Я участница виртуального клуба "Cunst-cafe". У нас там разные темы, и мы тоже разные: поэты, художники, фотографы, активистки всякие. Народ из разных городов и даже стран, но что нас так крепко объединяет, так это возраст! Примерно все ровесники, где-то около семидесяти, есть и молодые, но это исключения. Учредитель нашего клуба Татьяна Класснер - замечательный человек! Творческая натура: она руководитель театра, певица с великолепным сопрано, жизнелюбивая, энергичная и умница. Татьяна темы придумывает, а мы, как пчёлки в улье вокруг матки, носим мёд, то есть обыгрываем их, рассуждаем, дискуссируем.
Всё это хорошо и здорово, но вот никак не уйдёт насовсем от нас тема ностальгии. Мы почти все приехали в Германию лет тридцать назад. Вот слушаю я Марию, Женечку, Ренату, и других, вспоминают они степи казахстанские, где немцы жили после указа 1941 года о выселении их из Республики Поволжья, из Крыма и других областей России, Указ сталинский был уничтожить врагов, а мы, немцы, стали в одночасье врагами, ведь фашисты напали на Советский Союз. А мы-то в России с 1763 года! Пришли пешком по указу Екатерины Великой поднимать российские залежные земли и своих сыновей спасали от армии, ведь в Европе шла война. Екатерина была немкой. Одной в русской стране не хотелось быть, да и польза большая от немецкого народа - спокойные, трудолюбивые, честные... Так вот назад к теме: вспоминают мои дорогие участницы кафе детские годы: в трудах, но счастливые, радостные. И столько любви и нежности в их словах о Родине! Ту Родину любили, теперь тут приживаются на своей исторической родине.
Ну, и мне надо бы что-то сказать, я ведь тоже русская немка, так бы что-то синтементальное про русские берёзки, про озёра, чистей слезы. А я отмалчиваюсь, я ведь из Челябинска. Суровый город, суровые нравы - не хочется настроение людям портить. Не буду я им рассказывать ничего о своём прошлом. Тридцать лет живу в Германии и все годы борюсь с его тенью, боюсь его, стыжусь его, не хочу вспоминать. Но оно жестоко мстит мне за это - ходит ко мне по ночам. Вздрагиваю, просыпаюсь, кое-как снова в себя прихожу. Так разбередила меня Татьяна своими вопросами, что вот сейчас тебе, дорогой читатель, расскажу. Потянешь такое читать, значит, потянешь, а нет - так на то и суда нет.
Родилась я вторым ребёнком в семье, с детства была нелюбимой дочкой у матери, ведь пошла в папину породу. Мама папу не любила, да пришлось выйти за него замуж: у него было немного хлеба для неё и её матери, моей бабушки, а у них хлеба не было. Судьба заставила...
Папа землянку построил в немецком посёлке, что возле металлургического завода, рядом в землянках жили его братья, сёстры и мать. Папа работящий был, красивый, высокий. Работал столяром, в сарайке рядом с домом подрабатывал - делал мебель для людей. Мне до сих пор запах свежей стружки родным кажется. Папа охотнился по уральским лесам, рыбачил, гонял на мотоцикле. Он не учился музыке, не до того было, но играл на баяне, аккордионе, балалайке, мандолине, у него был прекрасный чистый голос. Жаль, нам дочкам, эти таланты не передались. Бытовые условия были тяжёлые, папе завод дал квартиру в городе. Жили мы на пятом этаже и балкон был! Ребятишек полный двор, бабушки на лавочках.
Папа заболел. В больницу надо было еду носить. А у мамы трое детей : старшей одиннадцать лет, мне девять, а младшей четыре года. Отец не хотел быть маме в нагрузку, знал, что ему не вылечиться, и решил покончить с жизнью. Да ничего лучше не придумал, как с балкона броситься. Мама кричит, а я вцепилась в отца, чуть за ним вниз не упала, рука потом долго заживала, кожа содралась. Посмотрела я вниз, как он летел, как упал, и осталось это со мной на всю жизнь.
