Аннотация: Рассказ вошедший в 1-ю книгу "Трагисатира 1991-2000 гг.", рассказывает он лишь о некоторых категориях практического цинизма, воли к власти, и борьбы за существование простых людей.
Кристоф Ригер, или Искусство охранять природу от самой природы
Я подыскивал себе квартиру недалеко от моря, в одном из кильских районов - Фридрихсорт.
Фридрихсорт вообще производит странное впечатление на человека, который привык считать город чем-то противоположным деревне. Здесь город как будто однажды получил административное разрешение стать деревней и с тех пор старательно поддерживает этот статус, не забывая, однако, время от времени покупать себе новый автомобиль.
На задворках квартала, состоящего из красных трёхэтажных домов, который местные жители почему-то называют 'Старой Москвой', я посмотрел одну вполне приличную и уютную двухкомнатную квартиру. Квартира мне понравилась. Я подписал контракт у Hausmeister, получил ключи и отправился к автобусной остановке.
Было тихо.
То есть совершенно тихо - настолько, насколько может быть тихо в современной Германии, где тишина тоже, вероятно, регулируется каким-нибудь параграфом.
Мимо время от времени шуршали новенькие автомобили. По тротуару изредка проходили люди - кто-то возвращался домой из супермаркета, кто-то с работы, кто-то просто шёл домой, потому что в современной деревне это является вполне достаточной причиной для прогулки.
И вдруг издали донёсся глухой выстрел.
Я остановился.
Второй мысли у меня не было. Была только первая - любопытство.
Я прислушался и пошёл в направлении звука.
Примерно через двести метров передо мной открылся удивительно живописный пейзаж: аккуратно обработанное поле, по краям которого стояли дубравы, а на обочине возвышалась охотничья вышка с маленькой будкой. Из неё выглядывал человек с биноклем.
Он заметил меня.
Некоторое время наблюдал.
Затем высунулся из смотрового окна и энергично махнул рукой: мол, молодой человек, уберитесь из моего поля зрения и не мешайте мне пугать дичь.
Я показал жестами:
- Можно к вам?
Он подумал секунду, кивнул.
Я подошёл к вышке и поднялся по лестнице.
В будке сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти с крючковатым носом, очками и выражением лица человека, которому природа давно доверила нечто очень важное.
Не отрываясь от бинокля, он буркнул:
- Кристофер Ригер.
Потом, после короткой паузы, добавил:
- Учителя-то бывают разные...
- Как пить дать, - ответил я.
И представился.
Кристофер слегка кивнул, как будто услышал имя ученика, которому пока ещё предстоит доказать свою полезность обществу, после чего снова уставился в поле.
Я тихо присел на лавочку.
Мы помолчали.
Минут через пять Кристоф начал рассказывать.
Он говорил очень медленно, по одному предложению, делая между фразами такие длинные паузы, будто каждое следующее предложение должно было быть предварительно согласовано с Министерством образования, сельского хозяйства и охраны окружающей среды.
Он был учителем в местной школе.
И охотником.
Причём не просто охотником, а охотником-любителем.
Это, как я вскоре понял, было принципиально.
Вот уже десять лет в свободное от работы время Кристоф брал небольшой рюкзак с провиантом, вешал на шею бинокль, проверял охотничью двухстволку, надевал зелёный охотничий костюм, охотничью шапку с пером и отправлялся на охоту.
Отсюда, из наблюдательной будки, можно было увидеть заплутавших зайцев.
А если обладать достаточным терпением, выдержкой и навыком стрельца, то с двухсот метров можно было за три-четыре часа уложить несколько штук.
Главное - спокойствие.
Выдержка.
Навык.
Последний Кристоф получил ещё в кружке 'юного охотника'.
Теперь он сам учил молодёжь.
Не только стрелять.
Он преподавал математику в средней школе.
Кристоф закончил педагогический институт и долго добивался нелёгкой работы учителя - хоть в какой-нибудь захудалой районной школе.
Семьи у него пока не было.
Но когда она появится, и когда родятся дети, он собирался сделать из них одновременно прагматичных граждан и превосходных охотников.
Чтобы, как он выразился:
- Белку в целку попадали.
Я не стал уточнять методику.
Впрочем, Кристоф и сам не давал мне возможности задавать слишком много вопросов.
- Каждое лишнее движение может спугнуть дичь, - сказал он, мельком взглянув на меня. - Тогда придётся здесь куковать ещё часа два.
После чего снова приложился к биноклю.
