Я сидел на скамейке некрашеной
И грустил. Я грущу иногда.
В пыли улиц кружились, как маятник,
Люди, груди, дома, провода,
Губы, трубы, машины, мужчины
Тормозили, но снова - в разгон.
Солнце лубочным цветом жасмина
Орошало ненужный газон,
Где какой-то дежурный бездельник
Сдобной булкой травил голубей.
Мне хотелось курить, только не было
Табака в табакерке моей.
"Табака в табакерке" - бессмыслица
Тратить чувства и деньги на дым.
Мне хотелось проснуться в гостинице,
Рядом с краном горячей воды.
Мне хотелось любить, только не было
Ни жены, ни сестры, ни подруг,
Тех, безудержно пышнотелых,
Безвозмездно пинающих дух -
Смехом, плачем, легендами, былями,
Отдавая тела за слова.
Мне хотелось летать, только крыльями
Не взмывали мои рукава.
Жизнь по-клоунски строила рожицы
И ломала хребет за хребтом,
Чтоб в конечном итоге устроиться,
Ставши деревом, камнем, дождём.
И какая отыщется разница,
Кем был ты, или он, или я,
Или не был - для тех, кто останется,
По обратную ось бытия?
Кто-то спал на скамейке некрашеной,
Просто спал и был счастлив во сне,
И хотелось отведать телятины,
Приготовленной в белом вине.
Пикник на обочине
Суббота-царица простёрла горячие руки,
Дышала кострами, духами и потом.
Мы жарили мясо. Вы жарили мясо. И кто же,
Скажите, не любит пожарить то самое мясо?
Малышка Наоми - ей только минуло семнадцать,
Смотрела на угли. На углях готовились крылья
Закончить свой скорбный полёт и исчезнуть навечно,
Наполнив собою желудок сынов человечьих.
Скажу откровенно - безмерно любил я Наоми
За взгляд оленихи, за грудь и за стройные бёдра.
Она, к сожаленью, безмерно любила другого-
Матана Гольдфарба, сержанта и сына владельцев
Доходных квартир на прибрежном бульваре Торонто.
Матана любила не только малышка Наоми,
Матана любили соседи, друзья и начальство:
Ответственность, честность, стремление быть только первым,
В большом или в малом - что нужно ещё человеку?
Наоми достала из сумки пучок сельдерея,
Тарелки, стаканы, редис, помидоры и питы.
Гольдфарб закричал, дескать, крылья готовы к съеденью,
Я молча курил и смотрел в равнодушное небо.
Подул южный ветер - Наоми поправила юбку,
Налила вино и мигнула Матану Гольдфарбу-
Матан, ты пожарил чудесные, сочные крылья,
Спасибо, Матан - и всем телом прижалась к Матану.
Суббота - царица вздохнула бессмысленным вздохом.
Матан улыбнулся: "куриные крылья - на счастье".
Наоми присела на серую в ромбик подстилку,
Чуть-чуть обнажив идеально побритые ноги.
"Он делает мир"- мы сидели втроём, наслаждаясь
Вином, сельдереем, останками сумрачных куриц.
Гольдфарб говорил, что в Торонто прохладно и скучно,
И сырость в квартирах, особенно рядом с заливом.
Святое семейство 1. Курт живёт во Франкфурте-на-Майне,
Курту скоро будет сорок восемь,
Не женат и увлечён рыбалкой-
Удочки хранятся на балконе.
Папа Курта - в доме престарелых,
Инженер-электрик, правда, бывший.
У него Альцгаймер и водянка,
Посему нуждается в уходе.
Курт лысеет. Волосы, как листья,
Падают на воротник рубашки,
На чехол сиденья в "Марседесе",
На подушку в куртовой постели.
Ничего. А утром, в воскресенье,
В дверь стучит соседка Иннга Брюннер,
Приглашает выпить чашку кофе
И пойти послушать в кирху Баха.
Курт не любит слушать в кирхе Баха-
Навевает мысли о загробном,
Баха лучше слушать в "Мерседесе",
Растворившись в свете светофоров,
Потерявшись в цоконье педалей.
2.
Осень о себе напоминает
Скрипом сапогов демисезонных,
Шорохом пальто из бычьей кожи
В переулках Франкфурта-на-Майне.
Зеркала умытых небоскребов
Отражают, чётко и бесстрастно:
Папу-курта, Сына-курта, Духа-
Курта и девицу Иннгу Брюннер.
Ей, девице, скоро будет сорок,
Иннга Брюннер любит только Баха,
Иннга Брюннер спит в ночной рубашке.
Тяжело её преставить голой.
У неё на завтрак сладкий штрудель,
Месиво в электрокофеварке,
Я хотел к ней напроситься в гости,
Штрудель - моя маленькая слабость.
Я люблю, когда бесплатно кормят,
Только не застал я Иннгу дома.
Говорят - ушла с соседом Куртом
В кирху, там играют что-то Баха...
Холодно, холодно, холодно Я в компьютер тычу пятернёй -
Помоги, хороший, помоги!
Мышкой обогрей мою ладонь,
Добрым сайтом душу обогрей.
Холодно мне что-то. Третий день
За окном не видно воробьёв,
Улица - русалка в пузырях,
И дожди по крышам дребезжат.
Я хотел к кузине позвонить,
А потом подумал - для чего,
Что скажу, что скажет мне она -
Грустно жить на свете, господа.
