|
|
||
.
.
+
+++
Из цикла "Как это было".
---------------------------
***
Стало всё предельно ясно,
Там, в Чернобыле беда.
Находиться там опасно,
Это значит - нам туда.
-----
Чернобыльская авария -
это даже не катастрофа и авария,
а радиационная, диверсионная,
преднамеренно не объявленная война
проведённая Западом
для дестабилизации советского общества,
в которой погибли, потеряли здоровье
сотни тысяч советских людей.
+++
%%%%%%%%%%
Повесть
о счастливой жизни,
верной любви
и о необычных
человеческих страданиях.
-------------------------
---
========================
ПРОСТИ МЕНЯ!
================================
%%%%%
-----------------
-------------------------------
Шквал огня уже на крыше,
лижет битум, сапоги.
Долг героя смерти выше!
Нет! Иначе не могли.
----------------------
------
В Москве на могиле мужа
жена Люда плакала, рыдала,
вся в слезах, в раздоре
душою-сердцем проклинала
тот миг, ту ночь, то горе.
Скажи, мой родной, любимый!
Почему мир такой несправедливый?
Почему именно тебя, мою кровинку,
у меня судьба забрала?
Почему свою любовь-иконку
уберечь я не смогла?
Ты так хотел, мой дорогой,
назвать свою дочурку
Наташенькой... Наташа -
от твоих мечтаний
таяла в мечтах моя душа.
Встань, мой родной, и посмотри!
Родилась Наташа.
Какая прелесть?
Какая крошка наша?
Со слезами на глазах
я хочу тебе сказать,
а ты должен меня понять?
Нет больше у нас с тобой
дочурки нашей.
Умерла дочь Наташа -
крохатулька наша.
Прости!
Слезами обливаюсь.
Прости, родной,
прости!
Сейчас твоя дочурка очень странно,
как враг народа безымянно,
будет с тобою вечно
рядышком лежать,
а я всю жизнь одиноко
плакать и рыдать.
Моя любовь к тебе,
мой дорогой, нежная и верная,
по чье-то воле в лукавом зле
свела с дочуркою тебя в земле.
Вспомни, мой родной,
как начиналась жизнь твоя со мной.
Казалось, ты и я -
навеки вечная семья.
Сколько было поздравлений,
улыбок и цветов?
А подарков?..
Подарок главный - это ты!
Вася-Василёк
любимый мой цветок
и твои цветы.
И вмиг пропало всё,
завяли на клумбе мои розы,
исчезла моя надежда
на счастье, на любовь.
Остались мои сухие слёзы,
мои одинокие мечты
и там, далеко в земле,
родная дочь и ты.
И ещё осталась память -
московские гвоздики,
твои увядшие цветы.
Прости, родной, прости.
Ты и я - любовь с любовью
в счастье жили, по-простому.
По велению мага вернуться бы назад,
наверняка, всё было б по-другому.
И снова, и снова... та...
роковая ночь перед глазами,
растоптавшая нашу жизнь
безжалостно ногами.
Окунула нас в ледяную воду,
не спросила, не предупредила,
принесла нам
безвозвратно-вечную беду.
"Люся! Второй час ночи.
Ложись, родная, спать.
На станции пожар!
Я скоро буду".
Его слова, его родной голос -
жива буду не забуду,
постоянно слышу я
бессонными ночами,
прозвучавшие в темноте,
как чернобыльский набат,
поднявшие на войну с рентгенами
тысячи простых людей,
тысячи учёных,
тысячи офицеров и солдат.
В тревоге не спала -
в слезах томилась,
с тяжёлым чувством в сердце
тебя родной ждала.
В открытое окно -
наше с тобою окно,
дышит свежестью весна,
кругом тихо и темно.
В кустах у проходной
щёлкнул одиноко соловей
и снова тишина.
А небо над АЭС озарялось
багрово-жёлтым пламенем,
дым столбом.
И там мой Вася!..
мой родной, Вася-Василёк,
любимый мой цветок,
там все друзья-пожарные
ведут войну с огнём,
а город спит обычным сном.
Кому какое дело?
Тишина кругом.
А мне одной-то как?..
когда вокруг ночь,
тишина и мрак,
огонь, пожар и страх.
Душа моя горит и плачет,
чувствует беду.
Кошмар тревожной ночи
помнить буду - не забуду.
Что там с моим
родным и дорогим?
Что там... на пожаре...
с моим любимым мужем?
До утра, туда-сюда,
от окна к другому,
казалось, вечность
провела я с горем.
Уже засеребрились облака,
начало светать.
Пора вернуться ему домой.
Давно пора!
Сколько можно ждать?..
тяжело мне быть одной!
Уже солнышко взошло,
в лицо ударил яркий свет,
а его всё нет и нет.
Уже шесть часов утра!..
пора ехать нам в село!
После трудовой недели святое дело
на природе отдохнуть,
помочь посадить картошку,
сходить на речку.
Сколько можно ждать?
От бессонницы ночной
нервы все устали,
тело покидают силы.
"В БОЛЬНИЦЕ ТВОЙ ВАСИЛИЙ!" -
утром люди передали.
-------------------------
Бегом туда, а там людей?..
не проехать, не пройти.
Где же мой, Вася-Василёк?..
любимый мой цветок.
Как его найти?
Вокруг санчасти машины
пожарные, санитарные,
на каждом шагу милиция
с жезлами в руках,
медики в беленьких халатах.
"Граждане, отойдите!
Зашкаливают машины!" -
не жалея мощности и сил
кричали постовые в рупоры.
В небе чёрный ворон кружил,
людей кусали комары.
Все шумят, кричат,
кто-то тянет медика за халат,
много женщин одиноких
со слезами на глазах.
Попасть в больницу Припяти
народа очень много
и не узнать, и не подойти -
милиция слишком строга.
Мне повезло, знакомая медсестра
из города Остра.
Прошу её: "Только посмотреть,
а вдруг настигла мужа смерть?"
"Пропустить не могу! -
сказала в халате строго.-
Больных в санчасти много -
со всеми с ними плохо
и с твоим мужем очень плохо".
"Пожалуйста, только на минутку!"
"Ладно. Побежали!"
"Люда! Людочка! Узнай!" -
вдогонку знакомые кричали.
В палате увидала мужа,
под капельницей лежал.
С испугу не узнала.
Чёрный-чёрный!
Я думала он в саже.
Отёкший, опухший.
Мне поплохело даже.
Жалко и обидно!..
весь поседевший,
почерневший...
глаз почти не видно.
"Люди отравились газом! -
медсестра Петрова
повторила снова. -
Больные отравились газом!
Нет выхода иного...
больным надо срочно молока!
Много молока!
Желательно парного!"
Кстати, о радиации никто
не сказал и слова.
Я с Таней Кибенок,
её муж в одной палате,
на машине "Жигулёнок"
мы быстренько в село.
С молоком нам повезло -
у первого хлевка
нашли мы молочка.
Пожарных от парного молока
тошнило и рвало,
как в лихорадке
знобило и трясло.
В десять часов по Припяти,
как утренний ветерок,
пронёсся слух с юга на восток,
от травм и радиации умер
оператор Владимир Шишенок.
У ядерного реактора от мук
скончался Валера Ходемчук,
остался на веки-вечные под завалами
один на один с рентгенами.
Люди, узнав о радиации,
засуетились бегло, скорбно,
пошли слухи об эвакуации
неизбежно-срочной.
Из уст в уста шла молва,
возникали споры.
Везде... и здесь и там
одни и те же разговоры.
"На атомной станции - авария!
Всю землю накрыла радиация!"
"На планете всей
будет тысячи смертей".
От народа страхи, слухи
утопили все науки.
Я на шестом месяце
беременности была.
Своим здоровьем, как зеницу ока,
берегла свою кровинку,
берегла жизнь нашему ребёнку.
А мой Вася-Василёк -
любимый мой цветок
с болью и тревогой
за нас двоих переживал,
давал мне совет с надеждой.
"Люся! Моя роднулька!
Уезжай к родителям в Кривушу.
Спасай себя и нашего ребёнка.
Спасай, кровинку нашу".
"Нет родной, мой дорогой!
Без тебя я не могу.
Тяжело быть одной!
Без тебя, мой хороший, я умру".
"Подумай хорошенько,
не спеши!"
"Хорошо. Принесу молока,
потом решим".
Плохи дела, в санчасть людей
не пустили вечером.
Милиция контрольными постами
раз и навсегда
перекрыла всё кругом.
Не ходили в Припять
автобусы и поезда.
Город заполонили
военные автомобили.
Прошёл по городу слух -
зашевелились все вокруг,
йодистые препараты
защита от радиации.
Вмиг в аптеках йод
раскупил народ.
Только военные ходили
в респираторах,
в хим защите,
в накидках и в хим плащах.
А жители города ходили,
как обычно и всегда,
продукты из магазина несли
открыто, всё в авоськах,
всё в кульках,
Хим войска в Припяти
начали дезактивацию,
смывать, сметать,
собирать и хоронить радиацию.
Солдаты из АРСов
поливали улицы раствором,
дороги, тротуары мыли
белым порошком,
в белой пене все улицы -
чистота и блеск кругом.
Власти сообщили вечером -
народ из Припяти завтра весь
на четверо суток
эвакуируют в лес.
Взять всем с собой
самое необходимое в лес,
что в квартире у каждого есть,
но обязательно документы
и что-нибудь поесть.
Многие обрадовались,
ходили, улыбались,
на природе отдохнём,
потанцуем и споём.
Прекратились вскоре
споры-разговоры,
люди с собой взяли
заготовки на шашлыки,
магнитофоны и гитары.
Плакали только женщины
горькими слезам с болью
чьи мужья
пострадали ночью.
Родственники больных к вечеру
взяли санчасть в блокаду,
в окна, в двери
барабанили, стучали.
Вскоре открылась дверь,
где стоял милиционер.
Все увидели врача
чернее чёрного грача.
"Товарищи! Сегодня
всех тяжелобольных
самолётами отправляем
на лечение в Москву.
Двадцать восемь человек
наиболее пострадавших,
из числа дежурной смены
и числа пожарных".
Люди, услышав новость,
заволновались в шуме-разговоре,
вскоре все словно онемели
и затихли в горе.
Вдруг кто-то громко чихнул вдалеке
за углом в сторонке:
"Будьте здоровы!"
"Спасибо! На Титанике
тоже были все здоровы".
"Нам не до шуток, нынче!..
радиация с нуклидом
нас в дорогу клыче.
Лечение больных в Москве
для нас большая честь, надежда.
В дорогу каждому больному
нужна чистая одежда.
Решим возникшую проблему!"
Людей, как ветром сдуло,
все разбежались по домам,
на велосипеде одна мадам
помчалася в своё село.
Я от нервозности по приходу
запуталась с вещами,
собрала, принесла одежду,
а санитарные машины
уехали с больными
в аэропорт Жуляны.
Долго тапочки искала
на минуту опоздала.
В моём сердце что-то оборвалось -
вмиг закипела бурно кровь.
Душа окаменела, потеряв надежду
на былое счастье и любовь.
Я вздрогнула...
мой нерв, душа заговорила.
"Моего Васю! Моего мужа...
тоже увезли? Без меня!
Кто позволил? Кто посмел?..
мою кровинку, у меня забрать?
Кто позволил
мою судьбу испытывать, ломать?"
Обливаясь горькими слезами,
я долго плакала, рыдала.
"Отправили в Москву!..
отправили в столицу!"
Я вздрогнула от необычных слов,
прозвучавших не во сне, а наяву.
"Наверное, великой чести
мой родной, любимый
своим геройством заслужил!" -
сама себя я выслушала,
набравшись мужества и сил,
молча, улыбнулась,
плакать перестала.
К вечеру у меня
началась тошнота, рвота.
Ночь я не спала,
родного, ненаглядного,
своего любимого
к себе звала.
Жителей Припяти 27 апреля
эвакуировали,
а вскоре, и Васино село,
напрасно картошку посадили,
радиацией с нуклидами
и там всю землю замело.
Сколько можно ждать!
Хоть молчи, хоть кричи!
Надоели дни печальные
и со слезами ночи!
"Надо! - сказала я себе.-
Надо ехать к мужу
и не остановлюсь -
ни в жару, ни в стужу".
И к родному, ненаглядному
в канун Первомая
поехала, помчалась,
на крыльях понеслась.
В МОСКВЕ, В СТОЛИЦЕ,
НА ЩУКИНСКОЙ
В РАДИОБИОЛОГИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЕ.
-------------------------------
Неизвестность, новизну
я боялась с детства,
увидев бездонную Москву
одиноко растерялась,
как перед принцем дева.
"Найду ли я свою кровинку?" -
мысль меня терзала.
Может домой уехать потихоньку -
вдруг тревога пронизала.
На привокзальной площади
у Киевского вокзала
у первого милиционера
со страхом я спросила...
Милиционер лихо козырнул,
мило улыбнулся:
"Это на Щукинской
радиобиологическая больница.
Есть в Москве такая улица!"
Дабы я не забыла,
постовой не только рассказал,
что мне нужно было -
всё на бумажке написал.
А говорили в Припяти:
"Секретно!.. секретно!"
Даже схему, как доехать
нарисовал подробно.
В больнице на Щукинской
со слезами, с боем
выписали к мужу пропуск,
пропустили с горем.
Зав отделением
Гуськова Ангелина Константиновна
поставила жёсткие условия,
невзирая на то, что я его жена.
"Даю на свидание полчаса.
До мужа не дотрагиваться.
Нельзя обниматься, целоваться,
рядышком сидеть, стоять.
Нельзя принимать вещи от мужа,
но что мужу нужно можно передать.
Сейчас у вашего мужа
центральная нервная система,
костный мозг, все гены
полностью поражены.
Твой муж родной и любимый,
что чернобыльский реактор
пропитан радиацией -
это опасный фактор и твой выбор.
Получишь от мужа радиацию -
ты не сможешь рожать детей.
Эту необычную, но простую
инструкцию ты должна знать
и твёрдо выполнять
в целях личной безопасности
и себя не подвергай опасности!"
Слушаю я Ангелину и думаю:
"Ничего страшного и опасного.
Я человек терпеливый и простой,
пусть муж будет немножко нервный,
был бы только рядышком со мной".
Я скрыла свою беременность,
если скажу всю правду,
тогда уж точно к мужу,
своему родному, ненаглядному
никогда не попаду.
Если болеть, страдать,
даже если придётся умирать,
то только все втроём -
вместе болезнь легче переживём.
Я прекрасно знала,
если к родному попаду,
от мужа своего любимого
никуда я не уйду.
Если уйду от своего родного,
строго дала себе я слово,
то только вместе с ним -
со своим родным и дорогим.
ЭХ, САШОК! САШОК!
-------------------
Захожу в палаты...
больные играют в карты.
Опухоль почти вся
с загоревших лиц сошла,
все шутят, все смеются.
И Вася-Василёк,
любимый мой цветок,
рядышком на стульчике сидит,
меня увидел,
вскочил, мне улыбнулся
и от радости молчит.
Я увидала свою кровинку,
поставила у ног корзинку.
"Здравствуйте!" -
всем больным сказала,
от счастья зарыдала.
"К больным не подходить!
От них радиацией фонит!
Больным продукты, вещи
можно передать,
но никаких вещей
у больных не брать".
Дежурный врач не разрешил
с любимым, дорогим обняться,
поцеловаться,
даже рядышком постоять.
Ушёл вскоре дежурный врач,
я дала чувствам волю,
обняла, поцеловала мужа,
наговорилась вволю.
"Наверное, на Украине дождик,
что привезла с собою зонтик?"
"Надежды нету на погодку
прихватила парасольку", -
ответила я с улыбкой,
приподняв корзинку.
Удивился парасольке Титенок,
доедая пирожок:
"На Украине прожив я сколька,
но не слыхав слова парасолька".
"Эх, Саня, Саня!..
плачет по тебе баня.
Ты лучше людям объясни,
шо такое лазня?"
"Лазня, я гадаю, цэ нора,
або нызька, вузька пещера,
дэ можна зустриты нэзабаром
дыкого с когтями зверя".
И все: "Ха-Ха-Ха!"...
"Без страданий и греха
рассмешили петуха".
И снова все: "Ха-Ха-Ха!"
После капельниц в санчасти Припяти
больным на время полегчало.
Чернобыльцы стали ходить
по палатам друг к другу в гости,
рассказывать анекдоты.
"Интересно, отчего и почему?..
в печати множество статей,
но не сообщают про Украину,
про Чернобыль никаких вестей".
"Пишут! Пишут про нэньку столько,
что во рту от оскомы горько.
Надо уметь читать,
как колобок,
прыг-скок...
в колонках между строк.
В Киеве на Подоле появилась
европейская реклама,
як баба Яга на метли,
без людыны, надурняк, сама.
На мэбельном магазине "Мэбли"...
свитовэ табло по ночам
першою буквою моргае,
як дэшэвая мадам".
И снова все: "Ха-ха-ха!"
"Хи-хи! Да ха-ха-ха!..
рассмешили жениха,
наконец-то, за ревнивого Сашка
замуж вышла муха".
"Эх, Сашок-Сашок!
Лучше выпей на посашок
стакан крепкого чали-вали,
чтобы дома люди не болели
и меньше пили".
Все хи-хи-хи, да ха-ха-ха,
а мне почему-то не до смеха.
Встретив мужа, я очень рада,
но душу скребёт... скребёт досада.
Вдруг тихо приоткрылась дверь,
на мгновенье народ в палате замер.
Прекратились споры-разговоры,
как будто зашёл в палату зверь.
К пожарным вошли виновники
чернобыльской катастрофы
начальник 4-го блока Акимов
и оператор Топтунов.
.
Акимов был обычно скромен,
нынче явно возбуждён.
Он повторял пожарным многократно,
как будто просил извинения:
"Делали мы всё правильно
и на тебе... взрыв!
Весь реактор разворотило,
даже Норвегию
радиацией накрыло".
Это было последнее посещение
палаты инженером Акимовым
и оператором Топтуновым,
их последнее извинение.
Акимов почернел больше всех
и больше всех получил рентген.
Слёг и умер у брата на руках
на пятнадцатый день,
раньше всех... в тяжёлых муках.
Если бы оператор Топтунов,
плюнул на все указания Дятлова
и заглушил реактор
по приказу инженера Акимова,
не было бы взрыва.
ТЯЖЕСТЬ ИСПЫТАНИЙ.
--------------------
Первые три дня на Арбатской
я прожила у своих знакомых.
Дежурили одной сменой
в первую ночь возле больных
жёны семи пожарных.
Я, Людмила Игнатенко,
Ващук и Титенок,
Тищура, Правик
и Таня Кибенок.
Варили мужьям бульон,
носили им в палаты,
врачи запретили молочное,
мясное и всякие салаты.
На следующий день всем
тяжелобольным стало хуже,
каждого уложили в ложе
с лампой обогревом,
а каждую рентген-кровать
в бетон захоронили,
больным запретили,
ходить по коридорам,
общаться и вставать.
Жён к мужьям, строго настрого
не пустили больше,
напрасно Ангелину
мы просили долго.
Каждый больной с болезнью лучевой,
в палате мучился одиноко от болей,
крепился и стонал
и, как Иисус Христос с ореолом
на кресте распятый Идолом,
одиноко в муках умирал.
