Аннотация: Небольшой филосовско-сатиристический роман о развитии и становлении человека.
Повесть "Овечья толерантность"
Глава I. Закваска
В сущности, мы такие не потому, что однажды решили стать именно такими. Нас просто вовремя заквасили. Одних - в школе, где прилежание считалось разновидностью характера. Других - на службе, где инициативу предусмотрительно заменяли инструкцией. Третьих - дома, где любовь измерялась степенью послушания. Со временем закваска поднялась, окрепла и превратилась в общественную культуру.
Мы привыкли жить практично. Практичность вообще считается высшей формой мудрости, если её достаточно долго повторять в отчётах. Поэтому мы охотно прикрываем внутреннюю бедность дорогими предметами прошлого. Потёртый ретро-пиджак, массивные часы, старинная мебель, лампа с латунным основанием - весь этот реквизит создаёт впечатление личности. В подобном антураже даже посредственность приобретает вид человека со вкусом, а вкус, как известно, давно стал разновидностью должности.
Иногда, следуя требованиям времени, мы обновляем интерьер, меняем одежду, осваиваем новые слова и даже учимся правильно улыбаться. Однако сущность остаётся прежней. Старые механизмы лишь получают современный корпус, как государственный аппарат после очередной реформы.
Особенно многочисленны среди нас специалисты по видимости деятельности. Они проводят совещания о необходимости новых совещаний, учреждают комиссии по совершенствованию комиссий и выпускают рекомендации, объясняющие порядок чтения предыдущих рекомендаций. Благодаря их труду движение существует даже тогда, когда никто никуда не движется.
Среди наиболее стильных особое место занимают люди, которых прежде называли заводилами, а теперь именуют общественными лидерами или эгоцентриками - в зависимости от того, кто составляет протокол. Они обладают редким даром всегда находиться именно там, где направлен объектив камеры. Их биографии строятся вокруг общественной пользы, а общественная польза - вокруг их биографий.
Правда у них существует, но исключительно в рабочем порядке. Для повседневного применения используется её облегчённая версия - так называемая необходимая правда. Она достаточно гибка, чтобы вызывать сочувствие, и достаточно неопределённа, чтобы не нести ответственности. Её применяют бережно, словно дорогое лекарство, прописывая обществу малыми дозами для сохранения душевного равновесия.
Иногда приходится прибегать и к грубости. Никакая элегантность не способна полностью скрыть её происхождение. Однако грубость, прошедшая через несколько административных инстанций и заверенная необходимыми печатями, постепенно превращается в государственную необходимость. Со временем к ней привыкают, а затем начинают называть зрелостью гражданского сознания.
Над всеми этими процессами незримо возвышаются жрецы общественной психологии - люди удивительно спокойные, рассудительные и почти никогда не сомневающиеся в собственной правоте. Они редко повышают голос. Им это и не требуется. Их влияние распространяется гораздо дальше слов, потому что они давно научились управлять не поступками людей, а допустимыми способами мышления.
Ошибки управления, конечно же, существуют. Именно поэтому ежегодно создаются новые программы по их устранению. Программы успешно работают, ошибки остаются, зато совершенствуется сама процедура исправления.
Толерантность стала главным символом нашего времени. Она сопровождает нас повсюду - на плакатах, в официальных речах, на общественных форумах и праздничных мероприятиях. Правда, пользоваться ею в полной мере могут преимущественно те, кто уже обладает некоторым материальным благополучием. Человеку легче быть терпимым, когда оплачены жильё, медицинская страховка и ужин. Остальным же предлагается терпеливо ждать наступления условий, при которых толерантность станет для них практически доступной.
Так постепенно и складывается наше общество - спокойное, благоразумное и удивительно уверенное в собственной гуманности. Оно редко задаёт неудобные вопросы. Оно предпочитает создавать комиссии по изучению причин появления подобных вопросов.
Отлично. Я бы продолжал в том же стиле: спокойный, почти документальный тон, в котором абсурд рождается не из эмоциональных оценок, а из логики самих персонажей. Тогда рассказ становится гораздо ближе к немецкой интеллектуальной сатире.
- - -
Глава II. Актив
К вечеру снег прекратился так же внезапно, как обычно прекращаются общественные дискуссии после опубликования очередного официального разъяснения. Воздух стал прозрачным, улицы - праздничными, а наша районная культурная избушка, несмотря на облупившуюся штукатурку, приобрела торжественный вид учреждения, в котором судьба человечества решается между чашкой дешёвого глинтвейна и протоколом собрания.