- Надо зверя чисто убить. Вот тогда понимаешь и удовольствие, и смысл охоты.
Он говорил совершенно спокойно.
Так спокойно, как бухгалтер рассказывает о правильном заполнении налоговой декларации.
- До того, как звук выстрела настигнет зайца, пуля уже пробурила ему глаз. Значит, он убит безболезненно.
Я решил не уточнять, каким именно образом звук выстрела может настигать зайца после пули.
В немецкой философской традиции некоторые противоречия лучше оставить нетронутыми.
Кристоф продолжал:
- Вот настанет осень, тогда будет разрешено и другую природную тварь отстреливать. Зайцы, косули, фазаны, лисы... У них же нет ни страховки, ни медицинской системы, ни вообще ничего. Кто-то должен их, особенно приболевших, уничтожать.
Он сделал паузу.
- Не то они заразу по всей стране разнесут. Или их столько расплодится, что на автобанах и шоссе участятся аварии. А вот этого мы - люди - допускать не должны. Правильно?
Я кивнул.
В этот момент он вдруг замер.
- Тсс...
Я тоже замер.
Кристоф поднял бинокль.
- Вон один.
Я ничего не видел.
- Прячется в траве.
Кристоф медленно поднял ружьё.
- Сейчас я его подсеку...
Заяц выскочил.
- Эх ты... Куда? Куда? Ишь какой шустрый. Видать, здоровый...
Кристоф выстрелить не успел.
- Чёрт возьми. Соскочил.
Он снова уставился в поле.
- Ну ничего. Видно, он тут не один. Зайчиха где-то прячется. А может, и зайчата. Взрослых я не стреляю. Пусть пока живут.
Он произнёс это сухим баритоном, осторожно перезарядил двухстволку, поправил очки на крючковатом носу и снова навёлся на то место, где только что исчез заяц.
Я подумал, что, вероятно, именно так выглядит гуманизм в практическом исполнении.
Через некоторое время я шёпотом спросил разрешения закурить сигарету.
Кристоф даже не повернулся.
- А вот этого не надо.
Пауза.
- Я не курящий.
Ещё пауза.
- Да и место тут не для курения.
Я убрал сигарету.
Через пять минут он снова заговорил.
- Видите ли, молодой человек, охотник-любитель означает намного больше, чем просто убивать дичь.
Он сделал паузу.
- Мы - санитары природы.
Ещё пауза.
- И она нуждается в нас.
Кристоф смотрел в бинокль с выражением человека, которому природа только что подписала доверенность на собственную ликвидацию.
- Мы профилактируем её до того, как она заболеет. Это безупречная помощь аграрному хозяйству. К тому же мех идёт в пользу. Кожа. Можно чучела делать школьникам на радость.
Здесь я невольно подумал о том, что мне, как человеку, много лет работающему с кожей, сама идея 'пользы меха' была достаточно понятна.
Но почему-то в данном контексте она звучала иначе.
- А что защитники природы обвиняют нас в изощрённой демонстрации убийства животных...
Он пожал плечами.
- На мой взгляд, это мальчишеские вопли и незнание самой сущности. У них своя иерархия, у нас своя.
Он снова посмотрел в бинокль.
- А как же охотничьих собак тренировать? Знаете, как они любят чучело какого-нибудь зверя потрепать. Им тоже навык нужен. Чтобы свойства свои реализовать. И хозяину добычу принести.
В этот момент раздался выстрел.
Бах!
У меня ёкнуло сердце, и я привстал.
Кристоф довольно улыбнулся.
- Один готов.
Он повернулся ко мне.
- Посмотрите, пожалуйста.
Я посмотрел.
Примерно в ста двадцати метрах от нас серый заяц кувыркался в траве, дёргал лапами и постепенно затихал.
Кристоф не сдвинулся с места.
Он снова припал к ружью.
- Ну, где же вы, милые...
Его голос неожиданно стал почти ласковым.
- Сюда, сюда. Где ж вы попрятались? Вам же домой, в лесок, надо. Давайте, вылазьте из кустиков. Через поле - прыг-прыг, прыг-прыг...
В этом 'прыг-прыг' было столько ледяного умиления, что мне стало не по себе.
Он ещё крепче вцепился в ружьё.
Несмотря на то, что я сам уже много лет работал портным по коже, мне вдруг стало физически тошно от всего увиденного и услышанного.
Однако уходить почему-то не хотелось.
Я остался сидеть.
