Фраза повисла в тишине комнаты - сухая и резкая в своей очевидности. Леди машинально потрогала вышитый воротник своего платья. "Чакки больше не любит Лорда." При всей обыкновенности происходящего, услышать такое было все равно, что проснуться и узнать, что отныне земля квадратная.
- Мне больно это говорить, но...- Чакки говорил с усилием. - Mоя страсть всегда была всем для меня, мой идол, мой кумир был смыслом моей жизни и жить для него было моим смыслом.. Но сегодня я проснулся и понял, что ненавижу Лорда, его власть надо мной.
Наступила короткая пауза. Держа руку на вышивке воротника, Леди ждала, что будет дальше.
- И я ощутил в себе такую....пустоту. А потом в этой пустоте Чакки понял, что для него больше не существует Лорда, но для него существует Леди.
Он посмотрел ей в глаза, чтобы убедиться, что она поняла сказанное. Леди медленно качнула головой. Формально смысл сказанного был понятен, но по-настоящему осмыслить его не получалось. Леди никогда не задумывалась об отношениях Чакки и Лорда с моральной точки зрения, она вообще о них не задумывалась. Они были для нее так же очевидны, как и то обстоятельство, что цветы на подоконнике надо поливать, чтобы не засохли. Чакки не любит Лорда - как такое может быть? Теперь придется менять правила для всех жителей Мансарды. Последнее соображение взволновало Леди куда больше, чем тот факт, что именно она является причиной всему случившемуся.
- Но ты же так сильно его любил, - произнесла она тупо, прекрасно понимая, как глупо это звучит.
- Ну вот так вот. - Чакки сидел на полу, опустив голову.
Пауза.
- Мне нечего тебе сказать, Чакки.
- Я знаю, что тебе нечего мне сказать, - ответил Чакки, не смотря в её сторону.
Для Леди слышать такое признание от Чакки, с его ироничной улыбкой и постоянной насмешкой в голосе, Чакки - часто такого резкого, скрывающего от других свои чувства, но способного на безграничную преданность, было лестно. Леди хорошо относилась к Чакки; что-то в нем даже вызывало ее восхищение. Как и у всех жителей Мансарды, у них была своя собственная игра: заключалась она в привычке говорить друг о друге в третьем лице, так, словно бы они не находились в одном и том же помещении. Но принять от него чувства подобного рода она не могла. На долю секунды ей захотелось дотронуться до его плеча, выказать как-нибудь свое сочувствие, но она поборола в себе этот порыв. Осознать свои чувства и высказать их - это, наверное, и без всякой жалости тяжело. Как бы то ни было, внезапная искренность Чакки приятно удивила Леди. Раньше он казался ей чересчур резким, даже карикатурным персонажем.
Еще одна пауза.
- Пойду сделаю чай. - Коротко бросил Чакки и вышел из комнаты, не оглядываясь. В его ленивой грациозной походке и светлых волосах было что-то немецкое.
Леди молча посмотрела вслед. Внезапно ей пришла в голову важная мысль: все едкие шутки Чакки, его нарочитая грубость и страсть к дешевым фильмам ужасов (за что он и получил свое прозвище) были всего лишь маской, скрывающей его чувствительность.
"Удивительно. Чакки.. Лорд...Да что же в этом такого? Это происходит на каждом шагу. Кучка мечтателей придумали свой собственный закрытый мир, и теперь мельчайшее изменение в нем кажется им событием вселенского масштаба." Леди встала с узкой желтой кушетки и расправила складки своего зелёного бархатного платья. Присущий ей здравый смысл снова напомнил, что не стоит слишком увлекаться жизнью Мансарды, иначе можно окончательно потерять разум. Вздохнув, Леди подошла к двери и повернула выключатель Зёленой комнаты, погрузив её во тьму. Если внизу будут готовить чай, то Мастер тоже захочет спуститься. Надо проведать, как он там.
Двери шести комнат второго уровня выходили к узкой винтовой лестнице, ведущей вниз. Каждую из дверей украшало по картине абстрактного содержания - работы Мориса. Эти шесть комнат и еще несколько внизу, кухня с баром и огромное пространство мастерской составляли простой и запутанный мир Мансарды. Кроме того, чердачная лестница второго уровня выходила на крышу, которую обитатели также считали за свою собственность. Раньше вся Мансарда принадлежала одному Лорду, однако по причине неясного душевного (а, возможно,и финансового) состояния, он начал сдавать комнаты другим людям. Леди перешла на другую сторону лестничной площадки и постучала в дверь напротив. Тишина. Притаив дыхание, она повернула ручку двери, не зная, что её может за ней ожидать.
