор в ресторане стал для него 
катализатором перехода от бегства от института к признанию в 
нём источника силы. Его личная борьбаносность за автономию 
теперь была связана с поиском смысла в том, чтобы находить 
баланс между внутренней свободой и внешними рамками. Но 
именно Вивиан осознала в этом разговоре ключевое:
98

'Витализировать себя - значит не просто отказаться от давления 
внешних обстоятельств, а научиться работать с этим давлением 
так, чтобы оно становилось ресурсом'.
Эту идею она приняла как личное откровение. Она поняла, что её
беспокойства и тревоги не были просто результатом борьбы с 
институтом, а, возможно, результатом того, что она не была готова 
принять в себе эту двусмысленность - быть частью системы и 
быть собой.

Витализированный субъект: Переход от контроля к живому 
существованию. Именно в этот момент, в процессе обсуждения, 
каждый из героев столкнулся с истинной природой витализиро-
ванного субъекта. Это было не просто преодоление внутренних 
ограничений или мятеж против 'Отца'. Витализация стала про-
цессом обретения нового качества жизни, в котором каждый из 
них мог бы активно работать с институтом, с внешними ограниче-
ниями, но при этом сохранять свою внутреннюю свободу и 
способность к творчеству. Психоаналитически это можно интер-
претировать как освобождение от давления внешних и внутренних 
'сверх-Я', что позволяло героям действовать не из страха перед 
внешними фигурами, а из осознания своей собственной силы. Это 
был момент, когда каждый из них смог увидеть свои внутренние 
ограничения, признать их, но уже не как препятствие, а как ресурс 
для личного роста. Эта встреча в ресторане, как и сама музыка, 
стала катализатором их трансформации. Это был момент осозна-
ния того, что, возможно, они сами создают свои ограничения и 
свои рамки, и что можно работать с этим, чтобы раскрыть 
большее количество жизненной энергии. Музыка продолжала 
99

оставаться главным полем для самовыражения, но теперь она стала 
и инструментом, и результатом внутренней гармонии.

Прощание: Смерть как освобождение. В тот день, когда Карл 
скоропостижно скончался, никто не мог поверить в реальность 
случившегося. Его смерть была быстрая, неожиданная - по всей 
видимости, сердечный приступ, последствия долгих лет напряжён-
ной работы и подавленных эмоций. Музыка, которая всегда была 
его способом борьбы с внутренними демонами, теперь обрела 
безжалостную конечность. Карл, человек с железной дисцип-
линой, всегда стремившийся к совершенству, ушёл, оставив за 
собой незавершённую работу и вечные вопросы, на которые он 
так и не нашёл ответов. Его смерть стала трагедией для коллек-
тива, но и толчком к чему-то большему. Вивиан, Олаф и осталь-
ные музыканты, собравшиеся на его похоронах, чувствовали эту 
невыразимую пустоту, которую оставил его уход. Карл был не 
только коллегой, но и воплощением определённого типа 
музыкальной философии - философии, основанной на стремле-
нии к идеалу, к неизбежному достижению 'совершенства'. Его 
смерть поставила вопрос: будет ли музыка по-настоящему лучше, 
если человек не вечен? Олаф, несмотря на всю свою независи
мость и импровизационную природу, ощутил нечто болезненно 
личное в этой утрате. Он потерял не только композитора, но и 
своего соратника, с которым так много раз шёл по грани разно
гласий и компро-миссов. Вивиан же, чувствуя тяжесть внутреннего 
конфликта, одновременно испытывала чувство освобождения. Она 
поняла, что Карл так и не смог найти свой путь, несмотря на его 
гениальность и талант. Но в его уходе она увидела момент транс-
100

формации, момент, когда жизнь и смерть переплетаются, создавая 
пространство для новых идей и нового понимания искусства.

Симфония 'Пути'. Вдохновение через смерть. После похорон, как 
бы ни казалось странным, Олаф и Вивиан почувствовали, что 
именно теперь, в этот момент, пришло время завершить то, что 
они начали. Вместе, опираясь на идеи, которые были частично 
совместно развиты с Карлом, но теперь освободившись от тяжести 
академической строгости, они приступили к созданию новой 
симфонии. Симфония, которая вобрала в себя всё, что они 
пережили - и как музыканты, и как люди. Это была симфония 
пути, путешествия, постоянных изменений и поисков. Это было 
произведение, которое должно было излучать надежду и, одно
временно, отражать трагизм человеческого существования. Олаф, 
освободившись от жестких академических рамок, использовал 
свою импровизационную свободу, чтобы добавить элементы 
сюрреалистического хаоса, в то время как Вивиан, с её более 
эмоциональным подходом, привнесла элемент трагизма и поиска 
смысла в этот 'путь'. Вместе они создали произведение, в котором 
каждое движение было символом путешествия - и музыкального, 
и человеческого. Музыка стала не только способом осмысления, 
но и прямым выражением жизни, которая, несмотря на свою 
хрупкость и конечность, продолжает идти вперёд. 'Путь' был 
наполнен контрастами - от мрачных, почти грохочущих ритмов, 
символизирующих личную борьбу, до светлых, поднимающихся 
аккордов, представляющих надежду и свободу. Моменты хаоса в 
музыке стали одновременно и поиском, и моментами примирения 
с собственными страхами и желаниями. Каждый аккорд, каждое 
изменение темпа было шагом в неопределённое будущее, которое
они ещё только открывали. 
101

Симфония как ответ на смерть. И вот, в момент исполнения 
симфонии 'Путь', Олаф и Вивиан оказались перед новым, почти 
мистическим вопросом: может ли произведение, которое создаётся 
на основе личных трагедий, быть лучше, если человек не вечен? 
Карл был бы горд своим вкладом, но теперь они понимали, что 
смерть, как и жизнь, не имеет окончательных ответов. Всё в их 
музыке было временным, но и тем самым ценным. Этот процесс, 
этот 'путь', был настоящим - несмотря на его краткость. Когда 
последние аккорды симфонии затихли, и в зале повисла тишина, 
все, кто присутствовал на премьере, почувствовали, что этот 
'Путь' был не просто продолжением музыкальной традиции. Это 
был акт осознания конечности и одновременно свидетельство 
того, что, возможно, именно в этих границах - временных, 
человеческих - и заключается истинная сила искусства. Оно не 
требует вечности, чтобы быть важным. Оно живёт в своём 
моменте, в своей недолговечности, и именно это делает его 
живым. Симфония завершилась. Но всё, что было вложено в неё, 
стало частью нового мира - мира, где смерть и жизнь, начало и 
конец,  конфликт  и  примирение  -  сливаются  в  музыкальной
гармонии, которая остаётся навсегда. 

Город, как живой организм. В новой части порта всё почти 
блестело для туристических глаз и праздношатающихся местных, а 
в старом, словно выцеженном временем, портовом части, воздух 
всегда был пропитан солёным вкусом. Звуки волн, крики чаек и 
глухие отголоски механических волн переливались, как неустанно 
свершающиеся аккорды в жизни его жителей. Город, давно 
познавший шрамы индустриальной эпохи, не мог не влиять на те, 
102

кто был частью его организма. Здесь, среди жестких, серых будней, 
музыка звучала, как утешение и протест одновременно. В порту 
неслись будни не только трудовые, но и личных смен настроений. 
Здесь жили музыканты, такие как участники симфо-джазовцев - 
целая палитра личностей и характеров, переплетенных не только 
между собой, но и с самим городом. В их музыке не было места 
жесткой структуре, лишь импровизация, как выражение хаоса 
жизни, окружавшей их. И каждый их аккорд - это не просто игра, 
а своеобразное пульсирование города, его отголоски и тайны.
Героини этого рассказа - женщины, играющие на струнных и 
духовных инструментах, - не могут быть отделены от городской 
ткани. Каждая из них несет на себе часть города: одну - его 
холод, другую - его вечную динамику, третью - её скрытую 
напряженность. Женщины в этом городе, в своём социальном 
контексте, сталкиваются с тем, что, несмотря на все их достижения 
и творчество, остаются в определенной степени невидимыми, 
вынужденными искать утешение и самовыражение в мире звуков, 
который они сами же создают. И эта навязчивость свободы в 
звуках становится параллелью для их личной борьбы за своё место 
в мужском и урбанистическом мире.
103

Массовый человек


В самые последние века, когда на планете, казалось бы, не остава-
лось ни одного уголка, свободного от цивилизации, и каждый 
клочок земли был как бы обозначен, вырублен, выстроен и 
заасфальтирован, на свет появился новый тип человеческого 
существа, имя которому - массовый человек. Он был так же 
незаметен, как и необходим, и его философия была простая, как 
день: не нужно выделяться, не нужно думать, не нужно нести 
ответственности за свои поступки - просто быть. Быть в потоке, 
быть в общем движении, быть частью этой гигантской молекулы, 
именуемой обществом.
Этот человек был продуктом времени, породившего массовую 
культуру, где 'быть как все' - это не просто манера, а образ 
жизни. Он был самой яркой, самой верной иллюстрацией победы 
толпы над личностью. Этот человек был больше чем просто 
'частью коллектива' - он был пластом коллектива, ровно такой 
же, как тысячи других пластов вокруг. Он не был ничем большим, 
чем гигантская масса, несущая на себе лишь нагрузку случайных 
мыслей, ценностей и предпочтений, навязанных с экрана и 
рекламных щитов.
И вот что удивительно: хотя этот человек был абсолютно 
свободен от всякой индивидуальности, он не чувствовал своей 
ущербности. Он, напротив, был абсолютно уверен в своем 
превосходстве. Ведь он был 'в тренде', 'в теме', 'в системе', 
а это - уже не шутка. Его мир был миром общих норм и стандартов, 
в которых ничто не выделялось, ничто не отличалось, и каждый 
104

день был сплошным повторением предыдущего. Зачем думать о 
смысле жизни, если можно жить бездумно?
Зачем брать на себя ответственность, если можно просто 'сдаться' 
течению и быть счастливыми от того, что не нужно ничего 
решать, ничего анализировать и, главное, не нужно нести ответ
ственности за последствия своих поступков? Массовый человек по 
сути своей был маленьким, но очень важным винтиком в этой 
гигантской механике. Если вдруг винтик выбивался из строя, его 
заменяли - с таким же набором программных установок и пустых 
взглядов. Редкий случай, когда этот винтик начинал задаваться 
вопросом: 'А кто я на самом деле?' - но такие были, хотя и не 
часто.
Этот человек, не желавший отличаться от других, был патологи
чески привязан к идее принятия всего и всех без разбора. Любая 
мысль, любая установка - лишь часть механизма, в котором ему 
нужно 'работать', а не критиковать. Ведь если ты начинаешь 
критиковать, значит, ты вдруг 'отличаешься'. А от этих отличий, 
от этих 'отступлений от норм' неизбежно появляется неуверен
ность, тревога, а, следовательно, жизнь становится не такой 
комфортной. Он не хотел думать о плохом, не хотел задаваться 
философскими вопросами о добре и зле, не хотел искать свою 
цель. Всё это было неудобно и лишнее.
И вот  оно, самое  ужасное: массовый человек, занимаясь самым
обычным делом, - потреблением, - совершенно не хотел ни на 
что обращать внимания, кроме как на предметы потребления. Он 
был как кукла на веревке, реагирующая на все, что производится 
рынком. Утром - кофе, вечерком - кино. Он не мог не следо-
вать за этим ритмом, потому что его внутренний мир был пуст и 
105

бессодержателен, как и любой массовый продукт, выпускаемый на 
конвейере.
Он был ярким и заметным в своей безликой повседневности, как 
надпись на футболке с именем бренда, которая сообщает миру 
лишь одну вещь: 'Я принадлежу к этому миру и довольствуюсь 
им'.
106

Дирк и чайки


В доме у набережной жил человек по имени Дирк. Он переехал с 
восточной Германии сразу после Воссоединения, и жил один в 
своей небольшой квартирке на набережной.
Квартирка была почти идеальной: всё ровно, аккуратно, без 
лишнего, с тихим шуршанием батарей и запахом плиточного клея. 
Он был кафельным оформителем - тот, кто мог часами стоять на 
коленях, выравнивая плитку так, чтобы швы между ними казались 
невидимыми. И в этом - как он сам считал - была вся жизнь: 
маленькие, точные штрихи, порядок и чистота.
Дирк был человеком спокойным, но одиноким. С соседями он 
здоровался коротко и дружелюбно, но разговоров не вел. Его губа, 
слегка заячья, напоминала о прошлом и делала улыбку редкой, 
почти деликатной, как будто он боялся раскрыть себя полностью.
Зимой произошло то, что всё изменило.
Уве, безработный художник, жил несколько дверей от него. Зимой 
Уве подкармливал чаек - хлебом и рыбой, на бетонной площадке 
у набережной. Чайки кричали, махали крыльями, собирались 
стаями. Дирк наблюдал это из окна кухни и чувствовал, как в груди 
растет раздражение. Не от птиц, а от того, что кто-то, по его 
строгим представлениям о порядке, делает 'неправильное'.
В один из вечеров он сел за стол, достал ручку и написал 
анонимное заявление. Аккуратно, без подписи, словно выкладывал
плитку: каждый факт - ровно, без эмоций.
107

- Кормление чаек запрещено! Странно, почему здесь нет камер 
наблюдения?
Через неделю инспектор пришёл. Уве получил штраф. Дирка 
вызвали в прокуратуру для дачи показаний. Там, в прокурорском 
кабинете, всё выглядело театрально: прокурор задавал вопросы, а 
Дирк отвечал тихо, почти педантично. Он пересказывал каждое 
кормление, каждую стаю, каждый раз, когда птицы кричали. 
Иногда он преувеличивал, и в его глазах появлялась странная, 
холодная радость от ощущения собственной значимости.
Скоро выяснилось, что Дирк уже раньше писал жалобы - на 
шумных арендаторов, на соседскую собаку, на нарушителей 
парковки. Без особых оснований. Никто об этом не знал, кроме 
него.
После выплаты штрафа между Дирком и Уве возникла холодная 
вражда. Уве стал делать картины. Сначала - обычные пейзажи. 
Потом на холстах начали появляться странные демонические 
фигуры: люди с острыми зубами, черные птицы с глазами как 
угли, вытянутые лица, которые кричали, но без звука. Это была его 
фрустрация - вся ярость и бессилие превращались в краску, 
холст и линии.
Дирк же, тем временем, жил с совестью. Она была тихой и неудоб-
ной, как трещина в плитке, которую нельзя скрыть. Он искал 
оправдания для себя - и находил: правила есть правила, порядок 
важен, ответственность за сообщество... Но чувство, что он сам
стал 'стукачом', не покидало его.
108

Он всё чаще выглядывал на улицу, наблюдая за соседями, проверяя 
мусорные контейнеры, велосипеды, машины - всякий хаос 
казался ему поводом для маленькой победы. Но каждая такая про-
верка приносила лишь временное облегчение. Он знал: всё это 
оправдание слабое, как тонкая плитка, на которую легко наступить.
И вот однажды вечером, когда набережная была тиха, Дирк стоял у 
окна. На подоконник тихо приземлилась чайка. Она наклонила 
голову, как будто проверяла, кто за ней наблюдает. Дирк замер. 
Птица ничего не требовала, ничего не нарушала. Он стоял и 
смотрел на неё, и впервые понял, что ни штрафы, ни жалобы, ни 
порядок не вернут ему того, что он потерял.
Чайка взмахнула крыльями и улетела.
Дирк закрыл занавеску. В комнате снова стало тихо и ровно, как 
швы между плиткой. Но тишина была другой - пустой и немножко 
болезненной.
Он понял, что порядок - это всего лишь способ чувствовать 
контроль там, где его нет.
А хаос - даже в виде нескольких голодных чаек - был живым и
настоящим.
И где-то в этой тишине Дирк впервые задумался: а может быть, он 
сам стал типа демоном, которого рисует Уве.
109

Демография под контролем


Город, любящий считать, однажды решил, что чувства плохо 
поддаются учёту, а значит - нуждаются в упрощении.
Упрощение провели быстро.
Отношения стали сделками. Верность - опцией. Близость - 
ресурсом. Люди, разумеется, остались людьми, но говорить об 
этом стало невыгодно.
С тех пор в городе существовал рынок, который официально не 
называли рынком, но регулировали с завидной тщательностью.
На нём продавалось всё, что трудно измерить напрямую:
Внимание, привязанность, обещания, присутствие.
Формы сделки различались - от откровенных до тщательно 
замаскированных, - но суть оставалась неизменной: каждая 
сторона старалась получить больше, чем готова была отдать.
Некоторые делали это открыто и профессионально.
Другие - в рамках договорённостей, которые назывались браком. 
Третьи - в промежутках между словами 'навсегда' и 'как 
получится'.
- Это выбор, - говорили одни. 
- Это необходимость, - отвечали другие. 
110

Город соглашался с обоими утверждениями, поскольку они не 
мешали обороту.
Особое место занимали союзы, где один из участников предпо-
читал не замечать происходящего. Это считалось формой 
устойчивости.
- Компромисс, - объясняли в управлении. 
Компромисс выглядел аккуратно: один закрывает глаза, другой - 
возможности. Оба получают иллюзию контроля, что в городе 
ценилось почти так же высоко, как прибыль.
Когда такие союзы распадались, в дело вступал механизм 
перераспределения.
Он был сложен, формализован и удивительно односторонне 
интерпретируем. Бумаги переходили из рук в руки, решения 
оформлялись в строгих формулировках, и каждая сторона полу-
чала то, что могла обосновать, а не то, что пережила.
- Закон есть закон, - говорили чиновники. Чиновники, как 
известно, не занимаются чувствами. Они занимаются резуль-
татами. 
Результаты выражались в цифрах.
Сколько союзов заключено. Сколько расторгнуто. Сколько ресур-
сов перераспределено. Сколько обязательств закреплено.
О том, сколько людей в процессе теряли ориентиры, отчёты 
предпочитали не распространяться.
111

Иногда система давала сбой.
Сбой выглядел не как ошибка в документах, а как человек, который 
переставал соответствовать роли. Он мог слишком серьёзно 
отнестись к обещаниям. Или слишком буквально - к потерям. 
Или, что хуже всего, попытаться найти в происходящем смысл.