Мне лично не понятно:
"Почему врачи людей не понимают?
Почему жену родную
к родному мужу не пускают?"
Ночью одна тайком -
сестрёнка пропустила,
я к Васе быстренько мельком -
целую ночь с мужем
проводила время.
То заменю простыню,
то подушечку поправлю,
часами у ног его сидела,
поверну его и так и сяк,
судно выносила.
Желудки тяжелобольных
не воспринимали пищу больше,
а так хотелось
своего родного накормить,
хоть немножечко
боль родному облегчить.
О, боже!
Спаси его и сохрани!
Жалко и обидно -
за жизнь мужа
мне стало страшно.
В тяжбе за свою судьбу,
обвиняя себя впопыхах
в неведомых грехах,
я снова вся в слезах.
Как я любила!.. Как жалела мужа!..
словами душу не понять.
А мой родной так меня жалел,
наверное, на свою погибель.
С каждым днём мужу
становилось хуже, хуже.
Надежды никакой!..
только я, как человек,
который мужу нужен.
При муже на его глазах
я крепилась, я держалась,
отойду от милого, родного
и всё лицо в слезах.
Вскоре, ожоги от радиации мужа
стали выходить наружу.
Во рту, щёках появились
сначала маленькие язвочки,
вид принимали странный,
быстро разрастались,
превращаясь в раны.
Слизистая отходила пластами,
цвет тела становился синий,
потом ярко-красный
и, в конце концов,
буро-чёрный, чёрный.
Муж менялся на глазах,
посмотрю тайком на мужа,
отойду в сторонку
и снова вся душа в слезах.
От изотопов и их излучений,
накопившихся в теле мужа,
в палате всё в рентгенах,
всё радиацией "светилось ярко",
и мебель, и полы, и штукатурка
на потолках и стенах.
Меня начал преследовать
необычный страх постоянно,
не потому, что заходить
в палату с радиацией опасно,
а вдруг муженёк умёт
и меня не позовёт.
Первоначально, надписи
радужно украшали стены.
В туалете написано пером:
"В палате были тараканы,
понюхали рентгены -
убежали мигом".
Нынче, стало не до шуток -
медперсонал отделения
от переоблучённых больных
получил сверх допустимые
нормы облучения.
Теперь заходили в палаты,
обслуживали больных,
обречённых на мучительную смерть,
только медики-солдаты.
По соседству на этажах
выселили всех больных,
убрали людей нормальных
от людей радиоактивных.
Убрали даже цветы
от радиации подальше.
Жён к больным, кроме меня,
не пустили больше.
Я знала, находиться рядом
с обречённым мужем
смертельно и опасно,
но я рвалась к нему
и остановить меня -
мою любовь к родному,
казалось, невозможно.
Меня предупреждали,
мне запрещали,
ругали сгоряча,
но к мужу родному
пропускали молча.
Жить мне предложили вскоре
в общежитии для медработников
на территории при больнице
и дежурная выдала ключи
от номера в гостинице.
В номере уютно и светло,
санузел с душем,
телефон, радио и цветы -
проблема появилась,
в гостинице не было
ни кухни, ни плиты.
Кроме того химик-солдат
забрал мою одежду и туфельки
пропитанные радиацией,
оставив в замен тапочки
и больничный, новенький халат.
Как мне дальше жить?
В чём в магазин сходить?
Как мужу и себе и на чём
бульончику сварить?
Было бы горькое желание,
стремление и мечта,
люди были добрые -
помогла любовь, беда.
Как я любила?.. как любила
я муженька родного, ненаглядного?
Словами душу не понять...
целыми ночами с мужем
время проводила.
Меняла мужу простыни,
подушку поправляла,
постоянно, держала его ладонь
горячую, как огонь.
Медсёстры отделения сотни раз
ругали меня, предупреждали,
не пускали в палату,
говорили каждый раз...
"Есть такой приказ!"..
даже закрывали в туалете,
там где унитаз.
Требовали, убеждали:
"Близко не подходить!"
"Самоубийцей называли".
Просили: "Рядом не сиди!.. -
потом махнули рукой.-
Хочешь умереть. Иди!"
Когда Гуськова Ангелина
узнала, что я беременная,
срочно вызвали меня
к старшей медсестре.
Вскоре я стояла, как обвиняемая
у Ангелины на ковре.
"Что за стыд! Что за срам!
Как ты могла?
Ты ребёнка погубила! -
строго отчитала,
потом вежливо сказала. -
Рожать приедешь к нам!"
Мой муж постоянно
хотел меня чем-то удивить
и даже рассмешить,
мог уйти, как-будто по делам,
букет цветов собрать
и подарить мне лично.
Накануне, ещё в Припяти, со мной
выйдя из дома на улицу,
муж сказал с улыбкой:
"9-го повезу тебя в Москву
покажу столицу".
Показал Москву столицу...
вспоминаю с грустью,
не всё как обещал,
но выполнил всё с честью.
Сегодня 9-е мая - день Победы,
кругом улыбки, радость и цветы,
живи и радуйся,
если б не было беды.
Вечером муж попросил меня:
"Люсенька! Открой окно".
Он так хотел мне показать Москву,
о салюте он мечтал давно.
Пройдя в одночасье огонь,
радиацию и воду,
но свою последнюю мечту
воплотил он в жизнь.
Я на постель посадила мужа
у окна 8-го этажа,
а на постели со спины
осталась кусками кожа.
Содрогнувшись от необычной,
плачевной сцены, я улыбнулась
с жалостью страдальцу -
муж показал столицу.
Навернулись слёзы...
мне больно и тоскливо,
за судьбу обидно,
салют в двадцать один 00
прогремел красиво.
Любил мой, родной,
на торжества, на праздники
мне дарить цветы
и в тяжкую для него годину
не прошло всё мимо,
достал три гвоздики,
поцеловал мне руку
и подарил цветы.
"Поздравляю!
С днём Победы и весны!
Медсестре дал деньги,
медсестра купила
твои любимые цветы".
"Спасибо, мой родной!" -
обняла, поцеловала,
отошла в сторонку,
как дитя заплакала.
С лучевой болезнью больным
делали пересадку костного мозга,
из дома родственников вызывали,
брали костный мозг,
вводили больным.
К Василию приезжала
сестра из Ленинграда,
два часа на операционном столе
с братом рядышком лежала.
Прости нас боже!..
я на всё согласна, может ему,
моему родному, ненаглядному
что-нибудь поможет.
Между тем, с каждым днём мужу
становилось хуже-хуже,
особенно после операции Гейла,
напрасно бога я просила.
Теперь тяжелобольных
лечили в барокамерах
из прозрачной плёнки,
там такие приспособления,
чтобы не заходить,
можно было вводить уколы,
катэтор ставить,
передавать таблетки.
Несмотря на приём таблеток
роста и обновления клеток,
Василию стало так плохо,
что я не могла от своего родного
не только куда-нибудь уйти,
но даже на минутку отойти.
Муж от невыносимых страданий
постоянно звал меня:
"Люся! Люсенька! Где ты?"
"Я здесь, родной!
Я рядом, мой дорогой!" -
обслуживала мужа я сама,
других больных
обслуживали солдаты.
Каждый день слышу: "Умер! Умер!"
Умер Тищура, умер Кибенок.
Сегодня - Правик умер,
как молотком по темечку,
слова грустные, скупые
нагоняли печаль, тоску.
У Василия на ногах
начала трескаться кожа,
а потом и на руках,
всё тело покрылось волдырями,
потемнело, почернело,
как будто в синяках.
Муж ворочал головой -
на подушке клок волос.
"Что делать?" - вся в слезах
я задала врачу вопрос.
Постригли чернобыльцев всех,
постригла и я своего родного,
слезами обливаясь,
как будто совершала грех.
Больных угостили
мандаринами, апельсинами.
Муж: "Возьми", -
тихонько между нами.
"Нельзя! - медсестра
остановила строго, -
Полежал фрукт возле больного,
его не то, что есть опасно,
к нему прикасаться страшно".
Между тем, меня не первый
и не последний раз
с палаты гнали...
просили, унижали.
Но я снова и снова
шла к нему...
к своему любимому,
своему ненаглядному.
Настойчивость мою
все осознали с болью
и к мужу снова и снова
пропускали днём и ночью.
Главврач Гуськова вторично
вызвала меня за сутки,
чтобы ещё раз прочитать
нотацию для убеждения
и моральной поддержки:
"Вы должны не забывать!..
перед вами уже не муж,
а радиоактивный объект с адски
высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца!
Возьмите себя в руки".
Но я снова и снова
упрёкам и запретам вопреки
сидела у постели мужа
на двоих разделяя муки.
К мужу, моей кровинке,
боялись прикасаться все.
Медсёстры знали прекрасно,
я рядом, я в бытовке,
меня звали быстро
если я надо срочно.
Больные с болезнью лучевой
находились под наблюдением учёных.
Учёные проводили групповой
осмотр, фотографировали обречённых.
Говорили любопытным изредка:
"Знаний требует наука".
Больным кололи наркотики -
дабы больные больше спали,
легче переносили
свои страдания-муки.
После аварии на ЧАЭС прошло
восемнадцать дней,
а родному, ненаглядному
столько горя намело.
Все мышцы отошли от костей,
стал ватно-резиновый.
Поднимаю мужа с кровати,
а внутри гремят все кости,
Высох весь от нуклидов,
стал лёгок, как дитя,
а был рослый, был мастер спорта,
олимпиада была его мечта.
Не мог мой родной
ни говорить, ни пошевелить рукой.
Как на больной мозоль с оскоминой,
муж неподвижно смотрел в потолок,
редко мигал веками без ресниц,
выпали у бедняжки с кожей
из омертвевших клеток.
Празднуя скорую победу смерти
в душе бесились черти,
а в глазах горел огонь протеста
и нежелание подчиниться смерти.
Я в истерике: "Он умирает!"
А медсестра в ответ:
"А что ты хочешь?
Он получил 1600 рентген.
Смертельная доза 400 рентген".
После похорон пожарных
Володи Правика и Вити Кибенок
я с Таней Кибенок
с кладбища вернулась
уставшей и больной,
меня срочно вызвали к Гуськовой.
В своём рабочем кабинете,
бросив на меня печальный взгляд,
Ангелина прямо, вежливо сказала:
"Ваш муж умер 15 минут назад".
Я даже не помню,
как вошла в истерику.
Говорили мне потом:
"Сколько было крику?"
Меня час, может два
врачи, медсёстры
приводили в чувство,
как во сне помню смутно,
как уносили санитары.
Мне стыдно за себя и обидно -
себя простить не смогу вовек,
проститься со мной не смог
мой дорогой муженёк-человек.
Кстати, когда умерли
с лучевой больные,
в палатах сделали ремонт -
вынесли всю мебель,
взорвали весь паркет,
скоблили потолки и стены.
ПРОСТИТЬСЯ НАДО!
-----------------
Военные переодели мужа
в военную, парадную форму,
тело в гроб положили нежно,
накрыли бархатом сверху
бережно и привычно.
Положили мужа в гроб
без обуви, босого
распухли ноги
у бедняжки моего.
За ритуалом со всеми почестями
я наблюдала молча,
смотрела на мужа
с горькими слезами.
Вскоре, ко мне женщина подошла
и вежливо сказала:
"Проститься надо!" -
но не пустила близко к гробу,
многодневным горем
выстрадала я такую просьбу.
Окунув свою больную душу
в терпенье, в грёзы,
я стояла тихо,
проливая слёзы.
Тело в парадной форме
осторожно и легко
засунули в целлофановый мешок,
мешок завязали крепко.
От необычной, жуткой сцены
ёкнуло моё сердечко
и от душевной боли
я зарыдала жалко.
Уложили мешок
с телом в деревянный гроб,
гроб целиком
втолкнули во второй мешок.
Второй мешок завязали крепко,
поместили мешок
в цинковый гроб
и надёжно запаяли короб.
НАРОДУ МНОГО,
А ПОГОВОРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ НЕ С КЕМ.
---------------------------------
Все родственники, умерших
на Щукинской в больнице,
по срочному вызову
приехали в Москву.
Приехали для уточнения
и разъяснений мест захоронения,
их принимала государственная,
чрезвычайная комиссия.
Комиссары говорил всем:
"Отдать мужей, сыновей
родителям, жёнам
и родственникам не можем.
Тела очень радиоактивные -
в рентгенах и нуклидах.
Они будут похоронены
на московском кладбище Митино
особым способом
под бетонными плитами
в цинковых гробах.
Этот документ-договор
вы подписать должны.
Ваши подписи будут важны
не только для Вас,
но и для нашей Родины".
Кто хотел увезти тела
на малую родину, тех убежали:
"Они герои и принадлежат не вам -
они все государственные люди".
В МИТИНО НАВЕСТИЛА МУЖА.
-------------------------
После похорон мужа
почти два месяца прошло,
я приехала в Москву -
светило солнце ярко,
было тихо и тепло.
И сразу "ТУДА"... к нему...
в Митино на кладбище,
к своему родному -
родному, ненаглядному.
На могиле мужа обливаясь слезами,
я долго мучилась, страдала,
свою кровинку-половинку
на свиданье звала.
Вскоре, от нервозности и слёз
мне поплахело сильно,
начались схватки, затошнило,
мне стало дурно.
В 6-й больнице в Москве
у Гуськовой я рожала.
Рожать приедешь к нам,
так Ангелина Константиновна
раньше мне сказала.
НАТАШЕНЬКА... НАТАША.
----------------------
Ты так хотел,
ты так мечтал её увидеть.
Встань, мой родной,
и посмотри на подарок мой.
Родилась дочь Наташа -
родная прелесть наша,
ротик нежно открывает
и глазёнками моргает.
За время подневольно-тяжкое,
как в непробудном, тяжком сне,
впервые я улыбнулась,
оставшись с дочуркой наедине.
Моя душа ожила надеждой,
засветилась тёплою улыбкой.
Я камень с сердца обронила,
с души горечь убрала.
ТАБЛИЧКА С ИМЕНЕМ ГЕРОЯ.
--------------------------
Четыре часа прошло
после рождения Наташи.
Ангелина в палату мою зашла,
грустная, на слова скупая,
минуту молча,
у ног моих стояла.
"Мне необычно трудно
сейчас повторно
весть Вам жуткую сказать -
беда у Вас опять!
Умерла Наташа!..
дочурка Ваша.
У вашей девочки
порок сердца был,
а 28 рентген в её печени
вашу дочь убил".
Словно окунувшись в ледяную воду,
я оцепенела в миг.
В голове моей одиноко скучной
закружилась, завертелась жизнь.
Нет больше у меня ни Васи-Василька
любимого цветка,
ни связывающего нашу жизнь
долгожданного ребёнка.
От внезапного удара
я как ребёнок зарыдала.
Даже Ангелина Константиновна,
пустив слезу, оплакивала девчонку,
бранила себя, меня
и всех виновных в гибели ребёнка.
Вскоре Ангелина круто
взяла себя в руки,
невзирая на мои 60 рентген,
не отошла от моей кровати,
начала разговор с науки.
"Я прекрасно понимаю тяжесть
твоей необычной жизни,
но ты должна себя убедить,
меня понять и нас простить.
Мы не хотим причинять Вам боль
и не горим таким желанием,
но по научной логике вашу дочь
в виду её высокой радиации
отдать Вам... мы не сможем".
Моё сердце вмиг встрепенулось,
замерло с болью в горе,
язык давно онемевший
дал развязку в слове.
"Как это не можете отдать?
Это я Вам не отдам!
Вы хотите мою дочурку
забрать в свою науку.
Никогда! Я уже решила -
свою дочурку похороню рядом
с её родным отцом -
такая традицию у нашего села".
"Хорошо, моя дорогая!
Случай в жизни не простой.
Но не ты, а мы её похороним
специальным способом,
рядом с её родным отцом
под одной плитой.
Но ты пойми меня
и убеди в справедливости себя.
Могилу твоего мужа,
как народного героя,
должна величать одна табличка
с именем героя".
Пустив слезу горькую, плача,
не проронив и слова,
осознав свою вину,
я согласись молча.
Принесли мне деревянную коробочку,
поставили передо мной на полочку.
Посмотрела со слезами я туда,
а в коробочке лежит она.
Дочь моя Наташа,
как живая, кровинка наша.
Подавленная горем и печалью,
проливая слезу горькую,
смотрела я на дочь свою
с жалостью и с душевной болью.
"Здравствуй, моя родная!
Здравствуй и прощай!
Навеки-вечные, прощай!
Радиация проклятая погубила нас.
Никогда я больше не увижу Вас".
Поцеловала я тельце в лобик жалко
и зарыдала горько.
ОДИН БУКЕТ ЕМУ,
ВТОРОЙ - КЛАДУ Я ЕЙ.
---------------------
На мраморной плите
мне родной и дорогой
в Митино на мемориальном кладбище
нет памятной надписи "Наташа".
Там только одна золотая надпись
светится в красоте и в грации
чернобыльца героя,
спасшего мир земной
от смертельной радиации.
А дочь Наташа - крохотулька наша,
лежит рядом с героем-отцом
в забвении одиноко-суровом
под единой, величавой плитой.
Лежит, как секретный,
тайный агент безымянный,
без надгробия, без почести,
без таблички и чести.
На аллею героев чернобыльцев
в Митино на кладбище
я прихожу всегда одна
с двумя букетами цветов.
Один букет для мужа, второй -
на уголок кладу я ей.
У могилы родной и дорогой
я одиноко постою, сама с собой
одна наплачусь вдоволь,
поговорю с мужем, с дочуркой
о своей жизни одиноко-скучной.
Молча, одиноко посижу
на плите надгробной,
вся в слезах с горечью душевной
сама себе в укор скажу:
"Прости, дочь, меня! Прости!
Это я тебя, моя родная,
радиацией чернобыльской убила,
а ты, моя кровинка,
от смерти меня спасла.
Ты на себя, на свою печень
приняла радиации удар.
Прости, родная! Ещё раз прости!
Я Вас двоих любила".
Я РАССКАЗАЛА ВСЁ, ЧТО НАКИПЕЛО.
--------------------------------
Много лет прошло
после аварии Чернобыля.
Колючею с рентгенами полынью
заросла полесская земля.
На мемориале чернобыльцев в Митино
на всю московскую окраину
звучит траурная мелодия,
нарушая скорбно лесную тишину.
На одной из могил чернобыльцев
со слезами на глазах
женщина сидит-тоскует одиноко,
а мемориал юбилейный
весь в венках, цветах.
Справа на плите букет цветов,
слева на плите букет цветов,
а между ними сидит
и плачет тихонько...
Людмила Игнатенко.
Уже давным давно замолкла музыка,
под тяжесть слёз и тишины
Людмила Игнатенко
мне рассказала внятно
о своей молодой,
необычной и тяжёлой жизни.
В монологе долгих слёз
её последние слова:
"Здесь на родной плите-могиле
под треск горящей свечки
я чувствую страдания мужа
и любимой дочки".
Я достал армейский индикатор -
лично убедился.
От излучения Наташи
и пожарного Игнатенко
индикатор, как маяк светился.
*******
***
То же в другом стиле.
==========================
+
+++
Из цикла "Как это было".