Маме было тридцать четыре года. Пришли две женщины, хотели забрать старших в детский дом, ведь мама не работала. За папу дали нам пенсию. На троих детей семнадцать рублей, никак не прожить. Но мама нас себе оставила. Спасибо ей! У неё мужчины появились: один бил её. Я всё это помню, сколько грязи было, сколько боли душевной, как тосковала я по папе!.. Посадила мама своего нового мужа в тюрьму за драки, опять замуж вышла. Этот работу бросил, в нищие подался. Третий.... Вообщем, счастья маме не было. А мама, хоть и была полуграмотной, у нее три класса деревенских за спиной, но сумела устроиться крановщицей, и голодными мы не сидели. Она нам по ночам платья перешивала, одежду вязала. Старшая варила и смотрела за младшими, на мне был весь быт: стелила постели, мыла горы посуды, убирала, мыла полы. У нас был сад за заводом, далеко ехать на трамвае, там работы полно: полоть, растить, собирать, носить, и в поле картошку садили, копать - это большая работа. Я тогда уже заметила, что я слабее сестры. Ольга наравне с мамой лунки копает, а я с ведром за ней картошку бросаю, младшая за мамой бросает. И помню, смотрю в лунку и думаю: сама бы легла туда уже, нет сил совсем. Работа работой, а вот то, что старшая сестра меня гнобила, это было куда тяжелее.
Училась я хорошо. Класс был хулиганский, в школе время проводили весело. А поскольку я сразу учебный материал схватывала, то была лучшей ученицей, хоть уроки дома не делала, да и не училась толком. В четвертом классе, когда учительница моё сочинение в стихах о зиме читала перед классом, я вдруг осознала, что я - поэт! Стихи рождались сами, весь мир вокруг меня был в стихах. Писала я в школьной газете, в журнал "Пионер" послала стихи. Ответ мне пришел такой: надо писать, как Пастернак. Я очень огорчилась - стиль Пастернака мне тогда был чужд. В девятой класс я пошла учиться в школу номер девяносто четыре, пришлось много заниматься, чтобы догнать одноклассников, ведь класс был сильный, учителя строгие. Я научилась самостоятельно заниматься, блистала по гуманитарным, зависала на точных науках. В десятом классе в октябре я заразилась от бабушки туберкулёзом. Раньше бабушка жила в семье своего младшего сына Оскара, помогала растить детей, хлопотала по хозыйству, но когда она заболела, сноха выгнала её из дома, и бабушка пришла к дочери, к нам. Наша участковая врач, Людмила Шашкова, поставила неправильный диагноз, мол, сердце больное, готовьте гроб. Бабушка спала в детской комнате на скрипучей раскладушке, была слабой и ходить каждый раз в туалет не могла, поэтому плевала харчки на пол, мы это тряпкой убирали. О санитарии не было и речи. У бабушки была открытая форма туберкулеза. Ольга поступила в университет на журналистику в городе Омске. Её проверили флюроографией и установили, что она тоже больна туберкулезом, как и я.
Пролежали мы с ней в закрытом тубдиспансере в Челябинске целый год. Пили тубазид, каждый день уколы в вену, три с половиной килограмма мела за это время выпили. Ольга выздоровела, а я еще полгода пролежала, легкое в центральной больнице срезали мне, тогда и оклемалась. Кто тогда болел туберкулёзом? Мы лежали в окружении воров, убийц, преступников - всё мужчины. Но они нас не трогали, говорили: этих нельзя, они чистые. Мне было шестнадцать, а Ольге восемнадцать. Когда мы играли в волейбол во дворе, больные выходили на нас смотреть, любовались.
Мне надо было поступать в институт, а как? Знания получала сама. Занималась по учебникам самостоятельно. Вышла из больницы, слабая после операции, пришла домой. Мама кричит: " Вот мне на шею иждивенка. Не могу я пять лет тебя кормить! Хватит мне одной умной, что в пединституте учится, мне тебя не потянуть. Иди, работай". А куда я без профессии? Устроилась на деревообрабатывающий комбинат по сменам стружку древесную киркой на конвеер бросать и в топку её отправлять. Начальство ругается: норму не выдаю, никакой пользы от меня. Мне хотелось защиты, и по глупости вышла я замуж за работягу из деревни, который работал в смене. Парень высокий, кудрявый, сильный, как медведь. Дома у него я на побегушках: воду из колодца принести, печь протопить, свекрови угодить, пять заловок приходили, проверяли, какая я хозяйка. С нами в одной комнате племянник жил, подросток. Но экзамены летом я сдала хорошо: три пятёрки и одна четвёрка. Радовалась! Муж говорит: " Я сам поеду на мотоцикле с другом, посмотрим списки на прием в институт. Зачем тебе ехать в город? Это далеко. Мы посмотрим и скажем". Грустные они приехали, говорят, мол, нет тебя в списках, не прошла...Сплоховала я, четвёрка, видно, подвела. Я плакать. А потом, как-то осенью уже, услышала, как они с другом смеялись. Мой говорит: "Жена-то у меня дура. Она в списке была. Здорово мы её разыграли! Пусть дома сидит, за детьми, за огородом смотрит. На кой мне учительница в доме сдалась?"