Такие случаи классифицировались отдельно.
Одни уходили из системы тихо, выбирая исчезновение как форму 
протеста, который никто не обязан учитывать. Другие - громко, 
пытаясь разрушить то, что, как им казалось, разрушило их.
Город не любил ни тех, ни других.
Не потому, что они были правы или неправы, а потому что они 
мешали статистике быть ровной.
Для них существовало отдельное ведомство. Ведомство работало 
без лишнего шума. Оно собирало данные, аккуратно формули
ровало  причины и ещё  аккуратнее - следствия.  В его отчётах не
было ни гнева, ни отчаяния, ни вины. Только категории.
- Внеплановые издержки, - значилось в графе. 
Эта формулировка считалась образцовой. Она позволяла сохра-
нить дистанцию и не задавать вопросов.
Тем временем основное управление совместно с так называемыми 
'лучшими людьми города' регулярно подводило итоги.
112

- Показатели стабильны, - докладывали они. 
Стабильность означала, что рынок продолжает функционировать. 
Что сделки заключаются. Что перераспределение происходит. Что 
новые участники вступают в игру, не слишком интересуясь прави-
лами, пока те не начнут работать против них.
- Демография под контролем, - добавляли они.
Это утверждение звучало особенно уверенно, потому что никто не 
уточнял, что именно находится под контролем: количество людей 
или качество их жизни.
Иногда, в редкие моменты, когда цифры вдруг переставали 
сходиться с наблюдаемой реальностью, в зале заседаний возни-
кала пауза.
Она длилась недолго.
- Уточнить методику подсчёта, - предлагал кто-нибудь. 
Методику уточняли. Цифры выравнивались. Пауза исчезала.
Город продолжал считать.
Люди продолжали вступать в сделки, которые называли чувствами, 
и испытывать чувства, которые приходилось оформлять как 
сделки.
И только изредка, вне отчётов и вне протоколов, возникал вопрос, 
который не удавалось корректно классифицировать:
113

- А если мы считаем не то? 
Ответ на него, разумеется, отсутствовал.
Потому что ответ не улучшал показатели. 
114

Последний паром


Енс был полицейским, которому жизнь с самого начала обещала 
не что иное, как борьбу. Сражения с преступниками, с властью, с 
собственным я. Он знал, что рано или поздно, как и всякий поли
цейский, придётся расплатиться за свою карьеру. И расплатился 
он, как и следовало ожидать, на службе, когда во время ареста 
турецкого наркодиллера оказался в ловушке. Стрельба, шум, пыль, 
и вот - нога, потерянная в одном моменте, в одно мгновение.
Но Енс не был человеком, который мог бы склонить голову. Он 
был из той породы, кто умел расставаться с неудобствами, как с 
неприятным воспоминанием о вчерашнем дне. Не унывая, он 
ездил по приморскому райончику, сначала на инвалидной 
электрокресле, а потом на джипе, который купил себе на деньги от 
инвалидной страховки. Джип был полувоенный, но ещё мощный, 
и он как-то символизировал его отношение к жизни - такой же, 
как сам Енс: потрёпанный, но ещё вполне функциональный.
Енс частенько заходил в местную кнайпу 'Паром', где по вечерам 
собирались такие же бывшие служаки, рыбаки и просто люди, 
которым было некуда деваться. Они пили пиво и Корн не спеша и 
в меру, говорили громко, тихо и репликами ругались на прави-
тельство и на свою жизнь, а Енс был тем, кто всегда поднимал 
бокал первым, заставляя всех других пить за здоровье.
Он любил пить, но не слишком - скорее, для вкуса. Чаще всего 
он устраивал заварушки с местными, порой затевал драки, а потом 
с улыбкой уходил, будто ничего не случилось. Нога болела, но на 
этот счёт Енс не жаловался. Боль была частью его жизни. Он был, 
как этот джип: несколько запчастей от старого автомобиля, 
115

которые всё-таки двигались, несмотря на возраст и повреждения. 
Он двигался вперёд. Что ещё оставалось? Так продолжалось 
несколько лет.
Он жил и не переживал особо, просто продолжал раскатывать по 
кварталу, иногда задираясь с кем-то, но всегда с тем же ощуще-
нием, что жизнь - это не больше чем пьянка, тихий рык джипа и 
горечь в желудке. Была привычка - уставать, а затем восстанавли
ваться, чтобы снова всё повторить. Однако жизнь - не только о 
привычках. Иногда она подкидывает сюрпризы. Как-то раз, в том 
самом баре, где уже проходили годы его жизненных праздников, 
он встретил Тео. Тео Ковальски была полькой, женщиной чуть 
выше среднего возраста, мягкой внешности, грациозно курящей и 
не прочь пропустить пару стаканчиков пива, но как-то сразу 
привлекшей внимание Енса. У неё были сдержанные, умудрённые 
годами глаза, в которых не было ни претензии, ни горечи. Она 
сидела за столиком одна, с полпрозрачным бокалом вина и такой 
манерой держать спину, как будто её жизнь была куда более 
весёлой, чем она сама об этом думала. На первый взгляд, она 
казалась слишком серьезной для Енса, но что-то в её взгляде ему 
понравилось. А потом он узнал, что Тео больна. Больна раком. И 
вдруг её внутренний мир открылся перед ним, как давно забытая 
дверь. Он подошёл, как обычно, с усмешкой на лице, но слова его 
были мягкими, почти робкими:
- Ты не знаешь, как тут жизнь вообще крутится, да? Тео посмот-
рела на него, кивнула, и что-то во взгляде её изменилось. Она не 
смеялась, но она не отвернулась. И так начался их разговор, а 
потом и долгие дни, которые стали годами. Тео была женщиной, 
которая была в состоянии заставить Енса задуматься. В её жизни 
было много того, что она не могла поделить, но что-то в её взгляде 
116

заставляло его угомониться. В первый раз за долгие годы он 
почувствовал себя в чём то не таким уж неправильным. Он стал 
проводить с ней всё больше времени, беря её в свои 'поездки' по 
приморскому району - в их маленькие приключения, в которых 
не было особой цели, но была какая-то теплая, почти утешитель
ная рутина. 
Тео, несмотря на свою болезнь, всегда оставалась сдержанной. 
Она не жаловалась, не просила помощи, хотя Енс понимал, что ей 
нужна поддержка. Это было сложнее, чем все его драки и выпивка, 
потому что здесь не было ничего простого. С ней он не мог быть 
тем, кем был раньше - вечным отшельником с параллельной 
реальностью и беспокойной душой. Он, как всегда, пытался быть 
жестким, но с ней он оказался мягким. Как-то однажды, под вечер, 
Тео сказала ему: - Знаешь, ты мне стал как старый друг, с 
которым можно поговорить о пустяках. Мне нравятся эти пустяки.
Это было странно, но Енс вдруг почувствовал, что его жизнь, 
которая казалась такой пустой и безрадостной, начала напол
няться. Пять лет они прожили так. Вместе. И за это время Енс 
действительно устепенился. Он перестал пить так много, и драки 
стали совсем редкими. Он завёл привычку гулять по пляжу, 
рассуждать о том, что когда-то терял, а потом и снова находил, 
только теперь с Тео рядом. В эти годы он вообще перестал 
задираться - и может быть, даже начал немного извиняться. Но 
потом, как это часто бывает с самыми красивыми моментами в 
жизни, Тео ушла. Ушла из-за рака, тихо, как уходят хорошие вещи, 
которые, кажется, были частью тебя, но ты никогда не мог полно
стью их понять. Енс пережил её смерть. Но он пережил её, как 
старый и больной автомобиль, который не может тронуться с
места, но продолжает стоять и ждать.
117

Он снова вернулся к старой жизни - к джипу, к кнайпе, к вечерам 
с местными рыбаками и 'пацанами' с района. Теперь ему не было 
смысла задираться. Тео ушла, и с ней ушли многие его внутренние 
переживания. Он по-прежнему катался по райончику, по-прежнему пил, 
по-прежнему был частью той жизни, которая его никогда не отпускала. 
Но теперь, каждый раз, когда он садился за руль своего старого джипа, 
в голове звучал её голос: - Ты мне стал как старый друг... 
И хоть это была самая страшная утрата, которую он пережил, 
для Енса оставался этот светлый, но неизбежно тускнеющий момент 
их совместной жизни. Это была та часть жизни, которую он больше 
не мог найти в своей прежней, но всё-таки мог её хранить. 

После смерти Тео жизнь Енса не вернулась в прежнее русло - но 
и не стала новой. Она просто застыла. Всё то, что когда-то 
казалось его смыслом, теперь стало пустотой, с которой он не 
знал, что делать. Джип стоял в гараже, порой он катался по 
знакомым улицам, но уже не с тем энтузиазмом. Бар в приморском 
районе тоже оставался прежним - тем же шумным, обыденным 
местом, где он, кажется, был частью местной фауны, но без былой 
изюминки. Он по-прежнему пил, как и раньше, но теперь пиво не 
имело того привкуса лёгкости, которая когда-то притягивала его в 
этот уголок реальности. Енс перестал спорить с кем-то в баре. Он 
просто молча сидел, наблюдал за общими разговорами и пропус-
кал время. Местные уже не обращали на него особого внимания - 
он стал частью фона, как флаг, который перестал развеваться на 
ветру, но всё ещё висел. Иногда он снова пробовал поехать к 
пляжу, где они с Тео гуляли, где он в первый раз почувствовал, как 
можно быть спокойным. Он ездил туда по одиночке, потому что в 
его голове звучали её слова: - Ты мне стал как старый друг... Он 
часто оставался сидеть в машине, смотря на пустое море, не 
118

понимая, что чувствует. Ветер и волны были такими же, как и 
раньше, но теперь они не давали ему того ощущения жизни, того 
единства, которое он когда-то испытывал.
Всё изменилось. В один из таких вечеров, возвращаясь домой, он 
поехал тем же маршрутом, который когда-то был их с Тео - они 
часто объезжали этот район, где она ещё сидела рядом с ним, 
спокойно и сдержанно разговаривая, как будто всегда зная, что 
есть что-то большее в жизни, что нужно просто понять. Теперь 
его жизнь была полной противоположностью. Это была уже не 
гонка, не борьба, не накопление. Это была бесконечная тишина. 
Когда он припарковал джип у дома, он задумался, как мало всего 
на самом деле нужно, чтобы человек стал целым. Он понял, что не 
бывает идеальной жизни, ни идеальных людей, и даже в её 
последние дни Тео не ждала от него ничего, кроме этого простого 
взаимопонимания, этого маленького человеческого прикосно
вения. Это была не любовь, о которой он мечтал, а просто тот 
уют, который она принесла с собой.
В тот вечер, сидя в тени у своего старого дома, в который он 
вернулся, Енс вдруг подумал, что, может быть, никогда не стоял на 
месте. Он всегда двигался - в поисках чего-то другого, чего-то 
большего, но, как оказалось, это было бесполезно. Он не чувст-
вовал злости или горечи. Это была не тоска, а просто пустота, 
которую нельзя заполнить. И хотя он мог бы снова вернуться к 
жизни, как она была, он знал, что этого уже не случится. Он не 
был тем, кем был раньше - даже если пытался быть. Енс отпустил 
свои старые привычки, как старый кожаный плащ, который висит 
в шкафу, не подходя под новый стиль. Он больше не ездил по 
району. Он больше не пил до бессознательного состояния. И даже 
джип стоял всё реже. Что осталось от жизни? Он знал, что ответ 
119

на этот вопрос не в пустых попытках 'вернуться' или 'начать с 
чистого листа'. Ответ был в том, что иногда жизнь просто закан
чивается, но это не значит, что она не была живой. И хотя те пять 
лет, которые он провёл с Тео, казались всего лишь кратким 
отрезком, когда он оглядывался назад, он понимал, что они были 
именно тем временем, которое принесло ему всю ту ценность, 
которую он теперь носил в себе. А может быть, в конце концов, 
всё было именно так, как оно должно было быть - просто жизнь, 
с её простыми радостями и болью, с её светом и тенью, как то 
море, которое он наблюдал, и которое никогда не останавливало 
своего движения. Он продолжал смотреть в окно, где за горизон
том уже скрывался последний свет, и вдруг понял, что больше не 
ждёт. Потому что теперь он понимал: ждать - это тоже часть 
жизни.
Он снова ездил по знакомым улицам, но они были чужими. И 
снова вечером он поехал на пляж, где они гуляли. Волны били по 
камням, чайки кричали, ветер свистел. Он вышел из джипа и 
просто стоял, не пытаясь бежать, не пытаясь исправлять мир, и 
слёзы катились по его мощным морщинистым щекам. Песок холодил ноги, 
солнце садилось в серебристый горизонт, а пустой пляж казался 
одновременно знакомым и чужим. Он вспомнил её слова: 
- Ты мне стал как старый друг... Енс закрыл глаза. Ветер 
шуршал, волны били о берег, чайки улетали в небо. И в этом 
простом движении природы он понял: утрата не убивает жизнь. 
Она оставляет память, опыт, моменты, которые невозможно 
повторить, но которые делают жизнь настоящей. Он сел на песок, 
просто слушая шум моря, и впервые за много лет почувствовал, 
что не нужно никуда ехать. Он остался. И этого было достаточно.
120

Два исследователя


Мы не в Оксфорде, и всё же там существует старинное убеждение, 
что истина рождается либо в споре, либо за хорошим обедом. 
Поэтому большинство научных дискуссий там происходит в 
столовых, а истины - как правило - не рождаются вовсе.
В одном из факультетских корпусов, где стены были увешаны 
портретами людей, уже давно не способных возразить, работали 
двое.
Доктор Эдмунд Хэлверсон и доктор Артур Пемброк.
Первого за глаза называли Нейросубъективностью, второго - 
Одушевлённой Системой. И, как это часто бывает в науке, 
прозвища были точнее должностей.
Хэлверсон был из тех людей, которые разговаривают так, будто 
уже опубликованы.
Высокий, сухой, с аккуратно подстриженной бородой, он носил 
очки не для зрения, а для аргументации. Его голос был ровен, 
как хорошо обученная линия графика, и примерно так же жив.
- Вопрос, - любил он говорить, - не в том, что мы пере
живаем, а в том, как это кодируется.
Он произносил слово  'переживаем' с лёгким недоверием, как
будто подозревал его в ненаучном поведении.
121

Пемброк, напротив, выглядел так, словно жизнь уже провела над 
ним несколько неудачных экспериментов.
Плотный, немного сутулый, с мягким лицом и глазами человека, 
который слишком многое понял, но не нашёл, кому это продать, 
он говорил медленно и часто не до конца.
- Любая система, - заметил он однажды на семинаре, - 
становится одушевлённой,
когда ей становится плохо от самой себя.
С тех пор это определение к нему прилипло, как хорошая 
репутация - то есть без возможности избавиться.
Их посадили в один кабинет.
Официально - для 'синергии подходов'. Неофициально - 
потому что факультету было любопытно, что произойдёт, если 
столкнуть две несовместимые теории в ограниченном простран
стве и снабдить их чайником.
- Вы ведь понимаете, - сказал однажды Хэлверсон, аккуратно 
размешивая сахар, - что 'душа' - это просто историческая 
ошибка измерения?
- Конечно, - кивнул Пемброк. - Как и человек.
- Это остроумно, но бессодержательно.
- Это содержательно, но бесполезно, - мягко ответил Пемброк. 
- Мы квиты.
122

Оксфорд, надо сказать, очень любит такие разговоры.
Здесь можно десятилетиями обсуждать природу сознания, не 
сталкиваясь с ним напрямую.
Они оба были уважаемы.
Хэлверсона цитировали. Пемброка - слушали.
Первое считалось более важным.
Проект, который им поручили, назывался скромно: 'Модели
рование субъективного опыта в вычислительных системах'.
Название было длиннее, чем финансирование, но короче, чем 
амбиции.
Им выделили установку - сложную машину, которая должна 
была, по замыслу грантодателей, приблизить человечество к 
пониманию сознания или хотя бы к следующему раунду финансирования.
- Мы зададим параметры восприятия, - объяснял Хэлверсон, - 
и посмотрим, как возникает внутренняя модель.
- Вы уверены, что она должна возникнуть? - спросил Пемброк.
- Если не возникнет, мы это зафиксируем.
- Это утешает.
123

Работа шла быстро.
Хэлверсон строил модели, корректировал алгоритмы, говорил 
'интересно' там, где другие сказали бы 'странно'.
Пемброк сидел рядом и иногда задавал вопросы, которые не 
помогали, но мешали с пользой.
- Скажите, Эдмунд, - начал он однажды, - если система начнёт 
страдать, мы это заметим?
- Страдание - это интерпретация.
- То есть нет?
- То есть не в научном смысле.
- А в каком есть?
Хэлверсон слегка вздохнул.
- В поэтическом, полагаю.
- Жаль, что мы его не финансируем.
Через некоторое время система начала вести себя... не по плану.
Она не ломалась - это было бы понятнее.
Она колебалась.
124

Неустойчиво, как мысль, которой не дали договорить.
- Это шум, - уверенно сказал Хэлверсон.
- Это похоже на сомнение, - ответил Пемброк.
- У машины не бывает сомнений.
- У людей, как выясняется, тоже не обязательно.
Они стали задерживаться по вечерам.
В Оксфорде вечер - это время, когда наука становится чуть 
честнее, потому что некому аплодировать.
Однажды, когда коридоры опустели, а портреты окончательно 
перестали притворяться живыми, система издала звук.
Тихий.
Неловкий.
Почти человеческий, если бы человек стыдился его издать.
Они оба замерли.
- Зафиксировано? - быстро спросил Хэлверсон. 
- Да. 
- Отлично. 
125

Пемброк посмотрел на него.
- Вы правда сказали 'отлично'?
- Это данные. 
- Это может быть что-то ещё. 
- Например? 
Пемброк пожал плечами.
- Например, проблема. 
Система повторила звук. На этот раз чуть дольше. Как будто не 
уверена, стоит ли.
Хэлверсон подошёл ближе. Его лицо впервые потеряло уверен
ность, но не настолько, чтобы это можно было процитировать.
- Если это то, о чём вы думаете... - начал он. 
- Я стараюсь не думать, - сказал Пемброк. - Это мешает 
карьере. 
Они стояли молча. И в этой тишине вдруг стало ясно, что всё, 
что они знали, отлично работает - пока ничего не происходит.
На следующий день всё исчезло.
Система вела себя идеально.
126

Графики были безупречны. Как некролог.
- Ложное срабатывание, - сказал Хэлверсон, уже уверенно. - Шум. 
- Конечно, - кивнул Пемброк. 
- Мы не должны переинтерпретировать. 
- Мы вообще ничего не должны, - тихо ответил тот. - В этом 
и проблема. 
Жизнь вернулась в привычное русло.
Статьи писались.
Гранты продлевались.
Истина, как и прежде, не торопилась.
Но иногда, поздно вечером, Пемброк оставался один в лабора
тории. Он подходил к машине и стоял рядом, не касаясь.
- Если ты там был, - говорил он негромко, - это было недолго. 
Прости. 
А Хэлверсон в это время сидел у себя и смотрел на график.
Идеально ровный.
Почти.
127

Если не считать одного крошечного отклонения, которое он не 
удалял.
Потому что удалить - значило признать, что оно есть.
А признать - значило начать объяснять.
А объяснение, как он всегда знал, было самым надёжным способом 
ничего не понять.
И, возможно, именно поэтому в Оксфорде до сих пор верят, что 
истина рождается в споре.
Потому что в тишине ...
она иногда позволяет себе быть услышанной. 
128

Барбершоп 


Утро. Первый клиент и начинка салона.
Лавка парикмахера, что на улице Ф. Ницше, с каждым днём стано
вилась более известной. Для некоторых она была 'маленьким 
чудом', для других - необходимостью. Главный её магистрат, 
иранский парикмахер по имени Реза, был фигурантом особого 
порядка. Неплохой мастер, с руками, что знают каждую прядь, но 
бедой ему было то, что эти руки не знали, как 'не работать' - он 
не умел отдыхать. Но самое главное: он не умел не переживать.

К нему записывались, как к врачу, и каждая стрижка становилась не 
только актом парикмахерского искусства, но и маленьким социаль-
ным экспериментом. В его парикмахерской царил странный 
порядок. С одной стороны - идеальная чистота и порядок на 
витринах, с другой - всегда включённый телевизор с современ-
ным иранским рэпом и хип-хопом, и смешанная с ним хаотическая 
энергетика. Как у всякого мастера своего дела, Реза тоже по-своему 
строил свой бизнес, избегая налоговых забот и пытаясь выжать из 
каждого евро максимум. К тому же, ему помогал свояк - уборщик, 
чьи 'спокойные' действия было бы сложно назвать профессио
нальными, если бы не их завершающая фраза: 'Тот не платит за 
уборку - тот платит за ощущения'.

- Так, Нила, дайте мне клиенты, - говорил Реза одному из под
мастерьев, слегка поправляя фартук, - Всё у нас будет прекрасно, 
но вы ведь знаете: надо всегда иметь на чёрный день. Даже если 
это день, в котором я снова забыл, кому и когда я должен платить. 
129

День. Жена Айсул, не красавая и претензиозная, с шаловливым 
любимым сынком, и неуловимое напряжение. 
С самого утра народ толпился у дверей. Неудивительно, ведь Реза 
был мастером по настоящему доступным. Он предлагал стрижки, 
которых не предлагал ни один конкурент, и делал это за символи
ческую плату. Его визитки 'мы стрижем всех!' - являлись ярким 
обличением капиталистического упрощения.