Наконец Кристоф сказал:
- Ладно. На сегодня охота закончена.
Он посмотрел на часы.
- Давайте спускаться.
Потом добавил:
- Я сегодня собаку не взял. Значит, самому придётся добычу собирать.
Я не спешил.
- Нет, вы не спешите. Сейчас увидите. Это был последний. Пятый заяц за сегодня.
Мы спустились.
Я остался стоять возле вышки.
Кристоф отправился собирать добычу.
Через некоторое время он вернулся, неся связанных в один пучок зайцев.
Он бросил их к моим ногам.
- Вон, посмотрите, какой красавец.
Он указал на одного.
- Вон тот, с серебряными блёстками на пузе.
Я посмотрел.
Потом на него.
Кристоф вздохнул.
- Жаль, что сегодня не удалось цаплю подстрелить.
Я промолчал.
- Да-да. Мне уже не раз жаловались наши любезные соседи. Вот уже две недели подряд прилетает одна цапля. Вроде бы из этой дубравы.
Он поправил очки.
- И в целях поиска пищи вытрясает мусорные урны порядочных горожан.
Я не знал, что сказать.
Кристоф знал.
- Ну куда же это годится? Так нельзя. Сорить мусором, который уже так хорошо лежит на своём месте.
Он посмотрел на меня.
- Вам бы это понравилось?
Я поспешно ответил:
- Нет, конечно. Вы правы. Но ведь можно для цапель придумать какую-нибудь кормушку. В той же дубраве. Или на луговой обочине.
Кристоф ничего не ответил.
Только кашлянул.
Потом посмотрел на поле.
- Слава богу, они стали реже гадить.
Пауза.
- Вот ведь какие хитрые твари. Они точно знают, что люди каждый божий день выбрасывают в мусор недоеденные продукты. А они сидят где-нибудь, притаившись, выжидают момент, прилетают, мусор раскидают, кусок схватят - и будь таков.
Он явно был возмущён.
- А людям убирай снова мусор в урны.
Кристоф задумался.
- Что им, больше делать нечего? Люди, может, телевизор смотреть хотят. Или в магазин съездить. В конце концов, с детишками поиграть. Или книгу какую почитать.
Он говорил совершенно серьёзно.
- Не уберёшь мусор - соседи пожаловаться могут куда следует. Штраф платить придётся.
Он развёл руками.
- А зачем всё это?
И вдруг улыбнулся.
- Если можно сказать мне, чтобы я одну самую наглую цаплю подстрелил. И все остальные сразу забудут дорогу к мусорным урнам.
Он кивнул, довольный простотой решения.
- И снова - тишина и порядок.
Я посмотрел на пять связанных зайцев.
Кристоф продолжал:
- Нет, конечно, можно им и кормушку построить. Можно и зайцам. И лисам. И олешкам. И другой твари лесной столько всего настроить...
Он задумался.
- Эдак мы скоро совсем стрелять разучимся.
Пауза.
- А это так здорово.
Я ничего не ответил.
- Знаете, как себя ведёт подстреленная лиса? Или косуля?
Он повернулся ко мне.
- Не знаете?
Кристоф улыбнулся.
- Это ж загляденье одно. Кровища хлещет, тело ещё тёплое, и на ваших глазах жертва испускает последний дух. Как будто спасибо вам говорит.
Он говорил так, словно рассказывал о великолепном концерте.
- Вам когда-нибудь приходилось свинью резать?
Я покачал головой.
- Нет?
Он кивнул.
- А свининку любите?
Я не ответил.
- Ну понятно. Как все.
Он снова посмотрел на поле.
- Им же и в голову не приходит мысль, что мы их спасаем.
Пауза.
- И самое главное - спасаем природу-Мать.
Теперь я понял, что передо мной не просто охотник.
Передо мной был человек, который сумел превратить собственное хобби в экологическую философию, собственную философию - в школьную программу, а школьную программу - в оправдание хобби.
- Об этом нужно неустанно повторять школьникам, - сказал Кристоф. - Чтобы они знали правду.
Он помолчал.
- Мы же не такие охотники, которые платят кучу денег, чтобы поохотиться в Африке или Сибири.
Он гордо выпрямился.
- Знаете, сколько нужно тренироваться, чтобы так хорошо владеть охотой?
Я не знал.
И не хотел знать.
- А знаете, как сложно объяснить человеку, что это хобби я очень люблю?
Кристоф вдруг заговорил быстрее.