--------------------------
+++
Отрывок из рассказа
"Держись ближе к жизни!"
-----------------------
+++
Рассказ
о счастливой жизни,
верной любви
и о необычных
человеческих страданиях.
-------------------------
***
======================
ПРОСТИ МЕНЯ, ПРОСТИ!
================================
%%%%%
Шквал огня уже на крыше,
лижет битум, сапоги.
Долг героя смерти выше!
Нет! Иначе не могли.
Прости меня, прости!
----------------------
VVVVVVV
-----
В Москве на могиле мужа жена Люда плакала, рыдала, вся в слезах,
в раздоре душою-сердцем проклинала тот миг, ту ночь, то горе.
Скажи, мой родной, любимый! Почему мир такой несправедливый?
Почему именно тебя, мою кровинку, у меня судьба забрала? Почему свою
любовь-иконку уберечь я не смогла?
Ты так хотел, мой дорогой, назвать свою дочурку Наташенькой-
Наташа,от твоих мечтаний таяла в мечтах моя душа. Встань, мой родной,
и посмотри! Родилась Наташа. Какая прелесть? Какая крошка наша?
Со слезами на глазах я хочу тебе сказать, а ты должен меня
понять? Нет больше у нас с тобой дочурки нашей. Умерла дочь Наташа -
крохотулька наша.
Прости! Слезами обливаюсь. Прости, родной, прости! Сейчас твоя
дочурка очень странно, как враг народа безымянно, будет вечно
с тобою рядышком лежать, а я всю жизнь одиноко плакать и рыдать. Моя
любовь к тебе, мой дорогой, нежная и верная, по чьей-то воле
в лукавом зле свела с дочуркою тебя в земле.
Вспомни, мой родной, как начиналась жизнь твоя со мной. Казалось,
ты и я - навеки вечная семья. Сколько было поздравлений, улыбок
и цветов? А подарков?.. подарок главный - это ты! Вася-Василёк
любимый мой цветок и твои цветы.
И вмиг пропало всё, завяли на клумбе мои розы, исчезла моя
надежда на счастье,на любовь. Остались мои сухие слёзы, мои одинокие
мечты и там, далеко в земле, родная дочь и ты.
И ещё осталась память - московские гвоздики, твои увядшие цветы.
Прости, родной, прости! Ты и я - любовь с любовью жили в счастье
по-простому. По велению мага вернуться бы назад, наверняка,
всё было б по-другому.
И снова, и снова... та... роковая ночь перед глазами,
растоптавшая нашу жизнь безжалостно ногами, окунула нас в ледяную
воду, не спросила, не предупредила, принесла нам безвозвратную
беду.
"Люся! Второй час ночи.
Ложись, родная, спать.
На станции пожар!
Я скоро буду".
Его родной голос - жива буду не забуду, постоянно слышу я
бессонными ночами, прозвучавшие в темноте, как чернобыльский набат,
поднявшие на войну с рентгенами тысячи простых людей, тысячи учёных,
тысячи офицеров и солдат.
В тревоге не спала - в слезах томилась, с тяжёлым чувством
в сердце тебя родной ждала.
В открытое окно - наше с тобою окно, дышит свежестью весна,
кругом тихо и темно. В кустах у проходной щёлкнул одиноко соловей
и снова тишина.
А небо над АЭС озарялось багрово-жёлтым пламенем, дым столбом.
И там мой Вася!.. мой родной, Вася-Василёк, любимый мой цветок,
там все друзья-пожарные ведут войну с огнём, а город спит обычным
сном. Кому какое дело? Тишина кругом.
А мне одной-то как?.. когда вокруг ночь и мрак, пожар и страх.
Душа моя горит и плачет, чувствует беду, кошмар тревожной ночи
помнить буду - не забуду.
Что там с моим родным и дорогим? Что там на пожаре с моим
любимым мужем?
До утра, туда-сюда, от окна к другому, казалось, вечность
провела я с горем. Уже засеребрились облака, начало светать. Пора
вернуться ему домой. Давно пора! Сколько можно ждать?.. тяжело мне
быть одной.
Уже солнышко взошло, в лицо ударил яркий свет, а его всё
нет и нет.
Уже шесть часов утра!.. пора ехать нам в село! После трудовой
недели святое дело на природе отдохнуть, помочь родителям посадить
картошку, сходить на речку.
Сколько можно ждать? От бессонницы ночной нервы все устали,
тело покидают силы.
"В БОЛЬНИЦЕ ВАСИЛИЙ!" -
УТРОМ ЛЮДИ ПЕРЕДАЛИ.
---------------------
Бегом в санчасть-больницу, а там людей - не проехать, не пройти.
Где же мой, Вася-Василёк, любимый мой цветок? Как его найти?
Вокруг санчасти машины пожарные, санитарные, на каждом шагу
милиция с жезлами в руках, медики в беленьких халатах.
- Граждане, отойдите! Зашкаливают машины! - не жалея мощности
и сил кричали постовые в рупоры. В небе чёрный ворон кружил, людей
кусали комары.
Все шумят, кричат, кто-то тянет медика за халат, много женщин
одиноких со слезами на глазах.
Попасть в больницу Припяти народа очень много и не узнать,
и не подойти - милиция слишком строга. Мне повезло, знакомая
медсестра из города Остра. Прошу её:
- Только посмотреть, а вдруг настигла мужа смерть?
- Пропустить не могу! - сказала в халате строго. - В санчасти
больных очень много, со всеми с ними плохо и с твоим мужем плохо.
- Пожалуйста, только на минутку!
- Ладно. Побежали.
- Люда! Людочка! Узнай! - вдогонку знакомые кричали.
В палате увидала мужа, под капельницей лежал. С испугу не
узнала. Чёрный-чёрный! Я думала он в саже. Отёкший, опухший.
Мне поплахело даже. Жалко и обидно! Весь поседевший, почерневший,
глаз почти не видно.
- Люди отравились газом! - медсестра Петрова повторила снова.-
Больные отравились газом! Нет выхода иного, больным надо срочно
молока! Много молока, желательно парного.
Кстати, о радиации, о рентгенах никто не сказал и слова.
Я с Таней Кибенок, муж её в одной палате, на машине "Жигулёнок"
мы быстренько в село. С молоком нам повезло - у первого хлевка
нашли мы молочка.
Больных от парного молока тошнило и рвало, как в лихорадке
знобило и трясло.
В десять часов по Припяти, как утренний ветерок, пронёсся слух
с юга на восток, от травм и радиации умер оператор Владимир Шишенок.
В ядерном реакторе от мук скончался Валера Ходемчук, остался
один на один с рентгенами на веки-вечные под завалами.
Люди, узнав о радиации, засуетились скорбно, пошли слухи
об эвакуации неизбежно-срочной. Из уст в уста шла молва, возникали
споры. Везде... и здесь и там одни и те же разговоры.
- На атомной станции авария! Всю землю накрыла радиация!
- На планете всей будет тысячи смертей.
От народа страхи, слухи утопили все науки.
Я на шестом месяце беременности была. Своим здоровьем, как
зеницу ока, берегла свою кровинку, берегла жизнь нашему ребёнку.
А мой Вася-Василёк, любимый мой цветок с болью и тревогой за нас
двоих переживал, совет мне давал с надеждой.
- Люся! Моя роднулька! Уезжай к родителям в Кривушу.
Спасай себя и нашего ребёнка. Спасай кровинку нашу.
- Нет родной, мой дорогой! Без тебя я не могу.
Тяжело быть одной! Без тебя, мой хороший, я умру.
- Подумай хорошенько, не спеши!
- Хорошо. Принесу молока, потом решим.
Плохи дела, в санчасть людей не пустили вечером. Милиция
контрольными постами раз и навсегда перекрыла всё кругом. Не ходили
в Припять автобусы и поезда. Город заполонили военные автомобили.
Прошёл по городу слух,
зашевелилось всё вокруг.
Йодистые препараты
защита от радиации.
Вмиг в аптеках йод
раскупил народ.
Только военные ходили в респираторах, в накидках, в хим плащах,
а жители города ходили, как обычно и всегда, продукты несли
из магазина открыто, всё в авоськах, всё в кульках.
Хим войска в городе Припяти начали дезактивацию, смывать,
сметать, собирать и хоронить радиацию. Солдаты из АРСов поливали
улицы раствором, мыли дороги, тротуары белым порошком, все улицы
в белой пене - чистота и блеск кругом.
Власти сообщили вечером - завтра из Припяти народ весь
на четверо суток эвакуируют в лес. Взять всем с собой самое
необходимое, что в квартире есть, но обязательно документы
и что-нибудь поесть. Многие обрадовались, ходили улыбались,
на природе отдохнём, потанцуем и споём.
Прекратились вскоре споры-разговоры, люди с собой взяли
заготовки на шашлыки, магнитофоны и гитары. Плакали только женщины
горькими слезами с болью, чьи мужья пострадали ночью.
Родственники больных к вечеру санчасть в блокаду взяли,
в окна, в двери барабанили, стучали.
Вскоре открылась дверь, где стоял милиционер. Все увидели
врача чернее чёрного грача:
- Товарищи! Сегодня всех тяжелобольных самолётами отправляем
на лечение в Москву. Двадцать восемь человек наиболее пострадавших
из числа дежурной смены и числа пожарных.
Люди, услышав новость, заволновались в шуме-разговоре,
вскоре все... словно онемели и затихли в горе.
Чихнул громко кто-то вдалеке за углом в сторонке:
- Будьте здоровы!
- Спасибо! На Титанике тоже были все здоровы.
- Не до шуток, нынче! Радиация с нуклидами нас в дорогу клыче.
Лечение больных в Москве для нас большая честь, надежда. В дорогу
каждому больному нужна чистая одежда, решим возникшую проблему!
Людей, как ветром сдуло, все разбежались по домам, на вело
одна мадам помчалася в село.
Я от нервозности по приходу запуталась с вещами, собрала,
принесла одежду, а санитарные машины уехали с больными в аэропорт
Жуляны. Долго тапочки искала - на минуту опоздала.
В моём сердце что-то оборвалось... вмиг закипела бурно кровь.
Душа окаменела, потеряв надежду на былое счастье и любовь.
Я вздрогнула... мой нерв, душа заговорила.
- Моего Васю! Моего мужа тоже увезли? Без меня! Кто позволил?
Кто посмел?.. мою кровинку, у меня забрать? Кто позволил мою судьбу
испытывать, ломать?
Обливаясь горькими слезами, я долго плакала, рыдала.
- Отправили в Москву!.. отправили в столицу!
Я вздрогнула от необычных слов, прозвучавших не во сне,а на яву.
- Наверное, великой чести мой родной, любимый своим геройством
заслужил! - сама себя я выслушала, набравшись мужества и сил, молча,
улыбнулась, плакать перестала.
К вечеру у меня началась тошнота, рвота. Ночь я не спала,
родного, ненаглядного, своего любимого к себе звала.
Жителей города Припяти 27 апреля эвакуировали, а вскоре,
и Васино село, напрасно картошку посадили, радиацией и нуклидами
и там всю землю замело.
Сколько можно ждать! Хоть кричи, хоть молчи! Надоели мне дни
печальные и со слезами ночи!
- Надо! - сказала я себе. - Надо ехать к мужу и не остановлюсь
ни в жару, ни в стужу.
И к родному, ненаглядному в канун Первомая я поехала, помчалась,
на крыльях понеслась.
В МОСКВЕ, В СТОЛИЦЕ,
НА ЩУКИНСКОЙ
В РАДИОБИОЛОГИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЕ.
-------------------------------
Неизвестность, новизну я боялась с детства, увидев бездонную
Москву одиноко растерялась, как перед принцем дева. Найду ли я свою
кровинку - мысль меня терзала.
На привокзальной площади у Киевского вокзала у первого
милиционера со страхом я спросила. Тот лихо козырнул,
улыбнулся мило:
- Это на Щукинской радиобиологическая больница. Есть в Москве
такая улица!
Дабы я не забыла, постовой не только рассказал, что нужно
было мне - всё на бумажке написал.
- А говорили в Припяти... секретно!.. секретно!
Даже схему, как доехать, нарисовал подробно.
В больнице на Щукинской со слезами, с боем выписали к мужу
пропуск, пропустили с горем. Зав отделением Гуськова Ангелина
Константиновна поставила жёсткие условия, невзирая на то, что я
его жена.
- Даю на свидание полчаса. До мужа не дотрагиваться. Нельзя
обниматься, целоваться, рядышком сидеть, стоять. Нельзя принимать
от мужа вещи, но что нужно мужу можно передать. Сейчас у вашего
мужа центральная нервная систем, костный мозг, все гены полностью
поражены. Твой муж родной и любимый, что чернобыльский реактор
пропитан радиацией - это опасный фактор и твой выбор. Получишь
от мужа радиацию - ты не сможешь рожать детей. Эту необычную, но
простую инструкцию ты должна знать и твёрдо выполнять в целях личной
безопасности и себя не подвергай опасности.
Слушаю я Ангелину и думаю:
- Ничего страшного и опасного. Я человек терпеливый и простой,
пусть муж будет немножко нервный, был бы только рядышком со мной.
Я скрыла свою беременность, если скажу всю правду, тогда
уж точно к мужу, своему родному, ненаглядному никогда не попаду.
Если болеть, страдать, даже если придётся умирать, то только
все втроём - вместе болезнь легче переживём.
Я прекрасно знала, если к родному попаду, от мужа своего
любимого никуда я не уйду. Если уйду от своего родного, дала слово
себе я строго, то только вмести с ним - со своим родным и дорогим.
ЭХ, САШОК! САШОК!
--------------------
Захожу в палаты... больные играют в карты. Опухоль почти вся
с загоревших лиц сошла, все шутят, все смеются. И Вася-Василёк,
любимый мой цветок, рядышком на стульчике сидит, меня увидел,
вскочил, мне улыбнулся и от радости молчит.
Я увидела свою кровинку, поставила у ног корзинку.
- Здравствуйте! - всем больным сказала,
от счастья зарыдала.
- К больным не подходить! От них радиацией фонит! Больным
продукты, вещи можно передать, но никаких вещей у больных не брать.
Дежурный врач не разрешил с любимым, дорогим обняться, поцеловаться,
даже рядышком постоять.
Вскоре ушёл дежурный врач, я дала чувствам волю, обняла,
поцеловала мужа, наговорилась вволю.
- Наверное, на Украине дождик, что привезла с собою зонтик?
- Надежды нету на погодку прихватила парасольку, - ответила
я с улыбкой, приподняв корзинку.
Удивился парасольке Титенок, доедая пирожок:
- На Украине прожив я сколька, но не слыхав слова парасолька.
- Эх, Саня, Саня!.. плачет по тебе баня.
Ты лучше людям объясни, шо такое лазня?
- Лазня, я гадаю, цэ нора, або нызька, вузька пещера, дэ можна
зустриты нэзабаром дыкого с когтями зверя.
И все:
- Ха-ха-ха!
Без страданий и греха рассмешили петуха.
И снова все:
-Ха-ха-ха!
После капельниц в санчасти Припяти больным на время полегчало.
Чернобыльцы стали ходить друг к другу по палатам в гости,
рассказывать анекдоты.
- Интересно, отчего и почему?.. в печати множество статей,
но не сообщают про Украину, про Чернобыль никаких вестей.
- Пишут! Пишут про нэньку столько, что во рту от оскомы горько.
Надо уметь читать, как колобок, прыг-скок... в колонках между строк.
- В Киеве на Подоле появилась европейская реклама, як баба Яга
на метли, без людыны, надурняк, сама. На мэбэльном магазине "Мэбли"
свитовэ табло по ночам першою буквою моргае, як дэшэвая мадам.
И снова все:
- Ха-ха-ха!
- Хи-хи! Да, ха-ха-ха! рассмешили жениха, наконец-то,
за ревнивого Сашка замуж вышла муха!
- Эх, Сашок-Сашок! Лучше выпей на посашок, чтобы дома люди
не болели и меньше пили.
Все хи-хи-хи, да ха-ха-ха, а мне почему-то не до смеха.
Встретив мужа, я очень рада, но душу скребёт... скребёт досада.
Вдруг, тихо приоткрылась дверь... на мгновение народ в палате
замер. Прекратились споры-разговоры, как будто зашёл в палату зверь.
К пожарным вошли виновники чернобыльской катастрофы начальник
четвёртого блока Акимов и оператор Топтунов.
Акимов был обычно скромен, нынче явно возбуждён. Он повторял
пожарным многократно, как будто просил извинения:
- Делали мы всё правильно и на тебе... взрыв! Весь реактор
разворотило, даже Норвегию радиацией накрыло.
Это было последнее посещение палаты инженером Акимовым
и оператором Топтуновым, их последнее извинение. Акимов почернел
больше всех и больше всех получил рентген. Слёг и умер у брата
на руках на пятнадцатый день, раньше всех... в тяжёлых муках.
Если бы оператор Топтунов плюнул на все указания Дятлова
и заглушил реактор по приказу инженера Акимова, не было бы взрыва.
ТЯЖЕСТЬ ИСПЫТАНИЙ.
-------------------
Первые три дня я прожила на Арбатской у своих знакомых.
В первую ночь возле больных одной сменой дежурили жёны семи пожарных.
Я, Людмила Игнатенко, Ващук и Титенок, Тищура, Правик и Таня Кибенок.
Варили мужьям бульон, носили им в палаты, врачи запретили мясное,
молочное и всякие салаты.
На следующий день всем тяжелобольным стало хуже, каждого
уложили в ложе с лампой обогревом, а каждую рентген-кровать в бетон
захоронили, больным запретили ходить по коридорам, общаться
и вставать. Жён к мужьям, строго настрого не пустили больше,
напрасно Ангелину мы просили долго.
Каждый больной с болезнью лучевой в палате одиноко мучился,
крепился и стонал от болей и, как Иисус Христос с ореолом на кресте
распятый Идолом, одиноко в муках умирал.
Мне лично не понятно:
- Почему врачи людей не понимают? Почему жену родную к родному
мужу не пускают?
Ночью одна тайком, сестрёнка пропустила, я к Васе быстренько
мельком, целую ночь с мужем время проводила. То простынь заменю,
то подушечку поправлю, часами у ног его сидела, поверну его и так
и сяк, судно выносила.
Желудки тяжелобольных не воспринимали больше пищу, а так
хотелось накормить своего родного, хоть немножечко облегчить родному
боль. О, боже! Спаси его и сохрани! Жалко и обидно! За жизнь мужа
мне стало страшно.
В тяжбе на свою судьбу, обвиняя себя впопыхах в неведомых
грехах, я снова вся в слезах.
Ох, как я любила, как жалела мужа!.. словами душу не понять.
А мой родной так меня жалел, наверное, на свою погибель.
С каждым днём мужу становилось хуже, хуже. Надежды никакой!
Только я, как человек, который мужу нужен. При муже на его глазах
я крепилась, я держалась, отойду от милого, родного и всё лицо
в слезах.
Вскоре, ожоги от радиации мужа стали выходить наружу. Во рту,
щёках появились сначала маленькие язвочки, вид принимали странный,
быстро разрастались, превращаясь в раны. Слизистая отходила пластами,
цвет тела становился синий, потом ярко-красный и, в конце концов,
буро-чёрный, чёрный.