Один раз мама пришла посмотреть, как я живу. Свекровь меня погоняет, заловки пришли, стали жаловаться маме на меня, мол, самогон их не пью, а он отличный, сами гонят, на их гулянках сижу грустная. В это время я с мужем дрова в поленницы укладывала. Да медленно получалось, за это муж меня поленом по спине огрел, а я уже беременная была. Выскочила я к маме. Мама говорит: "Собирайся, поедем домой!" Спасибо ей - забрала. На аборт она меня за руку повела. Мальчик был, уже 13 недель. В больнице я простыла, застудила низ живота. Муж пришел в больницу, шоколадку принес. Обиженный. "Идём домой, и живи, как все нормальные бабы в деревне живут, что тебе не так?"
Стала я жить снова с мамой. Она меня на телеграф устроила работать. Я экзамены экстерном сдала на третий класс, а это зарплата шестьдесят рублей в месяц. Потом сдала на второй класс: перфоленту быстро читала, скорость передачи телеграмм набрала. Дали зарплату в девяносто рублей, легче жить стало. Поступила на заочное отделение пединститута, экзамены все на пятерки сдала. На работе выбрали меня секретарём космомольской организации телеграфистов Металлургического района. Проявила себя, стали рекомендовать в коммунистическую партию. Секретарь компартии у меня сочинения списывала для своей учебы в инстутуте, так что особого доверия к коммунистам у меня не было, я отказалась.
Чтобы педагогического опыта набраться, пошла работать пионервожатой в школу имени Тельмана. Наша дружина заняла первое место по городу Челябинску. Моего председателя дружины, парнишку из шестого класса, наградили поездкой в Крым, в лагерь "Орлёнок". Объявили это всей дружине. Все рады! Тут приходит ко мне моя тётя, Тамара Александровна, она работала в этой школе учителем, и предлагает послать в лагерь свою дочь Лену, мою кузину, так как она тоже в этой школе учится. А я Лену ни на пионерских сборах, ни на другой работе в пионерской организации и не видела никогда. Я не согласилась, поехал председатель. Как дела на этом свете делаются, я поняла. Горькое чувство разочарования снова посетило меня.
Училась в институте я охотно. Учеба давалась легко, предметы были интересны для меня. На третьем курсе со мной познакомился студент математического факультета, с ниии иногда гуляли по городу, он был начитанным и интересным. Однажды в тридцатиградусный мороз сказал, что шапка у него простая. Простынет, а тёплая у него в общаге, надо бы зайти, взять. Я не хотела, боялась, но все же общага для всех студентов, народу много, да и вахтёрша не всех пропускает, и у него в комнате кто-то живет, не одни будем. Ну, ладно, коротенько взгляну, как он живет. Он зашел в комнату и меня через порог затянул. Рот сразу заткнул, руки заломил, бил, бил, кусал, насиловал и за окошко бессознательную, голую выбросил. Хорошо, под окном высокий сугроб был. Но это я уже не помню. За забором мои стоны услышали. Милицию вызвали, меня с ранами и сотрясением мозга забрали из сугроба. Маньяка этого поймали. Суд был, посадили его. У него, как оказалось, еще раньше судимости за изнасилование были. Мама на суд пришла, сёстры не пошли. Я год академического отпуска в институте взяла. Очень болела голова, на улицу гулять не выходила, но на работу надо - так больная и работала, да и домашний быт на мне, как всегда. Мыть, убирать, терпеть. Не до стихов было.