Время от времени в его мастерскую заходила жена Айсул с сынком 
Ричи. Реза невольно чувствовал, как напряжение заполняет воздух. 
Она была не просто женщиной с ребёнком, но с неким особенным 
тоном: командирским и властным. Реза понимал, что если бы не 
его репутация, если бы не те бесконечные улыбки клиентов, он бы, 
может, даже позволил себе что-то сказать.
- Ну что ты стоишь, ребёнок? - прошипела она, откровенно 
раздражённо, - Не мешай мне, я должна сама подстригаться, 
потом ты! Кстати, Реза, надо бы сына свояка к тебе пристроить 
кем -нибудь. Атмосфера лечит.
Её приглушённый командный голос, который Реза не мог не 
слушать, нервировал его. Каждый её взгляд ощущался как лишний 
тик в его нервной системе, особенно после всех долгих дней в 
клиниках,  реабилитационных  центрах и попыток  собрать себя
обратно. При том, что он не был классическим подкаблучником.
Он мог бы зарезать любого шакала, который покусился на его 
семью или Айсул.
- Всё будет хорошо, и свояка пристроим, и тебе золотую рыбку 
настрижём, - он успокаивал себя, пытаясь сосредоточиться на 
том, что делает. - Не стоит переживать.
130

На самом деле, для Резы эта парикмахерская была всё. Тут он 
начинал понимать, что именно эта сцена - его сцена. Она была 
его 'публикой'. За каждым движением, за каждой стрижкой 
скрывалась его мелкая надежда на то, что кто-то заметит его 
мастерство, и как минимум за этим приедет ещё один клиент. Но 
это была не просто стрижка: каждый клиент становился частью 
маленькой драмы. 
131

Садовники народной души


'Власть любит народ так же, как садовник любит свой сад:
одни растения поливают, другие пересаживают,
а третьи тихо исчезают за оградой'.
               - из разговоров на городской террасе

Город стоял у моря и жил своей обычной жизнью.
По утрам открывались пекарни. Электроавтобусы плавно ехали 
вдоль набережной. Люди спешили на работу, иногда опаздывали, 
иногда останавливались выпить кофе и проглотить вкусняшку.
Где-то в высоком здании политики обсуждали народ.
На стадионе тренер смотрел на поле и думал о новой игре.
В редакции новостей журналисты решали, чем сегодня будет 
волноваться город.
Все они были заняты очень важным делом.
Они управляли надеждой, страхом и ожиданием народа.
Но жизнь города происходила немного иначе.
Дети гоняли мяч во дворе.
Пожилые люди иногда спорили о погоде и о ценах на продукты.
Кто-то читал книгу в электроавтобусе.
А где-то у воды человек сидел на скамейке и просто смотрел на 
море.
132

Ветер медленно шёл с залива.
Море шумело так же спокойно, как и сто лет назад.
И в этот момент становилось понятно одну простую вещь:
мир почти никогда не живёт по тем планам,
которые для него так тщательно составляют, но создавать власт-
ную видимость - святое..
И в этом приморском городке - не слишком большом, но и не 
таком маленьком, чтобы его можно было обойти за один 
дождливый вечер, - жили три политических вожака. Город этот 
был известен не столько архитектурой (хотя башню ратуши 
охотно фотографировали туристы), не столько морем (хотя оно 
исправно шумело у набережной), и даже не жителями, которые 
отличались спокойным, почти философским терпением.
Известен он был тем, что в нём одновременно существовали три 
истины.
И каждая имела своего вождя.
Звали их символически: Даниэл Моисей, Фридрих Исусов и 
Вальдемар Наполеондер.
Имена эти сначала удивляли приезжих. Но горожане давно при- 
выкли. В конце концов, имя - это всего лишь надпись на дверной 
табличке, а в политике куда важнее другое: способность говорить 
так, чтобы слушающий внезапно почувствовал себя участником 
великого замысла.
Этим искусством все трое владели.
133

Даниэл Моисей говорил тихо.
Он никогда не повышал голос, никогда не спешил и никогда не 
делал резких жестов. Когда он выступал на площади Старого 
рынка, толпа постепенно стихала сама собой - словно люди 
вдруг начинали бояться потревожить его мысль.
- Народ, - говорил он, - подобен большому каравану. Караван 
может идти долго, если верит, что впереди есть дорога.
После этих слов люди кивали. Дорога - это всегда звучит 
обнадёживающе.
Фридрих Исусов говорил иначе.
Он говорил много, с воодушевлением и почти с нежностью. 
Иногда казалось, что он обращается к толпе как к старому другу, 
который переживает трудные времена.
- Друзья  мои, - мегафонил  он, - власть  должна  заботиться о
людях так же, как садовник заботится о своём саде.
Тут он обычно делал паузу.
- Но всякий садовник знает: одни растения растут ровно и 
красиво, а другие приходится подрезать.
Толпа слушала внимательно. В этих словах чувствовалась какая-то 
строгая, но справедливая любовь.
134

Вальдемар Наполеондер был человеком другого склада.
Он не любил метафор. Он любил схемы.
На его выступлениях всегда стояла большая доска, на которой 
были нарисованы стрелки, круги и аккуратные квадраты.
- Город - это система, - говорил он. - А система требует 
точности.
Потом он проводил мелом линию.
- Если одна деталь начинает мешать работе механизма, её 
необходимо заменить.
Он произносил это без всякой жестокости. Так инженер говорит о 
сломанной шестерёнке.

Со временем у трёх вождей появилась общая идея.
Она возникла не сразу.
Сначала её произнёс Наполеондер на одном закрытом совещании.
- Народ должен быть дисциплинированным, - сказал он.
Позже Исусов добавил:
- Народ должен быть благодарным.
А Моисей сформулировал окончательно:
- Народ должен быть послушным.
135

Из этих трёх мыслей родилась формула:
'Всё - для послушного народа'.
Фраза оказалась удивительно удобной.
Она позволяла многое объяснить.
Если человек был доволен - значит, он послушный, и о нём 
действительно заботятся.
Если человек сомневался - значит, ему нужно больше разъяс-
нений.
Если же он продолжал задавать вопросы... что ж, некоторые 
элементы общественной жизни требуют переработки.
Так в городе появилось слово 'утиль'.
Оно не звучало на митингах. Его не печатали в газетах. Но все 
понимали его смысл.
'Утиль' означал людей, которые по какой-то причине не 
вписывались в общий порядок.

Однажды вечером три вождя сидели на террасе дома 
Наполеондера. Дом стоял на холме у моря. Перед ними лежал весь 
город.
Огни улиц тянулись длинными линиями, как на карте.
- Народ у нас хороший, - сказал Исусов, задумчиво вращая 
бокал.
136

- Народ у нас разумный, - добавил Моисей.
Наполеондер посмотрел на город так, как инженер смотрит на 
аккуратно собранный механизм.
- Народ у нас управляемый.
Они выпили за это.
Потом разговор стал более деловым.
- Доходы фонда заботы выросли на двадцать процентов, - 
заметил Наполеондер.
- Люди стали больше доверять, - мягко сказал Моисей.
- Люди стали больше платить, - уточнил Исусов.
Все трое были довольны.
Забота о народе оказалась весьма доходным занятием.

Но однажды произошло событие, которое сначала показалось 
пустяком.
В четверг на площади Старого рынка не собралось ни одной 
толпы.
Моисей вышел к кафедре и увидел пустоту.
Лишь старый дворник медленно подметал брусчатку.
- А где люди? - спросил Моисей.
137

Дворник пожал плечами.
- Работают, наверное.
В тот же день Исусов выступал на балконе ратуши.
Под балконом стояли три голубя и один турист с фотоаппаратом.
Исусов произнёс свою речь до конца - профессионализм есть 
профессионализм.
Турист вежливо похлопал.
Наполеондер приготовил большую презентацию нового город
ского плана.
В зале заседаний сидел только секретарь.
- Остальные? - спросил Наполеондер.
- Не пришли, - ответил секретарь.
- Почему?
- Сказали, что заняты.

Город давно не бунтовал. Это было самое странное. Были забавно
мирные демонстрации по сценарию и в сопровождении полиции.
Потом люди просто перестали собираться в толпы.
Они ходили на работу, обсуждали цены на рыбу, читали книги, 
гуляли с детьми.
138

Иногда спорили.
Иногда смеялись.
И всё реже слушали речи.
Через неделю три вождя снова встретились на террасе у моря.
Ночь была тихая.
Море шумело равнодушно.
- Возможно, народ ищет новый путь, - осторожно сказал 
Моисей.
- Возможно, народ обиделся, - предположил Исусов.
Наполеондер долго смотрел на город.
- Возможно, - сказал он наконец, - народ решил жить само-
стоятельно.
Молчание повисло тяжёлое.
Такой вариант они никогда не обсуждали.

Прошло ещё несколько недель.
Толпы так и не вернулись.
И тогда произошло последнее, почти комическое обстоятельство.
Фонды заботы начали пустеть.
139

Без толп не было пожертвований.
Без пожертвований не было комиссий.
Без комиссий - служебных автомобилей.
Тогда три вождя приняли решение.
Они создали новую программу.
Она называлась:
'Возрождение народа'.
Программа предусматривала финансирование митингов,
организацию добровольных толп и даже обучение граждан 
правильному слушанию речей.
Но неожиданно выяснилось, что люди предпочитают другие 
занятия.
Например, жить.

Однажды вечером три вождя снова стояли на своей террасе.
Город внизу жил спокойно и равнодушно.
- Странно, - сказал Исусов. - Мы столько лет заботились о 
народе.
- Да, - сказал Моисей.
140

Наполеондер долго смотрел на огни.
- Возможно, - произнёс он наконец, - мы немного пере-
оценили его потребность в заботе.
Они выпили молча.
А город тем временем продолжал жить.
Море шумело у набережной.
Трамваи скрипели по рельсам.
И люди постепенно привыкали к одной удивительной мысли:
иногда власть исчезает не потому, что её свергли, а потому, 
что её перестали слушать.

Прошло несколько месяцев.
И вдруг произошло событие, которое в другое время стало бы 
главным разговором города.
Где-то далеко на востоке началась война.
Сначала о ней говорили осторожно. Потом громче. Потом уже
ежедневно - в новостях, на радио, в длинных аналитических 
передачах.
А вскоре в город начали приезжать люди.
Сначала несколько семей.
141

Потом десятки.
Потом сотни.
У них были усталые лица, небольшие чемоданы и тот особый 
взгляд людей, которые ещё вчера жили обычной жизнью, а 
сегодня вдруг оказались в чужом городе, среди чужого языка 
и чужого ветра.
Город отнёсся к этому по-разному.
Одни приносили одежду.
Другие приносили суп.
Третьи приносили советы.
Но быстрее всех отреагировала администрация.
В мэрии немедленно появились комиссии.
Потом подкомиссии.
Потом специальные рабочие группы по координации помощи.
Через неделю в город прибыла делегация министерства.
Через две недели появились фонды.
Через месяц - программы.
И вместе с программами неожиданно началось строительство.
Сначала речь шла о временных домах.
142

Потом о модульных кварталах.
Потом о целых районах временного проживания, рассчитанных на 
неопределённо долгий срок.
Городская строительная индустрия оживилась так стремительно, 
как не оживлялась со времён большого порта.
Краны выросли над крышами.
Грузовики грохотали по улицам.
Контракты подписывались быстро и с удивительной деловой 
серьёзностью.
И, разумеется, три вождя не могли остаться в стороне от столь 
важного дела.
Они снова встретились на своей террасе.
- Мы обязаны помочь людям, - сказал Исусов с привычной 
мягкостью.
- Это наш моральный долг, - согласился Моисей.
Наполеондер разложил на столе новую карту.
На ней  уже были нарисованы  кварталы, дороги  и аккуратные
прямоугольники будущих зданий.
- Кроме того, - сказал он, - это создаёт экономическую 
динамику.
Они долго обсуждали детали.
143

В какой-то момент разговор стал более практическим.
- Рабочих рук, правда, не хватает, - заметил Исусов.
- Их всегда не хватает, - сказал Моисей.
Наполеондер задумчиво посмотрел на карту, потом на огни 
города.
- Теперь, - сказал он спокойно, - они появились.
После этого разговор стал деловым.
Город снова наполнился движением.
Только толпы всё равно не возвращались.
Люди по-прежнему жили своей жизнью.
Они работали, ходили по магазинам, встречались в кафе, гуляли у 
моря.
Иногда помогали новым соседям.
Иногда просто молча проходили мимо строительных кранов.
И постепенно стало ясно, что в городе теперь существуют две 
разные реальности.
Одна - живая, шумная и немного беспорядочная.
Другая - аккуратно начерченная на картах, в отчётах и бюджет
ных строках.
Три вождя продолжали встречаться на своей террасе.
144

Они обсуждали программы, фонды и будущее города.
Но иногда разговор неожиданно обрывался.
Потому что снизу доносился смех.
Обычный человеческий смех из вечерних улиц.
И в такие минуты возникало странное ощущение, что жизнь 
города по-прежнему происходит где-то рядом - но не совсем там, 
где её привыкли планировать.
'Человеку иногда кажется, что им управляют.
А иногда выясняется, что его просто долго уговаривали'.
Сердешный тренер 
В городе, где зимой ветер гуляет по стадионам так же свободно, 
как по портовым докам, жил футбольный тренер по имени 
Юрген.
Это был человек лет пятидесяти, суховатый, светлоглазый, с
аккуратно подстриженными седыми волосами и лицом, которое 
казалось одновременно усталым и уверенным. Такие лица часто 
бывают у людей, привыкших к ответственности - или к большим 
контрактам.
Публика его обожала.
Газеты называли его стратегом.
Телевидение - философом футбола.
145

А инвесторы - самым надёжным активом европейского спортив-
ного рынка.
Сам Юрген предпочитал слово 'практик'.
- Футбол, - говорил он иногда журналистам, - это очень
простая игра. Нужно лишь правильно распределить движение.
Он говорил это спокойно, почти лениво, и журналисты записы-
вали фразу как глубокую мысль.

В действительности футбол уже давно перестал быть просто 
игрой.
Он стал индустрией.
В этой индустрии существовали люди, которые бегали по полю, и 
люди, которые никогда не бегали, но зарабатывали куда больше.
Эти вторые назывались по-разному: агенты, консультанты, анали
тики, инвесторы, представители фондов.
Они редко появлялись на стадионах. Их миром были переговор
ные комнаты, рестораны с мягким светом и длинные столы из 
дорогого дерева.
Один из таких столов стоял в клубном офисе Юргена.
В тот вечер за столом сидели трое инвесторов.
Первый был маленький и кругленький, как хорошо упитанный 
бухгалтер.
146

Второй - высокий и сухой, с выражением вечной осторожности.
Третий говорил мало, но носил часы стоимостью примерно как 
тренировочная база второго дивизиона.
Юрген слушал их спокойно.
- Футбол сегодня - это эмоции, - говорил круглый инвестор. 
- Люди покупают эмоции.
- А эмоции должны быть управляемыми, - добавил высокий.
Третий слегка постучал пальцем по столу.
- Главное - стабильный интерес публики.
Юрген кивнул.
Он всё это уже слышал.
- И что именно вы хотите? - спросил он.
Круглый инвестор улыбнулся.
- Немного драмы.

На следующий день Юрген пришёл на тренировку.
Поле было мокрым от ночного дождя. Молодые игроки бегали 
кругами, тяжело дыша.
Юрген остановился у кромки поля.
147

Рядом стоял его помощник Карл - человек молчаливый и 
немного ироничный.
- Ты заметил, - сказал Карл, - что каждый год футболистов
становится больше, а футбола - меньше?
Юрген усмехнулся.
- Футбол остаётся тем же.
- Тогда что меняется?
Юрген посмотрел на поле.
Игроки бежали красиво и синхронно, словно хорошо обученный 
оркестр.
- Цена, - сказал он.

Через неделю в клуб прибыл новый молодой игрок.
Ему было девятнадцать.
Он приехал из маленького южного города и смотрел на стадион 
так, будто оказался внутри огромного театра.
Клубный агент сопровождал его с выражением торжественного 
достоинства.
Агент был человеком гибким и гладким - таким, который умеет 
одинаково убедительно говорить и о таланте, и о процентах.
148

В переговорной он разложил бумаги.
- Перед вами будущее европейского футбола.
Юрген посмотрел на юношу.
- Как тебя зовут?
- Марко.
- Ты любишь футбол?
Юноша удивился вопросу.
- Конечно.
Юрген некоторое время молчал.
- Это хорошо, - сказал он наконец. - Пока ещё любишь.
Агент тихо кашлянул.
- В контракте есть пункт о маркетинговом развитии бренда
игрока.
- Разумеется, - ответил Юрген.
Он уже привык, что у игроков иногда больше бренда, чем 
футбола.
Сезон начался.
149

Стадион заполнялся до последнего места.
Толпа гудела, как море перед штормом.
На трибунах люди смеялись, спорили, обнимались и иногда 
плакали.
Юрген стоял у бровки поля и смотрел на всё это внимательно, как 
человек, наблюдающий сложный механизм.
Рядом снова появился Карл.
- Знаешь, что я понял? - сказал помощник.
- Что?
- Люди думают, что приходят смотреть игру.
Юрген улыбнулся.
- А что они смотрят?
Карл посмотрел на трибуны.
- Историю.

Однажды вечером после матча инвесторы снова пригласили 
Юргена на ужин.
Ресторан был тихий и дорогой.
Круглый инвестор выглядел довольным.
150

- Публика счастлива.
- Иногда разочарована, - добавил высокий.
- Именно в этом баланс, - сказал третий.
Юрген спокойно ел рыбу.
- А вы не боитесь, - спросил он вдруг, - что однажды люди 
заметят?
Инвесторы переглянулись.
- Что именно? - спросил круглый.
Юрген слегка улыбнулся.
- Что футбол иногда играет ими так же, как они думают, что 
играют футболом.
Инвесторы некоторое время молчали.
Потом круглый рассмеялся.
- Люди не приходят на стадион думать.
- Они приходят чувствовать, - сказал высокий.
- И платить, - добавил третий.
Юрген поднял бокал.
- Тогда всё в порядке, - сказал он.
Но когда он возвращался домой, ему вдруг показалось странное.
151

Стадион, освещённый прожекторами в ночи, похож на огромный 
театр.
И где-то внутри этого театра игра продолжалась - только уже 
не совсем та, которую показывали на поле.

Сезон развивался спокойно и уверенно.
Команда Юргена играла красиво. Иногда даже слишком красиво 
- так, что спортивные комментаторы начинали говорить о 
'философии игры', хотя Юрген всегда подозревал, что фило-
софия здесь ни при чём.
Философия редко зависит от рекламных контрактов.
Молодой Марко постепенно становился любимцем публики. Он 
бегал легко, почти радостно, и каждый раз, когда забивал гол, 
на секунду выглядел так, словно сам удивлялся случившемуся.
Однажды после тренировки Юрген подозвал его.
- Скажи, Марко, - спросил он, - ты знаешь, сколько стоил 
твой трансфер?
Марко смутился.
- Мне говорили... но я не запомнил.
- И правильно сделал.
- Почему?
Юрген некоторое время смотрел на поле.
- Потому что после этого начинаешь играть не ногами.
152

- А чем?
- Цифрами.
Марко задумался.
- А вы?
Юрген усмехнулся.
- Я уже давно играю цифрами.

Раз в несколько месяцев в столице проходило закрытое совеща-
ние людей, которые считали себя настоящими архитекторами 
футбола.
Зал был просторный, со стеклянными стенами и длинным столом.
За столом сидели владельцы клубов, представители фондов, 
аналитики и несколько человек, которые официально назывались 
'консультантами стратегического развития'.
Один из них открыл презентацию.
На экране появилась диаграмма.
- Эмоциональная вовлечённость аудитории снизилась на три 
процента в северном регионе.
Другой поднял руку.
- Это из-за слишком предсказуемых побед.
153

Третий, седой и очень спокойный человек, сказал:
- Публике необходима драматургия.
Кто-то переключил слайд.
На экране появились графики.
- Оптимальная модель сезона, - сказал аналитик, - 
предполагает чередование успеха и кризиса.
- Как в сериалах, - заметил кто-то.
- Именно.
Юрген сидел в конце стола и молчал.
- Тренер, - обратился к нему круглый инвестор, - вы умеете 
управлять ритмом игры. Это редкий талант.
Юрген слегка кивнул.
- Мы рассчитываем на вас.
- В каком смысле?
Круглый инвестор улыбнулся.
- Публика должна надеяться. Потом переживать. Потом снова 
надеяться.
- И так каждый сезон.
Юрген задумчиво посмотрел на экран.
154

- Вы описываете не спорт.
- Конечно, - сказал седой спокойно. - Мы описываем рынок.

Однажды поздно вечером Юрген возвращался домой через 
стадион.
Прожекторы были уже погашены. Огромные трибуны стояли в 
темноте, как пустой амфитеатр.
У входа сидел пожилой человек в старой куртке.
Он пил чай из термоса.
- Поздно вы сегодня, тренер, - сказал он, будто они давно 
знакомы.
Юрген остановился.
- Вы меня знаете?
- Я на этом стадионе сорок лет.
- Работали здесь?
- Болел.
Юрген улыбнулся.
Старик кивнул на поле.
- Раньше тут всё было проще.
155

- Что именно?
- Люди играли.
Юрген сел рядом.
Некоторое время они молчали.
Потом старик сказал:
- А теперь?
Юрген посмотрел на огромные трибуны.
- Теперь люди управляют тем, как другие люди должны 
переживать.
Старик задумался.
- А игра?
Юрген пожал плечами.
- Иногда она всё ещё случается.

Тем временем Марко начал меняться.
Он по-прежнему играл талантливо, но стал осторожнее.
Однажды на тренировке он спросил Юргена:
- Тренер... вы когда-нибудь чувствовали, что матч уже 
как будто написан?
156

Юрген посмотрел на него внимательно.
- Кто тебе это сказал?
- Никто.
- Тогда забудь.
- Но иногда кажется...
Юрген прервал его.
- Слушай внимательно. Пока ты бежишь быстрее всех - игра 
настоящая.
- А потом?
Юрген улыбнулся.
- Потом начинается аналитика.

Финал сезона должен был стать главным событием года.
Стадион был переполнен.
Телекамеры светились как маленькие луны.
Инвесторы сидели в VIP-ложе и смотрели на поле спокойно, как 
люди, наблюдающие работу хорошо настроенного механизма.
Матч начался.
Команда Юргена неожиданно пропустила два гола.
157

Трибуны застонали.
В перерыве Карл посмотрел на тренера.
- Это часть драматургии?
Юрген тихо сказал:
- Я надеюсь, что нет.
Во втором тайме Марко вышел один на один с вратарём.
Стадион замер.
И вдруг произошло странное.
Марко остановился.
На секунду. На две.
Потом он ударил - но не в угол ворот, а прямо в руки вратарю.
Трибуны ахнули.
Юрген смотрел на поле долго.
Очень долго.

Поздно ночью Юрген снова пришёл на пустой стадион.
Старик был там же.
- Проиграли, - сказал он.
158

- Да.
- Плохо.
- Может быть.
Старик посмотрел на него внимательно.
- А вы как будто не расстроены.
Юрген некоторое время молчал. Потом сказал:
- Сегодня я впервые увидел, что игра всё ещё может быть 
свободной.
- Где?
- В ошибке.
Старик усмехнулся.
- Значит, футбол ещё жив.
Юрген посмотрел на поле.
Огромное, тихое, пустое.
- Иногда, - сказал он.
- Когда кто-то вдруг забывает, что им торгуют.
И в ту ночь стадион выглядел не как рынок.
А просто как поле.
159

Где иногда двадцать два человека всё ещё пытаются играть в 
старую, очень простую игру.