Муж менялся на глазах, посмотрю тайком на мужа, отойду
в сторонку и снова вся душа в слезах.
От изотопов и их излучений, накопившихся в теле мужа, в палате
всё в рентгенах, всё радиацией "светилось ярко", и мебель, и полы,
и штукатурка на потолках и стенах.
Меня начал преследовать необычный страх постоянно, не потому,
что заходить в палату с радиацией опасно, а вдруг муженёк умрёт
и меня не позовёт.
Первоначально, надписи радужно украшали стены. В туалете
написано пером: "В палате были тараканы, понюхали рентгены, убежали
мигом".
Нынче, стало не до шуток. Медперсонал спец отделения
от переоблучённых больных получил сверх допустимые нормы облучения.
Теперь заходили в палаты, обслуживали больных, обречённых
на мучительную смерть, только медики-солдаты.
По соседству на этажах выселили всех больных, убрали людей
нормальных от людей радиоактивных. Убрали даже цветы от радиации
подальше. Жён к больным, кроме меня, не пустили больше.
Я знала, находиться рядом с обречённым мужем смертельно
и опасно, но я рвалась к нему и остановить меня,мою любовь к родному,
казалось, невозможно. Меня предупреждали, мне запрещали, ругали
сгоряча, но к мужу родному пропускали молча.
Жить мне предложили вскоре в общежитии для медработников
на территории при больнице и дежурная выдала ключи от номера
в гостинице. В номере уютно и светло, санузел с душем, телефон,
радио и цветы - проблема появилась, в гостинице не было ни кухни,
ни плиты.
Вдобавок, химик-солдат забрал всю мою одежду и туфельки
пропитанные радиацией, оставив в замен тапочки и больничный,
новенький халат.
Как мне дальше жить? В чём в магазин сходить? Как мужу и себе
и на чём бульончику сварить?
Было бы горькое желание, стремление и мечта, люди были добрые,
помогла любовь, беда.
Как я любила?.. как любила я муженька родного, ненаглядного?
Словами душу не понять... целыми ночами с мужем время проводила.
Меняла мужу простыни, подушку поправляла, постоянно, держала его
ладонь горячую, как огонь.
Медсёстры отделения сотни раз меня ругали, предупреждали,
не пускали в палату, говорили каждый раз... есть такой приказ,
даже закрывали в туалете, там где унитаз.
Требовали, убеждали:
- Близко не подходить!
Самоубийцей называли.
Просили:
- Рядом не сиди!
Потом махнули рукой...
- Хочешь умереть, иди!
Когда Ангелина Константиновна узнала, что я беременная, срочно
вызвала меня к старшей медсестре. Вскоре, я стояла, как обвиняемая
у Ангелины на ковре.
- Что за стыд! Что за срам! Как ты могла? Ты ребёнка погубила!
Строго отчитала, потом вежливо сказала:
- Рожать приедешь к нам!
Мой муж постоянно хотел меня чем-то удивить и даже рассмешить,
мог уйти, как будто по делам, собрать букет цветов и подарить
мне лично. Накануне, ещё в Припяти, выйдя из дома со мной на улицу,
муж сказал с улыбкой:
- Девятого повезу тебя в Москву, покажу столицу.
Показал Москву - столицу... вспоминаю с грустью, не всё как
обещал, но выполнил всё с честью.
Сегодня 9-е мая - день Победы, кругом улыбки, радость и цветы,
живи и радуйся, если б не было беды.
Вечером муж попросил меня:
- Люсенька! Открой окно.
Он так хотел мне показать Москву, о салюте он мечтал давно.
Пройдя в одночасье огонь, радиацию и воду, но свою последнюю мечту
воплотил он в жизнь.
Я на постель посадила мужа у окна 8-го этажа, а со спины
на постели осталась кусками кожа. Содрогнувшись от необычной,
плачевной сцены, я улыбнулась с жалостью к страдальцу, муж показал
столицу. Навернулись слёзы... мне больно и тоскливо, за судьбу
обидно, салют в двадцать один ноль-ноль прогремел красиво.
Любил мой родной на торжества, на праздники мне дарить цветы
и в тяжкую для него годину не прошло всё мимо, достал три гвоздики,
поцеловал мне руку и подарил цветы.
- Поздравляю! С днём Победы и весны! Медсестре дал деньги,
медсестра купила твои любимые цветы.
- Спасибо, мой родной! - обняла, поцеловала, отошла в сторонку,
как дитя заплакала.
С лучевой болезнью больным делали пересадку костного мозга,
родственников вызывали из дома, брали костный мозг, вводили больным.
К Василию приезжала сестра из Ленинграда, два часа на операционном
столе с братом рядышком лежала.
Прости нас боже!.. я на всё согласна, может ему, моему родному,
ненаглядному, что-нибудь поможет. Между тем, с каждым днём мужу
становилось хуже-хуже, особенно после операции Гейла, напрасно бога
я просила.
Теперь тяжелобольные лежали в барокамерах из прозрачной плёнки,
там такие приспособления, чтобы не заходить, можно было вводить
уколы, катэтор ставить, передавать таблетки.
Несмотря на приём таблеток роста и обновления клеток, Василию
стало так плохо, что я не могла от своего родного не только куда-
нибудь уйти, но даже на минутку отойти.
От невыносимых страданий муж постоянно звал меня:
- Люся! Люсенька! Где ты?
- Я здесь, родной! Я рядом с тобой, мой дорогой!
Мужа обслуживала я сама, других больных обслуживали солдаты.
Каждый день слышу: Умер! Умер!
Умер Тищура, Умер Кибенок. Сегодня - Правик умер, как молоточком
по темечку, слова грустные, скупые нагоняли печаль, тоску.
У Василия на ногах начала трескаться кожа, а потом и на руках,
всё тело покрылось волдырями, потемнело, почернело, как будто
в синяках.
Муж ворочал головой - на подушке клок волос.
- Что делать? - вся в слезах я задала врачу вопрос.
Постригли чернобыльцев всех, постригла и я своего родного, слезами
обливаясь, как будто совершала грех.
Больных угостили мандаринами, апельсинами.
- Возьми, - муж тихонько между нами.
- Нельзя! - медсестра остановила строго. - Полежал фрукт возле
больного, его не то, что есть опасно, к нему прикасаться страшно.
Между тем, меня не первый и не последний раз с палаты гнали,
просили, унижали. Но я снова и снова шла к нему, своему любимому,
своему ненаглядному. Настойчивость мою все осознали с болью и к мужу
пропускали днём и ночью.
Главврач Гуськова вторично вызвала меня за сутки, чтобы ещё
раз прочитать нотацию для убеждения и моральной поддержки:
- Вы должны не забывать!.. перед вами уже не муж,
а радиоактивный объект с адски высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца! Возьмите себя в руки!
Но я снова и снова запретам и упрёкам вопреки, сидела у постели
мужа на двоих разделяя муки. К мужу, моей кровинке, боялись
прикасаться все. Медсёстры прекрасно знали, я рядом, я в бытовке,
если я надо - меня быстро звали.
Больные с болезнью лучевой находились под наблюдением учёных.
Учёные проводили групповой осмотр, фотографировали обречённых.
Говорили любопытным изредка: "Знаний требует наука".
Больным кололи наркотики - дабы больные больше спали, легче
переносили свои страдания- муки.
После аварии на ЧАЭС восемнадцать дней прошло, а моему родному,
ненаглядному столько горя намело, все мышцы отошли от костей, стал
ватно-резиновый. Поднимаю мужа с кровати, а внутри гремят все кости.
Высох весь от нуклидов, стал лёгок, как дитя, а был мастер спорта,
олимпиада была его мечта.
Не мог мой родной ни говорить, ни пошевелить рукой. Как на
больной мозоль с оскоминой, муж неподвижно смотрел в потолок, редко
мигал веками без ресниц, выпали у бедняжки с кожей из омертвевших
клеток. Празднуя скорую победу смерти в душе бесились черти,
а в глазах горел огонь протеста и нежелание подчиниться смерти.
Я в истерике:
- Он умирает!
А медсестра в ответ:
- А что ты хочешь? Он получил 1600 рентген.
Смертельная доза 400 рентген.
После похорон пожарных Володи Правика и Вити Кибенок,я с Таней
Кибенок с кладбища вернулась уставшей и больной, меня вызвали срочно
к Гуськовой. В своём рабочем кабинете, бросив на меня печальный
взгляд, Ангелина прямо, вежливо сказала:
- Ваш муж умер 15 минут назад.
Я даже не помню, как вошла в истерику. Говорили потом мне:
"Сколько было крику". Меня час, может два врачи, медсёстры
приводили в чувство, как во сне помню смутно, как уносили санитары.
Мне стыдно за себя и обидно - себя простить не смогу вовек,
проститься со мной не смог мой дорогой человек.
Кстати, когда умерли с лучевой больные, в палатах сделали
ремонт - вынесли всю мебель, взорвали весь паркет, скоблили потолки
и стены.
ПРОСТИТЬСЯ НАДО!
-------------------
Военные переодели мужа в военную, парадную форму, тело в гроб
положили нежно, сверху накрыли бархатом бережно и привычно. Мужа
положили без обуви - босого, распухли ноги у бедняжки моего.
За ритуалом со всеми почестями я наблюдала молча, смотрела
на мужа с горькими слезами.
Вскоре, ко мне женщина подошла и вежливо сказала:
- Проститься надо! - но не пустила близко к гробу,
многодневным горем выстрадала я такую просьбу.
Окунув больную душу в терпенье, в грёзы,
я стояла тихо, проливая слёзы.
Тело в парадной форме осторожно и легко засунули в целлофановый
мешок, мешок завязали крепко.
От необычной, жуткой сцены ёкнуло моё сердечко и от душевной
боли я зарыдала жалко
Уложили мешок в деревянный гроб и гроб целиком втолкнули
во второй мешок. Второй мешок завязали крепко, поместили мешок
в цинковый гроб и надёжно запаяли короб.
НАРОДУ МНОГО,
А ПОГОВОРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ НЕ С КЕМ.
--------------------------------
Все родственники, умерших на Щукинской в больнице, по срочному
вызову приехали в Москву для уточнения и разъяснений мест
захоронения, их принимала Государственная, чрезвычайная комиссия.
Комиссары говорили всем:
- Отдать мужей, сыновей родителям, жёнам и родственникам не
сможем. Тела очень радиоактивные - в рентгенах и нуклидах. Они будут
похоронены на московском кладбище Митино особым способом под
бетонными плитами в цинковых гробах.
Этот документ-договор вы подписать должны. Ваши подписи будут
важны не только для Вас, но и для нашей Родины".
Кто хотел увезти тела на малую родину, тех убеждали - пожарные
герои и принадлежат не вам. Они все государственные люди.
В МИТИНО НАВЕСТИЛА МУЖА.
-------------------------
После похорон мужа почти два месяца прошло, я приехала
в Москву - светило солнце ярко, было тихо и тепло.
И сразу Туда"... к нему... в Митино на кладбище, к своему
родному - родному, ненаглядному.
На могиле мужа обливаясь слезами, я долго мучилась, страдала,
свою кровинку-половинку на свиданье звала. От нервозности и слёз
мне сильно поплахело, затошнило, начались схватки, мне стало дурно.
В 6-й больнице в Москве у Гуськовой я рожала.
- Рожать приедешь к нам, - так Ангелина Константиновна раньше
мне сказала.
НАТАШЕНЬКА... НАТАША.
----------------------
Ты так хотел, ты так мечтал её увидеть. Встань, мой родной,
и посмотри на подарок мой. Родилась Наташа - родная прелесть наша.
Важно ротик открывает и глазёнками моргает.
За время подневольно-тяжкое, как в непробудном, тяжком сне,
впервые я улыбнулась, оставшись с дочуркой наедине.
Моя душа ожила надеждой, засветилась тёплою улыбкой. Я камень
с сердца обронила, с души горечь убрала.
ТАБЛИЧКА С ИМЕНЕМ ГЕРОЯ.
-------------------------
Четыре часа прошло после рождения Наташи. Ангелина в палату
мою зашла, грустная, на слова скупая, минуту молча, у ног моих
стояла.
- Беда у Вас опять!.. Умерла Наташа!.. дочурка Ваша. У вашей
девочки порок сердца был, а двадцать восемь рентгенов в её печени
вашу дочь убил.
Словно окунувшись в ледяную воду, я оцепенела в миг. В голове
моей одиноко скучной закружилась, завертелась жизнь. Нет больше
у меня ни Васи-Василька любимого цветка, ни связывающего нашу жизнь
долгожданного ребёнка.
От внезапного удара я как ребёнок зарыдала. Даже Ангелина
Константиновна, пустив слезу, оплакивала девчонку, бранила себя,
меня и всех виновных в гибели ребёнка.
Вскоре Ангелина круто взяла себя в руки, невзирая на мои
60 рентген, не отошла от моей кровати, начала разговор с науки.
- Я прекрасно понимаю тяжесть твоей необычной жизни, но ты
должна себя убедить, меня понять и нас простить. Мы не хотим
причинять тебе боль и не горим таким желанием, но по научной логике
вашу дочь в виду её высокой радиации отдать Вам мы не сможем.
Моё сердце вмиг встрепенулось, замерло с болью в горе, язык
давно онемевший дал развязку в слове:
- Как это не можете отдать? Это я Вам не отдам! Вы хотите мою
дочурку забрать в свою науку. Никогда! Я уже решила - похороню свою
дочурку рядом с её родным отцом - такая традиция у нашего села.
- Хорошо, моя дорогая! Случай в жизни не простой. Но не ты,
а мы её похороним специальным способом, рядом с её родным отцом
под одной плитой.
Но ты пойми меня и убеди в справедливости себя. Могилу твоего
мужа, как народного героя, должна величать одна табличка с именем
героя.
Пустив слезу горькую, плача, не проронив и слова, осознав свою
вину, я согласилась молча.
Принесли мне деревянную коробочку, поставили передо мной на
полочку. Посмотрела со слезами я туда, а в коробочке лежит она.
Дочь моя Наташа, как живая, кровинка наша.
Подавленная горем и печалью, проливая слезу горькую, смотрела
я на дочь свою с жалостью и душевной болью.
- Здравствуй, моя родная!.. Здравствуй и прощай! Навеки-вечные
прощай! Радиация проклятая погубила нас. Никогда я больше
не увижу Вас.
Поцеловала тельце в лобик я легонько и зарыдала горько.
ОДИН БУКЕТ ЕМУ,
ВТОРОЙ - КЛАДУ Я ЕЙ.
---------------------
На мраморной плите мне родной и дорогой на мемориальном
кладбище в Митино нет памятной надписи "Наташа". Там только одна
золотая надпись светится в красоте и в грации чернобыльца героя,
спасшего мир земной от смертельной радиации.
А дочь Наташа - крохотулька наша, лежит рядом с героем-отцом
в забвении одиноко-суровом под единой, величавой плитой. Лежит, как
секретный, тайный агент безымянный, без надгробия, без почести,
без таблички и чести.
На аллею героев чернобыльцев в Митино на кладбище я прихожу
всегда одна с двумя букетами цветов. Один букет для мужа, второй
на уголок кладу я ей. У могилы родной и дорогой я одиноко постою,
сама с собой одиноко наплачусь вдоволь, поговорю с мужем, с дочуркой
о своей жизни одиноко-скучной.
Молча, одиноко посижу на плите надгробной, вся в слезах
с горечью душевной сама себе в укор скажу:
- Прости, дочь, меня! Прости! Это я тебя, моя родная, радиацией
чернобыльской убила, а ты, моя кровинка, от смерти меня спасла.
Ты на себя, на свою печень приняла радиации удар. Прости, родная!
Ещё раз прости! Я Вас двоих любила.
Я РАССКАЗАЛА ВСЁ, ЧТО НАКИПЕЛО.
--------------------------------
Много лет прошло после аварии Чернобыля. Колючею с рентгенами
полынью заросла полесская земля. На мемориале чернобыльцев в Митино
на всю московскую окраину звучит траурная мелодия, нарушая скорбно
лесную тишину.
На одной из могил чернобыльцев со слезами на глазах женщина
сидит-тоскует одиноко, а мемориал юбилейный весь в венках, цветах.
Справа на плите букет цветов, слева на плите букет цветов, а между
ними сидит и плачет тихонько... Людмила Игнатенко.
Уже давным давно замолкла музыка, под тяжесть слёз и тишины
Людмила Игнатенко мне рассказала внятно о своей молодой, необычной
и тяжёлой жизни.
В монологе долгих слёз её последние слова:
- Здесь на родной плите-могиле под треск горящей свечки
я чувствую страданье мужа и любимой дочки.
Я достал армейский индикатор - лично убедился. От излучений
Наташи и пожарного Игнатенко индикатор, как маяк светился.
+++++
***
.
.
.
+
+++
================
ПРОСТИ МЕНЯ!
======================
+++
------------
После похорон мужа
почти два месяца прошло,
я приехала в Москву -
светило солнце ярко,
было тихо и тепло.
И сразу "ТУДА"... к нему...
в Митино на кладбище,
к своему родному -
родному, ненаглядному.
На могиле мужа обливаясь слезами,
я долго мучилась, страдала,
свою кровинку-половинку
на свиданье звала.
Вскоре, от нервозности и слёз
мне поплахело сильно,
начались схватки, затошнило,
мне стало дурно.
В 6-й больнице в Москве
у Гуськовой я рожала.
Рожать приедешь к нам,
так Ангелина Константиновна
раньше мне сказала.
НАТАШЕНЬКА... НАТАША.
----------------------
Ты так хотел,
ты так мечтал её увидеть.
Встань, мой родной,
и посмотри на подарок мой.
Родилась дочь Наташа -
родная прелесть наша,
ротик нежно открывает
и глазёнками моргает.
За время подневольно-тяжкое,
как в непробудном, тяжком сне,
впервые я улыбнулась,
оставшись с дочуркой наедине.
Моя душа ожила надеждой,
засветилась тёплою улыбкой.
Я камень с сердца обронила,
с души горечь убрала.
ТАБЛИЧКА С ИМЕНЕМ ГЕРОЯ.
--------------------------
Четыре часа прошло
после рождения Наташи.
Ангелина в палату мою зашла,
грустная, на слова скупая,
минуту молча,
у ног моих стояла.
"Мне необычно трудно
сейчас повторно
весть Вам жуткую сказать -
беда у Вас опять!
Умерла Наташа!..
дочурка Ваша.
У вашей девочки
порок сердца был,
а 28 рентген в её печени
вашу дочь убил".
Словно окунувшись в ледяную воду,
я оцепенела в миг.
В голове моей одиноко скучной
закружилась, завертелась жизнь.
Нет больше у меня ни Васи-Василька
любимого цветка,
ни связывающего нашу жизнь
долгожданного ребёнка.
От внезапного удара
я как ребёнок зарыдала.
Даже Ангелина Константиновна,
пустив слезу, оплакивала девчонку,
бранила себя, меня
и всех виновных в гибели ребёнка.
Вскоре Ангелина круто
взяла себя в руки,
невзирая на мои 60 рентген,
не отошла от моей кровати,
начала разговор с науки.
"Я прекрасно понимаю тяжесть
твоей необычной жизни,
но ты должна себя убедить,
меня понять и нас простить.