Мы везде, хоть песни пой, одни -
Ты да я, да подо мною стул.
Он скрипит, ему лет двадцать пять,
Я его из Вильнюса привёз.
Дедушка любил на нём сидеть,
И, присев, любил качать ногой -
Умер - шмумер, спит в сырой земле,
А на стуле я с тех пор сижу.
Надо выпить. Кофе или чай?
Ты не пьёшь, забыл, что ты не пьёшь.
Я не видел, чтоб компьютер пил,
У него ни глотки, ни зубов.
Ничего, я выпью за тебя.
Ложка кофе, чашка кипятка,
Сигареты бледно - серый дым.
Вот она какая, наша жизнь!
И не будет, маму их, другой,
Умирая, мы умрём совсем.
В "Google" напишу я слово "girls",
А потом прибавлю слово "food":
Чтоб на сердце стало веселей,
Чтобы только устрицы и сыр,
Чтобы только туфли и чулки,
Чтобы губы рдели, как восход.
Хорошо, что ты есть у меня,
Хорошо, что я есть у тебя...
Летний вечер в Хайфе
1. Воздух липкий, как в хельсинской бане,
Чай Высоцкого стынет в стакане,
Мухи бьются об стёкла, как пули,
Я сижу, как обычно, на стуле.
Как обычно, вприкуску, в развалку,
Мне себя то обидно, то жалко.
Выпил гнусного чая еврей
И устало глядит на дисплей.
На дисплее - то виды, то бабы,
То вершины, то снова ухабы,
Города, города, города,
Бесполезная светит звезда,
Бесполезно пасутся коровы,
Бесполезно аукают совы.
Скушал жареный шницель еврей -
Время мчится немного быстрей.
2.
Надоело мне, друг, надоело,
Что рубашка по горло вспотела,
Что мужчина, уже некрасивый,
Пьёт из банки немецкое пиво.
Тот мужчина был некогда мальчик,
Ел черешню в беседке на даче,
В синем небе ползли облака,
И куда-то тянулась рука,
И куда-то струилась водица,
И мелькали какие-то лица.
Что осталось - проклятый дисплей,
Да водица внутри батарей!
Чай - не чай и вода - не вода.
Я, наверно, живу не туда.
Рыбий хвост
Был обычный конец ноября.
Я смотрел сквозь прозрачные шторы
На квартал, где в осеннюю грязь,
Упирались тенями заборы,
Где мужчины в измятых шарфах,
Задыхаясь под тяжестью сумок,
Ускользали от зарева фар
В синеватую муть переулков.
И в молельнях, под шарканье ног,
Всё чего-то просящего люда,
Спал усталый израильский бог,
В многозначащей пыли Талмуда,
И костлявою фигой звезде
Угрожал манекен за витриной.
Был конец ноября и везде
Пахло потом, хурмой, нафталином,
Чем-то древним. А выше окна,
Аппетитно, ещё поперчить бы,
В чёрном небе валялась луна,
Будто хвост фаршированной рыбы.
Змеится дорожка ковровая
До самых укромных мансард,
Хлопочут премудрыми совами
Хранители шашек и нард.
Но между гранитною лестницей
И стильным овальным окном -
Картина с беззубою грешницей
И тощим, небритым Христом.
Индуизм и сосиски
Мне помнится, что в прошлом воплощенье,
Я был любимым псом богатой дамы -
Уткнувшись мордой в тёплые колени,
Ел с нежных рук душистые салями.
В саду цветущих роз и померанцев
Гонял неповоротливых павлинов,
Обласканный десятком тонких пальцев,
Дремал под серенады пианино.
Горели свечи, гости пили виски,
Играли в бридж, критиковали Канта.
Я различал по запахам записки
Любовников, супруга, гувернанта.
Я часто ночью впрыгивал в карету
И быстро мчался в сторону причала,
Я разделял секреты полусвета -
Священников, поэтов, генералов,
Я был знаком, и временами близко,
С влиятельнейшей публикою графства.
Соседи лорды слали мне сосиски
И прочие нешуточные яства.
Век пса, увы, всегда короче века,
Законы кармы властны и над нами -
Я умер. Превратился в человека,
И больше не любим богатой дамой.
Пломбир Киоскёр круглолицый так щедро отвесил мне
Шоколадный, в дырявой обёртке пломбир.
Прилипает к ладони заветное месиво,
Как к тряпичной мальвине дурак - коломбин.
Вот покупку несу, как скрижали синайские,
Застревая подошвами в свежей грязи,
Я, стареющий юноша, миша шафранский,
Для люси, обожаемой, глупой люси.
Люси любит мужчин, люси любит морожено.
Я люблю её волосы, запах, её
Несусветное платье в лиловых горошинах,
В несусветных цветах кружевное бельё,
Букву эр в слове здравствуй, наотмашь картавую,
Те приливы - отливы, в которых она,
И смеётся, и плачет, заметив, что плавает,
Флот окурков в забытом стакане вина.
Посему каждый вечер, робея и кланяясь,
Как старьёвщик с тряпьём у закрытых дверей,
Я меняю холодный пломбир на сознание,
Что сегодня кому-нибудь станет теплей.
Поднимаюсь заученной, тёмною лестницей
И стучу, а, люси, отвори, это я.
Что бы мне попросить за проклятое месиво -
Флот окурков? Цветов с кружевного белья?