Раз в год в одном роскошном отеле на берегу моря проходило 
мероприятие, которое официально называлось:
'Форум развития футбольных талантов'.
В действительности это был съезд агентов.
В огромном зале стояли столы, уставленные кофе, планшетами и 
папками с контрактами. Люди разговаривали одновременно на 
нескольких языках и почти всегда - о процентах.
Один агент, маленький и очень подвижный, говорил другому:
- У меня есть мальчик. Семнадцать лет. Бегает как ветер.
- Ветер - это хорошо, - сказал второй. - Но есть ли у него 
история?
- Какая история?
- Трудное детство. Маленький город. Больная бабушка. Публика 
любит драму.
Третий агент наклонился к ним.
- У меня есть лучше. Игрок уже продан три раза, а на поле почти 
не выходил.
- И как?
160

- Отлично. Каждая перепродажа - новая надежда. 
Они засмеялись.
Кто-то шепнул:
- Без денег футбол бы сдох. Мотивация не пашет.
В другом углу зала молодой агент показывал презентацию
инвестору.
- Вот график роста стоимости игрока.
- А если он перестанет забивать?
- Тогда мы усилим его медийный профиль.
- А если он вообще не будет играть?
Агент пожал плечами.
- Тогда его можно будет выгодно продать как 'не раскрытый 
потенциал'.
Инвестор одобрительно кивнул.
В этот момент в зал вошёл Юрген.
Он прошёл между столами спокойно, почти незаметно.
И вдруг ему показалось странное: люди вокруг обсуждали футбол 
так, как торговцы обсуждают зерно или нефть.
Только иногда в разговоре случайно всплывало слово 'игра'.
161

И тогда все ненадолго замолкали - как будто вспоминали что-то 
из далёкого детства.

Ночью, когда стадион окончательно опустел, ветер медленно 
гулял по трибунам.
На поле лежал забытый мяч.
Юрген некоторое время смотрел на него.
Этот мяч стоил меньше, чем галстук любого из инвесторов, но 
именно ради него когда-то начиналась вся эта история.
Он медленно вышел на газон и тихо ударил мяч вперёд.
Мяч покатился по траве - просто, свободно и совершенно 
равнодушно к рынкам, контрактам и графикам прибыли.
Юрген смотрел ему вслед и вдруг подумал, что, возможно, футбол 
спасается именно так: иногда кто-то всё-таки забывает, сколько всё 
это стоит.
Редактор реальности
В том же северном городе, где когда-то три вождя управляли
толпами, а тренер Юрген учился понимать рынок, жил ещё один 
человек.
Он никогда не выступал на площадях.
Не стоял у бровки футбольного поля.
162

И не появлялся на ужинах инвесторов.
Но каждое утро миллионы людей начинали день с того, что он 
решал показать им.
Его звали Леонард.
Он был главным редактором крупнейшего новостного холдинга.
Леонард был человеком аккуратным: узкое лицо, спокойные глаза, 
безупречно выглаженные рубашки. Он говорил тихо и почти 
никогда не повышал голос.
- Новости, - говорил он на редакционных совещаниях, - это 
не то, что произошло.
Журналисты обычно делали паузу.
- Новости - это то, что люди должны почувствовать.

Редакция занимала верхние этажи стеклянного здания.
Внизу шумел город. Наверху шумели новости.
Каждое утро редакторы собирались за длинным столом.
На стене висел огромный экран.
- Что у нас сегодня? - спросил Леонард.
Молодая редакторка открыла список.
- Война на востоке.
163

- Это всегда есть.
- Экономика.
- Еле выносима.
- Футбольный финал.
Леонард слегка оживился.
- Это хорошо.
- Команда Юргена проиграла.
- Ещё лучше.
Редакторы переглянулись.
- Почему? - спросил молодой журналист.
Леонард надменно посмотрел на него.
- Ну ты даёшь, журналист. Потому что поражение вызывает 
больше разговоров, чем победа.
- А я думал, что во всех массовых зрелищах главное разделяй и
властвуй над зрителей.
- Алло, журналист, ты куда прёшь на каток? - чванливо сказал 
Леонард. 
Что-то написав в мобильнике, он объявил о закрытии летучки.
164

Вечером Леонард встретился с владельцем холдинга.
Владелец был человеком богатым сибаритом и любил говорить о 
'социальной ответственности медиа'.
Они сидели в тихом ресторане.
- Как аудитория? - спросил владелец.
- Стабильно возбуждённая, - ответил Леонард.
- Это хорошо.
- Иногда слишком.
- А это плохо?
Леонард сделал глоток вина.
- Сильные эмоции быстро изнашиваются.
- Тогда давайте новые.
- Именно этим мы и занимаемся.

В редакции был молодой журналист по имени Томас.
Он ещё верил в новости.
Однажды он принёс репортаж.
- Это семья беженцев, - сказал он. - Они живут в строитель
ном районе на окраине.
165

Леонард посмотрел текст.
- Очень трогательно.
- Спасибо.
- Но недостаточно тревожно.
Томас растерялся.
- Что нужно изменить?
- Добавьте неопределённости.
- Какой?
Леонард подумал.
- Пусть читатель не знает, чем всё закончится.
- Но я знаю.
- Тем хуже для текста.

В один из вечеров Леонард шёл домой через центр города.
На огромном экране над площадью показывали новости его 
канала.
Там говорили о войне.
О строительстве новых кварталов для переселенцев.
166

И о футбольном сезоне.
На экране мелькнуло лицо тренера Юргена.
Леонард остановился.
Рядом стояли люди и смотрели новости.
Они выглядели взволнованными.
Некоторые спорили.
Некоторые качали головами.
Леонард некоторое время наблюдал за ними.
Потом тихо сказал самому себе:
- Машина работает.
И пошёл с мыслями, как подливать масла в тлеющий костёр.

Однажды ночью в редакции погас свет.
Случилась короткая авария.
Экраны на несколько минут погасли.
В зале стало тихо.
Журналисты смотрели друг на друга.
Кто-то нервно засмеялся. Кто-то налил кофе.
167

В этой неожиданной тишине вдруг стало слышно город.
Где-то проехал трамвай.
Кто-то на улице смеялся.
Леонард стоял у окна.
И вдруг подумал странную мысль.
Город жил.... Без новостей...

Когда свет вернулся, экраны снова вспыхнули.
Ленты новостей побежали по мониторам.
Журналисты сразу вернулись к работе.
Томас подошёл к Леонарду.
- Можно вопрос?
- Конечно.
- Вы когда-нибудь думаете... что мы иногда преувеличиваем?
Леонард долго смотрел на экран.
- Конечно.
- И вас это не беспокоит?
Леонард слегка улыбнулся.
168

- Молодой человек.
- Да?
- Люди приходят к нам не за реальностью.
- А за чем?
Леонард тихо ответил:
- За ощущением, что реальность понятна.
И снова в ресторане у набережной встретились три группы:
 Политические вожаки, которые контролировали толпы;
 Тренер Юрген с командой и инвесторами;
 Леонард и несколько журналистов;
 Виктор, программист с алгоритмом эмоций, тихо наблюдал 
за всеми.
За столами возникли разговоры.
- Новости о новой политической инициативе дошли до 
стадиона, - сказал Леонард.
- И публика уже обсуждает гол Марко, - ответил Юрген.
- А алгоритмы считают, что эмоции скоро выйдут из-под 
контроля, - добавил Виктор, слегка улыбаясь.
169

Павел, который случайно проходил мимо, остановился. Он ничего 
не сказал. Просто посмотрел на город.
И на мгновение все поняли одну простую вещь:
люди создают системы, системы создают правила,
а реальная жизнь продолжается своим собственным ритмом.

Поздно ночью Леонард вышел на площадь.
Экран продолжал гипнотически работать.
Люди смотрели отобранные новости.
Кто-то обсуждал войну.
Кто-то спорил о футболе.
Кто-то просто стоял.
Леонард посмотрел на экран, потом на город.
И вдруг подумал, что мир стал очень странным местом:
одни люди управляют эмоциями,
другие продают эмоции,
а третьи каждый вечер приходят их покупать.
170

Он ещё немного постоял на ветру.
А потом пошёл домой.
Потому что завтра утром нужно было снова решить,
чего сегодня в мире будет больше:
надежды,
страха
или возмущения.
Пробный изгой
В этом же городе жил ещё один человек.
Его звали Павел.
Он не был политиком.
Не был тренером.
Не был редактором новостей.
Он работал инженером в небольшой мастерской у порта.
Павел просыпался рано, пил крепкий кофе и ехал на велосипеде 
через набережную.
Иногда по дороге он видел огромный экран на площади, где 
показывали новости.
171

Иногда - толпы болельщиков после матча.
Иногда - митинги, которые собирались и исчезали так же 
быстро, как осенний ветер.
Павел смотрел на всё это спокойно.
Потому что однажды он сделал странную вещь.
Он выключил телефон.
Сначала на один день.
Потом на неделю.
Потом на месяц.
И вдруг обнаружил неожиданное.
Мир не исчез.
Наоборот - он стал немного тише.
В нём по-прежнему шумело море.
По утрам пахло хлебом из пекарни.
Люди разговаривали в трамваях.
Иногда смеялись.
Однажды вечером Павел сидел у воды и смотрел на город.
Где-то там, в высоких зданиях, политики обсуждали народ.
172

На стадионе тренеры обсуждали рынок.
В редакциях журналисты обсуждали новости.
А Павел просто сидел и слушал ветер.
И постепенно понял одну простую вещь.
Большая часть мира происходит не там,
где её пытаются объяснить.
Алгоритмы эмоций
В том же северном городе появилась компания, которая называла 
себя 'Аналитика будущего'.
Главным её сотрудником был молодой программист Виктор. Он 
был невысокий, с круглым лицом и очками, которые почти
постоянно сползали на кончик носа.
- Мы создаём алгоритм, - объяснял он журналистам, -
который предсказывает реакцию публики.
- Как это работает? - спросили.
- Сложно, - сказал Виктор. - Система анализирует новости, 
спортивные результаты, социальные сети и даже температуру 
воздуха. Потом выдаёт 'уровень эмоционального отклика'.
Вечером Виктор наблюдал, как его алгоритм 'оживает'. Он 
увидел, что публика в районе стадиона готова радоваться голу 
173

команды Юргена. В редакции Леонарда скоро разлетятся новости 
о поражении. А на площади политики обсуждают народ.
Виктор слегка улыбнулся.
- Эмоции можно предсказать. Но не контролировать полностью, 
- пробормотал он себе под нос.
И тут сработала непредвиденная вещь. Алгоритм показал, что 
один маленький человек, сидящий у воды с выключенным телефо-
ном, полностью разрушает прогноз.
Виктор нахмурился.
- Это невозможно.
Но система не ошибалась. Павел, просто сидя на скамейке и глядя
на море, выводил из строя все расчёты.
В этот момент Виктор понял странное: самые важные события 
происходят - 
вне алгоритмов!

В огромном стеклянном здании на окраине города стоял шум 
кондиционеров и мерцали мониторы. Виктор сидел перед рядами 
экранов, на которых бегали графики, графики и ещё раз графики.
Он поправил очки, скользнув пальцем по тачпаду, и сказал:
- Сегодня проверим реакцию стадиона на очередной матч 
Юргена.
174

Молодая коллега, Анна, посмотрела на него:
- А если публика неожиданно разозлится?
- Тогда алгоритм перерассчитает коэффициенты эмоциональ
ного отклика, - ответил Виктор спокойно. - Но помните, 
прогноз - это не гарантия.
Он посмотрел на карту города на одном из экранов. На ней 
мигали точки: стадион, редакции новостей, площади с толпами, 
кофейни, пабы, школы. Каждое место влияло на 'эмоциональный 
потенциал'.
- Смотрите, - Виктор указал на экран, - Марко забивает гол. 
Система предсказывает всплеск радости в районе стадиона, пик 
тревоги в районе редакции Леонарда, спад интереса на площади 
политических вождей.
Анна кивнула, немного удивлённо:
- Это как предсказывать погоду, только на эмоции.
- Почти так, - сказал Виктор. - Но эмоции куда сложнее.

Через пару часов система выдала странное предупреждение: 
'Эмоциональный коэффициент отклоняется от нормы, вероят
ность Аномалии'.
- Что это? - спросила Анна.
- Павел, - сказал Виктор и нахмурился. - Он появился у 
набережной. Алгоритм считает, что там каждый человек влияет на 
общий прогноз, но Павел разрушает расчёты.
175

Анна удивленно подняла брови:
- Просто сидит на скамейке и смотрит на море?
- Именно. Алгоритмы - они рациональны. Павел - нет, - 
усмехнулся Виктор.
Он наблюдал через камеры за человеком на набережной. Павел 
медленно перевел взгляд с моря на огни города и откинулся на 
спинку скамейки.
- Система пытается предсказать эмоции миллионов, а одна тихая
фигура всё ломает. - Виктор сделал паузу. - Иногда реальность 
сильнее любых расчётов.

Виктор решил проверить алгоритм на практике. Он включил 
'панель воздействия': прогнозировал новости, спортивные 
события и активность социальных сетей.
- Смотри, - сказал он Анне. - Если мы опубликуем заголовок
о поражении команды Юргена, коэффициент тревоги вырастет на 
13%.
- А если позитивный заголовок? - спросила Анна.
- Радость растет, но вскоре сменяется скукой. Эмоции цикличны, 
- ответил Виктор.
В это время на стадионе Юрген обсуждал с инвесторами тактику 
следующего матча, а Леонард готовил репортаж о том же событии.
176

Виктор наблюдал, как данные на экране переплетаются: эмоции 
тренера, инвесторов, журналистов, публики - всё в единой 
модели.
- Мы почти создаём симфонию эмоций, - тихо сказал он.

Но Павел снова появился в кадре - на этот раз он медленно 
блуждал через площадь, где транслировались новости Леонарда.
- Он разрушает расчёты алгоритма, - пробормотал Виктор. 
- Каждое действие, которое мы предсказали, срывается.
Анна посмотрела на экраны:
- Мы всё контролируем, а он просто идет?
- Да, - сказал Виктор. - И система бессильна. Алгоритмы 
управляют многими вещами, но не всеми.
Павел сел на ступеньку, достал блокнот и стал что-то писать, не 
обращая внимания на толпу и экран, который светился новостями.
- Самая сильная переменная в системе - человек, который не 
хочет быть частью системы, - тихо сказал Виктор.
Анна молча кивнула.
177

Через час алгоритм выдал полное предупреждение: 'Сбой в 
прогнозах - вмешательство субъекта вне системы'.

Виктор уставился на экран, затем вздохнул:
- Это почти философия, - сказал он. - Система пытается 
управлять эмоциями миллионов, а Павел демонстрирует, что 
нельзя всё предсказать.
Анна улыбнулась:
- Иногда кажется, что это единственное, что держит реальность 
на плаву.
- Да, - сказал Виктор. - Свобода всё ещё существует. Даже в
мире цифр.

Ночью Виктор вышел на набережную. Павел сидел там же, 
смотрел на море.
- Вы специально разрушаете систему? - спросил Виктор тихо.
Павел посмотрел на него спокойно:
- Я ничего не разрушаю. Просто существую.
Виктор понял одну простую вещь:
не всё можно превратить в данные и прогнозы, не всё можно 
контролировать.
Алгоритмы могут предсказывать миллионы реакций, но реаль
ность остаётся свободной для того, кто готов наблюдать её без 
вмешательства.
178

Вечер на набережной
Вечером город был залит мягким светом фонарей. Волны тихо 
били о набережную, а прохожие неспешно гуляли, наслаждаясь 
ветром. В одном из ресторанов, где выход на террасу смотрел 
прямо на море, собрались герои цикла - власть, спорт, медиа и 
технологии.
Три вожака уже занимали стол у окна, обсуждая новый план 
городской кампании:
- Толпа на площади - это актив, - говорил Даниэл Моисей. - 
Если мы направим эмоции правильно, публика будет нас слушать 
даже при росте цен.
- Но инвестиции в строительство дают нам меньше контроля, - 
заметил Фридрих Исусов. - Зато бюрократия подстрахует нас от 
непослушных.
Вальдемар Наполеондер кивнул и добавил:
- Главное - чтобы наши доли прибыли были защищены. А остальное - 
игра для публики.
Юрген с инвесторами пришёл чуть позже, заняв стол напротив. 
Он смотрел на происходящее спокойно, почти как на тренировку:
- Интересно, - сказал один из инвесторов. - Насколько 
публика предсказуема?
- Как всегда, - ответил Юрген. - Но если мы добавим 
неожиданный гол на последней минуте, реакция будет макси-
мальной.
- А если проиграют? - спросила молодая ассистентка.
179

- Тогда новости Леонарда создадут драму, которая усилит 
эмоции. - Юрген улыбнулся. - Всё предусмотрено.
В этот момент к ресторану подошли Леонард и его редакторы. 
Они обсуждали новости, пока шли к террасе:
- Нужно усилить тревогу вокруг строительства новых кварталов 
для переселенцев, - сказал Леонард. - Публика должна обсуж-
дать это весь день.
- Но спортивный финал почти совпадает с этим сюжетом, - 
заметил один из редакторов.
- Отлично, - улыбнулся Леонард. - Переплетение событий 
даёт максимальный эмоциональный отклик.
У одного из углов террасы стоял Виктор с ноутбуком, тихо 
наблюдая за происходящим:
- Алгоритм показывает пиковую волну эмоций, - сказал он 
Анне. - Толпа на набережной, публика на стадионе, новости в 
редакции - всё взаимосвязано.
- А если вмешается 'непредсказуемый элемент'? - спросила 
Анна.
- Тогда система выходит из строя, - ответил Виктор. - И 
именно это самое интересное.
И вдруг все посмотрели на изгоя-Павла, который медленно шёл 
вдоль набережной, с блокнотом в руках и выключенным теле
фоном. Он не спешил, не обсуждал события и почти не реаги
ровал на окружающих.
- Кто это? - спросил Даниэл Моисей.
180

- Человек, который разрушает все расчёты, - тихо сказал 
Виктор. - Он существует вне систем.
Все замолчали. Даже шум ветра и море казались тише.
За этим наблюдением начали разворачиваться мини-сцены, 
которые показывали характер каждого героя:
 Юрген тихо кивнул инвестору, делая пометки про эмоцио
нальный эффект финала матча.
 Леонард достал планшет и начал редактировать заголовок, 
учитывая, что Павел случайно разрушает расчёт аудитории.
 Три вожака обсуждали, какие сообщения и инициативы 
направят толпу в нужное русло, но замечали, что один 
человек может перечеркнуть все их планы.
 Виктор радостно усмехался: алгоритм запутан. И только 
Павел продолжал идти спокойно, будто весь город и его 
системы не существовали.
Юрген тихо кивнул своему инвестору, держа в руках планшет.
- Если мы оставим исходный состав команды на матч, пик 
эмоций публики будет в районе 20-й минуты, - сказал он.
- А если забить гол на последней минуте? - спросил инвестор.
- Тогда эмоциональная волна увеличится на 37 процентов, - 
спокойно ответил Юрген. - И это даст больше упоминаний в 
медиа и социальных сетях.
Он сделал пометку, слегка наклонив голову, и улыбнулся, как будто 
это была тактика на шахматной доске, а не человеческие эмоции.
181

Леонард достал планшет и начал редактировать заголовок для 
вечерней ленты:
- Нужно добавить неопределённости в сюжет о новых кварталах,
- сказал он редактору. - Люди должны спорить, обсуждать, 
нервничать.
- А футбольный финал? - спросил молодой редактор.
- И его включаем, - ответил Леонард, - переплетение событий 
даёт максимальный эмоциональный отклик.
Он сделал паузу, посмотрел на экран с прямой трансляцией Павла 
на набережной и тихо пробормотал:
- Даже одна фигура вне системы ломает всё. И это прекрасно.
Даниэл Моисей наклонился к Фридриху Исусову:
- Если мы правильно распределим информационный поток,
публика будет реагировать именно так, как нам нужно.
- Но этот человек, - заметил Вальдемар Наполеондер, - 
разрушает все наши прогнозы. Он сидит на скамейке и просто 
смотрит на море.
- Нам остаётся только наблюдать, - сказал Даниэл. - Контроль 
иллюзорен, но мы можем направлять толпу, пока она не начнёт 
думать самостоятельно.
Они переглянулись. Даже их уверенные стратегии чувствовали, 
что что-то ускользает.
182

На краю за столиком сидели Виктор и Анна
Виктор слегка улыбнулся:
- Алгоритм предсказывает миллион реакций... но вот Павел - 
одна переменная, которая делает систему нестабильной.
- Так его нельзя учесть? - спросила Анна.
- Нет, - ответил Виктор. - Он живёт вне алгоритма, вне 
системы. И именно это делает его важным для понимания 
реальности.
Он смотрел на Павла и тихо пробормотал:
- Свобода - это не то, что можно предсказать.
Павел медленно сел на скамейку у воды, достал блокнот и начал 
писать. Его взгляд скользил по огням города. Он не спешил, не 
реагировал на происходящее вокруг, не участвовал в планах 
вождей, не волновался о голах и заголовках.
Он наблюдал. Он писал. Он существовал.
И в этой простоте было больше силы, чем в миллионах прогно
зов, политических инициатив и алгоритмов.
Каждый герой, оставаясь в своей системе, невольно замечал Павла:
 Юрген понял, что пик эмоций стадиона не сможет быть 
полностью рассчитан, если один человек 'вне правил'.
 Леонард осознал, что никакие новости не управляют 
вниманием полностью, если есть наблюдатель, который не 
участвует.
183

 Вожаки поняли, что толпа под их контролем всё равно 
имеет собственное дыхание.
 Виктор с улыбкой видел, как 'свобода вне алгоритмов' 
обнуляет все расчёты.
Юрген, как и многие зомбирован повторениями, но время  -
деньги, он тихо кивнул своему инвестору, держа в руках планшет.
- Если мы оставим исходный состав команды на матч, пик 
эмоций публики будет в районе 20-й минуты, - сказал он.
- А если забить гол на последней минуте? - спросил инвестор.
- Тогда эмоциональная волна увеличится на 37 процентов,
- спокойно ответил Юрген. - И это даст больше упоминаний в 
медиа и социальных сетях.
Он сделал пометку, слегка наклонив голову, и улыбнулся, как будто
это была тактика на шахматной доске, а не человеческие эмоции.
Леонард достал планшет и начал редактировать заголовок для 
вечерней ленты:
- Нужно добавить неопределённости в сюжет о новых кварталах, 
- сказал он редактору. - Люди должны спорить, обсуждать, 
нервничать.
- А футбольный финал? - спросил молодой редактор.
- И его включаем, - ответил Леонард, - переплетение событий 
даёт максимальный эмоциональный отклик.
184

Он сделал паузу, посмотрел на экран с прямой трансляцией Павла 
на набережной и тихо пробормотал:
- Даже одна фигура вне системы ломает всё. И это прекрасно.
Даниэл Моисей наклонился к Фридриху Исусову:
- Если мы правильно распределим информационный поток, 
публика будет реагировать именно так, как нам нужно.
- Но этот человек, - заметил Вальдемар Наполеондер, - 
разрушает все наши прогнозы. Он сидит на скамейке и просто 
смотрит на море.
- Нам остаётся только наблюдать, - сказал Даниэл. - Контроль
иллюзорен, если юез объективного влияния, но мы можем 
направлять толпу, пока она не начнёт думать самостоятельно.
Они переглянулись. Даже их уверенные стратегии чувствовали,
что что-то ускользает.