- Многие не знают, что для нас значит охота. Сколько нужно выждать. Сколько вытерпеть. Как минёру или снайперу. Это же активный отдых на природе.
Он спохватился.
- Ой, заговорился я с вами.
Посмотрел на часы.
- Мне ещё тетрадки проверять.
Пауза.
- Я же учитель.
Ещё одна пауза.
- Просветитель.
Он вздохнул.
- Вам я не стану предлагать зайца.
Я облегчённо посмотрел на него.
- Я уже пообещал одного директору. Другого завучу. Третьего егерю. Ну а парочку оставлю себе.
Он улыбнулся.
- Без свежатинки я не могу.
Пауза.
- Я же не идиотский пацифист.
Мы попрощались.
Я пошёл на автобусную остановку.
В тот день я впервые встретил человека, который внешне производил впечатление интеллигентного учителя, а внутренне представлял собой довольно хорошо отлаженную систему взаимного оправдания между ружьём, природой, школьной педагогикой и человеческим комфортом.
Прошла неделя.
Потом другая.
Меня завалили заказами, и я почти не вылезал из швейной мастерской. Только за продуктами и иногда просто пройтись.
Денег заработал много.
Половину отослал матери.
А потом, в один из солнечных июньских дней, я услышал на улице грохот барабанов и визг труб.
Я вышел из мастерской покурить.
И увидел шествие.
Schützenfest.
Праздник стрелкового общества.
По улицам двигалась организованная колонна людей возрастом примерно от десяти до семидесяти лет.
Все были одеты в ярко-зелёную униформу, украшенную блестящими значками, аксельбантами и другими предметами, смысл которых, вероятно, был известен только людям, обладающим соответствующим количеством стажа в стрелковом обществе.
Впереди шли знаменосцы.
За ними - барабанщики и трубачи.
Колонну возглавляли двое.
По всей видимости, лучшие стрелки.
Первый был очень солидным мужчиной с филированной бородкой. Его зелёный пиджак был увешан значками от плеч до пупа.
В руках он гордо держал метровый блестящий жезл, наверху которого красовался смирный, слегка ощетинившийся орёл.
Матёрый стрелок дирижировал жезлом:
вверх,
вниз,
вверх,
вниз.
И вся колонна послушно следовала за ним.
Ать.
Два.
Ать.
Два.
Вторым рядом с вожаком шёл Кристоф Ригер.
Его костюм почти ничем не отличался от первого - только значков было чуть меньше.
В руках он крепко держал флаг.
На флаге блестящими буквами было написано:
'Общество стрелков существует с 1895 года. Стрелок - это защитник спокойствия и мира на своей родине. Слава оружейникам, охотникам и воякам!'
Кристоф улыбался.
Улыбка у него была почти ребяческая.
Он озирался на прохожих.
Прохожие махали руками.
Некоторые бросали цветы под ноги идущим.
Дети бегали вдоль колонны в забавной униформе и раздавали приглашения на праздничную вечеринку стрелкового общества.
Я взял одно.
Программа была составлена обстоятельно.
Сбор утром.
Торжественный выход.
Музыка.
Парад.
Вручение дипломов и значков лучшим стрелкам сезона.
Поздравления.
Музыкальная программа.
Танцы.
Бочковое пиво.
Жареные сардельки.
Для семей членов общества - особое угощение: свежий молочный поросёнок, поджаренный на мангале лучшим поваром.
Приглашались все.
Даже те, кто засиделся дома, наполняя сознание спутниковыми новостями.
Даже владельцы частных домов, считающие себя независимыми, но скучающие от отсутствия постоянной работы и поэтому с утра до вечера вылизывающие свои жилища изнутри и снаружи.
В общем, приглашались все, кто искал общественное хобби.
Внизу программы стоял лозунг:
'Чем больше стрелков наружных - тем спокойнее будет внутри!'
Я перечитал его несколько раз.
В немецком языке есть удивительная способность превращать логическое противоречие в административно убедительную формулу.
Ещё ниже была фотография старейшины стрелкового общества, которого должны были доставить на открытие праздника.
На вид это был настоящий просветитель.
Очень преклонных лет.
С недельной седой бородкой.
В очках.
В тёмно-синем мундире.
С двумя рядами позолоченных медалек.
На голове - шапка со свисающим набок заячьим хвостом.
Я сразу узнал её.
Это была моя работа.
Я сам шил эту шапку.
Только насчёт зайца я не был уверен.
Тот ли это был 'серебряный' заяц, которого подстрелил Кристоф?