Над входом висел плакат:
'Против правых. Старых и новых'.
Точка после слова 'правых' появилась случайно, но никто не решился её убрать. Она придавала лозунгу административную убедительность.
Мы были людьми деятельными. Не по профессии - по призванию. Каждый из нас в той или иной степени чувствовал ответственность за нравственную безопасность района. Государство, разумеется, обладало всеми необходимыми ведомствами, управлениями и комиссиями, однако и гражданское общество не должно было сидеть сложа руки. Особенно когда руки заняты распространением листовок.
В центре комнаты стоял круглый стол. Его четвёртый угол когда-то был отпилен лобзиком, чтобы стол легче помещался между двумя шкафами. Благодаря этому недостатку он выглядел даже символично: демократия редко бывает совершенно круглой.
На обрезанном углу горела адвентская свеча. Её пламя освещало папки с документами значительно ярче, чем лица присутствующих.
Председательствовал Томас. Мы называли его просто Старшим, хотя никакой должности, насколько нам было известно, он официально не занимал. Это лишь увеличивало уважение. В наши дни настоящий авторитет редко нуждается в удостоверении.
Томас поднялся и сообщил хорошие новости.
Нашу инициативу поддержали полицейское руководство района, комиссариат, союз против нелегальных граффити, координационный совет по вопросам демократии, консультативная группа общественной устойчивости и ещё несколько организаций, названия которых были настолько длинными, что уже сами по себе внушали доверие.
Мы слушали молча.
Не потому, что были поражены масштабом поддержки. Просто давно знали: чем длиннее название учреждения, тем спокойнее становится население.
При этом все понимали одну небольшую особенность.
В нашем районе почти не наблюдалось ни организованных правых, ни организованных левых. Иногда полиция задерживала подвыпивших подростков, рисовавших на стенах свастики, звёзды, непристойные слова или футбольные эмблемы. Через неделю они уже изображали что-нибудь совершенно противоположное. Их убеждения менялись быстрее, чем баллончики с краской.
Но общественная безопасность не может зависеть от случайностей.
Если угроза невелика, её необходимо изучить особенно тщательно. Именно небольшие опасности лучше всего поддаются систематизации.
Поэтому мы собрались не бороться с конкретными людьми, а анализировать тенденции.
Тенденции значительно удобнее людей. Они не спорят, не оправдываются и прекрасно смотрятся в отчётах.
Томас говорил спокойно.
- Мы обязаны сохранить район открытым, мирным и толерантным. Наша задача - своевременно замечать признаки радикализации.
Все согласно кивнули.
Никто не уточнил, как именно выглядят признаки. Подобные детали обычно поручаются рабочим группам.
Мы принадлежали к самым разным общественным объединениям. Кто-то заседал в экологическом совете, кто-то участвовал в культурных проектах, кто-то курировал молодёжные программы, кто-то консультировал интеграционные инициативы. Мы называли это гражданской активностью.
Со стороны могло показаться, будто каждый занимается своим делом.
На самом деле все занимались одним и тем же - наблюдали друг за другом с искренним желанием сохранить общественное доверие.
Доверие вообще требовало постоянного наблюдения. Оставленное без присмотра, оно имело неприятную привычку превращаться в сомнение.
После обсуждения Томас раздал новые памятки.
В них говорилось, что любые попытки пересмотра истории, распространение враждебной символики, проявления нетерпимости и подозрительная активность должны своевременно фиксироваться и передаваться в соответствующие структуры.
Мы читали документ внимательно.
Особенно понравился пункт о недопустимости манипуляций общественным мнением.
Он был сформулирован настолько убедительно, что никто не заметил, как сам текст являлся превосходным примером подобной манипуляции.
Это обстоятельство только усиливало доверие к документу.
Мне кажется, именно такой стиль позволит всему произведению постепенно наращивать сатирическое напряжение: не за счёт громких заявлений, а благодаря спокойному языку, в котором герои сами, не замечая этого, раскрывают внутренние противоречия своей системы взглядов.
- - -
Глава III. Человек, которого не существовало
Когда официальная часть собрания закончилась, все почувствовали лёгкую усталость, неизменно сопровождающую выполнение гражданского долга. Для восстановления общественного равновесия был подан глинтвейн. Рядом появились рождественский штоллен, пряники и печенье, выпеченное одной особенно сознательной пенсионеркой. За подобным столом разговор неизбежно становится мягче, а убеждения - человечнее.