Время шло. Сестра вышла замуж, свадьбу играли дома у нас. Как я там уработалась! Накрыть, подать, всем угодить, и мыть, и мыть! Утром следующего дня молодые в комнату зашли, Ольга скривилась и говорит мне: "Почему у меня крошка на столе?" А я ещё и не ложилась толком спать, только-только все убрала. Мама помогала. Гостей кучу пригласили: одноклассники, однокурсники, друзья, соседи. Им всем весело было, а я один раз только во двор сбегала. Там танцы были, погода хорошая. Одну фотографию, где я, с их свадьбы имею. Муж у Ольги хороший попался, но неаккуратный, ещё мне работы добавилось. Родился ребёнок. Заботы сколько! Ольга сразу же после родов, первого сентября пошла в школу работать, муж тоже в школе, он физик, а за сыном смотрели мы с мамой по очереди. Младшая сестра тоже вышла замуж, получила комнату на Северке Челябинска. Муж у неё был красавец, известный гитарист. Работать не хотел, а жизнь весёлую любил. Вокруг них вертелись музыканты, художники, любимцы муз, красивые женщины.
Я страстно полюбила племянника Андрюшеньку. Поскольку я работала и мама тоже, то пришлось Ольге няньку нанять, носить сынишку по утрам к ней на соседнюю улицу. Как-то я в саду наработалась, ведро яблок понесла няньке. Я носила ей дары сада, чтобы задобрить её,чтобы получше к Андрюше относилась. Но я не позвонила в квартиру, а стала слушать, как истошно кричит Андрюшенька. Слышно было, как нянька его била. Меня затрясло, я начала барабанить в дверь. Нянька выскочила злая, красная и в горячке сказала, что она не успела дать ребенку сонный порошок, вот он и изводит её. Ребёнка мы забрали, к няньке этой больше не понесли. Вскоре Ольга перешла учительствовать в школу в поселке Рощино. Их семья одно время жила в комнате, им дал комнату отдел народного образования, рядом соседи были пьяницы. Там Ольга родила доченьку. Её на первых парах поднимать помогала тётя мужа. Потом им в Рощино дали квартиру, это было не очень далеко от родного района, за военным училищем штурманов. Муж тоже перешёл работать учителем физики туда. Поселок относился к птицефабрике, в магазинчике всегда было полно куриц и субпродуктов.
Время шло. Ко мне стал возвращаться мой весёлый нрав и открытость души. Я закончила институт и пошла работать в школу. Дети меня любили, но не слушались. Старшие классы повально писали стихи. Ребята приносили мне свои тайные тетрадки в надежде на понимание и признание. И конечно, я их хвалила и поддерживала. Я понимала, что мне, с моим мягким характером, не удержать дисциплину. Ведь я не Ольга, у нее на уроках и муха жужжать боялась. Проработала некоторое время, а когда недалеко от школы открылся отдел Олимпийского резерва, то перешла туда учителем и воспитателем. Директор, принимая меня на работу, удивился: "Сама немка, а преподавать идёшь русский и литературу. Почему?" Я пожала плечами. Немецким я не владела и интереса к нему не проявляла. Мама с папой говорили по-русски. Поскольку мамин родной язык был швабский диалект, а папин - платдойч, то они плохо понимали друг друга, хоть оба немцы до корней. Работа была не тяжёлой, дети выезжали на сборы, я должна была им, каждому отдельно, преподавать учебный материал, который они пропустили в школе. Дети были хорошие, а тренера... Не хочу бросать камень в олимпийские интернаты, но советую родителям очень серьёзно подумать, прежде чем отправлять туда своих детей. Одно было хорошо: на кухне, куда приносили булочки для полдника, а питались дети рядом в столовой, стояли трехлитровые банки с чёрной икрой. Она предназначались детям, которые столько сил и энергии отдают тренировкам в бассейне, но дети не любили икру. Её ели ложками тренера, из любовницы, ну и нам, учителям, немного доставалось, я имею ввиду икры. Зарплата была обычной - девяносто рублей, в Советском Союзе зарплата была стабильной десятилетиями.
К папе на кладбище я ходить не боялась, ведь там был папа. Кладбище было рядом с цинковым заводом, тяжелый запах гари накрывал огромные площади рядом с заводом, дышалось трудно. Ухаживала за могилой, рассказывала папе свои думки и беды. Мама и сёстры почти не ходили, не хотели, а сёстры может, боялись, ведь там всегда были пьяные, да и хулиганы водились. Весной на кладбище великолепие - сирень цветёт. Широко, размашисто! Там белку иногда видела, и вся бушующая зелень восхищала меня. Там я чувствовала жизнь и смерть, как единое целое.