Мы не хотим причинять Вам боль
и не горим таким желанием,
но по научной логике вашу дочь
в виду её высокой радиации
отдать Вам... мы не сможем".
Моё сердце вмиг встрепенулось,
замерло с болью в горе,
язык давно онемевший
дал развязку в слове.
"Как это не можете отдать?
Это я Вам не отдам!
Вы хотите мою дочурку
забрать в свою науку.
Никогда! Я уже решила -
свою дочурку похороню рядом
с её родным отцом -
такая традицию у нашего села".
"Хорошо, моя дорогая!
Случай в жизни не простой.
Но не ты, а мы её похороним
специальным способом,
рядом с её родным отцом
под одной плитой.
Но ты пойми меня
и убеди в справедливости себя.
Могилу твоего мужа,
как народного героя,
должна величать одна табличка
с именем героя".
Пустив слезу горькую, плача,
не проронив и слова,
осознав свою вину,
я согласись молча.
Принесли мне деревянную коробочку,
поставили передо мной на полочку.
Посмотрела со слезами я туда,
а в коробочке лежит она.
Дочь моя Наташа,
как живая, кровинка наша.
Подавленная горем и печалью,
проливая слезу горькую,
смотрела я на дочь свою
с жалостью и с душевной болью.
"Здравствуй, моя родная!
Здравствуй и прощай!
Навеки-вечные, прощай!
Радиация проклятая погубила нас.
Никогда я больше не увижу Вас".
Поцеловала я тельце в лобик жалко
и зарыдала горько.
ОДИН БУКЕТ ЕМУ,
ВТОРОЙ - КЛАДУ Я ЕЙ.
---------------------
На мраморной плите
мне родной и дорогой
в Митино на мемориальном кладбище
нет памятной надписи "Наташа".
Там только одна золотая надпись
светится в красоте и в грации
чернобыльца героя,
спасшего мир земной
от смертельной радиации.
А дочь Наташа - крохотулька наша,
лежит рядом с героем-отцом
в забвении одиноко-суровом
под единой, величавой плитой.
Лежит, как секретный,
тайный агент безымянный,
без надгробия, без почести,
без таблички и чести.
На аллею героев чернобыльцев
в Митино на кладбище
я прихожу всегда одна
с двумя букетами цветов.
Один букет для мужа, второй -
на уголок кладу я ей.
У могилы родной и дорогой
я одиноко постою, сама с собой
одна наплачусь вдоволь,
поговорю с мужем, с дочуркой
о своей жизни одиноко-скучной.
Молча, одиноко посижу
на плите надгробной,
вся в слезах с горечью душевной
сама себе в укор скажу:
"Прости, дочь, меня! Прости!
Это я тебя, моя родная,
радиацией чернобыльской убила,
а ты, моя кровинка,
от смерти меня спасла.
Ты на себя, на свою печень
приняла радиации удар.
Прости, родная! Ещё раз прости!
Я Вас двоих любила".
*******
***
.
+
+++
Из цикла "Как это было".
---------------------------
+++
Повесть
о счастливой жизни,
верной любви
и о необычных
человеческих страданиях.
-------------------------
***
==================
ЯДЕРНАЯ ВОЙНА
И ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ.
========================
%%%%%
Шквал огня уже на крыше,
лижет битум, сапоги.
Долг героя смерти выше!
Нет! Иначе не могли.
Прости меня, прости!
----------------------
VVVVVVV
В Москве на могиле мужа
жена Люда плакала, рыдала,
вся в слезах, в раздоре
душою-сердцем проклинала
тот миг, ту ночь, то горе.
Скажи, мой родной, любимый!
Почему мир такой несправедливый?
Почему именно тебя, мою кровинку,
у меня судьба забрала?
Почему свою любовь-иконку
уберечь я не смогла?
Ты так хотел, мой дорогой,
назвать свою дочурку
Наташенькой... Наташа -
от твоих мечтаний
таяла в мечтах моя душа.
Встань, мой родной, и посмотри!
Родилась Наташа.
Какая прелесть?
Какая крошка наша?
Со слезами на глазах
я хочу тебе сказать,
а ты должен меня понять?
Нет больше у нас с тобой
дочурки нашей.
Умерла дочь Наташа -
крохатулька наша.
Прости!
Слезами обливаюсь.
Прости, родной,
прости!
Сейчас твоя дочурка очень странно,
как враг народа безымянно,
будет с тобою вечно
рядышком лежать,
а я всю жизнь одиноко
плакать и рыдать.
Моя любовь к тебе,
мой дорогой, нежная и верная,
по чье-то воле в лукавом зле
свела с дочуркою тебя в земле.
Вспомни, мой родной,
как начиналась жизнь твоя со мной.
Казалось, ты и я -
навеки вечная семья.
Сколько было поздравлений,
улыбок и цветов?
А подарков?..
Подарок главный - это ты!
Вася-Василёк
любимый мой цветок
и твои цветы.
И вмиг пропало всё,
завяли на клумбе мои розы,
исчезла моя надежда
на счастье, на любовь.
Остались мои сухие слёзы,
мои одинокие мечты
и там, далеко в земле,
родная дочь и ты.
И ещё осталась память -
московские гвоздики,
твои увядшие цветы.
Прости, родной, прости.
Ты и я - любовь с любовью
в счастье жили, по-простому.
По велению мага вернуться бы назад,
наверняка, всё было б по-другому.
И снова, и снова... та...
роковая ночь перед глазами,
растоптавшая нашу жизнь
безжалостно ногами.
Окунула нас в ледяную воду,
не спросила, не предупредила,
принесла нам
безвозвратно-вечную беду.
"Люся! Второй час ночи.
Ложись, родная, спать.
На станции пожар!
Я скоро буду".
Его слова, его родной голос -
жива буду не забуду,
постоянно слышу я
бессонными ночами,
прозвучавшие в темноте,
как чернобыльский набат,
поднявшие на войну с рентгенами
тысячи простых людей,
тысячи учёных,
тысячи офицеров и солдат.
В тревоге не спала -
в слезах томилась,
с тяжёлым чувством в сердце
тебя родной ждала.
В открытое окно -
наше с тобою окно,
дышит свежестью весна,
кругом тихо и темно.
В кустах у проходной
щёлкнул одиноко соловей
и снова тишина.
А небо над АЭС озарялось
багрово-жёлтым пламенем,
дым столбом.
И там мой Вася!..
мой родной, Вася-Василёк,
любимый мой цветок,
там все друзья-пожарные
ведут войну с огнём,
а город спит обычным сном.
Кому какое дело?
Тишина кругом.
А мне одной-то как?..
когда вокруг ночь,
тишина и мрак,
огонь, пожар и страх.
Душа моя горит и плачет,
чувствует беду.
Кошмар тревожной ночи
помнить буду - не забуду.
Что там с моим
родным и дорогим?
Что там... на пожаре...
с моим любимым мужем?
До утра, туда-сюда,
от окна к другому,
казалось, вечность
провела я с горем.
Уже засеребрились облака,
начало светать.
Пора вернуться ему домой.
Давно пора!
Сколько можно ждать?..
тяжело мне быть одной!
Уже солнышко взошло,
в лицо ударил яркий свет,
а его всё нет и нет.
Уже шесть часов утра!..
пора ехать нам в село!
После трудовой недели святое дело
на природе отдохнуть,
помочь посадить картошку,
сходить на речку.
Сколько можно ждать?
От бессонницы ночной
нервы все устали,
тело покидают силы.
"В БОЛЬНИЦЕ ТВОЙ ВАСИЛИЙ!" -
утром люди передали.
-------------------------
Бегом туда, а там людей?..
не проехать, не пройти.
Где же мой, Вася-Василёк?..
любимый мой цветок.
Как его найти?
Вокруг санчасти машины
пожарные, санитарные,
на каждом шагу милиция
с жезлами в руках,
медики в беленьких халатах.
"Граждане, отойдите!
Зашкаливают машины!" -
не жалея мощности и сил
кричали постовые в рупоры.
В небе чёрный ворон кружил,
людей кусали комары.
Все шумят, кричат,
кто-то тянет медика за халат,
много женщин одиноких
со слезами на глазах.
Попасть в больницу Припяти
народа очень много
и не узнать, и не подойти -
милиция слишком строга.
Мне повезло, знакомая медсестра
из города Остра.
Прошу её: "Только посмотреть,
а вдруг настигла мужа смерть?"
"Пропустить не могу! -
сказала в халате строго.-
Больных в санчасти много -
со всеми с ними плохо
и с твоим мужем очень плохо".
"Пожалуйста, только на минутку!"
"Ладно. Побежали!"
"Люда! Людочка! Узнай!" -
вдогонку знакомые кричали.
В палате увидала мужа,
под капельницей лежал.
С испугу не узнала.
Чёрный-чёрный!
Я думала он в саже.
Отёкший, опухший.
Мне поплохело даже.
Жалко и обидно!..
весь поседевший,
почерневший...
глаз почти не видно.
"Люди отравились газом! -
медсестра Петрова
повторила снова. -
Больные отравились газом!
Нет выхода иного...
больным надо срочно молока!
Много молока!
Желательно парного!"
Кстати, о радиации никто
не сказал и слова.
Я с Таней Кибенок,
её муж в одной палате,
на машине "Жигулёнок"
мы быстренько в село.
С молоком нам повезло -
у первого хлевка
нашли мы молочка.
Пожарных от парного молока
тошнило и рвало,
как в лихорадке
знобило и трясло.
В десять часов по Припяти,
как утренний ветерок,
пронёсся слух с юга на восток,
от травм и радиации умер
оператор Владимир Шишенок.
У ядерного реактора от мук
скончался Валера Ходемчук,
остался на веки-вечные под завалами
один на один с рентгенами.
Люди, узнав о радиации,
засуетились бегло, скорбно,
пошли слухи об эвакуации
неизбежно-срочной.
Из уст в уста шла молва,
возникали споры.
Везде... и здесь и там
одни и те же разговоры.
"На атомной станции - авария!
Всю землю накрыла радиация!"
"На планете всей
будет тысячи смертей".
От народа страхи, слухи
утопили все науки.
Я на шестом месяце
беременности была.
Своим здоровьем, как зеницу ока,
берегла свою кровинку,
берегла жизнь нашему ребёнку.
А мой Вася-Василёк -
любимый мой цветок
с болью и тревогой
за нас двоих переживал,
давал мне совет с надеждой.
"Люся! Моя роднулька!
Уезжай к родителям в Кривушу.
Спасай себя и нашего ребёнка.
Спасай, кровинку нашу".
"Нет родной, мой дорогой!
Без тебя я не могу.
Тяжело быть одной!
Без тебя, мой хороший, я умру".
"Подумай хорошенько,
не спеши!"
"Хорошо. Принесу молока,
потом решим".
Плохи дела, в санчасть людей
не пустили вечером.
Милиция контрольными постами
раз и навсегда
перекрыла всё кругом.
Не ходили в Припять
автобусы и поезда.
Город заполонили
военные автомобили.
Прошёл по городу слух -
зашевелились все вокруг,
йодистые препараты
защита от радиации.
Вмиг в аптеках йод
раскупил народ.
Только военные ходили
в респираторах,
в хим защите,
в накидках и в хим плащах.
А жители города ходили,
как обычно и всегда,
продукты из магазина несли
открыто, всё в авоськах,
всё в кульках,
Хим войска в Припяти
начали дезактивацию,
смывать, сметать,
собирать и хоронить радиацию.
Солдаты из АРСов
поливали улицы раствором,
дороги, тротуары мыли
белым порошком,
в белой пене все улицы -
чистота и блеск кругом.
Власти сообщили вечером -
народ из Припяти завтра весь
на четверо суток
эвакуируют в лес.
Взять всем с собой
самое необходимое в лес,
что в квартире у каждого есть,
но обязательно документы
и что-нибудь поесть.
Многие обрадовались,
ходили, улыбались,
на природе отдохнём,
потанцуем и споём.
Прекратились вскоре
споры-разговоры,
люди с собой взяли
заготовки на шашлыки,
магнитофоны и гитары.
Плакали только женщины
горькими слезам с болью
чьи мужья
пострадали ночью.
Родственники больных к вечеру
взяли санчасть в блокаду,
в окна, в двери
барабанили, стучали.
Вскоре открылась дверь,
где стоял милиционер.
Все увидели врача
чернее чёрного грача.
"Товарищи! Сегодня
всех тяжелобольных
самолётами отправляем
на лечение в Москву.
Двадцать восемь человек
наиболее пострадавших,
из числа дежурной смены
и числа пожарных".
Люди, услышав новость,
заволновались в шуме-разговоре,
вскоре все словно онемели
и затихли в горе.
Вдруг кто-то громко чихнул вдалеке
за углом в сторонке:
"Будьте здоровы!"
"Спасибо! На Титанике
тоже были все здоровы".
"Нам не до шуток, нынче!..
радиация с нуклидом
нас в дорогу клыче.
Лечение больных в Москве
для нас большая честь, надежда.
В дорогу каждому больному
нужна чистая одежда.
Решим возникшую проблему!"
Людей, как ветром сдуло,
все разбежались по домам,
на велосипеде одна мадам
помчалася в своё село.
Я от нервозности по приходу
запуталась с вещами,
собрала, принесла одежду,
а санитарные машины
уехали с больными
в аэропорт Жуляны.
Долго тапочки искала
на минуту опоздала.
В моём сердце что-то оборвалось -
вмиг закипела бурно кровь.
Душа окаменела, потеряв надежду
на былое счастье и любовь.
Я вздрогнула...
мой нерв, душа заговорила.
"Моего Васю! Моего мужа...
тоже увезли? Без меня!
Кто позволил? Кто посмел?..
мою кровинку, у меня забрать?
Кто позволил
мою судьбу испытывать, ломать?"
Обливаясь горькими слезами,
я долго плакала, рыдала.
"Отправили в Москву!..
отправили в столицу!"
Я вздрогнула от необычных слов,
прозвучавших не во сне, а наяву.
"Наверное, великой чести
мой родной, любимый
своим геройством заслужил!" -
сама себя я выслушала,
набравшись мужества и сил,
молча, улыбнулась,
плакать перестала.
К вечеру у меня
началась тошнота, рвота.
Ночь я не спала,
родного, ненаглядного,
своего любимого
к себе звала.
Жителей Припяти 27 апреля
эвакуировали,
а вскоре, и Васино село,
напрасно картошку посадили,
радиацией с нуклидами
и там всю землю замело.
Сколько можно ждать!
Хоть молчи, хоть кричи!
Надоели дни печальные
и со слезами ночи!
"Надо! - сказала я себе.-
Надо ехать к мужу
и не остановлюсь -
ни в жару, ни в стужу".
И к родному, ненаглядному
в канун Первомая
поехала, помчалась,
на крыльях понеслась.
В МОСКВЕ, В СТОЛИЦЕ,
НА ЩУКИНСКОЙ
В РАДИОБИОЛОГИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЕ.
-------------------------------
Неизвестность, новизну
я боялась с детства,
увидев бездонную Москву
одиноко растерялась,
как перед принцем дева.
"Найду ли я свою кровинку?" -
мысль меня терзала.
Может домой уехать потихоньку -
вдруг тревога пронизала.
На привокзальной площади
у Киевского вокзала
у первого милиционера
со страхом я спросила...
Милиционер лихо козырнул,
мило улыбнулся:
"Это на Щукинской
радиобиологическая больница.
Есть в Москве такая улица!"
Дабы я не забыла,
постовой не только рассказал,
что мне нужно было -
всё на бумажке написал.
А говорили в Припяти:
"Секретно!.. секретно!"
Даже схему, как доехать
нарисовал подробно.
В больнице на Щукинской
со слезами, с боем
выписали к мужу пропуск,
пропустили с горем.
Зав отделением
Гуськова Ангелина Константиновна
поставила жёсткие условия,
невзирая на то, что я его жена.
"Даю на свидание полчаса.
До мужа не дотрагиваться.
Нельзя обниматься, целоваться,
рядышком сидеть, стоять.
Нельзя принимать вещи от мужа,
но что мужу нужно можно передать.
Сейчас у вашего мужа
центральная нервная система,
костный мозг, все гены
полностью поражены.
Твой муж родной и любимый,
что чернобыльский реактор
пропитан радиацией -
это опасный фактор и твой выбор.
Получишь от мужа радиацию -
ты не сможешь рожать детей.
Эту необычную, но простую
инструкцию ты должна знать
и твёрдо выполнять
в целях личной безопасности
и себя не подвергай опасности!"
Слушаю я Ангелину и думаю:
"Ничего страшного и опасного.
Я человек терпеливый и простой,
пусть муж будет немножко нервный,
был бы только рядышком со мной".
Я скрыла свою беременность,
если скажу всю правду,
тогда уж точно к мужу,
своему родному, ненаглядному
никогда не попаду.
Если болеть, страдать,
даже если придётся умирать,
то только все втроём -
вместе болезнь легче переживём.
Я прекрасно знала,
если к родному попаду,
от мужа своего любимого
никуда я не уйду.
Если уйду от своего родного,
строго дала себе я слово,
то только вместе с ним -
со своим родным и дорогим.
ЭХ, САШОК! САШОК!
-------------------
Захожу в палаты...
больные играют в карты.
Опухоль почти вся
с загоревших лиц сошла,
все шутят, все смеются.
И Вася-Василёк,
любимый мой цветок,
рядышком на стульчике сидит,
меня увидел,
вскочил, мне улыбнулся
и от радости молчит.
Я увидала свою кровинку,
поставила у ног корзинку.
"Здравствуйте!" -
всем больным сказала,
от счастья зарыдала.
"К больным не подходить!
От них радиацией фонит!
Больным продукты, вещи
можно передать,
но никаких вещей
у больных не брать".
Дежурный врач не разрешил
с любимым, дорогим обняться,
поцеловаться,
даже рядышком постоять.
Ушёл вскоре дежурный врач,
я дала чувствам волю,
обняла, поцеловала мужа,
наговорилась вволю.
"Наверное, на Украине дождик,
что привезла с собою зонтик?"
"Надежды нету на погодку
прихватила парасольку", -
ответила я с улыбкой,
приподняв корзинку.
Удивился парасольке Титенок,
доедая пирожок:
"На Украине прожив я сколька,
но не слыхав слова парасолька".
"Эх, Саня, Саня!..
плачет по тебе баня.
Ты лучше людям объясни,
шо такое лазня?"
"Лазня, я гадаю, цэ нора,
або нызька, вузька пещера,
дэ можна зустриты нэзабаром
дыкого с когтями зверя".
И все: "Ха-Ха-Ха!"...
"Без страданий и греха
рассмешили петуха".
И снова все: "Ха-Ха-Ха!"
После капельниц в санчасти Припяти
больным на время полегчало.
Чернобыльцы стали ходить
по палатам друг к другу в гости,
рассказывать анекдоты.
"Интересно, отчего и почему?..
в печати множество статей,
но не сообщают про Украину,
про Чернобыль никаких вестей".
"Пишут! Пишут про нэньку столько,
что во рту от оскомы горько.
Надо уметь читать,
как колобок,
прыг-скок...
в колонках между строк.
В Киеве на Подоле появилась
европейская реклама,
як баба Яга на метли,
без людыны, надурняк, сама.