Мы уже успели перейти к обсуждению городских мелочей: нового велосипедного маршрута, опасности чрезмерного использования пластиковых пакетов и тревожной нехватки урн для раздельного сбора мусора, как дверь приоткрылась.
В помещение вошёл высокий мужчина лет тридцати пяти. Он двигался осторожно, словно опасался нарушить какой-нибудь внутренний регламент здания. Широкие плечи плохо сочетались с его почти детским выражением лица, а тихий голос производил впечатление человека, привыкшего заранее извиняться за собственное существование.
- Добрый вечер, - произнёс он. - Меня зовут Тим Никельбер.
Мы переглянулись.
Человек был нам совершенно незнаком.
А незнакомые люди всегда вызывают интерес. Особенно если появляются именно там, где обсуждаются вопросы общественной безопасности.
Томас предложил гостю присесть.
- Чем можем помочь?
Никельбер некоторое время молчал. Затем сказал спокойно, почти без выражения:
- Видите ли... меня нет.
В комнате стало тихо.
Каждый понял сказанное по-своему.
Кто-то решил, что речь идёт о тяжёлой депрессии.
Кто-то предположил семейную драму.
Один из присутствующих даже подумал о философии.
Лишь Томас уточнил:
- Простите... в каком именно смысле?
- В административном.
Ответ прозвучал настолько буднично, что никто не усомнился.
Административное отсутствие человека давно перестало казаться невероятным.
- Согласно официальным данным, - продолжил Никельбер, - я умер.
Он произнёс это с той же интонацией, с какой бухгалтер сообщает о небольшом расхождении в отчётности.
Мы переглянулись ещё раз.
Живой человек сидел перед нами.
Он держал в руках кружку с глинтвейном.
Осторожно ел рождественское печенье.
И одновременно утверждал, что давно умер.
Никакого противоречия в этом пока не ощущалось.
Наша эпоха уже научила нас тому, что документ способен быть убедительнее очевидности.
Никельбер рассказал свою историю без драматических подробностей.
После службы в армии он пытался жить самостоятельно. Изучил программирование, стал делать интернет-сайты небольшим фирмам, мастерским и частным заказчикам. Работа приносила немного денег, зато позволяла надеяться, что однажды он перестанет зависеть от ведомств, распределяющих право человека на существование.
Позже среди клиентов появились люди с неоднозначной репутацией.
Никельбер не интересовался их взглядами.
Он считал, что пишет страницы для браузеров, а не программы для совести.
Это оказалось ошибкой.
Вскоре некоторые учреждения проявили к нему профессиональный интерес.
Потом интерес стал межведомственным.
А затем наступила осень.
Именно тогда весь город несколько недель обсуждал исчезновение школьника по имени Тим Блюм.
Газеты печатали фотографии.
Телевидение показывало интервью с криминалистами.
Психологи рассуждали о подростковых кризисах.
Политики призывали к общественной сплочённости.
Когда спустя два месяца в гавани нашли тело погибшего, история закончилась.
Для всех.
Кроме Тима Никельбера.
Именно после этого письма начали приходить уже его родственникам.
Страховые компании выражали искренние соболезнования.
Коммунальные службы сочувствовали невосполнимой утрате.
Банк напоминал о необходимости погасить задолженность покойного.
Телекоммуникационная компания уведомляла, что договор прекращён в связи со смертью клиента.
Каждое письмо было составлено исключительно в уважительном тоне.
Каждое подтверждало одно и то же обстоятельство:
Тим Никельбер умер.
- Я решил, что произошла ошибка, - рассказывал он.
- Ошибка действительно произошла, - подтвердили мне в одном ведомстве. - Но исправить её возможно только после установления вашей личности.
- Я же перед вами.
- К сожалению, ваше присутствие не является достаточным доказательством.
- Почему?
- Потому что официально вас здесь нет.
Он рассказывал всё это без раздражения.
Словно речь шла о погоде.
Наверное, человек постепенно привыкает даже к собственному отсутствию.
За два месяца он посетил десятки учреждений.
Ему объясняли, какие заявления необходимо написать, какие подтверждения предоставить, каких свидетелей привести и какие комиссии ещё должны удостовериться, что гражданин, настойчиво утверждающий своё существование, действительно существует.
Наконец документы были восстановлены.
Ему вновь выдали удостоверение личности.
Система великодушно согласилась вернуть человека самому себе.
Однако за время её размышлений исчезло почти всё остальное.