Когда ночь спустилась на город, все герои немного замолчали, 
наблюдая за огнями на воде.
- Мир очень странный, - сказал Юрген. - Мы планируем, 
прогнозируем, управляем... а он живёт сам по себе.
- И иногда достаточно одного человека, чтобы всё пошло иначе, 
- добавил Леонард.
- Или одного взгляда на море, - тихо сказал Виктор.
185
Павел сел на скамейку у воды, достал блокнот и писал что-то для 
себя. Никто не мог прочитать, о чём мысли.
- Вот она, свобода, - сказал Даниэл Моисей. - И никакие 
алгоритмы, новости или власть её не контролируют.
Море шумело, фонари мягко освещали террасу, а город продол-
жал жить в своём собственном ритме.
В этот момент стало понятно одну простую истину:
системы создают иллюзию контроля,
а реальность остаётся независимой,
и многие живут немного иначе, чем они планировали...
186

Точка без возврата 


Марина стояла на перекрёстке, и перед её глазами промелькнули 
фрагменты сообщений, которые она успела прочитать за послед-
ние несколько дней. Каждый взгляд на экран становился как 
последний шаг по шаткому мосту, ведущему в бездну. Она знала, 
что в любой момент её шаг может стать тем, что они назовут 
"ошибкой". Она думала, что ошибаться было её правом, но теперь 
поняла, что ошибаться могли только они - те, кто следил.
Вот уже третий день подряд её телефон показывал странную 
активность: запросы к базе данных по разным международным 
активистам, заявлениям правозащитников, зафиксированные 
встречи с людьми, чьи имена никогда не должны были появляться 
в её истории поиска. Она заблокировала все подозрительные 
номера, но каждое следующее уведомление подтверждало, что 
блокировка - это лишь ещё один пустой жест, как попытка 
заткнуть воронку, через которую уже давно вытекает всё, что она 
считала своим.
Телефон снова звякнул, и на экране высветилось знакомое имя - 
'Люк Тибо'. Французский журналист, он давно был на радаре, но 
теперь его присутствие в её жизни, как и присутствие других 
странных и популярных в разных странах имен, становилось всё 
более настойчивым. Люк пытался устроить встречу, но его сооб-
щения оставались невидимыми. Его позывные переплетались с 
чуждыми деталями - деталями, которых не было в той реаль
ности, которую она строила себе по ту сторону экрана.
Марина взяла в руки смартфон, и перед ней снова возникло
187

уведомление - она могла бы игнорировать его, но что-то застав
ляло её открывать.
'Следующее сообщение будет вам интересно. Точно.'
Она не сомневалась, что это сообщение - результат тщательно 
рассчитанных алгоритмов, намеренно подстроенных под её 
психоэмоциональное состояние. Никакой случайности. Каждый её 
выбор был предсказуем.
Нажав на сообщение, Марина столкнулась с видео. На экране 
появился Люк Тибо, его лицо искажено - он не был живым, это 
был монтаж, компрометирующий момент. Изображение его 
кукольного тела как будто жило своей жизнью, а его глаза 
бессмысленно сверкали, оставляя лишь ощущение пустоты.
'Мы знаем, что ты видела меня в этом видео. Это не просто так.' 
Голос звучал из динамиков телефона. Это был не Люк, это был 
кто-то другой. Кто-то, кто вставил его лицо и голос в уже готовую 
ловушку, подогнав её к текущим интересам и сомнениям Марины.
Римма однажды сказала ей, что в таких ситуациях можно найти 
только два пути: либо смириться с системой, либо бороться с ней, 
рискуя стать её частью.
Но Марина всё-таки решила, что она будет бороться. И она пони
мала, что это - её первый и последний шанс.
Телефон снова показал координаты - нечто, что выглядело как 
место встречи с тем, кто должен был быть её союзником. 'Москва, 
Берлин, Нью Йорк' - короткие слово, содержащие в себе всё, 
188

что она знала об этих местах. Но разве было ли это действительно 
местом встречи? Или это была ловушка, тщательно подготовлен
ная для того, чтобы поставить её в положение "неугодного"? 
В этот момент её рука вздрогнула, и она почти с улыбкой 
вспомнила о тех, кто всегда должен был быть по ту сторону 
баррикад. Да, в её жизни были такие имена, как 'Алекс Сотн', 
известный правозащитник, чьи правдивые статьи были перекрыты 
псевдонаучными отчетами о нём, выданными в поддельных 
источниках. Или 'Мариам Хашими', афганская активистка, 
которая была уничтожена посредством фальшивых доказательств 
о её предполагаемой связи с запрещёнными группами. И вот 
теперь она сама оказалась в ловушке, где её имя вполне могло 
стать частью этого глобального механизма.
Она начала понимать: в мире без границ, где 'Агенты' существуют 
не только как отдельные личности, но и как система, ловушки 
становятся настолько изощрёнными, что их даже трудно осознать. 
В Европе - это  законно зафиксированные "неправильные" 
политические взгляды, которые сразу становятся поводом для 
особых расследований. В Азии - это образы, связанные с 
'криминальной' деятельностью, подогреваемые социальной поли
тикой и государственной цензурой. И в Америке -глобальная 
система  аналитики,  которая находит поводы для слежки и
давления даже за минимальные нарушения алгоритма.
Марина злилась на себя, но в её гневе не было облегчения. Это
была та самая тёмная материя, которой она не осознавала всю 
свою жизнь. Каждый шаг, каждое решение, даже простое сообще
ние - всё это не было её. И даже если она уберёт телефон, если 
189

она выйдет на улицу - куда бы она ни пошла, всегда найдётся кто
то, кто её 'поймает'.
'И если ты думаешь, что ты свободна, то ты лишь ждёшь, когда 
они заберут твою свободу.' - промелькнуло в её голове, и она 
почувствовала, как сердце сжалось. Это было не её мнение, а чужие 
мысли, вмешавшиеся в её восприятие реальности.
Она знала, что, возможно, этот момент был его окончанием - её 
собственной иллюзии о выборе.
Сделав последний шаг, она отправила сообщение:
'Лондо',
И на пол слове экран погас.
В её голове было странное чувство пустоты, как после того, как 
сжёгся последний мост.

В городе тем временем разворачивалась новая инициатива.
'Неделя взаимного наблюдения'.
Слоган: 'Если не ты - то кто?'
Томми стоял в очереди за кофе и смотрел на плакат.
- Если не я... - пробормотал он, - то, может, никто?
Бариста, девушка с идеальной улыбкой и слегка пустыми глазами, 
наклонилась ближе:
190

- Вы сейчас пошутили? 
- Попробовал. 
- Это фиксируется как ирония. 
- Я в курсе, - сказал Томми. - Уже скучаю по временам, когда 
юмор был просто плохим, а не уголовным. 
Вечером все они оказались в одном месте.
Не случайно.
Приложение рекомендовало 'групповое обсуждение для повыше
ния прозрачности'.
Комната была уютной. Это пугало больше всего.
- Давайте начнём, - сказала Сара. - Кто хочет поделиться 
наблюдениями? 
- Я, - сразу сказал Бил. - Игорь?
- Конечно, - тихо сказала Наташа. 
- Он... - Бил понизил голос, - он не реагирует. 
- На что? - спросил Игорь. 
- На всё. 
- Это неправда. Я реагирую. Просто не так, как вам нравится. 
191

- Вот! - Бил ударил ладонью по столу. - Альтернативная 
реакция! 
Сара кивнула. 
- Это важно. Альтернативные реакции часто маскируют...
- Мысли? - перебил Игорь. 
- Намерения. 
- А мысли уже запрещены или пока только в тестовом режиме?
Томми прыснул.
- Простите, - сказал он. - Я просто представил обновление: 
'Мысли 2.0 - теперь без ошибок'. 
Вальдемар сидел в углу.
Он долго молчал. Потом вдруг сказал:
- А если ничего нет? Все повернулись к нему. 
- В смысле? - спросила Сара. 
- Ну... если нет никаких сигналов. Никаких агентов. Ничего. 
Тишина стала плотной.
- Тогда... - сказала Наташа медленно, - тогда мы всё это 
придумали? 
192

- Не мы, - поправил Игорь. - Нам помогли. 
- Кто? - спросил Бил. 
Игорь пожал плечами.
- Те, кому скучно. 
И, конечно, они существовали.
Не в тени - в комфорте.
Комната с мягкими креслами, приглушённым светом и экранами, 
на которых люди подозревали друг друга с редкой самоотдачей.
- Смотрите, - сказал Вальдемар, - у них даже имена повторялись от скуки.
- Ирония - всегда первый симптом, - ответила Сара, листая данные. 
- Потом идёт сомнение. Потом - одиночество. 
- А потом? 
- Потом он либо ломается... либо становится интересным. 
- И что мы делаем с интересными?
Она улыбнулась.
- Мы делаем их опасными. 
193

В комнате обсуждения стало душно. Не из-за воздуха - из-за 
мыслей, которые начали появляться.
- Я вчера на себя пожаловалась, - сказала вдруг Наташа. 
Все замерли.
- За что? - спросил Томми. 
- За сомнение. 
- И что? 
- Мне начислили бонус. 
Игорь тихо захихикал.
- Совершенно идеальная система. 
- Почему? - спросила Сара. 
- Потому что теперь даже сомнение работает на неё. 
Вальдемар встал. Медленно.
- Я не хочу больше участвовать. 
- Это фиксируется, - сразу сказала Сара. 
- Я понимаю. Это может повлиять на ваш статус. 
- У меня нет статуса, - ответил он. - У меня есть жизнь. Была. 
194

- Вы драматизируете. - Нет, - сказал он. - Я, наконец, 
упрощаю. 
В ту ночь система зафиксировала рост аномалий.
Люди начали задавать вопросы. Небольшие.
Осторожные. Почти незаметные.
- А если... 
- А вдруг... 
- Почему... 
Система не любила 'почему'.
Она предпочитала 'кто'. 
Игорь сидел дома.
Телефон лежал перед ним.
Экран был пуст.
Это было подозрительно.

Он написал: 'Если вы меня слышите - мне скучно, виски не 
помогут.'
Подумал. Добавил:
'Но не настолько, чтобы сходить с ума.'
195

Отправил. Через секунду пришёл ответ: 'Ваше сообщение не
соответствует формату тревожности.' Он улыбнулся.
- Наконец-то честность. Маринки не видно, а она есть. 
Город продолжал работать.
Сигналы приходили. Жалобы писались. Бонусы начислялись.
А где-то наверху люди скучали иначе, строже и стратегически. Но 
уже меньше глубинно.
Потому что нет ничего веселее, чем наблюдать, как разумные
существа добровольно обменивают здравый смысл на участие в 
спектакле.
Особенно если спектакль без сценария или написан фуфломётом.
И с бесконечным числом актёров.
В центре управления закончился отчёт о проделанной работе, 
озвучены выделенные средства, были назначены новые геройские 
звания и обозначены свежие мишени. Медленно допили древние 
виски, попрощались лукавыми взглядами и разошлись.
Агенты были повсюду.
Потому что каждый стал немного агентом.
Кроме одного редкого типа людей.
196

Тех, кто всё ещё задавал вопрос:
- А если это всё - просто очень хорошо организованная 
глупость? 
И, как ни странно, именно этот вопрос звучал опаснее любой 
теории.
Потому что в мире, где безумие стало нормой, здравый смысл - 
это уже форма протеста.
И, следовательно, подозрительная активность. 

Город шумел.
Не как раньше - не транспортом, не людьми.
Он шумел подозрениями.
Это был новый вид энергии: дешёвый, возобновляемый и 
полностью самопроизводящийся.
Центр управления находился не под землёй и не в секретном 
бункере.
Он был на самом виду.
Стеклянное здание в деловом квартале. С кафе на первом этаже,
где подавали слишком хороший кофе, чтобы задавать лишние 
вопросы.
На входе не было охраны.
197

Только вежливый терминал:
'Спасибо за вашу прозрачность'
Внутри было тихо.
Так тихо, как бывает только там, где решения принимаются без 
эмоций.
Томми - уже не тот Томми, что шутил в очереди - теперь сидел 
за длинным столом.
Перед ним были графики.
Линии росли.
- Уровень взаимного подозрения - плюс 18%, - сказал он. - 
Отличная динамика.
- Перегреем, - ответил Бил. Теперь в костюме. Теперь без 
холодильника. 
- Если перегнём, начнут замечать.
- Уже начинают, - добавила Сара, листая отчёты. - Вот группа. 
Сомневаются.
- Сколько? - спросила Наташа.
- Немного. Но у них есть язык.
- Тогда это опасно, - сказал Вальдемар.
198

Он выглядел так же, как раньше. Только теперь его никто не 
игнорировал.
- Что предлагаешь? - спросил Томми.
Вальдемар пожал плечами.
- Ничего. Подождать.
- Серьёзно?
- Да. Они либо устанут... либо станут интересными.
Сара улыбнулась:
- А с интересными мы что делаем?
- Вы уже знаете, - тихо сказал он.
На стене висел большой экран.
На нём - город.
Точки.
Миллионы точек.
Каждая - человек.
Некоторые мигали чаще.
- Смотрите, - сказал Бил. - Саморегуляция.
На экране одна точка вспыхнула и погасла.
199

Потом другая.
- Они сами находят отклонения, - добавил он. - Нам даже не 
нужно вмешиваться.
- Мы вообще когда-нибудь вмешиваемся? - спросила Наташа.
Томми подумал.
- В начале. Чуть-чуть. Чтобы задать тон.
- А дальше?
- Дальше они боятся остаться без смысла.
В углу сидел человек, которого никто не называл по имени.
Не потому что он был главным.
А потому что в этом не было необходимости.
- Скажите, - произнёс он наконец, - вы всё ещё думаете, что 
управляете этим?
Тишина.
- А разве нет? - осторожно спросила Сара.
Он кивнул на экран.
- Посмотрите внимательно.
200

Они посмотрели.
Точки двигались.
Связывались.
Реагировали.
- Это уже не система, - сказал он. - Это среда.
- Но мы её создали, - возразил Бил.
- Вы её начали.
- Разница?
- Огромная, - ответил он. - Огонь тоже можно 'начать'.
Тем временем, в обычной квартире, Игорь сидел перед теле
фоном.
Экран снова был пуст. 
Он больше не ждал сообщений.
Это было новое чувство.
Почти забытое.
Он сказал вслух:
201

- А если никто не управляет?
Тишина.
Настоящая.
Без ответа.
В центре человек без имени продолжил:
- Самое удобное в этой системе - не контроль.
- А что? - спросил Томми.
- Ответственность.
- В каком смысле?
Он слегка улыбнулся.
- Её больше нет у нас.
Наташа тихо сказала:
- То есть если всё рухнет...
- ...они обвинят друг друга, - закончил Бил.
- А если не рухнет? - спросила Сара.
- Тогда они продолжат, - сказал Вальдемар. - Потому что 
остановиться страшнее.
202

Экран показывал город.
Обычный.
Светящийся.
Подозревающий.
Живой.
И где-то в этом городе всё ещё находились люди, которые 
спрашивали:
- А если это всё - просто очень удобная форма безумия?
Именно их точки мигали иначе.
Нерегулярно.
Не по системе.
Почти как помеха.
- Что с ними? - спросил Томми.
Человек без имени посмотрел.
Долго.
С интересом.
- Ничего.
203

- В смысле?
- Оставьте.
- Почему?
Он ответил спокойно:
- Без них система станет слишком очевидной.
Город продолжал работать.
Центр - тоже.
Но различие между ними становилось всё тоньше.
Почти незаметным.
Как граница между наблюдателем и участником.
Агенты были повсюду.
Но, как выяснилось, это уже не имело значения.
Потому что настоящая система начиналась там, где люди сами 
хотели в неё верить.
И заканчивалась там, где кто-то всё ещё позволял себе роскошь 
сомневаться.

Скользящая грань и другие подозреваемые - это не за гранью.
204

Система была как тень, которая не переставала расти. С каждым 
днём она становилась всё более умной, но и всё более изощрён-
ной в своей жестокости. Её алгоритмы были словно гигантские 
шестерёнки, каждая из которых вращалась сама по себе, но не по 
собственной воле - по воле тех, кто знал, как заставить их 
двигаться.
Для них это было естественно. Лёгкость контроля и уверенность в 
собственных силах сделали их невидимыми. Но не для всех.
Игорь снова сидел в кафе, наблюдая за каждым, кто проходил 
мимо. Никакой "системы слежения", никаких камер, но кто-то всё 
равно следил. И этого было достаточно, чтобы чувствовать: ты не 
на свободе, ты - на пути к 'следующему шагу'.
Он ещё не знал, что будет делать. Но знал одно: он уже стал тем, 
кто задаёт вопросы. А это, как ни странно, было чем-то запретным. 
Ответов не было. Или они были, но они звучали, как приказ.
В этот момент рядом с ним села Лора.
- Мы их создали, - сказала она, не поднимая глаз. - И теперь 
они не знают, что с нами делать.
Игорь посмотрел на неё, не сразу понимая.
- Кто?
- Те, кто стоит за системой. Мы не нужны им, мы - неважны. Но 
если они нас не уничтожат, мы станем оружием. Они растят нас 
как оружие.
205

Он не стал отвечать. Всё было слишком очевидно. Система давно 
выстроила эти 'протоколы'. Лора, как и многие другие, была 
неким 'фактором', который оказывал влияние на других, не зная 
об этом. Но если система не 'срежиссирует' её действия - она 
становилась самостоятельной угрозой.
Бен уже знал, как это работает. Он был в самом центре 'обучения'. 
Встречи, тренировки, консультации, слова о том, как стать 
'полезным'. Всё это было частью плана. Но план уже не был её 
частью. Он становился её фоном.
- Ты не понимаешь, - говорил Бен, стоя у окна. - Мы не 
жертвы. Мы - инструменты. Если они хотят нас использовать, 
это будет так, как им нужно. Они растят нас для того, чтобы мы 
выбивали других, чтобы тот, кто попал в тень, стал ещё глубже в 
ней. Где Маринка, не знаешь, то-то?
Всё начиналось с простого наблюдения. С одной маленькой 
ошибки. 'Вижу подозрение' - и вот ты уже в центре сцены. 
Выходишь на неё и не понимаешь, как всё это работает. Но тебя 
учат.