На мэбельном магазине "Мэбли"...
свитовэ табло по ночам
першою буквою моргае,
як дэшэвая мадам".
И снова все: "Ха-ха-ха!"
"Хи-хи! Да ха-ха-ха!..
рассмешили жениха,
наконец-то, за ревнивого Сашка
замуж вышла муха".
"Эх, Сашок-Сашок!
Лучше выпей на посашок
стакан крепкого чали-вали,
чтобы дома люди не болели
и меньше пили".
Все хи-хи-хи, да ха-ха-ха,
а мне почему-то не до смеха.
Встретив мужа, я очень рада,
но душу скребёт... скребёт досада.
Вдруг тихо приоткрылась дверь,
на мгновенье народ в палате замер.
Прекратились споры-разговоры,
как будто зашёл в палату зверь.
К пожарным вошли виновники
чернобыльской катастрофы
начальник 4-го блока Акимов
и оператор Топтунов.
.
Акимов был обычно скромен,
нынче явно возбуждён.
Он повторял пожарным многократно,
как будто просил извинения:
"Делали мы всё правильно
и на тебе... взрыв!
Весь реактор разворотило,
даже Норвегию
радиацией накрыло".
Это было последнее посещение
палаты инженером Акимовым
и оператором Топтуновым,
их последнее извинение.
Акимов почернел больше всех
и больше всех получил рентген.
Слёг и умер у брата на руках
на пятнадцатый день,
раньше всех... в тяжёлых муках.
Если бы оператор Топтунов,
плюнул на все указания Дятлова
и заглушил реактор
по приказу инженера Акимова,
не было бы взрыва.
ТЯЖЕСТЬ ИСПЫТАНИЙ.
--------------------
Первые три дня на Арбатской
я прожила у своих знакомых.
Дежурили одной сменой
в первую ночь возле больных
жёны семи пожарных.
Я, Людмила Игнатенко,
Ващук и Титенок,
Тищура, Правик
и Таня Кибенок.
Варили мужьям бульон,
носили им в палаты,
врачи запретили молочное,
мясное и всякие салаты.
На следующий день всем
тяжелобольным стало хуже,
каждого уложили в ложе
с лампой обогревом,
а каждую рентген-кровать
в бетон захоронили,
больным запретили,
ходить по коридорам,
общаться и вставать.
Жён к мужьям, строго настрого
не пустили больше,
напрасно Ангелину
мы просили долго.
Каждый больной с болезнью лучевой,
в палате мучился одиноко от болей,
крепился и стонал
и, как Иисус Христос с ореолом
на кресте распятый Идолом,
одиноко в муках умирал.
Мне лично не понятно:
"Почему врачи людей не понимают?
Почему жену родную
к родному мужу не пускают?"
Ночью одна тайком -
сестрёнка пропустила,
я к Васе быстренько мельком -
целую ночь с мужем
проводила время.
То заменю простыню,
то подушечку поправлю,
часами у ног его сидела,
поверну его и так и сяк,
судно выносила.
Желудки тяжелобольных
не воспринимали пищу больше,
а так хотелось
своего родного накормить,
хоть немножечко
боль родному облегчить.
О, боже!
Спаси его и сохрани!
Жалко и обидно -
за жизнь мужа
мне стало страшно.
В тяжбе за свою судьбу,
обвиняя себя впопыхах
в неведомых грехах,
я снова вся в слезах.
Как я любила!.. Как жалела мужа!..
словами душу не понять.
А мой родной так меня жалел,
наверное, на свою погибель.
С каждым днём мужу
становилось хуже, хуже.
Надежды никакой!..
только я, как человек,
который мужу нужен.
При муже на его глазах
я крепилась, я держалась,
отойду от милого, родного
и всё лицо в слезах.
Вскоре, ожоги от радиации мужа
стали выходить наружу.
Во рту, щёках появились
сначала маленькие язвочки,
вид принимали странный,
быстро разрастались,
превращаясь в раны.
Слизистая отходила пластами,
цвет тела становился синий,
потом ярко-красный
и, в конце концов,
буро-чёрный, чёрный.
Муж менялся на глазах,
посмотрю тайком на мужа,
отойду в сторонку
и снова вся душа в слезах.
От изотопов и их излучений,
накопившихся в теле мужа,
в палате всё в рентгенах,
всё радиацией "светилось ярко",
и мебель, и полы, и штукатурка
на потолках и стенах.
Меня начал преследовать
необычный страх постоянно,
не потому, что заходить
в палату с радиацией опасно,
а вдруг муженёк умёт
и меня не позовёт.
Первоначально, надписи
радужно украшали стены.
В туалете написано пером:
"В палате были тараканы,
понюхали рентгены -
убежали мигом".
Нынче, стало не до шуток -
медперсонал отделения
от переоблучённых больных
получил сверх допустимые
нормы облучения.
Теперь заходили в палаты,
обслуживали больных,
обречённых на мучительную смерть,
только медики-солдаты.
По соседству на этажах
выселили всех больных,
убрали людей нормальных
от людей радиоактивных.
Убрали даже цветы
от радиации подальше.
Жён к больным, кроме меня,
не пустили больше.
Я знала, находиться рядом
с обречённым мужем
смертельно и опасно,
но я рвалась к нему
и остановить меня -
мою любовь к родному,
казалось, невозможно.
Меня предупреждали,
мне запрещали,
ругали сгоряча,
но к мужу родному
пропускали молча.
Жить мне предложили вскоре
в общежитии для медработников
на территории при больнице
и дежурная выдала ключи
от номера в гостинице.
В номере уютно и светло,
санузел с душем,
телефон, радио и цветы -
проблема появилась,
в гостинице не было
ни кухни, ни плиты.
Кроме того химик-солдат
забрал мою одежду и туфельки
пропитанные радиацией,
оставив в замен тапочки
и больничный, новенький халат.
Как мне дальше жить?
В чём в магазин сходить?
Как мужу и себе и на чём
бульончику сварить?
Было бы горькое желание,
стремление и мечта,
люди были добрые -
помогла любовь, беда.
Как я любила?.. как любила
я муженька родного, ненаглядного?
Словами душу не понять...
целыми ночами с мужем
время проводила.
Меняла мужу простыни,
подушку поправляла,
постоянно, держала его ладонь
горячую, как огонь.
Медсёстры отделения сотни раз
ругали меня, предупреждали,
не пускали в палату,
говорили каждый раз...
"Есть такой приказ!"..
даже закрывали в туалете,
там где унитаз.
Требовали, убеждали:
"Близко не подходить!"
"Самоубийцей называли".
Просили: "Рядом не сиди!.. -
потом махнули рукой.-
Хочешь умереть. Иди!"
Когда Гуськова Ангелина
узнала, что я беременная,
срочно вызвали меня
к старшей медсестре.
Вскоре я стояла, как обвиняемая
у Ангелины на ковре.
"Что за стыд! Что за срам!
Как ты могла?
Ты ребёнка погубила! -
строго отчитала,
потом вежливо сказала. -
Рожать приедешь к нам!"
Мой муж постоянно
хотел меня чем-то удивить
и даже рассмешить,
мог уйти, как-будто по делам,
букет цветов собрать
и подарить мне лично.
Накануне, ещё в Припяти, со мной
выйдя из дома на улицу,
муж сказал с улыбкой:
"9-го повезу тебя в Москву
покажу столицу".
Показал Москву столицу...
вспоминаю с грустью,
не всё как обещал,
но выполнил всё с честью.
Сегодня 9-е мая - день Победы,
кругом улыбки, радость и цветы,
живи и радуйся,
если б не было беды.
Вечером муж попросил меня:
"Люсенька! Открой окно".
Он так хотел мне показать Москву,
о салюте он мечтал давно.
Пройдя в одночасье огонь,
радиацию и воду,
но свою последнюю мечту
воплотил он в жизнь.
Я на постель посадила мужа
у окна 8-го этажа,
а на постели со спины
осталась кусками кожа.
Содрогнувшись от необычной,
плачевной сцены, я улыбнулась
с жалостью страдальцу -
муж показал столицу.
Навернулись слёзы...
мне больно и тоскливо,
за судьбу обидно,
салют в двадцать один 00
прогремел красиво.
Любил мой, родной,
на торжества, на праздники
мне дарить цветы
и в тяжкую для него годину
не прошло всё мимо,
достал три гвоздики,
поцеловал мне руку
и подарил цветы.
"Поздравляю!
С днём Победы и весны!
Медсестре дал деньги,
медсестра купила
твои любимые цветы".
"Спасибо, мой родной!" -
обняла, поцеловала,
отошла в сторонку,
как дитя заплакала.
С лучевой болезнью больным
делали пересадку костного мозга,
из дома родственников вызывали,
брали костный мозг,
вводили больным.
К Василию приезжала
сестра из Ленинграда,
два часа на операционном столе
с братом рядышком лежала.
Прости нас боже!..
я на всё согласна, может ему,
моему родному, ненаглядному
что-нибудь поможет.
Между тем, с каждым днём мужу
становилось хуже-хуже,
особенно после операции Гейла,
напрасно бога я просила.
Теперь тяжелобольных
лечили в барокамерах
из прозрачной плёнки,
там такие приспособления,
чтобы не заходить,
можно было вводить уколы,
катэтор ставить,
передавать таблетки.
Несмотря на приём таблеток
роста и обновления клеток,
Василию стало так плохо,
что я не могла от своего родного
не только куда-нибудь уйти,
но даже на минутку отойти.
Муж от невыносимых страданий
постоянно звал меня:
"Люся! Люсенька! Где ты?"
"Я здесь, родной!
Я рядом, мой дорогой!" -
обслуживала мужа я сама,
других больных
обслуживали солдаты.
Каждый день слышу: "Умер! Умер!"
Умер Тищура, умер Кибенок.
Сегодня - Правик умер,
как молотком по темечку,
слова грустные, скупые
нагоняли печаль, тоску.
У Василия на ногах
начала трескаться кожа,
а потом и на руках,
всё тело покрылось волдырями,
потемнело, почернело,
как будто в синяках.
Муж ворочал головой -
на подушке клок волос.
"Что делать?" - вся в слезах
я задала врачу вопрос.
Постригли чернобыльцев всех,
постригла и я своего родного,
слезами обливаясь,
как будто совершала грех.
Больных угостили
мандаринами, апельсинами.
Муж: "Возьми", -
тихонько между нами.
"Нельзя! - медсестра
остановила строго, -
Полежал фрукт возле больного,
его не то, что есть опасно,
к нему прикасаться страшно".
Между тем, меня не первый
и не последний раз
с палаты гнали...
просили, унижали.
Но я снова и снова
шла к нему...
к своему любимому,
своему ненаглядному.
Настойчивость мою
все осознали с болью
и к мужу снова и снова
пропускали днём и ночью.
Главврач Гуськова вторично
вызвала меня за сутки,
чтобы ещё раз прочитать
нотацию для убеждения
и моральной поддержки:
"Вы должны не забывать!..
перед вами уже не муж,
а радиоактивный объект с адски
высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца!
Возьмите себя в руки".
Но я снова и снова
упрёкам и запретам вопреки
сидела у постели мужа
на двоих разделяя муки.
К мужу, моей кровинке,
боялись прикасаться все.
Медсёстры знали прекрасно,
я рядом, я в бытовке,
меня звали быстро
если я надо срочно.
Больные с болезнью лучевой
находились под наблюдением учёных.
Учёные проводили групповой
осмотр, фотографировали обречённых.
Говорили любопытным изредка:
"Знаний требует наука".
Больным кололи наркотики -
дабы больные больше спали,
легче переносили
свои страдания-муки.
После аварии на ЧАЭС прошло
восемнадцать дней,
а родному, ненаглядному
столько горя намело.
Все мышцы отошли от костей,
стал ватно-резиновый.
Поднимаю мужа с кровати,
а внутри гремят все кости,
Высох весь от нуклидов,
стал лёгок, как дитя,
а был рослый, был мастер спорта,
олимпиада была его мечта.
Не мог мой родной
ни говорить, ни пошевелить рукой.
Как на больной мозоль с оскоминой,
муж неподвижно смотрел в потолок,
редко мигал веками без ресниц,
выпали у бедняжки с кожей
из омертвевших клеток.
Празднуя скорую победу смерти
в душе бесились черти,
а в глазах горел огонь протеста
и нежелание подчиниться смерти.
Я в истерике: "Он умирает!"
А медсестра в ответ:
"А что ты хочешь?
Он получил 1600 рентген.
Смертельная доза 400 рентген".
После похорон пожарных
Володи Правика и Вити Кибенок
я с Таней Кибенок
с кладбища вернулась
уставшей и больной,
меня срочно вызвали к Гуськовой.
В своём рабочем кабинете,
бросив на меня печальный взгляд,
Ангелина прямо, вежливо сказала:
"Ваш муж умер 15 минут назад".
Я даже не помню,
как вошла в истерику.
Говорили мне потом:
"Сколько было крику?"
Меня час, может два
врачи, медсёстры
приводили в чувство,
как во сне помню смутно,
как уносили санитары.
Мне стыдно за себя и обидно -
себя простить не смогу вовек,
проститься со мной не смог
мой дорогой муженёк-человек.
Кстати, когда умерли
с лучевой больные,
в палатах сделали ремонт -
вынесли всю мебель,
взорвали весь паркет,
скоблили потолки и стены.
ПРОСТИТЬСЯ НАДО!
-----------------
Военные переодели мужа
в военную, парадную форму,
тело в гроб положили нежно,
накрыли бархатом сверху
бережно и привычно.
Положили мужа в гроб
без обуви, босого
распухли ноги
у бедняжки моего.
За ритуалом со всеми почестями
я наблюдала молча,
смотрела на мужа
с горькими слезами.
Вскоре, ко мне женщина подошла
и вежливо сказала:
"Проститься надо!" -
но не пустила близко к гробу,
многодневным горем
выстрадала я такую просьбу.
Окунув свою больную душу
в терпенье, в грёзы,
я стояла тихо,
проливая слёзы.
Тело в парадной форме
осторожно и легко
засунули в целлофановый мешок,
мешок завязали крепко.
От необычной, жуткой сцены
ёкнуло моё сердечко
и от душевной боли
я зарыдала жалко.
Уложили мешок
с телом в деревянный гроб,
гроб целиком
втолкнули во второй мешок.
Второй мешок завязали крепко,
поместили мешок
в цинковый гроб
и надёжно запаяли короб.
НАРОДУ МНОГО,
А ПОГОВОРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ НЕ С КЕМ.
---------------------------------
Все родственники, умерших
на Щукинской в больнице,
по срочному вызову
приехали в Москву.
Приехали для уточнения
и разъяснений мест захоронения,
их принимала государственная,
чрезвычайная комиссия.
Комиссары говорил всем:
"Отдать мужей, сыновей
родителям, жёнам
и родственникам не можем.
Тела очень радиоактивные -
в рентгенах и нуклидах.
Они будут похоронены
на московском кладбище Митино
особым способом
под бетонными плитами
в цинковых гробах.
Этот документ-договор
вы подписать должны.
Ваши подписи будут важны
не только для Вас,
но и для нашей Родины".
Кто хотел увезти тела
на малую родину, тех убежали:
"Они герои и принадлежат не вам -
они все государственные люди".
В МИТИНО НАВЕСТИЛА МУЖА.
-------------------------
После похорон мужа
почти два месяца прошло,
я приехала в Москву -
светило солнце ярко,
было тихо и тепло.
И сразу "ТУДА"... к нему...
в Митино на кладбище,
к своему родному -
родному, ненаглядному.
На могиле мужа обливаясь слезами,
я долго мучилась, страдала,
свою кровинку-половинку
на свиданье звала.
Вскоре, от нервозности и слёз
мне поплахело сильно,
начались схватки, затошнило,
мне стало дурно.
В 6-й больнице в Москве
у Гуськовой я рожала.
Рожать приедешь к нам,
так Ангелина Константиновна
раньше мне сказала.
НАТАШЕНЬКА... НАТАША.
----------------------
Ты так хотел,
ты так мечтал её увидеть.
Встань, мой родной,
и посмотри на подарок мой.
Родилась дочь Наташа -
родная прелесть наша,
ротик нежно открывает
и глазёнками моргает.
За время подневольно-тяжкое,
как в непробудном, тяжком сне,
впервые я улыбнулась,
оставшись с дочуркой наедине.
Моя душа ожила надеждой,
засветилась тёплою улыбкой.
Я камень с сердца обронила,
с души горечь убрала.
ТАБЛИЧКА С ИМЕНЕМ ГЕРОЯ.
--------------------------
Четыре часа прошло
после рождения Наташи.
Ангелина в палату мою зашла,
грустная, на слова скупая,
минуту молча,
у ног моих стояла.
"Мне необычно трудно
сейчас повторно
весть Вам жуткую сказать -
беда у Вас опять!
Умерла Наташа!..
дочурка Ваша.
У вашей девочки
порок сердца был,
а 28 рентген в её печени
вашу дочь убил".
Словно окунувшись в ледяную воду,
я оцепенела в миг.
В голове моей одиноко скучной
закружилась, завертелась жизнь.
Нет больше у меня ни Васи-Василька
любимого цветка,
ни связывающего нашу жизнь
долгожданного ребёнка.
От внезапного удара
я как ребёнок зарыдала.
Даже Ангелина Константиновна,
пустив слезу, оплакивала девчонку,
бранила себя, меня
и всех виновных в гибели ребёнка.
Вскоре Ангелина круто
взяла себя в руки,
невзирая на мои 60 рентген,
не отошла от моей кровати,
начала разговор с науки.
"Я прекрасно понимаю тяжесть
твоей необычной жизни,
но ты должна себя убедить,
меня понять и нас простить.
Мы не хотим причинять Вам боль
и не горим таким желанием,
но по научной логике вашу дочь
в виду её высокой радиации
отдать Вам... мы не сможем".
Моё сердце вмиг встрепенулось,
замерло с болью в горе,
язык давно онемевший
дал развязку в слове.
"Как это не можете отдать?
Это я Вам не отдам!
Вы хотите мою дочурку
забрать в свою науку.
Никогда! Я уже решила -
свою дочурку похороню рядом
с её родным отцом -
такая традицию у нашего села".
"Хорошо, моя дорогая!
Случай в жизни не простой.
Но не ты, а мы её похороним
специальным способом,
рядом с её родным отцом
под одной плитой.
Но ты пойми меня
и убеди в справедливости себя.
Могилу твоего мужа,
как народного героя,
должна величать одна табличка
с именем героя".
Пустив слезу горькую, плача,
не проронив и слова,
осознав свою вину,
я согласись молча.
Принесли мне деревянную коробочку,
поставили передо мной на полочку.
Посмотрела со слезами я туда,
а в коробочке лежит она.
Дочь моя Наташа,
как живая, кровинка наша.
Подавленная горем и печалью,
проливая слезу горькую,
смотрела я на дочь свою
с жалостью и с душевной болью.
"Здравствуй, моя родная!
Здравствуй и прощай!
Навеки-вечные, прощай!
Радиация проклятая погубила нас.
Никогда я больше не увижу Вас".
Поцеловала я тельце в лобик жалко
и зарыдала горько.
ОДИН БУКЕТ ЕМУ,
ВТОРОЙ - КЛАДУ Я ЕЙ.