Познакомилась я со будущим штурманом Мишей, это было еще когда Ольга и младшая сестра Ирина дома жили. Штурманское училище называлось ЧВАКУШ, оно находилось не очень далеко от нас. Надеялась я тогда, что выйду замуж, заберёт Миша меня с собой по гарнизонам мотаться, а потом в высокие офицеры выбьется. Парнишка из пермской деревни, он так мечтал генералом стать! Гуляли по улицам, приходил домой, мама будущего зятя кормила, то ему форму в химчистку отнести, то еще что, скучал он по домашнему теплу. А когда распределение пришло, я каждый день на стрёме стояла - вот сейчас заберет меня Миша, наконец! В один из дней - звонок! Открываю, а это сокурсник Мишин стоит. Зашёл за порог да и брякнул: "Я твой адрес узнал, я за тобой давно слежу, я люблю тебя. Выходи за меня замуж. Меня во Владивосток распределили, поедем вместе. Бери паспорт, идём расписываться". Симпатичный такой, высокий, глаза карие. Я постояла с минуту и говорю: "Я с Мишей хоть куда поеду, его сейчас жду. Раз тебя отпустили, значит, и он сейчас придёт. Уходи!" Молодой лейтинант посерел лицом: "Миша тебя не возьмёт, и останешься... " Я занервничала: "Возьмёт замуж. А ты поскорее уходи, а то встретитесь, тогда точно не возьмёт!" Тут слышу внизу входная дверь хлопнила и сапоги затопали. "Ой!-кричу-Куда тебя теперь девать?" Туда-сюда... Ольга и Иринка дома были, глаза пооткрывали. Спрятала я неудачного жениха в шкаф, наказала Иринке потом его выпустить. Как только Миша зашёл, я оделась и с ним на улицу пошла. Гуляем мы, а я в глаза ему смотрю, жду. Не дождалась! Как уехали штурманы по распределению, так я слегла, ноги не слушались, на нервной почве шок получила. Как-то мама в комнату зашла, я лежу на кровати, плачу: "Мама, как могло так получиться, что Миша один без меня уехал? Не попрощался даже".
А мама странно так отвечает: "Он для карьеры человек, а ты немка, не пустят его наверх с таким пастортом у жены". Тогда в паспорте национальность стояла в пятой графе. Я не могла понять, почему нация могла играть какую-то роль в интернациональном обществе Союза, ведь в Союзе было больше ста национальностей? Почему именно немецкая национальность могла помешать ему в карьере? Одна из ста.
Прошло время, наступила зима. В один из снежных морозных дней я выносила белье на улицу. У нас все тогда белье сушили на уличных верёвках, никто его не воровал, не принято было. Вот уже на первом этаже я, тут дверь открывается, и вот прямо навстречу мне разгоряченное быстрой ходьбой и морозом лицо Миши. Смотрит он на меня во все глаза и говорит: "Не знаю, что со мной происходит. Дышать без тебя не могу, под Львовом стоит наша часть, а мне всё ты на улицах кажешься. Вот отпуск дали, я и приехал. Сплю - ты, иду - ты, работаю - ты". А я тазик с мокрым бельем хочу бросить и за ним побежать. Только и выдохнула: "Заберёшь?" А он в ответ головой покачал. Я в тазик вцепилась и мимо него прошла. Бельё развешеваю, оно на морозе парит, на Мишу не смотрю. "Не ходи за мной", - сказала и домой пошла.
Мама в очередной раз вышла замуж. Муж её настаивал, чтобы я из квартиры исчезла. Ольга и Ирина жили отдельно, а я всё ещё у мамы. Новому мужу хотелось иметь двухкомнатную большую квартиру и послушную, работящую жену впридачу. Он однажды подошел сзади, когда я посуду за ним мыла и положил руку на талию. Я развернулась и влепила ему пощёчину. Я хорошо понимала, что не я ему нужна, он так выживает меня из квартиры. Срочно познакомилась в компании с художником, самое главное, у него было жильё в Магнитогорске. Он крутился в компании интересных личностей, мне это нравилось. Я вышла за него замуж. Опять свадьбу надо играть, пировали снова у мамы в квартире. Маме жених не нравился, она не хотела что-то делать для нас. А старшая сестра Ольга ни на стол поставить, ни со стола убрать - ничего не стала делать. Я ей напомнила, что уработалась на её свадьбе, но она твёрдо сказала: "Твоё дело, а я не буду". Попили, поели гости, я переоделась и давай посуду мыть и убирать в квартире. На следующее утро гости снова постучались к нам, но мама не открыла дверь, отправила их восвояси.