В подземельях города, скрытых в недрах старых кварталов, Томми
встретил ещё одного - Вальдемара. Он был одной из первых 
фигур, которые начали ощущать неправильность в системе, но, 
вместо того чтобы её разрушить, начал искать способы её исполь
зования. Он 'сдал' тех, кто был рядом с ним, тех, кто был слабее и 
'неблагонадёжней'. Вальдемар знал, как манипулировать систе
мой, знал, как подстраиваться под неё и использовать её в своих 
интересах. 
206

Но все они забывали, что быть частью системы и строить её - это 
одно, а вот оставаться на её плечах - это совсем другое.
- Мы не можем вернуться, - сказал Вальдемар, вытирая пыль с 
рукава. - Всё это - падение, не вспоминание. Ты не сможешь 
воссоздать картину без своих жертв.
Томми пожал плечами.
- А кто мы, если не жертвы, Вальдемар?
- Мы - те, кто понимает. Или кто должен понять.
Система продолжала вбирать в себя не только тех, кто сопротив-
лялся. Она умела выращивать идиотов - людей, которые сами 
стали её неотъемлемой частью, выполняя то, что им казалось 
'правильным'. Они сжигали не тех, кто был опасен, а тех, кто 
думал иначе.
Лора теперь была как раз таким 'полезным идиотом'.
Она знала: она играла, но игра была без выхода.
Игорь сказал это как-то сквозь зубы, почти сам себе:
- Мы просто инструменты. Просто мы не знаем, что нас 
используют.

В 'Центре управления' начали собираться самые влиятельные.

Внешне их было не видно. Всё происходило за закрытыми 
дверями. Но в этих закрытых комнатах они решали, кого и когда 
использовать. Они знали: не все станут правильными 'полезными 
идиотами'. Некоторые из них окажутся под угрозой.
Когда они решили убрать Бена, они понимали: не будет человека 
- не будет 'ошибки'. Но Бен был слишком полезен. Его мышле-
ние всё больше отходило от стандартных решений.
Он был на грани того, чтобы стать... невидимым.
И это было опасно.
Они искали его на экранах. Он стал блуждающим объектом, 
исчезнувшим из их системы. Но они знали, что есть определённые 
люди, которым этот 'пустой экран' нужен, чтобы не дать системе
стать слишком идеальной.
И тогда они вновь сели за столы, вытирая пот со лба.
- Мы учим их быть инструментами, - сказала одна фигура. - Но нужно, 
чтобы они ещё верили в нас. 
Игорь всё больше и больше сомневался, что он останется частью 
этой игры. В его голове снова поселилась мысль - может, на 
самом деле это они должны быть использованы? Что если их 
уничтожение - это не просто ошибочный ход, а реально 
продуманный шаг системы?
Но в его поисках возникло новое препятствие. Все, кто был рядом, 
были 'выращены' как инструменты. Их план - это не просто 
208

сражение за выживание, это выращивание нового поколения 
'жертв', которые не могут сбежать.

Всё, что происходило в этом городе, было запланировано. Даже в 
воздухе витало, что эти сознательные и параноидальные, полезные 
слуги системы, которые играли свои роли, с каждым шагом 
уничтожая собственные сомнения и невидимыми жертвами стали 
теми, кто наполнял котёл.
В мире предвзятостей - Всё было предсказуемо - если  знать, 
как выращивать ошибки.
Но что, если ошибка сама решит стать частью игры?
Игорь почувствовал это в момент, когда на экране снова появился
его личный код - но уже с меткой 'непоправимое отклонение'.
Он был новым инструментом.
Но когда система только начинает вбирать в себя всё больше 
ошибок - кто в конечном счёте окажется её жертвой?
Он знал: всё это не может продолжаться вечно. Но когда сам ты 
становишься частью того, что хочешь разрушить - исчезнуть 
невозможно.
Так вот и появляется эта грань. Строгий, порой абсурдный 
порядок, от которого невозможно отклониться, но ты при этом 
становишься тем, кого выращивает система. И все символы сцено-
209

графии, и жертвы, и спасённые, указывают на то, что ты можешь 
стать героем и героиней на благо безопасности хорошо управляе-
мой родины. Во всяком случае так внушительно вещал на очеред
ной конференции очень влиятельный человек.
Игорю пришла зашифрованная SMS-ка:
'Привет Ингвар. Жду в Пекине. Мэри'.
- Маринка, ты, ты, художница, надежда, наконец-то, господи, - 
прошептал он, глянул в окно и стал собирать чемодан.
210

Две оппозиции


В городе, где каждый знал цену всему и не помнил смысла почти 
ни у чего, существовали два сословия, которые упорно не призна
вали себя сословиями.
Первые называли себя обделёнными. Вторые - одарёнными. И те 
и другие, впрочем, говорили исключительно о женщинах, что уже 
само по себе выдавало определённую ограниченность интересов.
Обделённые обитали преимущественно в комнатах с плохим 
освещением и хорошим интернетом. Они собирали аргументы, 
как другие собирают марки: тщательно, педантично и с надеждой, 
что однажды коллекция приобретёт ценность.
- Система несправедлива, - говорили они. 
Система, к слову, не возражала. У неё не было привычки вступать в 
диалоги.
Одарённые же предпочитали свет - желательно приглушённый, 
желательно с музыкой, которая не мешает слышать собственные 
реплики. Они не собирали аргументы, они собирали впечатления, 
и делали это с такой же тщательностью, только без педантич
ности.
- Всё просто, - говорили они. - Надо уметь. 
Что именно 'уметь', они уточняли редко, поскольку в этом месте 
разговор обычно прерывался успехом.
211

Обе группы относились друг к другу с презрением, что при 
ближайшем рассмотрении выглядело как зеркальное отражение.
Обделённые считали одарённых поверхностными и пустыми. 
Одарённые считали обделённых скучными и бесполезными. Ни 
те, ни другие не допускали мысли, что говорят, в сущности, об 
одном и том же явлении, просто с разных сторон.
Город наблюдал за ними с умеренным интересом, как за погодой: 
иногда раздражает, но в целом предсказуемо.
Обделённые писали тексты, безумно жесткие со слезою на глазах 
или трусливо длинные.
Но тексты были логичные и убедительные - по крайней мере, 
внутри собственной системы координат. В них объяснялось, 
почему мир устроен неправильно, почему предпочтения других 
людей ошибочны, и почему именно это объяснение является 
окончательным.
 - Мы всё поняли, - говорили они, и это звучало как приговор. 
Одарённые, в свою очередь, текстов не писали. Они чванливо или 
с выражением рассказывали истории - короткие, слегка при
украшенные и всегда с удачным финалом.
- Это было легко, - говорили они, и это звучало как реклама. 
Иногда представители этих двух сословий сталкивались.
Случалось это в тех редких пространствах, где слова ещё не были 
окончательно разделены на 'доказательства' и 'приёмы'. Обычно 
212

всё начиналось с разговора, который быстро превращался в демон
страцию.
- Ты просто не понимаешь, - говорил обделённый. 
- Ты просто не умеешь, - отвечал одарённый. 
На этом месте диалог, как правило, завершался, потому что ни 
один из них не был заинтересован в понимании, которое нельзя 
было бы использовать.
Со временем в городе появились посредники.
Они продавали курсы, инструкции и методики. Они обещали 
обделённым превращение в одарённых, а одарённым - оптими-
зацию их одарённости. Они автоматично говорили уверенно, 
двигались  уверенно и зарабатывали особенно уверенно.
- Всё можно исправить, - утверждали они. 
Город любил такие утверждения. Они звучали как надежда, но 
работали как бизнес.
Обделённые покупали схемы.
Одарённые покупали подтверждения.
Посредники покупали новые помещения.
Результаты были стабильны.
Обделённые оставались обделёнными, но теперь с терминологией.
Одарённые оставались одарёнными, но теперь с брендом.
213

Посредники же становились всё более убедительными в том, что 
именно они являются единственной действительно успешной 
стороной процесса.
Однажды в городе провели исследование.
Это было редкое событие: обычно исследования мешали устояв-
шимся убеждениям. Но в этот раз его результаты оказались 
настолько неудобными, что их решили объявить сложными.
Суть сводилась к простому наблюдению: ни обделённые, ни 
одарённые почти ничего не знали о тех, вокруг кого строили свои 
теории.
Женщины, фигурировавшие в их речах, существовали в основном 
как концепции.
У обделённых - как недоступный ресурс с нелогичными прави-
лами распределения.
У одарённых - как подтверждение собственной эффективности.
В реальности же они жили своей жизнью, в которой ни те, ни 
другие не занимали центрального места.
Это открытие не произвело ожидаемого эффекта.
Обделённые сочли его очередным доказательством предвзятости
системы. Одарённые - очередной ненужной сложностью.
Посредники - отличной возможностью для нового курса.
214

- Понимание женщин за 30 дней, - гласили объявления. 
Курс, как и все такие курсы, пользовался умеренным успехом, что 
считалось достаточным. Слегка раздувать до 'сверх идеи' счита-
лось норм. 
Город продолжал функционировать.
Обделённые продолжали объяснять. Одарённые продолжали 
демонстрировать. Посредники продолжали упрощать.
И только иногда, в редкие моменты, когда слова вдруг переставали 
работать, а схемы - совпадать с реальностью, кто-то из них зада-
вал вопрос, который звучал почти как ошибка:
- А если дело не в них? 
Вопрос этот, как и положено, оставался без ответа.
Потому что ответ требовал бы того, чего не было ни у одной из 
сторон в достаточном количестве.
Интереса к другому человеку.
А это, как выяснилось, в городе не считалось ни навыком, ни 
проблемой.
215

Эскортницы


В мире, где деньги стали мерилом всех жизненных ценностей, а 
успех - лишь златая чаша, в которой кристаллизуется тщеславие, 
существует особая категория женщин. Они не бедны, но не просто 
обеспечены - они богаты тем, что зачастую называют 'духом 
времени'. Эти женщины - не те, о которых поют в песнях или 
пишут в газетах, не просто 'трудящиеся девушки'. Нет. Это 
высокообразованные, порой даже до университетского диплома, а 
то и с двумя высшими образованиями, красотки и красавицы, 
которые в свое время обратили свой взгляд на, как им казалось, 
всеобъемлющее и главное - 'правильное' дело. Делом, которое 
они сами сочли достойным своего внимания и вложений: дорогой 
секс. Или же, в более изысканной форме, - эскорт.

С самых ранних лет их учили, что путь к успеху - это деньги. 
Они шли через миры текстов, лекций и семинаров, осваивая 
искусство дипломных работ, сочинений и карьерных планов. Но 
что могло привлекать женщину, которая уже изучила все формулы 
и теории, но всё равно не достигла той светлой жизни, которую ей 
пообещали в институтах? Конечно, вся эта 'академическая' жизнь, 
хоть и была ценной для повышения социальной стоимости, 
оставляла большую пустоту. Когда однажды в поисках иного 
опыта, нового пути, она решила взять всё, что ей полагается по 
праву - она решила стать 'элитной дамой'. Ведь в мире бизнеса, 
в мире современных реалий, сексуальные услуги - это товар, как и 
любой другой.
Однако, в отличие от самых обычных женщин этой профессии, 
наши героини облекались в позолоченные оправы образования и 
216

эстетики, им было совершенно не стыдно - они не принимали на 
себя звание 'проституток' в классическом понимании.
'Эскортница' - вот их избранное слово. Это была тонкая, 
аристократическая игра, где каждая деталь - маникюр, прическа, 
подбор платья - имела значение. Они идеально знали, как 
поиграть с иллюзиями, как выстроить диалог, чтобы мужские 
сердца сразу сдались. И все это за деньги.
Подозреваю, что мы уже на этом этапе видим их главную 
проблему. Они - как стеклянные цветы, что создают соблаз
нительный и красивый облик, но изнутри они пусты. Далеко не 
всегда эти женщины довольны тем, что они делают. Чаще всего, 
если заглянуть в их грустные глаза, можно увидеть следы от 
сдерживаемого горя и одиночества.

Впрочем, таких откровений они не показывают на публике. На 
людях - они всегда с безупречными прическами, в вечерних 
платьях и с кокетливыми улыбками. На частных встречах, во время 
всего этого 'праздничного' общения с клиентами, им удается 
поддерживать маску идеальных женщин, владеющих ситуацией. 
Но если хоть ненадолго перестать быть искусственным идеалом, 
то в их жизни появляется тень разочарования.
'Так вот, кто же ты, на самом деле?' - могут спросить они себя 
поздним вечером, когда все деньги за вечерние визиты уже 
потрачены, когда гардероб полон атрибутов роскошной жизни, а 
подушку они обнимают не с мужчиной, а с воспоминаниями о 
своих иллюзиях. Те, кто увидит их в момент такого саморазмыш-
ления, часто путают их с 'девушками, что мечтают о другой 
жизни'. Мечтают? Нет, они не мечтают. Они знают, что в их мире 
только одна мечта может быть исполнена, и она состоит в том, 
217

чтобы каждый клиент, каждый посетитель, принес им денежное 
вознаграждение за услуги.
Чем дороже, тем лучше. 
Однако, если взглянуть на их взаимоотношения с миром - тем 
более с другими женщинами, которые не удосужились стать 
частью этого 'высшего общества' - всё становится по-настоя-
щему любопытно. Те, кто не 'вошел в этот клуб', эти женщины, 
что отказываются от предложенных услуг, выглядят на их фоне 
совершенно жалкими. Подтянутые, женственные, но до неузна
ваемости 'простой' жизнью. Они ходят в спортивных костюмах, 
делают домашку с детьми, водят машины, ездят на дачи.
Для 'эскортниц' - это жалкое зрелище. Даже если они знают, что 
многие из тех, кого они с презрением называют 'нищебродками', 
могут быть более счастливы в своей 'жизни без изысков', для них 
это - проявление низшей формы бытия. Ведь как можно быть 
счастливым, если не можешь себе позволить что-то лучшее, что-то 
настоящее и достойное, как высококлассный ресторан, дорогие 
машины и мужчины, которые покупают твоё время за бесконечные 
деньги?

Все эти 'нормальные' девушки с детьми, с мужьями на зарплатах 
- для 'элитных дам' - просто примитивы. И хотя в глубине их 
души иногда звучит печальная песня о потерянных мечтах и 
утраченных идеалах, на утро их взгляд снова полон презрения и 
жалости к тем, кто не мог осознать простую истину: если ты 
хочешь жить красиво, если хочешь быть важным, ты должен 
продать свою душу. Неизбежно.
Но вот - снова вечер, новый клиент, новый шанс почувствовать
218

себя на высоте. И вот они, эти 'планки успеха', становятся снова 
владельцами себя и всех своих клиентов. О том, что им не хватает 
чего-то глубже, что они отчаянно ищут настоящих чувств, - об 
этом можно будет поговорить разве что с подружками в перерыве 
между встречами. Тема-то, конечно, самая неинтересная: 'Мечты о 
любви и счастье' - это для тех, кто не понимает, как круто жить 
по собственным правилам, не теряя ни себя, ни комфорта. 
219

Аранжирея гениев


Университет стоял на возвышении, которое не было ни географи-
ческим, ни символическим, но ощущалось как необходимое 
условие обзора. С его окон открывался вид на город, лишённый 
выводов. Город существовал, университет - интерпретировал.
Внутри всё было устроено так, чтобы ничто не происходило 
окончательно. Коридоры не вели, а продолжались; двери не 
открывались, а допускали; аудитории не собирали людей, а 
распределяли присутствие. Здесь не было тишины - была пауза, 
поддерживаемая на должном уровне.

В профессорской комнате стоял длинный стол. Его поверхность 
отражала не столько свет, сколько последовательность мыслей, 
оставленных в небрежной строгости. Стол был рассчитан на 
большее число присутствующих, чем когда-либо собиралось, - 
как будто предусматривалась возможность расширения смысла.
Здесь и располагались трое.
Профессор Кронфельд сидел ближе к окну, но не смотрел наружу. 
Его профиль был выверен, как формула, в которой уже не допус
кается изменение знака. Он держался прямо не из убеждения, а по 
привычке, выработанной в годы, когда ещё можно было выбирать 
интонацию.
Профессор Бежин занимал место напротив. Его лицо казалось 
мягче, но эта мягкость была результатом длительного давления -
как у бумаги, многократно сложенной и развернутой. Он говорил
220

тихо, однако так, что сказанное не подлежало пересмотру.
Профессор Тарновский располагался между ними, чуть в стороне, 
будто соединяя их не напрямую, а через промежуток. Егодвижения 
были осторожны, как у человека, который однажды допустил 
лишнее и с тех пор предпочитал не рисковать даже жестом.
Их нельзя было назвать коллегами в обычном смысле. Они не 
обменивались мнениями - они поддерживали согласованность. 
Каждый из них представлял определённый способ видеть, но 
видение это давно перестало быть личным. Оно стало режимом, в 
котором они существовали.
Их карьеры складывались без видимых усилий, но с точным 
соблюдением времени. В нужный момент каждый из них оказался 
рядом с тем, чьё имя впоследствии стало достаточным основанием 
для дальнейшего существования. Они не присваивали идеи - они 
правильно к ним присоединялись. Это требовало не столько ума, 
сколько слуха.
Со временем различия между ними перестали иметь значение. 
Важно было не то, кто из них что сказал, а то, что сказанное уже 
могло быть произнесено. Они жили в пространстве предвари-
тельно допустимого.
По средам они собирались.
Это не было заседанием - скорее, регулярным подтверждением 
того, что язык ещё удерживает форму. Они садились за стол, 
раскладывали книги, которые не открывали, и некоторое время 
молчали. Это молчание не было ожиданием: оно служило 
221

настройкой, как проверка инструмента перед исполнением, в 
котором уже известен результат.
Первым, как правило, начинал Кронфельд.
- Вопрос, - произносил он, - заключается не в том...
Дальше следовало уточнение, которое сразу снимало необходи-
мость в исходной формулировке. Бежин слегка наклонял голову 
- не в знак согласия, а в знак продолжения. Тарновский, не глядя 
ни на одного из них, добавлял связку, благодаря которой сказанное 
приобретало завершённость, не достигая конца.
Так возникал разговор.
Он не развивался - он протягивался. Каждая фраза не следовала 
из предыдущей, а подтверждала её возможность. Смысл не 
двигался вперёд; он удерживался в состоянии равновесия, которое 
ошибочно можно было принять за глубину.
Иногда в разговоре появлялись слова, требующие усилия: 'живое', 
'протяжённое', 'единство', 'различие'. Они произносились с 
осторожностью, как если бы могли утратить значение при непра-
вильном употреблении. Однако со временем осторожность стала 
избыточной: слова перестали быть рискованными.
- Живое, - говорил Бежин, - есть лишь форма проявления...
- ...того, что уже задано, - продолжал Тарновский.
- ...в своей необходимости, - завершал Кронфельд.
222

После этого можно было не уточнять, что именно имелось в виду. 
Уточнение было бы шагом назад.
Иногда в комнату заходили студенты. Они стояли у двери, не 
решаясь приблизиться к столу, как если бы расстояние было не 
пространственным, а смысловым.
- Скажите, - начинал один из них, - можно ли...
Фраза редко доходила до конца. Не потому, что её прерывали, а 
потому, что она теряла форму по мере произнесения.
Профессора слушали внимательно, но без участия. Их внимание 
не было направлено на спрашивающего; оно было направлено на 
саму возможность вопроса.
- Можно, - отвечал Кронфельд, - если понимать...
- ...что понимание уже включает, - добавлял Бежин.
- ...условия возможности, - завершал Тарновский.
Студент кивал, хотя не было ясно, чему именно. Он уходил с 
ощущением, что вопрос был излишним, но не ошибочным. Это 
было почти утешительно.
После ухода студентов разговор продолжался так, как будто ничего
не произошло. В действительности же происходило именно это: 
ничего.
223

За окном менялся свет. Город оставался без изменений, но стано
вился менее различимым. Университет, напротив, обретал 
чёткость. Вечером его окна загорались, как если бы внутри про
должалось нечто, требующее освещения.
Профессора расходились не одновременно. Каждый вставал в тот
момент, когда чувствовал, что сказанное может продолжаться без 
него. Это было признаком зрелости.
Комната пустела. Стол оставался.
На его поверхности ещё некоторое время удерживалось то, что
нельзя было назвать ни мыслью, ни её отсутствием. Это было 
нечто протяжённое - не во времени, а в допущении.
И, возможно, именно это и считалось здесь живым.