---------------------
На мраморной плите
мне родной и дорогой
в Митино на мемориальном кладбище
нет памятной надписи "Наташа".
Там только одна золотая надпись
светится в красоте и в грации
чернобыльца героя,
спасшего мир земной
от смертельной радиации.
А дочь Наташа - крохотулька наша,
лежит рядом с героем-отцом
в забвении одиноко-суровом
под единой, величавой плитой.
Лежит, как секретный,
тайный агент безымянный,
без надгробия, без почести,
без таблички и чести.
На аллею героев чернобыльцев
в Митино на кладбище
я прихожу всегда одна
с двумя букетами цветов.
Один букет для мужа, второй -
на уголок кладу я ей.
У могилы родной и дорогой
я одиноко постою, сама с собой
одна наплачусь вдоволь,
поговорю с мужем, с дочуркой
о своей жизни одиноко-скучной.
Молча, одиноко посижу
на плите надгробной,
вся в слезах с горечью душевной
сама себе в укор скажу:
"Прости, дочь, меня! Прости!
Это я тебя, моя родная,
радиацией чернобыльской убила,
а ты, моя кровинка,
от смерти меня спасла.
Ты на себя, на свою печень
приняла радиации удар.
Прости, родная! Ещё раз прости!
Я Вас двоих любила".
Я РАССКАЗАЛА ВСЁ, ЧТО НАКИПЕЛО.
--------------------------------
Много лет прошло
после аварии Чернобыля.
Колючею с рентгенами полынью
заросла полесская земля.
На мемориале чернобыльцев в Митино
на всю московскую окраину
звучит траурная мелодия,
нарушая скорбно лесную тишину.
На одной из могил чернобыльцев
со слезами на глазах
женщина сидит-тоскует одиноко,
а мемориал юбилейный
весь в венках, цветах.
Справа на плите букет цветов,
слева на плите букет цветов,
а между ними сидит
и плачет тихонько...
Людмила Игнатенко.
Уже давным давно замолкла музыка,
под тяжесть слёз и тишины
Людмила Игнатенко
мне рассказала внятно
о своей молодой,
необычной и тяжёлой жизни.
В монологе долгих слёз
её последние слова:
"Здесь на родной плите-могиле
под треск горящей свечки
я чувствую страдания мужа
и любимой дочки".
Я достал армейский индикатор -
лично убедился.
От излучения Наташи
и пожарного Игнатенко
индикатор, как маяк светился.
*******
***
То же в другом стиле.
==========================
+
+++
Из цикла "Как это было".
--------------------------
+++
Отрывок из рассказа
"Держись ближе к жизни!"
-----------------------
+++
Рассказ
о счастливой жизни,
верной любви
и о необычных
человеческих страданиях.
-------------------------
***
==================
ЯДЕРНАЯ ВОЙНА
И ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ.
========================
%%%%%
Шквал огня уже на крыше,
лижет битум, сапоги.
Долг героя смерти выше!
Нет! Иначе не могли.
Прости меня, прости!
----------------------
VVVVVVV
-----
В Москве на могиле мужа жена Люда плакала, рыдала, вся в слезах,
в раздоре душою-сердцем проклинала тот миг, ту ночь, то горе.
Скажи, мой родной, любимый! Почему мир такой несправедливый?
Почему именно тебя, мою кровинку, у меня судьба забрала? Почему свою
любовь-иконку уберечь я не смогла?
Ты так хотел, мой дорогой, назвать свою дочурку Наташенькой-
Наташа,от твоих мечтаний таяла в мечтах моя душа. Встань, мой родной,
и посмотри! Родилась Наташа. Какая прелесть? Какая крошка наша?
Со слезами на глазах я хочу тебе сказать, а ты должен меня
понять? Нет больше у нас с тобой дочурки нашей. Умерла дочь Наташа -
крохотулька наша.
Прости! Слезами обливаюсь. Прости, родной, прости! Сейчас твоя
дочурка очень странно, как враг народа безымянно, будет вечно
с тобою рядышком лежать, а я всю жизнь одиноко плакать и рыдать. Моя
любовь к тебе, мой дорогой, нежная и верная, по чьей-то воле
в лукавом зле свела с дочуркою тебя в земле.
Вспомни, мой родной, как начиналась жизнь твоя со мной. Казалось,
ты и я - навеки вечная семья. Сколько было поздравлений, улыбок
и цветов? А подарков?.. подарок главный - это ты! Вася-Василёк
любимый мой цветок и твои цветы.
И вмиг пропало всё, завяли на клумбе мои розы, исчезла моя
надежда на счастье,на любовь. Остались мои сухие слёзы, мои одинокие
мечты и там, далеко в земле, родная дочь и ты.
И ещё осталась память - московские гвоздики, твои увядшие цветы.
Прости, родной, прости! Ты и я - любовь с любовью жили в счастье
по-простому. По велению мага вернуться бы назад, наверняка,
всё было б по-другому.
И снова, и снова... та... роковая ночь перед глазами,
растоптавшая нашу жизнь безжалостно ногами, окунула нас в ледяную
воду, не спросила, не предупредила, принесла нам безвозвратную
беду.
"Люся! Второй час ночи.
Ложись, родная, спать.
На станции пожар!
Я скоро буду".
Его родной голос - жива буду не забуду, постоянно слышу я
бессонными ночами, прозвучавшие в темноте, как чернобыльский набат,
поднявшие на войну с рентгенами тысячи простых людей, тысячи учёных,
тысячи офицеров и солдат.
В тревоге не спала - в слезах томилась, с тяжёлым чувством
в сердце тебя родной ждала.
В открытое окно - наше с тобою окно, дышит свежестью весна,
кругом тихо и темно. В кустах у проходной щёлкнул одиноко соловей
и снова тишина.
А небо над АЭС озарялось багрово-жёлтым пламенем, дым столбом.
И там мой Вася!.. мой родной, Вася-Василёк, любимый мой цветок,
там все друзья-пожарные ведут войну с огнём, а город спит обычным
сном. Кому какое дело? Тишина кругом.
А мне одной-то как?.. когда вокруг ночь и мрак, пожар и страх.
Душа моя горит и плачет, чувствует беду, кошмар тревожной ночи
помнить буду - не забуду.
Что там с моим родным и дорогим? Что там на пожаре с моим
любимым мужем?
До утра, туда-сюда, от окна к другому, казалось, вечность
провела я с горем. Уже засеребрились облака, начало светать. Пора
вернуться ему домой. Давно пора! Сколько можно ждать?.. тяжело мне
быть одной.
Уже солнышко взошло, в лицо ударил яркий свет, а его всё
нет и нет.
Уже шесть часов утра!.. пора ехать нам в село! После трудовой
недели святое дело на природе отдохнуть, помочь родителям посадить
картошку, сходить на речку.
Сколько можно ждать? От бессонницы ночной нервы все устали,
тело покидают силы.
"В БОЛЬНИЦЕ ВАСИЛИЙ!" -
УТРОМ ЛЮДИ ПЕРЕДАЛИ.
---------------------
Бегом в санчасть-больницу, а там людей - не проехать, не пройти.
Где же мой, Вася-Василёк, любимый мой цветок? Как его найти?
Вокруг санчасти машины пожарные, санитарные, на каждом шагу
милиция с жезлами в руках, медики в беленьких халатах.
- Граждане, отойдите! Зашкаливают машины! - не жалея мощности
и сил кричали постовые в рупоры. В небе чёрный ворон кружил, людей
кусали комары.
Все шумят, кричат, кто-то тянет медика за халат, много женщин
одиноких со слезами на глазах.
Попасть в больницу Припяти народа очень много и не узнать,
и не подойти - милиция слишком строга. Мне повезло, знакомая
медсестра из города Остра. Прошу её:
- Только посмотреть, а вдруг настигла мужа смерть?
- Пропустить не могу! - сказала в халате строго. - В санчасти
больных очень много, со всеми с ними плохо и с твоим мужем плохо.
- Пожалуйста, только на минутку!
- Ладно. Побежали.
- Люда! Людочка! Узнай! - вдогонку знакомые кричали.
В палате увидала мужа, под капельницей лежал. С испугу не
узнала. Чёрный-чёрный! Я думала он в саже. Отёкший, опухший.
Мне поплахело даже. Жалко и обидно! Весь поседевший, почерневший,
глаз почти не видно.
- Люди отравились газом! - медсестра Петрова повторила снова.-
Больные отравились газом! Нет выхода иного, больным надо срочно
молока! Много молока, желательно парного.
Кстати, о радиации, о рентгенах никто не сказал и слова.
Я с Таней Кибенок, муж её в одной палате, на машине "Жигулёнок"
мы быстренько в село. С молоком нам повезло - у первого хлевка
нашли мы молочка.
Больных от парного молока тошнило и рвало, как в лихорадке
знобило и трясло.
В десять часов по Припяти, как утренний ветерок, пронёсся слух
с юга на восток, от травм и радиации умер оператор Владимир Шишенок.
В ядерном реакторе от мук скончался Валера Ходемчук, остался
один на один с рентгенами на веки-вечные под завалами.
Люди, узнав о радиации, засуетились скорбно, пошли слухи
об эвакуации неизбежно-срочной. Из уст в уста шла молва, возникали
споры. Везде... и здесь и там одни и те же разговоры.
- На атомной станции авария! Всю землю накрыла радиация!
- На планете всей будет тысячи смертей.
От народа страхи, слухи утопили все науки.
Я на шестом месяце беременности была. Своим здоровьем, как
зеницу ока, берегла свою кровинку, берегла жизнь нашему ребёнку.
А мой Вася-Василёк, любимый мой цветок с болью и тревогой за нас
двоих переживал, совет мне давал с надеждой.
- Люся! Моя роднулька! Уезжай к родителям в Кривушу.
Спасай себя и нашего ребёнка. Спасай кровинку нашу.
- Нет родной, мой дорогой! Без тебя я не могу.
Тяжело быть одной! Без тебя, мой хороший, я умру.
- Подумай хорошенько, не спеши!
- Хорошо. Принесу молока, потом решим.
Плохи дела, в санчасть людей не пустили вечером. Милиция
контрольными постами раз и навсегда перекрыла всё кругом. Не ходили
в Припять автобусы и поезда. Город заполонили военные автомобили.
Прошёл по городу слух,
зашевелилось всё вокруг.
Йодистые препараты
защита от радиации.
Вмиг в аптеках йод
раскупил народ.
Только военные ходили в респираторах, в накидках, в хим плащах,
а жители города ходили, как обычно и всегда, продукты несли
из магазина открыто, всё в авоськах, всё в кульках.
Хим войска в городе Припяти начали дезактивацию, смывать,
сметать, собирать и хоронить радиацию. Солдаты из АРСов поливали
улицы раствором, мыли дороги, тротуары белым порошком, все улицы
в белой пене - чистота и блеск кругом.
Власти сообщили вечером - завтра из Припяти народ весь
на четверо суток эвакуируют в лес. Взять всем с собой самое
необходимое, что в квартире есть, но обязательно документы
и что-нибудь поесть. Многие обрадовались, ходили улыбались,
на природе отдохнём, потанцуем и споём.
Прекратились вскоре споры-разговоры, люди с собой взяли
заготовки на шашлыки, магнитофоны и гитары. Плакали только женщины
горькими слезами с болью, чьи мужья пострадали ночью.
Родственники больных к вечеру санчасть в блокаду взяли,
в окна, в двери барабанили, стучали.
Вскоре открылась дверь, где стоял милиционер. Все увидели
врача чернее чёрного грача:
- Товарищи! Сегодня всех тяжелобольных самолётами отправляем
на лечение в Москву. Двадцать восемь человек наиболее пострадавших
из числа дежурной смены и числа пожарных.
Люди, услышав новость, заволновались в шуме-разговоре,
вскоре все... словно онемели и затихли в горе.
Чихнул громко кто-то вдалеке за углом в сторонке:
- Будьте здоровы!
- Спасибо! На Титанике тоже были все здоровы.
- Не до шуток, нынче! Радиация с нуклидами нас в дорогу клыче.
Лечение больных в Москве для нас большая честь, надежда. В дорогу
каждому больному нужна чистая одежда, решим возникшую проблему!
Людей, как ветром сдуло, все разбежались по домам, на вело
одна мадам помчалася в село.
Я от нервозности по приходу запуталась с вещами, собрала,
принесла одежду, а санитарные машины уехали с больными в аэропорт
Жуляны. Долго тапочки искала - на минуту опоздала.
В моём сердце что-то оборвалось... вмиг закипела бурно кровь.
Душа окаменела, потеряв надежду на былое счастье и любовь.
Я вздрогнула... мой нерв, душа заговорила.
- Моего Васю! Моего мужа тоже увезли? Без меня! Кто позволил?
Кто посмел?.. мою кровинку, у меня забрать? Кто позволил мою судьбу
испытывать, ломать?
Обливаясь горькими слезами, я долго плакала, рыдала.
- Отправили в Москву!.. отправили в столицу!
Я вздрогнула от необычных слов, прозвучавших не во сне,а на яву.
- Наверное, великой чести мой родной, любимый своим геройством
заслужил! - сама себя я выслушала, набравшись мужества и сил, молча,
улыбнулась, плакать перестала.
К вечеру у меня началась тошнота, рвота. Ночь я не спала,
родного, ненаглядного, своего любимого к себе звала.
Жителей города Припяти 27 апреля эвакуировали, а вскоре,
и Васино село, напрасно картошку посадили, радиацией и нуклидами
и там всю землю замело.
Сколько можно ждать! Хоть кричи, хоть молчи! Надоели мне дни
печальные и со слезами ночи!
- Надо! - сказала я себе. - Надо ехать к мужу и не остановлюсь
ни в жару, ни в стужу.
И к родному, ненаглядному в канун Первомая я поехала, помчалась,
на крыльях понеслась.
В МОСКВЕ, В СТОЛИЦЕ,
НА ЩУКИНСКОЙ
В РАДИОБИОЛОГИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЕ.
-------------------------------
Неизвестность, новизну я боялась с детства, увидев бездонную
Москву одиноко растерялась, как перед принцем дева. Найду ли я свою
кровинку - мысль меня терзала.
На привокзальной площади у Киевского вокзала у первого
милиционера со страхом я спросила. Тот лихо козырнул,
улыбнулся мило:
- Это на Щукинской радиобиологическая больница. Есть в Москве
такая улица!
Дабы я не забыла, постовой не только рассказал, что нужно
было мне - всё на бумажке написал.
- А говорили в Припяти... секретно!.. секретно!
Даже схему, как доехать, нарисовал подробно.
В больнице на Щукинской со слезами, с боем выписали к мужу
пропуск, пропустили с горем. Зав отделением Гуськова Ангелина
Константиновна поставила жёсткие условия, невзирая на то, что я
его жена.
- Даю на свидание полчаса. До мужа не дотрагиваться. Нельзя
обниматься, целоваться, рядышком сидеть, стоять. Нельзя принимать
от мужа вещи, но что нужно мужу можно передать. Сейчас у вашего
мужа центральная нервная систем, костный мозг, все гены полностью
поражены. Твой муж родной и любимый, что чернобыльский реактор
пропитан радиацией - это опасный фактор и твой выбор. Получишь
от мужа радиацию - ты не сможешь рожать детей. Эту необычную, но
простую инструкцию ты должна знать и твёрдо выполнять в целях личной
безопасности и себя не подвергай опасности.
Слушаю я Ангелину и думаю:
- Ничего страшного и опасного. Я человек терпеливый и простой,
пусть муж будет немножко нервный, был бы только рядышком со мной.
Я скрыла свою беременность, если скажу всю правду, тогда
уж точно к мужу, своему родному, ненаглядному никогда не попаду.
Если болеть, страдать, даже если придётся умирать, то только
все втроём - вместе болезнь легче переживём.
Я прекрасно знала, если к родному попаду, от мужа своего
любимого никуда я не уйду. Если уйду от своего родного, дала слово
себе я строго, то только вмести с ним - со своим родным и дорогим.
ЭХ, САШОК! САШОК!
--------------------
Захожу в палаты... больные играют в карты. Опухоль почти вся
с загоревших лиц сошла, все шутят, все смеются. И Вася-Василёк,
любимый мой цветок, рядышком на стульчике сидит, меня увидел,
вскочил, мне улыбнулся и от радости молчит.
Я увидела свою кровинку, поставила у ног корзинку.
- Здравствуйте! - всем больным сказала,
от счастья зарыдала.
- К больным не подходить! От них радиацией фонит! Больным
продукты, вещи можно передать, но никаких вещей у больных не брать.
Дежурный врач не разрешил с любимым, дорогим обняться, поцеловаться,
даже рядышком постоять.
Вскоре ушёл дежурный врач, я дала чувствам волю, обняла,
поцеловала мужа, наговорилась вволю.
- Наверное, на Украине дождик, что привезла с собою зонтик?
- Надежды нету на погодку прихватила парасольку, - ответила
я с улыбкой, приподняв корзинку.
Удивился парасольке Титенок, доедая пирожок:
- На Украине прожив я сколька, но не слыхав слова парасолька.
- Эх, Саня, Саня!.. плачет по тебе баня.
Ты лучше людям объясни, шо такое лазня?
- Лазня, я гадаю, цэ нора, або нызька, вузька пещера, дэ можна
зустриты нэзабаром дыкого с когтями зверя.
И все:
- Ха-ха-ха!
Без страданий и греха рассмешили петуха.
И снова все:
-Ха-ха-ха!
После капельниц в санчасти Припяти больным на время полегчало.
Чернобыльцы стали ходить друг к другу по палатам в гости,
рассказывать анекдоты.
- Интересно, отчего и почему?.. в печати множество статей,
но не сообщают про Украину, про Чернобыль никаких вестей.
- Пишут! Пишут про нэньку столько, что во рту от оскомы горько.
Надо уметь читать, как колобок, прыг-скок... в колонках между строк.
- В Киеве на Подоле появилась европейская реклама, як баба Яга
на метли, без людыны, надурняк, сама. На мэбэльном магазине "Мэбли"
свитовэ табло по ночам першою буквою моргае, як дэшэвая мадам.
И снова все:
- Ха-ха-ха!
- Хи-хи! Да, ха-ха-ха! рассмешили жениха, наконец-то,
за ревнивого Сашка замуж вышла муха!
- Эх, Сашок-Сашок! Лучше выпей на посашок, чтобы дома люди
не болели и меньше пили.
Все хи-хи-хи, да ха-ха-ха, а мне почему-то не до смеха.
Встретив мужа, я очень рада, но душу скребёт... скребёт досада.
Вдруг, тихо приоткрылась дверь... на мгновение народ в палате
замер. Прекратились споры-разговоры, как будто зашёл в палату зверь.
К пожарным вошли виновники чернобыльской катастрофы начальник
четвёртого блока Акимов и оператор Топтунов.
Акимов был обычно скромен, нынче явно возбуждён. Он повторял
пожарным многократно, как будто просил извинения:
- Делали мы всё правильно и на тебе... взрыв! Весь реактор
разворотило, даже Норвегию радиацией накрыло.
Это было последнее посещение палаты инженером Акимовым
и оператором Топтуновым, их последнее извинение. Акимов почернел
больше всех и больше всех получил рентген. Слёг и умер у брата
на руках на пятнадцатый день, раньше всех... в тяжёлых муках.