Впрочем, задавать такие вопросы на празднике стрелкового общества было бы проявлением дурного вкуса.
Прошла ещё неделя.
Потом ещё одна.
И я получил приглашение от местных кружковцев, занимавшихся защитой памятников.
Я не имел никакого отношения к этой теме.
Поэтому из чистого любопытства пошёл.
Встреча проходила в местной культурной лавке.
И, к моему удивлению, я не пожалел.
Собравшиеся - в основном дети и внуки беженцев Второй мировой войны из Шлезиена, Польши и других восточных регионов - хранили память о пережитом.
Они давно организовали небольшой музей.
Фотоальбомы.
Стенды.
Брошюры.
Рекламные листовки.
Поделки правнуков и праправнучек.
Главной темой было:
'Принуждённые при национал-социализме'.
Память о людях, которых заставляли покидать свои дома.
О людях, которым приходилось жить там, где они никогда не собирались жить.
О человеческом желании просто существовать в другой стране, другом городе, другом доме - и о государстве, которое однажды решило, что имеет право определить, кому где следует находиться.
В помещении было спокойно.
Люди были дружелюбны.
Покладисты.
Но в их разговорах чувствовалось и сегодняшнее недовольство различными формами принудиловки.
У многих взрослые дети и внуки были безработными или получали мало за свой труд.
После часового лектория, который провели главные кружковцы - люди с немного театральной внешностью, что, впрочем, вполне соответствовало музейной атмосфере, - слово предоставили Кристофу Ригеру.
Он снова оказался среди людей.
На этот раз - как простой скромняга.
Его было нелегко сразу заметить.
Но затем он вышел вперёд.
И как опытный просветитель очень деликатно объяснил собравшимся положение дел.
Макет памятника 'Подневольным жертвам', который они утвердили десять лет назад, снова отклонили в главном управлении по строительству и охране памятников.
Но надежда оставалась.
Им дали разрешение установить мемориальный булыжник.
Однако заказанный булыжник на 'Дацком дворе' кто-то стащил.
После чего Кристоф еле выбил в местной конторе маленький булыжник.
К сожалению, другого выбора не было.
Именно этот камень теперь должен был пойти на памятник предкам.
Возможно, школьникам даже разрешат что-нибудь на нём нацарапать.
Присутствующие были недовольны.
Но альтернативы не было.
После продолжительных, трепетно-урчащих дискуссий люди разошлись по домам.
С улыбками.
Каждый со своими мыслями.
И, казалось, с маленьким камешком за пазухой.
Тем самым, который им предложил охотник-просветитель.
Я смотрел им вслед и думал о Кристофе.
О его ружье.
О его школе.
О его пяти зайцах.
О цапле, нарушавшей порядок в мусорных урнах.
О зелёной форме.
О знамени с миром.
О старой шапке с заячьим хвостом.
О памяти.
О булыжнике.
О природе, которую он спасал, убивая её представителей.
И о человечности, которой он собирался научить школьников.
Наверное, самое трудное в человеческой истории - это не научиться отличать добро от зла.
Самое трудное - заметить момент, когда человек начинает называть собственную жестокость заботой.
Потому что жестокость, названная жестокостью, ещё оставляет возможность для совести.
А жестокость, названная санитарной мерой, педагогикой, традицией, спортом, национальной культурой или охраной природы, уже получает форму общественно полезной деятельности.
Тогда достаточно надеть зелёную форму, приколоть несколько медалей, взять ружьё, написать на знамени слово Frieden и выйти на улицу под барабанный марш.
И всё становится совершенно прилично.
В этом, вероятно, и заключается настоящий европейский прогресс:
раньше человека заставляли убивать ради идеи;
теперь ему достаточно объяснить, что он делает это ради порядка.
А если он ещё и учитель, то всё происходящее приобретает дополнительную педагогическую ценность.
Трудно учить человечности других, когда от сытой скуки традиция принуждает тебя сначала найти то, что можно убить, а потом придумать достаточно убедительное объяснение, почему без этого мир не сможет существовать.
Кристоф Ригер, несомненно, был человеком интеллигентным.
Именно поэтому он был так опасно убедителен.
Если хочешь, я могу сделать ещё более широкую, журнально-литературную версию - с ещё более тонкой сатирой в духе немецкого bürgerlicher абсурда и английского deadpan: меньше прямого морализаторства, больше подтекста, диалогов, бюрократического юмора и повторяющихся мотивов 'порядка', 'мира', 'природы' и 'просвещения'.