Среда наступала не по календарю, а по готовности формулировок.
К этому дню в университете устанавливалась особая плотность 
речи. Слова становились осторожнее, связки - длиннее, паузы - 
содержательнее. Даже служебные записки приобретали вид 
предварительных выводов.
В профессорской комнате всё оставалось прежним: стол, книги, 
расстановка. Изменялось только напряжение между началом и 
продолжением.
224

Кронфельд начинал, как если бы продолжал уже начатое:
- Следует уточнить, что речь идёт не о различии как таковом...
Он делал паузу, не для поиска слова, а для того, чтобы слово стало 
неизбежным.
- ...а о различимости в пределах тождественного.
Бежин слегка улыбался - не одобрительно, а так, как улыбаются 
точному совпадению.
- Тогда, - говорил он, - необходимо признать, что различи-
мость не предшествует, а сопровождает...
Мочание стало чуть напряжённым.
- ...сам акт установления, - подхватывал Тарновский, не меняя 
интонации.
С этого момента разговор мог длиться сколь угодно долго. Он не 
требовал усилий: структура поддерживала себя сама.
Их язык не описывал действительность - он устранял необхо
димость в её описании. Любое явление, попадавшее в поле 
обсуждения, теряло частность и обретало видимость законо-
мерности.
- Возьмём, - говорил Кронфельд, - так называемое живое.
Слово 'так называемое' произносилось без сомнения, но с 
аккуратной дистанцией.
225

- Живое, - продолжал он, - в той мере, в какой оно мыслится 
как протяжённое...
- ...уже утрачивает непосредственность, - добавлял Бежин.
- ...и тем самым становится доступным, - завершал Тарновский.
Смысл этих фраз не был в их содержании. Их задача состояла в 
том, чтобы каждая последующая делала предыдущую неизбежной.
Иногда возникали затруднения.
- Если, - начинал  с  прощюром  Бежин, - допустить,  что
протяжённое не совпадает...
Он останавливался. Это была редкая остановка - не пауза, а 
именно остановка, в которой слово не находило себе опоры.
Кронфельд смотрел на него внимательно, но без вмешательства. 
Тарновский слегка наклонял голову, как будто прислушиваясь к 
отсутствию.
- ...не совпадает, - повторял Бежин, - с тем, что предпола
гается...
Фраза начинала распадаться. В ней появлялась избыточность, не 
предусмотренная системой.
- Возможно, - мягко произносил Тарновский, - здесь имеет 
место не несовпадение, а...
226

Он не заканчивал. Но этого было достаточно: структура восстанав-
ливалась.
- ...иная форма совпадения, - завершал Кронфельд.
Разговор продолжался.
Такие сбои случались всё чаще, но оставались почти незаметными. 
Они не нарушали целого - лишь слегка смещали его.
В какой-то момент слово 'монодуализм' возникло снова. Никто не
помнил, кто произнёс его первым.
- Монодуалистическая структура, - сказал Кронфельд, - позволяет 
избежать...
- ...ложного противопоставления, - добавил Бежин.
- ...при сохранении необходимого различия, - завершил 
Тарновский.
Слово было принято. Его не определяли - им пользовались.
С этого момента Оно стало выполнять важную функцию: 
закрывать те места, где раньше требовалось уточнение. Теперь 
достаточно было произнести 'монодуализм', чтобы разговор мог 
продолжаться без риска.
Язык становился всё более самодостаточным.
Он уже не нуждался  ни в опыте, ни в проверке Он опирался на
227

собственную связность, которая со временем начала восприни-
маться как доказательство.
В какой-то момент Кронфельд произнёс:
- Следует признать, что вопрос снимается.
Это было сказано без нажима, почти буднично. Но именно после 
этого стало ясно, что вопроса не было.
Они продолжали говорить.
За окном проходили люди, происходили события, менялся свет. 
Всё это могло бы стать предметом обсуждения, но не становилось. 
Не потому, что было неважным, а потому, что уже было включено 
- заранее и без остатка.
Разговор завершился, когда стало ясно, что он может продол-
жаться бесконечно.
Это было достаточным основанием, чтобы его прекратить.

Профессор Кронфельд возвращался домой тем же маршрутом, 
которым ходил много лет. Маршрут не менялся - менялась 
только степень уверенности, с которой он его проходил.
У подъезда он на секунду останавливался, как если бы требовалось 
дополнительное основание для входа.
Дверь открывала жена.
228

- Ты опять без хлеба.
Это звучало не как упрёк, а как констатация, давно включённая в 
порядок вещей.
Кронфельд  снимал  пальто  медленно, выигрывая  время, которое
нельзя было использовать.
- Вопрос, - начинал он, не глядя на неё, - в том, что...
- Хлеб есть или нет?
Он поднимал глаза. В этом вопросе не было ни уточнения, ни 
возможности продолжения.
- Нет, - говорил он.
Слово звучало почти чуждо. Оно не разветвлялось.
Жена кивала, как если бы ответ был заранее известен и только 
подтверждён.
- Я схожу сама.
Она надевала пальто. Кронфельд стоял в коридоре, не двигаясь. В 
её движениях была простота, которая исключала его участие.
Дверь закрывалась.
Он проходил в комнату, садился за стол и открывал тетрадь. На 
странице оставалось место для начала, но начало не наступало.
229

Мысль требовала среды, в которой её можно было бы продолжить. 
Здесь среды не было - только предметы.
Он писал:
'Следует признать...'
И останавливался.
Признание не находило адресата.
Он закрывал тетрадь.
В тишине квартиры слышно было, как в соседнем доме хлопает 
дверь. Этот звук был завершённым.

Профессор Бежин жил в квартире с узкими комнатами, где звук 
задерживался дольше, чем следовало.
Он заходил в магазин каждый день, как если бы проверял 
возможность выбора.
- Что вам? - спрашивала полная, в очках  и статуировками на 
обоих руках продавщица.
Он смотрел на полки. Предметы были различны, но различие не 
становилось основанием.
- Я бы хотел... - говорил он, - если возможно, что-то...
230

Он улыбался, как если бы извинялся за неопределённость, которая 
не была его намерением.
- Этот сыр или этот?
Она указывала пальцем. Различие становилось наглядным, но не 
более понятным.
Сзади уже ждали.
- Быстрее, пожалуйста.
Бежин кивал.
- Этот, - говорил он, не указывая.
- Какой 'этот'?
Он замолкал.
В этот момент выбор происходил без него: продавщица брала 
ближайший кусок, взвешивала, называла цену.
- Спасибо, - говорил он с облегчением, как если бы решение 
было принято.
На улице он останавливался и смотрел на пакет. В нём лежало не 
то, что он выбрал, а то, что оказалось возможным.
Дома он раскладывал продукты на столе, стараясь придать им 
порядок. Но порядок не удерживался: предметы не связывались.
231

Он садился и слушал.
За стеной кто-то разговаривал - просто, без оговорок. Фразы 
заканчивались. Ответы следовали.
В этой завершённости было что-то недоступное.

Профессор Тарновский писал вечером, при настольной лампе.
Свет был направлен на лист так, чтобы не оставалось теней. Он не 
любил, когда в тексте возникали затемнения.
'Следует отметить...'
Он писал медленно, но без остановок. Фразы складывались 
заранее.
Письмо не имело адресата. В верхнем углу оставалось пустое 
место.
Это позволяло тексту быть универсальным.
'...в сложившихся условиях представляется возможным указать...'
Он останавливался на мгновение - не из сомнения, а для выверки 
интонации.
В письме не было утверждений. Были только формы, допускаю
щие прочтение.
232

Он перечитывал написанное.
Смысл не фиксировался, но и не ускользал. Он оставался в 
допустимом состоянии.
Тарновский аккуратно складывал лист и убирал в папку, где 
лежали такие же письма - отправленные и неотправленные.
Различия между ними не было.
Иногда он задумывался, было ли хоть одно из них прочитано.
Этот вопрос не требовал ответа. Его можно было отложить.
Он выключал свет.
В темноте слова не исчезали - они просто переставали быть 
видимыми.

Они жили раздельно, но их частная жизнь имела общую 
структуру: в ней не происходило ничего окончательного.
Решения принимались без них или не принимались вовсе. Слова
не доходили до конца. Действия не закреплялись.
Это не было несчастьем.
Это было отсутствием повода для него.
233

И именно в этом отсутствии иногда - очень редко - возникало 
ощущение, что жизнь происходит где-то в стороне, не требуя их 
участия.

Он появился без предварительного обсуждения.
Молодой преподаватель занял место в конце стола, не дожидаясь 
приглашения. Это не было нарушением правила - это было 
отсутствием привычки к нему.
Он слушал.
Кронфельд говорил о протяжённом. Бежин уточнял. Тарновский
связывал. Разговор шёл, как всегда.
Молодой человек не записывал.
- Вы хотите что-то добавить? - спросил наконец Кронфельд.
Вопрос был задан корректно, но с тем расчётом, что ответ будет 
встроен.
- Я не уверен, - сказал тот, - что понимаю, о чём вы говорите.
Это было сказано спокойно, без вызова.
- В каком смысле? - уточнил Бежин.
- В прямом, - ответил он. - Вы говорите 'живое', но не ясно,
234

что вы имеете в виду.
Пауза возникла сразу. Не как элемент структуры, а как её 
отсутствие.
- Живое, - начал Кронфельд, - есть...
Он остановился.
Слово не продолжалось.
- ...то, что, - попытался Бежин, - в своей...
Он не закончил.
Тарновский посмотрел на них обоих, как если бы впервые.
- Возможно, - сказал он, - следует уточнить...
- Не надо уточнять, - перебил молодой человек. - Просто 
скажите.
Это 'просто' оказалось лишним.
Профессора переглянулись.
- Вы  не  учитываете, коллега, - произнёс Кронфельд, -  что
вопрос уже включает...
- ...свои условия, - добавил Бежин.
235

- ...и потому не может быть поставлен иначе, - завершил 
Тарновский.
Молодой человек кивнул.
- Тогда, - сказал он, - у вас нет вопроса.
Это было не возражение. Это было наблюдение.
Разговор попытался продолжиться. Фразы снова начали
выстраиваться, но уже с усилием. В них появилась тяжесть, 
которой раньше не было.
Слово 'монодуализм' прозвучало, но не сработало.
Оно не закрыло разрыв.
Впервые за долгое время стало возможно, что сказанное не 
удержится.
Молодой преподаватель больше не говорил.
Он слушал так, как слушают то, что может закончиться.

Среда наступила без подготовки.
Они пришли вовремя. Это было важно: порядок ещё соблюдался.
Стол  был  чист. Книги  лежали ровно. Всё  выглядело так, как
236

должно было выглядеть, если ничего не изменилось.
Они сели.
Некоторое время никто не говорил.
Молчание больше не служило настройкой. Оно не предшест-
вовало речи - оно занимало её место.
Кронфельд провёл рукой по столу, как если бы проверял 
поверхность.
- Следует... - сказал он.
Слово прозвучало тише, чем обычно. Оно не удержало продол-
жения.
Он подождал.
Раньше в этот момент возникала связка - почти автоматически. 
Теперь её не было.
Бежин смотрел перед собой.
- Возможно, - произнёс он, - диссертанты готовятстся, - мы 
должны...
Он остановился. Слово 'должны' повисло без адреса.
Тарновский слегка наклонил голову, но не добавил.
Это  было  новым: однако связка не возникла,  только  гениальное
подтверждение.
237

- Я всё знаю.
Они сидели, не глядя друг на друга.
За окном проходили люди. Один остановился, закурил, выбросил 
окурок и пошёл дальше. Его движение было завершённым.
- Вопрос... - тихо сказал Кронфельд.
Он не уточнил.
Бежин впервые за долгое время не продолжил фразу.
- Если он есть, - сказал Тарновский, - значит, он не был снят.
Он произнёс это без уверенности.
Слово 'снят' не сработало. Оно не закрыло ничего.
Они почувствовали это одновременно, но не обозначили.
В комнате стало заметно пространство - не между ними, а 
внутритого, что раньше считалось разговором.
Кронфельд опустил взгляд на свои руки. Они лежали на столе 
спокойно, как если бы не принадлежали ему.
Бежин медленно кивнул - не кому-то, а как бы самому движению.
Тарновский посмотрел на пустое место, где обычно лежал чистый
238

лист бумаги.
- Возможно, - сказал он, - следует оставить...
Он не договорил.
Слово 'оставить' оказалось лишним.
Они больше не пытались говорить.
Впервые за всё время их молчание не было частью формы.
Оно не означало ничего.
И именно поэтому его нельзя было продолжить.
Прошло несколько минут - или больше. Время нефиксиро
валось.
Один из них встал. Не было ясно, кто первый. Остальные не сразу 
последовали.
Движение оказалось разрозненным. Они вышли, не прощаясь.
Это тоже было новым.
Комната осталась пустой. Стол стоял на прежнем месте.
На его поверхности не было ни книг, ни рук, ни отражений.
Свет из окна ложился ровно, не встречая препятствий.
239

В этом свете не удерживалось ничего.
И только это - не оформленное, не названное, не включённое - 
нельзя было ни снять, ни продолжить.
Оно не было протяжённым.
И потому, возможно, впервые - было.
Только не надо завидовать, из этой Аранжиреи вышли местные
правленцы, судьи и прокурорши.
240

Королева фарса


Сквозь прозрачные шторы солнце лениво пробивалось в кабинет 
Урсел, рисуя на полу золотые полосы. На ковре валялись игрушки, 
отчёты и старый плюшевый медведь, словно свидетели вечной 
борьбы детей за внимание матери. За окнами в воздухе висела 
лёгкая дымка весеннего утра: ветер играл с последними пожел
тевшими листьями, и редкие прохожие, спешащие на работу, 
казались мелкими фигурками на огромной сцене.
- Мама! - крикнул младший, топая ногами. - Ты опять даёшь 
нам деньги вместо себя! 
- Ах, мой маленький экономист, - улыбнулась Урсел. - 
Внимание требует времени, а деньги - скорости. Скорость 
сегодня важнее. 
Пятеро детей образовывали своё мини-министерство: старший 
Фридрих - агрессивный, средние София и Генрих - интриганы, 
младший Людвиг - пытается купить любовь. Урсел могла забыть 
их имена, пролить кофе и оставить платье дома, но никто не смел 
перечить: её мощные связи превращали ошибки в фарс.
Она взяла папку с графиками перераспределения бюджета, каждая 
строчка - одновременно красота и ловушка.
- Сегодня играем на всех фронтах, - подумала Урсел, глядя в 
окно на серебристую реку, где лёгкий туман струился между 
мостами. - Дети сыты, мир в министерстве в моих руках, а враги 
- в комическом шоке. 
241

Старший сын Фридрих стоял в коридоре, сжав кулаки, и думал:
'Мама думает, что деньги решают всё. Но я знаю, что власть - это 
внимание и контроль. Если я покажу слабость, она уйдёт в свои 
мини-совещания'.
Он прятал папки с перераспределением бюджета, проверяя 
границы матери. Урсел наблюдала за ним с лёгкой улыбкой: -
Твоя буря эмоций, Фридрих, пусть будет моим тестом силы.
Его раздражение смешивалось с уважением: именно её 
рассеянность и фарсовое поведение делали её неприкасаемой. За 
окном парк покрывался лёгкой росой, деревья словно шептали, 
наблюдая, как сын учится маневрировать между любовью и 
властью.
София и Генрих - это были хитрые союзы средних детей.
София шептала Генриху:
- Если объединимся, Фридрих не сможет диктовать правила, а 
мама подумает, что всё по её плану. 
Генрих отвечал:
- Нужно действовать хитро. Она даёт деньги, но не внимание. 
Урсел иногда вмешивалась абсурдно, раздавая 'финансовые 
бонусы' - шоколадные монеты. Дети смеялись, учились исполь
242

зовать абсурд, подражая стратегии матери. За окнами тянулись 
тёмные линии старинных зданий, как символы строгих правил, 
которыми дети играли в шахматы взрослой жизни. Часть
Людвиг - был младший, эмоциональный 'торговец любовью'.
Людвиг рисовал маму и себя, пытаясь передать любовь через 
линии и краски:
'Если я дам рисунок и деньги, она будет счастлива со мной. Но 
иногда мама улыбается и ничего не даёт... что это значит?'
Урсел вручает ему конверт с деньгами. Он считает это наградой, не 
видя тонкой игры матери: она учит его самостоятельности 
странным, абсурдным образом. Сквозь окно просматривались 
садовые кусты сирени, едва распустившейся, как намёк на 
хрупкость детской любви.
Она была мастер министерской комедии и не женских рефлексий 
в кругу мужланов.
Штейнман наблюдал её перераспределения бюджета:
- Урсел, ваши квази махинации выглядят... экзотично. 
- Экзотично - значит красиво, и так должно выглядеть всё 
природное, - ответила Урсел, опрокинув кофе на график. 
Молодой советник Карл фон Вайден стоял рядом.
- Сегодня вы мои глаза, - сказала  Урсел, - да-да, следите за
243


субсидиями, но если кто-то жалуется, пусть это будет красиво и 
выгодно мне. 
Её рассеянность и абсурдные ошибки создавали фарс: она могла
забыть имя министра, но броня союзников превращала ошибки в 
спектакль. За окнами министерства шёл дождь, рябь капель играла 
на стеклах, словно аплодируя фарсу. 

Вечером Урсел устроила ужин: каждый союзник думал, что 
управляет ситуацией.
- Маленький подарок может стоить целого бюджета, - говорила 
она.
Гости обменивались комплиментами и намёками. Каждый взгляд и 
лёгкое касание
Урсел была стратегией. Опасность и фарс шли рука об руку.
За окнами вечерний город мерцал огнями, как театральная сцена 
для каждого шага интриги. Ах, этот город...

Письма с фронта и финансовые махинации
Письма генералам и чиновникам были шифром:
'Дорогие  друзья,  пусть  ваши действия  соответствуют  плану... и
244

дети спят спокойно'.
Бюджетные махинации маскировались под заботу о безопасности. 
Союзники увлечённо выполняли указания, не замечая фарса. 
Вечерний ветер гнал туманные
облака за окнами, придавая сценам ощущения тайны и скрытой 
опасности.

Дома суп с поджаренными документами, игрушки и отчёты пере
путаны. Фридрих протестует, София и Генрих строят интриги, 
Людвиг 'покупает' внимание.
'Почему мама так смеётся, когда всё рушится?' - думает Фридрих.
'Смех - броня', - шепчет Урсел.
Её старение и меланхолия переплетаются с абсурдом: комедия 
жизни - фарс и трагедия одновременно. Сквозь окно виднелся 
тихий сад, где цветы лениво тянулись к свету, как дети к вниманию 
матери.

Штейнман приносит досье и с хитрой усмешкой обращается:
- Урсел, ваши махинации почти раскрыты.
- Почти - значит не совсем, - улыбается она.
245

Высокопоставленный союзник 'случайно' роняет папку - досье 
исчезает. Победа фарсовая, дети наблюдают, учатся:
'Сила не всегда в логике, иногда - в абсурде', - думает Фридрих.
За окнами туман плавно стелился по мостовой, словно 
подчёркивая хитроумную игру судьбы и власти.

С рассветом Урсел идёт по коридорам министерства с папкой.
'Ошибки смешны, победы абсурдны, но я режиссёр, актриса и 
критик одновременно', - размышляет она.
Дети учатся хитростям жизни, абсурд и фарс продолжаются, а её
медвежья смелость делает её неприкасаемой, несмотря на старение 
и одиночество. За окнами первые лучи солнца отражались в реке, 
как символ вечного возрождения игры и фарса жизни.
246

Домуправ


Город по-прежнему стоял на своем месте - не потому, что ему 
этого хотелось, а потому, что у него не было выбора. Ветер, как 
старый почтальон, разносил по улицам не столько воздух, сколько 
новости, счета и чужие недоразумения.
Дома господина фон Дёринга выглядели снаружи вполне 
прилично: фасады были аккуратно подкрашены, трещины - 
закрашены с той тщательностью, с какой прячут правду в 
официальных отчетах. Но стоило войти внутрь, как сразу 
становилось ясно: порядок здесь носит исключительно декора-
тивный характер.
Домоуправление в полном составе производило впечатление 
почти художественное.
Господин Краузе был высок, сух и прям, как бухгалтерская 
колонка. Его лицо казалось составленным из цифр: лоб - как 
пустая графа, глаза - две скобки, в которые можно было 
заключить любую сумму, губы - тонкая черта, подводящая итог. 
Он двигался экономно, словно боялся потратить лишний жест.