Если бы оператор Топтунов плюнул на все указания Дятлова
и заглушил реактор по приказу инженера Акимова, не было бы взрыва.
ТЯЖЕСТЬ ИСПЫТАНИЙ.
-------------------
Первые три дня я прожила на Арбатской у своих знакомых.
В первую ночь возле больных одной сменой дежурили жёны семи пожарных.
Я, Людмила Игнатенко, Ващук и Титенок, Тищура, Правик и Таня Кибенок.
Варили мужьям бульон, носили им в палаты, врачи запретили мясное,
молочное и всякие салаты.
На следующий день всем тяжелобольным стало хуже, каждого
уложили в ложе с лампой обогревом, а каждую рентген-кровать в бетон
захоронили, больным запретили ходить по коридорам, общаться
и вставать. Жён к мужьям, строго настрого не пустили больше,
напрасно Ангелину мы просили долго.
Каждый больной с болезнью лучевой в палате одиноко мучился,
крепился и стонал от болей и, как Иисус Христос с ореолом на кресте
распятый Идолом, одиноко в муках умирал.
Мне лично не понятно:
- Почему врачи людей не понимают? Почему жену родную к родному
мужу не пускают?
Ночью одна тайком, сестрёнка пропустила, я к Васе быстренько
мельком, целую ночь с мужем время проводила. То простынь заменю,
то подушечку поправлю, часами у ног его сидела, поверну его и так
и сяк, судно выносила.
Желудки тяжелобольных не воспринимали больше пищу, а так
хотелось накормить своего родного, хоть немножечко облегчить родному
боль. О, боже! Спаси его и сохрани! Жалко и обидно! За жизнь мужа
мне стало страшно.
В тяжбе на свою судьбу, обвиняя себя впопыхах в неведомых
грехах, я снова вся в слезах.
Ох, как я любила, как жалела мужа!.. словами душу не понять.
А мой родной так меня жалел, наверное, на свою погибель.
С каждым днём мужу становилось хуже, хуже. Надежды никакой!
Только я, как человек, который мужу нужен. При муже на его глазах
я крепилась, я держалась, отойду от милого, родного и всё лицо
в слезах.
Вскоре, ожоги от радиации мужа стали выходить наружу. Во рту,
щёках появились сначала маленькие язвочки, вид принимали странный,
быстро разрастались, превращаясь в раны. Слизистая отходила пластами,
цвет тела становился синий, потом ярко-красный и, в конце концов,
буро-чёрный, чёрный.
Муж менялся на глазах, посмотрю тайком на мужа, отойду
в сторонку и снова вся душа в слезах.
От изотопов и их излучений, накопившихся в теле мужа, в палате
всё в рентгенах, всё радиацией "светилось ярко", и мебель, и полы,
и штукатурка на потолках и стенах.
Меня начал преследовать необычный страх постоянно, не потому,
что заходить в палату с радиацией опасно, а вдруг муженёк умрёт
и меня не позовёт.
Первоначально, надписи радужно украшали стены. В туалете
написано пером: "В палате были тараканы, понюхали рентгены, убежали
мигом".
Нынче, стало не до шуток. Медперсонал спец отделения
от переоблучённых больных получил сверх допустимые нормы облучения.
Теперь заходили в палаты, обслуживали больных, обречённых
на мучительную смерть, только медики-солдаты.
По соседству на этажах выселили всех больных, убрали людей
нормальных от людей радиоактивных. Убрали даже цветы от радиации
подальше. Жён к больным, кроме меня, не пустили больше.
Я знала, находиться рядом с обречённым мужем смертельно
и опасно, но я рвалась к нему и остановить меня,мою любовь к родному,
казалось, невозможно. Меня предупреждали, мне запрещали, ругали
сгоряча, но к мужу родному пропускали молча.
Жить мне предложили вскоре в общежитии для медработников
на территории при больнице и дежурная выдала ключи от номера
в гостинице. В номере уютно и светло, санузел с душем, телефон,
радио и цветы - проблема появилась, в гостинице не было ни кухни,
ни плиты.
Вдобавок, химик-солдат забрал всю мою одежду и туфельки
пропитанные радиацией, оставив в замен тапочки и больничный,
новенький халат.
Как мне дальше жить? В чём в магазин сходить? Как мужу и себе
и на чём бульончику сварить?
Было бы горькое желание, стремление и мечта, люди были добрые,
помогла любовь, беда.
Как я любила?.. как любила я муженька родного, ненаглядного?
Словами душу не понять... целыми ночами с мужем время проводила.
Меняла мужу простыни, подушку поправляла, постоянно, держала его
ладонь горячую, как огонь.
Медсёстры отделения сотни раз меня ругали, предупреждали,
не пускали в палату, говорили каждый раз... есть такой приказ,
даже закрывали в туалете, там где унитаз.
Требовали, убеждали:
- Близко не подходить!
Самоубийцей называли.
Просили:
- Рядом не сиди!
Потом махнули рукой...
- Хочешь умереть, иди!
Когда Ангелина Константиновна узнала, что я беременная, срочно
вызвала меня к старшей медсестре. Вскоре, я стояла, как обвиняемая
у Ангелины на ковре.
- Что за стыд! Что за срам! Как ты могла? Ты ребёнка погубила!
Строго отчитала, потом вежливо сказала:
- Рожать приедешь к нам!
Мой муж постоянно хотел меня чем-то удивить и даже рассмешить,
мог уйти, как будто по делам, собрать букет цветов и подарить
мне лично. Накануне, ещё в Припяти, выйдя из дома со мной на улицу,
муж сказал с улыбкой:
- Девятого повезу тебя в Москву, покажу столицу.
Показал Москву - столицу... вспоминаю с грустью, не всё как
обещал, но выполнил всё с честью.
Сегодня 9-е мая - день Победы, кругом улыбки, радость и цветы,
живи и радуйся, если б не было беды.
Вечером муж попросил меня:
- Люсенька! Открой окно.
Он так хотел мне показать Москву, о салюте он мечтал давно.
Пройдя в одночасье огонь, радиацию и воду, но свою последнюю мечту
воплотил он в жизнь.
Я на постель посадила мужа у окна 8-го этажа, а со спины
на постели осталась кусками кожа. Содрогнувшись от необычной,
плачевной сцены, я улыбнулась с жалостью к страдальцу, муж показал
столицу. Навернулись слёзы... мне больно и тоскливо, за судьбу
обидно, салют в двадцать один ноль-ноль прогремел красиво.
Любил мой родной на торжества, на праздники мне дарить цветы
и в тяжкую для него годину не прошло всё мимо, достал три гвоздики,
поцеловал мне руку и подарил цветы.
- Поздравляю! С днём Победы и весны! Медсестре дал деньги,
медсестра купила твои любимые цветы.
- Спасибо, мой родной! - обняла, поцеловала, отошла в сторонку,
как дитя заплакала.
С лучевой болезнью больным делали пересадку костного мозга,
родственников вызывали из дома, брали костный мозг, вводили больным.
К Василию приезжала сестра из Ленинграда, два часа на операционном
столе с братом рядышком лежала.
Прости нас боже!.. я на всё согласна, может ему, моему родному,
ненаглядному, что-нибудь поможет. Между тем, с каждым днём мужу
становилось хуже-хуже, особенно после операции Гейла, напрасно бога
я просила.
Теперь тяжелобольные лежали в барокамерах из прозрачной плёнки,
там такие приспособления, чтобы не заходить, можно было вводить
уколы, катэтор ставить, передавать таблетки.
Несмотря на приём таблеток роста и обновления клеток, Василию
стало так плохо, что я не могла от своего родного не только куда-
нибудь уйти, но даже на минутку отойти.
От невыносимых страданий муж постоянно звал меня:
- Люся! Люсенька! Где ты?
- Я здесь, родной! Я рядом с тобой, мой дорогой!
Мужа обслуживала я сама, других больных обслуживали солдаты.
Каждый день слышу: Умер! Умер!
Умер Тищура, Умер Кибенок. Сегодня - Правик умер, как молоточком
по темечку, слова грустные, скупые нагоняли печаль, тоску.
У Василия на ногах начала трескаться кожа, а потом и на руках,
всё тело покрылось волдырями, потемнело, почернело, как будто
в синяках.
Муж ворочал головой - на подушке клок волос.
- Что делать? - вся в слезах я задала врачу вопрос.
Постригли чернобыльцев всех, постригла и я своего родного, слезами
обливаясь, как будто совершала грех.
Больных угостили мандаринами, апельсинами.
- Возьми, - муж тихонько между нами.
- Нельзя! - медсестра остановила строго. - Полежал фрукт возле
больного, его не то, что есть опасно, к нему прикасаться страшно.
Между тем, меня не первый и не последний раз с палаты гнали,
просили, унижали. Но я снова и снова шла к нему, своему любимому,
своему ненаглядному. Настойчивость мою все осознали с болью и к мужу
пропускали днём и ночью.
Главврач Гуськова вторично вызвала меня за сутки, чтобы ещё
раз прочитать нотацию для убеждения и моральной поддержки:
- Вы должны не забывать!.. перед вами уже не муж,
а радиоактивный объект с адски высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца! Возьмите себя в руки!
Но я снова и снова запретам и упрёкам вопреки, сидела у постели
мужа на двоих разделяя муки. К мужу, моей кровинке, боялись
прикасаться все. Медсёстры прекрасно знали, я рядом, я в бытовке,
если я надо - меня быстро звали.
Больные с болезнью лучевой находились под наблюдением учёных.
Учёные проводили групповой осмотр, фотографировали обречённых.
Говорили любопытным изредка: "Знаний требует наука".
Больным кололи наркотики - дабы больные больше спали, легче
переносили свои страдания- муки.
После аварии на ЧАЭС восемнадцать дней прошло, а моему родному,
ненаглядному столько горя намело, все мышцы отошли от костей, стал
ватно-резиновый. Поднимаю мужа с кровати, а внутри гремят все кости.
Высох весь от нуклидов, стал лёгок, как дитя, а был мастер спорта,
олимпиада была его мечта.
Не мог мой родной ни говорить, ни пошевелить рукой. Как на
больной мозоль с оскоминой, муж неподвижно смотрел в потолок, редко
мигал веками без ресниц, выпали у бедняжки с кожей из омертвевших
клеток. Празднуя скорую победу смерти в душе бесились черти,
а в глазах горел огонь протеста и нежелание подчиниться смерти.
Я в истерике:
- Он умирает!
А медсестра в ответ:
- А что ты хочешь? Он получил 1600 рентген.
Смертельная доза 400 рентген.
После похорон пожарных Володи Правика и Вити Кибенок,я с Таней
Кибенок с кладбища вернулась уставшей и больной, меня вызвали срочно
к Гуськовой. В своём рабочем кабинете, бросив на меня печальный
взгляд, Ангелина прямо, вежливо сказала:
- Ваш муж умер 15 минут назад.
Я даже не помню, как вошла в истерику. Говорили потом мне:
"Сколько было крику". Меня час, может два врачи, медсёстры
приводили в чувство, как во сне помню смутно, как уносили санитары.
Мне стыдно за себя и обидно - себя простить не смогу вовек,
проститься со мной не смог мой дорогой человек.
Кстати, когда умерли с лучевой больные, в палатах сделали
ремонт - вынесли всю мебель, взорвали весь паркет, скоблили потолки
и стены.
ПРОСТИТЬСЯ НАДО!
-------------------
Военные переодели мужа в военную, парадную форму, тело в гроб
положили нежно, сверху накрыли бархатом бережно и привычно. Мужа
положили без обуви - босого, распухли ноги у бедняжки моего.
За ритуалом со всеми почестями я наблюдала молча, смотрела
на мужа с горькими слезами.
Вскоре, ко мне женщина подошла и вежливо сказала:
- Проститься надо! - но не пустила близко к гробу,
многодневным горем выстрадала я такую просьбу.
Окунув больную душу в терпенье, в грёзы,
я стояла тихо, проливая слёзы.
Тело в парадной форме осторожно и легко засунули в целлофановый
мешок, мешок завязали крепко.
От необычной, жуткой сцены ёкнуло моё сердечко и от душевной
боли я зарыдала жалко
Уложили мешок в деревянный гроб и гроб целиком втолкнули
во второй мешок. Второй мешок завязали крепко, поместили мешок
в цинковый гроб и надёжно запаяли короб.
НАРОДУ МНОГО,
А ПОГОВОРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ НЕ С КЕМ.
--------------------------------
Все родственники, умерших на Щукинской в больнице, по срочному
вызову приехали в Москву для уточнения и разъяснений мест
захоронения, их принимала Государственная, чрезвычайная комиссия.
Комиссары говорили всем:
- Отдать мужей, сыновей родителям, жёнам и родственникам не
сможем. Тела очень радиоактивные - в рентгенах и нуклидах. Они будут
похоронены на московском кладбище Митино особым способом под
бетонными плитами в цинковых гробах.
Этот документ-договор вы подписать должны. Ваши подписи будут
важны не только для Вас, но и для нашей Родины".
Кто хотел увезти тела на малую родину, тех убеждали - пожарные
герои и принадлежат не вам. Они все государственные люди.
В МИТИНО НАВЕСТИЛА МУЖА.
-------------------------
После похорон мужа почти два месяца прошло, я приехала
в Москву - светило солнце ярко, было тихо и тепло.
И сразу Туда"... к нему... в Митино на кладбище, к своему
родному - родному, ненаглядному.
На могиле мужа обливаясь слезами, я долго мучилась, страдала,
свою кровинку-половинку на свиданье звала. От нервозности и слёз
мне сильно поплахело, затошнило, начались схватки, мне стало дурно.
В 6-й больнице в Москве у Гуськовой я рожала.
- Рожать приедешь к нам, - так Ангелина Константиновна раньше
мне сказала.
НАТАШЕНЬКА... НАТАША.
----------------------
Ты так хотел, ты так мечтал её увидеть. Встань, мой родной,
и посмотри на подарок мой. Родилась Наташа - родная прелесть наша.
Важно ротик открывает и глазёнками моргает.
За время подневольно-тяжкое, как в непробудном, тяжком сне,
впервые я улыбнулась, оставшись с дочуркой наедине.
Моя душа ожила надеждой, засветилась тёплою улыбкой. Я камень
с сердца обронила, с души горечь убрала.
ТАБЛИЧКА С ИМЕНЕМ ГЕРОЯ.
-------------------------
Четыре часа прошло после рождения Наташи. Ангелина в палату
мою зашла, грустная, на слова скупая, минуту молча, у ног моих
стояла.
- Беда у Вас опять!.. Умерла Наташа!.. дочурка Ваша. У вашей
девочки порок сердца был, а двадцать восемь рентгенов в её печени
вашу дочь убил.
Словно окунувшись в ледяную воду, я оцепенела в миг. В голове
моей одиноко скучной закружилась, завертелась жизнь. Нет больше
у меня ни Васи-Василька любимого цветка, ни связывающего нашу жизнь
долгожданного ребёнка.
От внезапного удара я как ребёнок зарыдала. Даже Ангелина
Константиновна, пустив слезу, оплакивала девчонку, бранила себя,
меня и всех виновных в гибели ребёнка.
Вскоре Ангелина круто взяла себя в руки, невзирая на мои
60 рентген, не отошла от моей кровати, начала разговор с науки.
- Я прекрасно понимаю тяжесть твоей необычной жизни, но ты
должна себя убедить, меня понять и нас простить. Мы не хотим
причинять тебе боль и не горим таким желанием, но по научной логике
вашу дочь в виду её высокой радиации отдать Вам мы не сможем.
Моё сердце вмиг встрепенулось, замерло с болью в горе, язык
давно онемевший дал развязку в слове:
- Как это не можете отдать? Это я Вам не отдам! Вы хотите мою
дочурку забрать в свою науку. Никогда! Я уже решила - похороню свою
дочурку рядом с её родным отцом - такая традиция у нашего села.
- Хорошо, моя дорогая! Случай в жизни не простой. Но не ты,
а мы её похороним специальным способом, рядом с её родным отцом
под одной плитой.
Но ты пойми меня и убеди в справедливости себя. Могилу твоего
мужа, как народного героя, должна величать одна табличка с именем
героя.
Пустив слезу горькую, плача, не проронив и слова, осознав свою
вину, я согласилась молча.
Принесли мне деревянную коробочку, поставили передо мной на
полочку. Посмотрела со слезами я туда, а в коробочке лежит она.
Дочь моя Наташа, как живая, кровинка наша.
Подавленная горем и печалью, проливая слезу горькую, смотрела
я на дочь свою с жалостью и душевной болью.
- Здравствуй, моя родная!.. Здравствуй и прощай! Навеки-вечные
прощай! Радиация проклятая погубила нас. Никогда я больше
не увижу Вас.
Поцеловала тельце в лобик я легонько и зарыдала горько.
ОДИН БУКЕТ ЕМУ,
ВТОРОЙ - КЛАДУ Я ЕЙ.
---------------------
На мраморной плите мне родной и дорогой на мемориальном
кладбище в Митино нет памятной надписи "Наташа". Там только одна
золотая надпись светится в красоте и в грации чернобыльца героя,
спасшего мир земной от смертельной радиации.
А дочь Наташа - крохотулька наша, лежит рядом с героем-отцом
в забвении одиноко-суровом под единой, величавой плитой. Лежит, как
секретный, тайный агент безымянный, без надгробия, без почести,
без таблички и чести.
На аллею героев чернобыльцев в Митино на кладбище я прихожу
всегда одна с двумя букетами цветов. Один букет для мужа, второй
на уголок кладу я ей. У могилы родной и дорогой я одиноко постою,
сама с собой одиноко наплачусь вдоволь, поговорю с мужем, с дочуркой
о своей жизни одиноко-скучной.
Молча, одиноко посижу на плите надгробной, вся в слезах
с горечью душевной сама себе в укор скажу:
- Прости, дочь, меня! Прости! Это я тебя, моя родная, радиацией
чернобыльской убила, а ты, моя кровинка, от смерти меня спасла.
Ты на себя, на свою печень приняла радиации удар. Прости, родная!
Ещё раз прости! Я Вас двоих любила.
Я РАССКАЗАЛА ВСЁ, ЧТО НАКИПЕЛО.
--------------------------------
Много лет прошло после аварии Чернобыля. Колючею с рентгенами
полынью заросла полесская земля. На мемориале чернобыльцев в Митино
на всю московскую окраину звучит траурная мелодия, нарушая скорбно
лесную тишину.
На одной из могил чернобыльцев со слезами на глазах женщина
сидит-тоскует одиноко, а мемориал юбилейный весь в венках, цветах.
Справа на плите букет цветов, слева на плите букет цветов, а между
ними сидит и плачет тихонько... Людмила Игнатенко.
Уже давным давно замолкла музыка, под тяжесть слёз и тишины
Людмила Игнатенко мне рассказала внятно о своей молодой, необычной
и тяжёлой жизни.
В монологе долгих слёз её последние слова:
- Здесь на родной плите-могиле под треск горящей свечки
я чувствую страданье мужа и любимой дочки.
Я достал армейский индикатор - лично убедился. От излучений
Наташи и пожарного Игнатенко индикатор, как маяк светился.
+++++
***
.
.
.
.
.
|