Я уволилась на работе и поехала жить в другой город. Приехала, зашла в маленькую однушку и ахнула - нищета такая! Муж с первого дня запил. Картины его валяются, мнёт их по пьянке, портит. Картины не составляли его интерес, хоть были нарисованы талантливо, он ценил только водку и друзей. Не знаю, как его только на работе терпели, он рисовал афиши.
Я устроилась работать в подростковый клуб при дворце имени Орджоникидзе. Дети приходили в клуб, играли, отдыхали от тяжёлой жизни в семьях рабочих металлургического комбината. Комбинат дымил так, что первое время я много кашляла, поскольку в воздухе висели частицы отходов производства, дым и гарь. Если в Челябинске был плохой воздух, то тут воздух был практически непрозрачным. В стране Магнитогорск по загрязнению воздуха был вне конкуренции. За год в воздух попадали больше пятисот тысяч тонн опасных веществ: марганца, свинца, железа, фенола, диоксида и чего там еще только не было! На душу населения по статистике тогда приходилось по две тонны этой грязи за год. У меня стали портиться зубы, эта была проблема почти всех жителей города. В Челябинске в 1953 году в "закрытом ящике" -на комбинате "Маяк", где разрабатывались военные программы -произошла авария. В 1957 году там же снова произошла авария, еще бОльшего масштаба. Широкой общественности эту новость не донесли, но мы, жители, знали, что в родильных домах Челябинска рождались уродцы, что смертность от рака очень высокая, что в деревнях в округе "ящика" у жителей было бесплодие. Кто рисковал ездить в те леса, привозили грибы величиной с тазик, все это продавалось на базарах. Правительство спустило на тормозах эти катастрофы! И даже сейчас не все знают об этих событиях.
Итак, я жила с мужем. Бывало, приведёт муж друзей, они всё раазобьют, что бьётся, посуду, горшки с цветами на пол бросят, вещи порвут. Но мало им этого, ещё и лампочку на потолке выкрутят, разобьют и растопчут. До утра шумят, карулесят. Соседи предпочитают не связываться. А у меня работа завтра, мне надо ночью спать...Я сидела во дворе на детской площадке, пока совсем не околею. Как-то зашла потихоньку в квартиру, чтобы меня не увидели и не привязались, легла в кровать, кровать с сеткой железной была, гладко сверху одеяло прихлопала, чтобы меня видно не было, и уснула. А среди ночи кто-то из мужиков наверх завалился пьяный и перекрыл мне воздух. Проснулась! Бог спас. Лежу, смотрю: весь пол в стекле и грязи, на нем мужики и бабы лежат, сопят, кто-то во сне вскрикивает. Думаю:" "Как жить? Назад к маме проситься совесть не позволяет, да и не примет она меня, наверное. Мне уже четвертак стукнул, а жизни налаженной нет. Терпеть надо, может ещё как-то образуется". Всё же иногда муж про меня вспоминал, и я забеременела. Лежала на сохранении. Муж пришел раз с похмелья в больницу и просит меня: "Возьми со стола в кухне сметану и дай мне. А если там нет, возьми в холодильнике, где еда лежит для женщин, им ведь приносят". Я не принесла, он сказал, что больше не придёт, раз я для него не стараюсь. С работы мне передачи приносил профсоюзный комитет. Я, слабая, плакала от благодарности, ведь больничная еда была скудной. Не выносила ребёночка, выкидыш случился.
Тогда рядом со мной, палата была на двенадцать человек, лежала на сохранении молодая женщина. Они с мужем недавно вернулись из-за рубежа, муж работал там три года, она говорила, что земной шар мал, что зарубеж - это так близко, и всё в этом духе. Мне не верилось, ведь зарубежная жизнь казалась сказкой, чем-то нереальным, а потому не интересным.