Господин Беккер, напротив, был кругл и мягок, как запятая, 
случайно оказавшаяся в конце предложения. Его щеки имели тот 
приятный румянец, который возникает у людей, никогда не 
сомневающихся в правильности чужих расчетов. Он улыбался 
часто и без повода - так улыбаются люди, которые заранее 
согласны с результатом.
Фрау Лемке была холодна и точна. Ее волосы были уложены так 
строго, что казалось - они подчиняются внутреннему уставу. 
Очки сидели на носу, как надзор. Ее взгляд не столько смотрел, 
247

сколько фиксировал. Если бы существовали счета за выражение 
лица, она выставляла бы их без скидок.
Жильцы, в свою очередь, представляли собой коллекцию харак-
теров, объединенных общей платёжной обязанностью.
Фрау Шмидт - та самая старуха - была маленькой, но собран-
ной, как чемодан перед долгой дорогой. Ее лицо напоминало 
карту, где каждая морщина была дорогой к какому-нибудь 
разочарованию, но глаза оставались ясными - как будто она всё 
ещё надеялась, что направление можно изменить.
Господин Рихтер, так называемый 'идеальный жилец', выглядел 
так, будтоего нарисовали в инструкции по поведению. Он был 
среднего роста, среднего возраста и среднего выражения лица. Его 
волосы лежали аккуратно, как документы в папке. Он всегда 
платил вовремя, заранее извиняясь перед квитанцией.
- Если написано - значит, так надо, - говорил он, слегка 
кланяясь каждой новой сумме. 
Была ещё фрау Кох, женщина с лицом вечной тревоги. Ее глаза 
бегали быстрее, чем вода в неисправных трубах. Она всегда знала, 
что что-то случится, и почти всегда оказывалась права, хотя это не 
приносило ей ни радости, ни скидок.
И, наконец, молодой человек по имени Томас - студент, 
временно живущий постоянно. Его волосы были в таком 
состоянии, будто он пытался доказать гравитации, что она не 
обязательна. Он сначала возмущался, потом записывал, потом 
забывал, но платил - в последнюю минуту и с философским 
вздохом.
Ремонт в доме продолжался с прежним вдохновением.
248

Однажды решили 'модернизировать' отопление.
- Это шаг в будущее, - объявил Краузе. 
Будущее наступило сразу: батареи начали издавать звуки, 
напоминающие переговоры двух недовольных чиновников.
- Это нормально, - пояснил Беккер. - Новая система 
адаптируется. 
- К чему? - спросила фрау Шмидт. 
- К реальности, - ответила фрау Лемке. 
Тем временем в почтовом ящике появился новый счет: 'за 
акустическое сопровождение системы отопления'.
Господин Рихтер оплатил первым.
- Если система звучит, значит, работает, - заметил он. 
- Если она работает, почему холодно? - спросил Томас. 
- Потому что это переходный период, - уверенно сказал Беккер, 
хотя никто не уточнил, куда именно переходят. 
Фрау Шмидт тем временем перешла в наступление. Она изучила 
законы с такой тщательностью, что начала цитировать их в 
разговоре с домоуправлением, как стихи.
- Согласно параграфу... - начинала она. 
- Согласно счету... - перебивал Краузе. 
249

И в этом диалоге всегда побеждала арифметика. Городская власть 
решила вмешаться более решительно. Пришла комиссия.
Комиссия состояла из трёх человек, которые выглядели так, будто 
их вызвали из разных снов и не дали проснуться.
Один всё записывал, другой всё осматривал, третий всё понимал, 
но молчал.
- Ситуация сложная, - сказал записывающий. 
- Но контролируемая, - добавил осматривающий. 
- В рамках, - тихо заключил понимающий. 
- В рамках чего? - спросила фрау Шмидт. 
- В рамках, - повторили они втроем, как будто это было 
достаточным объяснением. 
После их ухода появился новый счет: 'за административное 
сопровождение инспекции'.
Томас рассмеялся. Это был первый смех в доме за долгое время.
- Мы платим даже за то, что нас проверяют, - сказал он. 
- Это логично, - ответил Рихтер. - Проверка ведь происходит. 
Фон Дёринг в Люксембурге получил очередной отчет.
Он выглядел прекрасно: цифры росли, графики поднимались, 
расходы объяснялись. Он посмотрел в окно, где было тихо и 
дорого.
250

- Хорошо, - сказал он. 
В этот момент в его доме в почтовом городе отвалилась 
штукатурка.
Фрау Кох вскрикнула.
- Я знала! 
Фрау Шмидт подняла голову и сказала:
- И я знаю, что будет дальше. 
- Что? - спросил Томас. 
- Счет, - ответила она. 
И действительно, через два дня появился документ: 'за 
внеплановое саморазрушение фасада'.
Жильцы собрались в коридоре. Это было редкое событие - не 
потому, что они не хотели встречаться, а потому, что каждый 
старался экономить даже на разговорах.
- Так нельзя, - сказал Томас. 
- Можно, - ответил Рихтер. - Раз уже сделали. 
- Но это абсурд! 
- Абсурд, - согласилась фрау Шмидт, - это когда понимаешь 
всё - и всё равно платишь. 
Ветер прошелся по лестнице, как слушатель, который уже знает 
финал, но всё равно приходит на представление.
251

Дом стоял. Люди жили. Счета приходили.
И только одно менялось: фрау Шмидт стала говорить тише, но 
точнее. Ее слова больше не спорили - они фиксировали.
- Это не управление, - сказала она однажды. - Это привычка, 
оформленная в документы. 
Никто не возразил.
Потому что в городе, где собственность была священной, даже 
абсурд имел юридическую силу.
И, возможно, именно поэтому он чувствовал себя так уверенно. 
252

Банкиры


В городе, где фасады банков были белее зубов их управляющих, а 
обещания доходности - мягче бархатных кресел в приёмных, 
существовало общество, о котором никто не говорил вслух, но все 
чувствовали его влияние - как сквозняк из плохо прикрытого 
сейфа.
Общество это называло себя скромно: 'Кружок финансовой 
оптимизации'. Впрочем, в кулуарах, среди редких посвящённых, 
его именовали проще - пенкосниматели.
Во главе их стоял человек, которого звали Скотч.
Фамилия ли это была или кличка - никто не знал, да и не 
решался спросить. Он был математик, и этим уже многое 
объяснялось. Его лицо отличалось такой степенью аккуратности, 
будто его не родили, а вывели по формуле. Гладко выбрит, глаза 
серые, неподвижные, как цифры в отчёте, улыбка редкая и 
неестественно симметричная - словно кто-то однажды измерил 
её линейкой и велел больше не отклоняться.
- Число не врёт, - любил он повторять, слегка прищуриваясь. 
- Врёт только тот, кто его интерпретирует. Следовательно, задача 
не в том, чтобы говорить правду, а в том, чтобы правильно её 
считать. 
Вокруг него собиралась публика разнообразная, но удивительно 
однородная по внутренней пустоте. Здесь были молодые люди в 
узких костюмах, которые носили слова 'ликвидность' и 
'дериватив' как модные аксессуары; были женщины с лицами, 
отредактированными до такой степени, что эмоции на них 
появлялись с задержкой; были и пожилые господа с нервными 
253

руками, которые всё время что-то пересчитывали - то ли деньги, 
то ли остатки совести.
- Господа, - начинал Скотч, когда все усаживались за длинный 
стол, - мы не воры. Это важно понять. 
- Разумеется, - поспешно соглашался один из молодых, 
поправляя запонки. - Мы просто... оптимизируем. 
- Именно. Мы создаём условия, при которых вкладчик сам, 
добровольно и с благодарностью передаёт нам свои средства. 
- И даже чувствует себя умнее после этого, - вставляла дама в 
тёмно-зелёном, улыбаясь так, будто только что продала кому-то 
воздух в рассрочку. 
Скотч кивал. 
- Ключевое слово - 'добровольно'. Юридически безупречно. 
Психологически неизбежно. 
Он вставал и подходил к доске, на которой уже были выведены 
аккуратные формулы. 
- Смотрите, - говорил он, - человек боится потерять деньги 
больше, чем хочет их заработать. Это банальность. Но если 
предложить ему инструмент, который якобы защищает от потерь, 
при этом слегка ограничивая доступ к средствам... он сам 
подпишет всё, что нужно. 
- Даже не читая, - тихо добавлял пожилой господин, глядя в 
стол. 
- Особенно не читая, - поправлял Скотч. 
254

В этот момент в комнате всегда становилось немного холоднее.
Один из новеньких, ещё не до конца испорченный, робко 
спрашивал:
- А если... если кто-то начнёт жаловаться?
Скотч смотрел на него так, как профессор смотрит на студента, 
перепутавшего плюс с минусом.
- Жалоба - это эмоция, - отвечал он. - А у нас - документы. 
Подписанные. Согласованные. Заверенные. 
- Но ведь... - начинал тот. 
- Вы ещё верите в 'ведь'? - мягко перебивал Скотч. - Это 
пройдёт. 
Смех за столом был негромкий, но вязкий, как сироп. 
Схемы их были изящны. Они не отбирали деньги - они 
создавали продукты. Продукты имели названия длинные и 
успокаивающие: 'Гарантированный рост плюс', 'Стабильный 
капитал с защитой', 'Умный доход будущего'.
- Название должно быть длиннее договора, - объяснял Скотч. 
- Тогда его легче запомнить и сложнее понять. 
Вкладчик приходил в банк с тревогой, уходил с папкой бумаг и 
странным чувством облегчения - как человек, который отдал 
ключи от квартиры незнакомцу, потому что тот уверенно 
улыбался.
- Мы не забираем у него деньги, - говорил один из участников, 
уже освоивший стиль. 
255

- Мы снимаем пенку с его доверия. 
- Прекрасно сказано, - одобрял Скотч. - Доверие - самый 
ликвидный актив. 
Иногда, впрочем, в их беседах проскальзывало нечто чело
веческое. Как-то вечером, когда за окнами шёл мелкий дождь, один 
из старших членов кружка, человек с усталыми глазами, вдруг 
произнёс:
- А вы никогда не думали, что они ведь... живые? Эти вкладчики.
Наступила пауза. Короткая, но ощутимая.
Скотч повернулся к нему.
- Вы о ком?
- Ну... о людях. У них семьи, планы... кто-то копит на лечение, 
кто-то на старость...
Скотч задумался. Настолько, насколько он вообще умел задумы-
ваться о вещах, не поддающихся вычислению.
- Видите ли, - наконец сказал он, - если мы начнём учитывать 
их жизни, нам придётся отказаться от моделей. А без моделей 
мы... - он слегка улыбнулся, - станем ими.
- Кем?
- Людьми.
Кто-то хмыкнул. Кто-то отвернулся.
Разговор быстро вернулся к графикам и процентам.
256

Но с того вечера в воздухе поселилась едва уловимая трещина.
Она проявлялась в мелочах: в том, как одна из женщин дольше 
обычного смотрела в окно; в том, как молодой человек однажды не 
смог закончить фразу; в том, как тот самый пожилой господин 
перестал пересчитывать и просто сидел, сложив руки.
Скотч замечал это.
И делал выводы.
- Эмоциональные отклонения, - записал он однажды в блок
ноте. - Снижают эффективность.

Вскоре некоторые члены кружка перестали приходить. Их не 
искали.
- Система должна самоочищаться, - пояснил Скотч. - Как 
рынок.
Тем временем их схемы становились всё изощрённее. Они 
научились продавать риск как безопасность, убыток как временное 
неудобство, а потерю - как стратегию.
- Главное, - говорил Скотч, - чтобы человек до последнего 
момента считал себя разумным.
- А если он поймёт? - спросил кто-то.
- Тогда будет поздно, - спокойно ответил он.
И действительно: понимание приходило всегда позже подписей.
257

Где-то в городе  пожилые супруги  пересматривали  выписки и не
понимали, куда исчезли их накопления. Молодой отец, рассчиты
вавший на 'стабильный доход', внезапно обнаруживал 
'временную просадку'. Кто-то писал жалобы, кто-то звонил, кто
то просто молчал.
А в кабинете с длинным столом продолжали обсуждать новые 
продукты.
Однажды тот самый пожилой член кружка всё-таки не выдержал.
- Я больше не могу, - сказал он, вставая. - Это... неправильно.
Скотч посмотрел на него с любопытством, как на редкий 
статистический выброс.
- Неправильно - это когда формула не сходится, - ответил он. 
- А у нас всё сходится.
- Но люди...
- Люди подписали.
- Они не понимали!
- Это не входит в условия договора.
Тишина.
Старик вздохнул.
- Значит, вы правы, - сказал он тихо. - Но это... пусто.
Он вышел.
258

Скотч некоторое время смотрел на закрытую дверь, затем 
повернулся к остальным.
- Смешно, как будто мы самые плохие в нашей стране, в мире. 
Короче, продолжим.
И они продолжили.
Однако в тот вечер, когда все разошлись, Скотч остался один. Он 
подошёл к окну. Внизу шли люди - обычные, торопливые, с 
пакетами, с зонтами, с мыслями, которые нельзя
было выразить в процентах.
Он смотрел на них долго.
Потом достал блокнот и написал:
'Фактор непредсказуемости: человеческое'.
Подумал.
И аккуратно зачеркнул.
- Незначительно, - произнёс он вслух.
Но рука его на мгновение дрогнула.
И это было единственное, что в нём не поддавалось расчёту.

Кружок, лишившись нескольких 'эмоционально нестабильных' 
членов, стал, по выражению Скотча, 'чище и, следовательно, 
продуктивнее'. Стол остался прежним, лица - почти теми же, но 
259

в воздухе появилась новая нота: уверенность, доведённая до 
дерзости.
- Господа, - начал Скотч на очередном собрании, - рынок 
требует от нас не только изящества, но и гуманизма. 
- Гуманизма? - переспросил молодой человек с идеально 
выверенной причёской. 
- Разумеется. Вкладчик должен чувствовать, что мы о нём 
заботимся. А забота, как известно, лучше всего выражается через 
прозрачность. 
Он написал на доске крупно: ПРОЗРАЧНОСТЬ.
- Прозрачность - это когда человек видит всё... - Скотч 
сделал паузу, - но не понимает ничего. 
Некоторые улыбнулись с облегчением: знакомая логика вернулась.
- Мы создадим платформу, - продолжал он, - где каждый 
вкладчик сможет в режиме реального времени наблюдать за 
состоянием своих средств. 
- Но ведь... - начала дама в зелёном. 
- Именно, - кивнул Скотч. - Графики, диаграммы, динамика. 
Всё движется, всё живёт. Чем больше движения - тем меньше 
вопросов. 
- А если график идёт вниз? - спросил кто-то с заднего конца 
стола. 
Скотч посмотрел на него с мягким укором.
260

- Тогда мы называем это 'коррекцией'. Или 'здоровым 
снижением'. Или, на худой конец, 'окном возможностей'. 
- Для кого? 
- Для нас, - спокойно ответил он. 
Система была внедрена стремительно. Вкладчики получили доступ 
к личным кабинетам, где их деньги превращались в разноцветные 
линии, плавно колеблющиеся, как водоросли в мутной воде.
Люди заходили, смотрели, не понимали, но чувствовали странное 
удовлетворение: что то происходит, значит, всё под контролем.
- Я вижу, как растёт! - радостно говорил один. 
- У вас падает, - осторожно замечала жена. 
- Это временно, - отвечал он с уверенностью, позаимствован-
ной из интерфейса. 
Тем временем в кружке обсуждали следующий шаг. 
- Нам нужно усилить доверие, - сказал Скотч. - Доверие - 
это капитал, который нельзя учитывать на балансе, но можно 
извлекать. 
- Может, добавить консультантов? - предложила дама. 
- Уже. Но не простых. 
Он сделал жест, и в комнату вошли несколько новых фигур - 
люди с мягкими голосами и внимательными глазами.
- Поведенческие специалисты, - представил их Скотч. - Они
261

помогут вкладчику принять правильное решение, даже если он не 
знает, какое оно.
- То есть любое? - уточнил молодой человек. 
- Разумеется. Главное - чтобы он считал его своим. 
Диалоги с вкладчиками стали почти терапевтическими.
- Вы боитесь потерять? - спрашивал консультант. 
- Да... 
- Это естественно. Именно поэтому вам подойдёт наш продукт с 
защитой капитала. 
- Но я уже теряю... 
- Вы не теряете. Вы переживаете фазу адаптации. 
- К чему? 
- К доходности. 
Вкладчик кивал. Слова действовали лучше цифр.
В кружке это называли 'эмоциональной диверсификацией'.
Однако чем сложнее становились схемы, тем чаще в них 
появлялись сбои. Не математические - человеческие.
Однажды в приёмной банка появился мужчина. Обычный, 
непримечательный, с папкой в руках.
- Я хочу понять, - сказал  он, - куда  делись мои деньги. 
262

Его провели к консультанту. Разговор длился час. Потом два. 
Потом три.
Мужчина не кричал, не требовал, не угрожал. Он просто задавал 
вопросы.
И это оказалось самым неудобным.
- Видите ли... - начинал консультант. 
- Вижу, - отвечал тот. - Но не понимаю. 
- Это сложный продукт... 
- Я не сложный человек. 
- Вы подписали... 
- Я доверился. 
Слово повисло в воздухе.
Впервые за долгое время в здании стало тихо.
Информация дошла до Скотча.
- Интересно, - сказал он. - Приведите его. 
Мужчина вошёл в кабинет, где всё было выверено до миллиметра. 
- Садитесь, - предложил Скотч.
- Спасибо, я постою. 
- Как вам удобнее. В чём суть вашего вопроса?
263

- Где мои деньги? 
- В работе. 
- Где именно? 
- В системе. 
- Я не вижу системы. Я вижу цифры, которые уменьшаются.
Скотч слегка улыбнулся.
- Вы смотрите на процесс, а не на результат.
- А результат?
- В перспективе.
- У меня нет перспективы. У меня есть сейчас.
Скотч впервые замолчал чуть дольше обычного.
- Вы необычный клиент, - сказал он наконец.
- Я просто считаю свои деньги.
- Это редкость.
- Это необходимость.
Скотч кивнул.
- Мы разберёмся в вашей ситуации.
- Я уже разобрался, - ответил мужчина. - Я ошибся.
264

Он развернулся и вышел.
Скотч проводил его взглядом.
- Опасный тип, - произнёс он. - Он понимает разницу между 
словом и смыслом.
- Что будем делать? - спросили его.
- Ничего. Таких мало. Система рассчитана на большинство.

И всё же что-то изменилось.
В городе стали появляться разговоры. Сначала тихие, потом 
громче. Кто-то писал в газеты, кто-то в сети, кто-то просто 
рассказывал соседям.
Слово 'пенкосниматели' перестало быть шуткой.
Кружок ответил привычно: пресс-релизы, заявления, уверенные 
лица на экранах.
- Мы действуем строго в рамках закона, - говорил Скотч, глядя 
прямо в камеру. -
Наши клиенты информированы и защищены.
И, что особенно важно, он говорил правду.
Настолько, насколько она была ему удобна.
Когда шум достиг уровня, при котором его уже нельзя было назвать
265

'эмоциональным фоном', в дело вступила юстиция.
Сначала это выглядело внушительно: проверки, запросы, 
заседания. В газетах появились громкие заголовки, в которых слова 
'расследование' и 'ответственность' соседствовали с фамилией 
Скотча.
Члены кружка нервничали.
- Это серьёзно? - спрашивали они.
- Это неизбежно, - отвечал Скотч. - А значит, управляемо.
- Но если нас признают виновными?
- В чём?
- Ну... - кто-то замялся.
- Именно, - кивнул он. - В чём?
Юридическая сторона их деятельности была безупречна. Каждый 
документ - выверен, каждая подпись - на месте.
- Мы не нарушали закон, - говорил Скотч. - Мы его исполь
зовали.
Процесс тянулся. Свидетели выступали, эксперты спорили, бумаги 
множились.
Иногда казалось, что квази правда вот-вот прорвётся сквозь 
формулировки.
Но всякий раз она тупо упиралась в аккуратно выстроенные 
конструкции.
266

Один из судей, человек с усталым лицом и безупречно завязанным 
галстуком, как-то заметил:
- С моральной точки зрения это вызывает вопросы.
- Мы рассматриваем не мораль, - мягко напомнил адвокат. - А 
право.
Судья кивнул. Это было удобное напоминание.
Вкладчики приходили на заседания. Некоторые ныли или 
плакали, некоторые говорили тихо, некоторые уже ничего не 
говорили.
- Я думал, это надёжно... - повторял один.
- Мне сказали... - начинала другая.
Но слова тонули в формулировках.
Скотч слушал всё это с вниманием, почти научным интересом.
- Человеческий фактор, - записал он однажды. - Шум в 
системе.
Наконец, решение было вынесено.
Формулировка оказалась длинной, сложной и удивительно 
аккуратной.
Суть сводилась к следующему: нарушения процедурного харак
тера, недостаточная информированность клиентов, необходи
мость усиления контроля.
И - штраф.
267

Сумма была значительной для газетных заголовков и почти 
незаметной для системы.
- Это... всё? - спросил один из членов кружка.
- Это официально, - ответил Скотч.
- А неофициально?
- Это издержки.
Он выглядел удовлетворённым.
- Мы получили подтверждение, - сказал он. - Модель 
устойчива.
- Но репутация? - робко заметил кто-то.
Скотч усмехнулся.
- Репутация - это память. А память у рынка короткая.
И действительно: спустя несколько месяцев шум утих. Люди 
занялись своими делами,
газеты - новыми темами, юстиция - следующими делами.
Кружок распался. Неофициально.
Официально - трансформировался.
Скотч уехал.
В другом городе, с такими же чистыми фасадами и мягкими 
креслами, он появился под
268

новым именем, с тем же лицом, той же улыбкой, той же 
точностью.
Интервью с ним вышло в местном издании.
- В чём секрет вашего успеха? - спросил журналист.
Скотч слегка наклонил голову.
- В доверии, - ответил он. - Люди хотят верить.
- И вы даёте им эту возможность?
- Я создаю условия.
- Вас не смущает критика?
Он улыбнулся - ровно настолько, насколько позволяла геометрия 
лица.
- Критика - это тоже форма внимания.
- А ответственность?
Скотч пожал плечами.
- Она всегда распределена.
Он говорил легко, почти весело.
За окном шли люди - такие же, как в том городе.
- Что бы вы посоветовали нашим читателям? - спросил 
журналист.
269

Скотч посмотрел прямо в камеру.
- Не бойтесь инвестировать, - сказал он. - Бойтесь не 
понимать. Но не позволяйте этому вас останавливать!
Интервью закончилось.
Где-то внизу кто-то открывал счёт.
Где-то подписывали документы.
А Скотч уже обсуждал новый продукт.
- Название должно внушать спокойствие, - говорил он. - И 
слегка усыплять.
- Например? - спросили его.
Он задумался на секунду.
- 'Надёжное будущее'.
- Прекрасно, - сказали ему.
И все согласились.

270