Вышла на работу. Дети меня любили, доверяли мне свои тайны, трудные подростки пробовали характер на слом. Много хорошего было, проводили мероприятия, ходили изредка в походы, были у нас кружки и сборы. Воровство, конечно, процветало, особенно один парнишка, Серёжа отличался. Я его однажды уловила, когда он в сумочку мою лазил, хотя я берегла деньги и сумку в маленькой кладовке, среди бумаг.Сколько бесед я с ним провела! Как убеждала, что воровать нехорошо! Ничего не помогало. Зарплату дома я хранить не могла, там найдут в любом месте, а кушать хотелось. Однажды, когда деньги все Серёжа выкрал, а до заработной платы оставалось три дня, то я эти дни ничего не ела. На работу шла мимо пельменной. А оттуда такой смачный запах шёл! Я остановилась и стала нюхать, вкусно так пахло! Стояла, голова закружилась, и я упала в голодный обморок. Люди меня поднимают, хотят скорую вызвать, а я шепчу: "Не надо скорую, дайте мне, пожалуйста, немножко хлеба" Булочка нашлась у женщины. Я поела, посидела и на работу пошла. Написала тогда записку Серёже, чтобы брал половину денег, которые в кошельке лежат, ведь я тоже хочу есть, не только он. Послушался, стал с тех пор брать половину. Решила к его матери сходить, поговорить, а отца у него не было. Хотела, чтобы мать ему какую-то сумму на неделю выделяла на расходы, ведь он в шестом классе уже учится. На пятом этаже они жили, я поднялась, мать двери открыла, а Серёжа за её плечом. Она на меня взглянула, сразу поняла, что сынок набедокурил, да как закричит: "Ублюдок! Убью, гадёныш!" И матом, матом! Ремень на стене у входа висел, приготовлен, видимо, часто употреблялся. Она кичит басом: " Я работаю, стараюсь, на двух работах корячусь, тяжести таскаю, чтобы тебя прокормить, а вот она, благодарность! Опять что-то натворил, сучий сын!" У меня сердце ёкает: меня мама таким ремнём в детстве била, она ведь с работы усталая приходила, вот и скидывала напряжение на меня с Ольгой. А моя старшая сестра варила, за нами младшими смотрела, училась только на пятёрки, умница и послушная, но доставалось нам с ней ремнём поровну. Младшую мама любила, не била, ласкала. Она у нас ласковая и выросла.
Так вот я в этой издёрганной сумрачной женщине такую же горькую усталость почувствовала, как у моей мамы. Я её руку перехватила, да поздно: изо рта и носа Серёжи полилась кровь. "Не бейте, не бейте! Ничего ваш сын не натворил, я просто так пришла". И скатилась я вниз по ступенькам. Так и подворовывал Серёжа у меня по-прежнему.
Мало мне было этого урока! Не было толку для души, оставалась смелой и надеялась, что добро побеждает зло. Часто в клуб приходила девочка, старшеклассница Света, горячей смуглой красоты, такая обаятельная! Привязалась ко мне, во всём помогала, играла с младшими детьми. Активная и добрая, да вот то в рваной одежде придёт, то в калошах. Голодная. Всё-таки решилась я пристыдить её родителей, пошла к ней домой. Посещать детей входило в мои обязанности воспитателя. Подъезд заплеванный, вонючий, тёмный. Поднялась на второй этаж, постучалась, дверь открылась. Стоит передо мной огромный, небритый детина, глаза осоловевшие. Минуту смотрели мы друг на друга, я чувствую, как со страху тёплое, мокрое по ногам потекло. Он меня схватил, да со всего маху на цемент бросил, а сам сверху навалился. Тут же Светин голос слышу, кричит: "Убегайте, Анна Ефремовна, убегайте! Папка сегодня из тюрьмы вернулся!" Она вспрыгнула ему на плечи, обхватила горло и душит его. Слегка отвлёкся ублюдок на дочку, я вывернулась, встала и бежать со всех ног. Добежала до клуба и думаю: "А что ему стоит в клуб прийти? Клуб в полуподвальном помещении, изолирован от подъездов с жильцами, тут он что хочет со мной сделает, и на детей не посмотрит, которые тут играют"