В комнате Мастера было темно. Тусклый уличный свет из зарешеченного мансардного окна смутно освещал белеющий прямоугольник кровати и распростертую на нем тёмную, неподвижную человеческую фигуру. Мастер не шевелился. Всем своим существом, даже подушечками пальцев Леди ощутила напряжение в комнате. Как-будто кто-то осторожно проводит лезвием ножа по напряженным венам. Тишина.
- Мастер, - тихо позвала она. - Это я, Леди.
От лежащей на кровати фигуры донеслось нечто нечленораздельное. С замирающим от волнения сердцем, Леди подошла ближе. Наклонившись, она посмотрела в его лицо: закатившиеся зрачки глаз, неестественная бледность и сжавшиеся в узкую полоску губы придавали ему жутковатое сходство с кукольной маской. Казалось, он сгорает от какого-то неимоверного внутреннего усилия. По спине Леди пробежал холодок. Она никогда еще не видела его таким. В иных ситуациях лицо Мастера виделось ей красивым (хотя она и запрещала себе об этом думать), но сейчас ей казалось, что она видит перед собой некое потустороннее, враждебное существо из иного мира. Чужака.
- Что с тобой?
Она дотронулась до его руки. Застывшая и напряженная, она была холодной, как лед. Снова поток неразборчивых слов.
- Что? Я не слышу. - Она наклонилась ближе.
- Орден, - прошептал Мастер почти беззвучно сквозь побелевшие губы, - они пришли. Я чувствую..
- Орден? Что значит - орден?
Прошло примерно десять секунд - долгих и томительных, словно бы искрящихся электричеством от напряжения - прежде чем он открыл глаза и ответил.
- Там, за окном. - теперь тело Мастера сотрясала дрожь, но выглядел он лучше, чем несколько мгновений до этого.
Испуганная, Леди не решилась спросить больше. Она подошла к маленькому мансардному окну и выглянула наружу. Далеко внизу подернутая вечерним туманом улица глотала коньячно-желтые огоньки фонарей. Серость, холодные фары автомобилей, зябкость. Ничего особенного. Обычный осенний вечер. Если только...Самым краешком сознания можно было почувствовать какую-то неправильность в простирающимся перед глазам городском пейзаже. "Не понимаю".
- Я не понимаю, - Леди обернулась к нему, в её голосе вопросительные нотки, - что за окном?
- Ничего...Теперь уже хорошо. Я прервал связь.
На лице Мастера блестели капельки пота, но голос был привычным и уверенным. Усевшись на подушках, он достал из кармана зажигалку, щелкнул ею и уставился на синеватый огонек с таким вниманием, словно это было самым важным делом на свете, и
это вовсе не он находился сейчас на грани жизни и смерти.
- Связь с чем, да что же это?! - спросила Леди со слезами в голосе.
Ей захотелось расплакаться, и не от того даже, что состояние Мастера оказалось таким удручающим, а от того, что он никогда (никогда!) не считал нужным посвещать её в свои дела. Позволяя ей быть своим другом (ну или, по крайней мере, ей так казалось), он отказывался поделиться с ней даже капелькой своего страдания. Все самые странные вещи он говорил ("я прервал связь!), как ни в чем не бывало, не обращая внимания на обиду и непонимание в её вопросах. А когда становилось совсем плохо, приказывал позвать других. Это тем более обидно, учитывая, что по началу ей казалось... Леди одернула себя, подавив подступающий к горлу плач (каждая леди должна уметь держать себя в руках).
Мастер продолжал возиться с зажигалкой, словно ребенок с новоприобретенной игрушкой. Он взял с тумбочки стакан с остатками коньяка и вертел его в руках, наблюдая, как просвечивает пламя сквозь стекло. Последняя искра охватывавшего его безумия вспыхнула в темноте и погасла. Остался только мерный, успокаивающий огонек зажигалки.
- Знаешь, ты не должен продолжать пить коньяк...стаканами, и ты не должен так изводить себя, - голос Леди чуть-чуть дрожал.
- Да, я не должен, - прошептал он, зачарованно глядя на дрожащее синеватое пламя. Потом добавил неожиданно: - Уходи.
- Но я..
- Уходи и позови кого-нибудь, - повторил Мастер не допускающим возражения тоном.
Дабы добавить большей убедительности своему преказу, он уселся по-турецки среди разбросанных по кровати подушек, скрестив руки на груди: на лице сосредоточенность и отчуждение. Пафосность ситуации несколько смягчала надетая на Мастере лордовская футболка - из той самой коллекции, которую Леди считала наиболее кошмарной из всех лордовских экспериментов. Смотреть спокойно на плоды "этого"эксперимента она не могла. Футболка была какого-то невыносимого, сине-зеленого оттенка, а нарисовано на ней было..."черт знает, что".
- Хорошо, - Леди покорно вышла из комнаты и закрыла дверь с другой стороны.
"Позови кого-нибудь" означало позвать Мориса или Лу. Этих двоих Мастер выделял как наиболее достойных своего общества. Почему именно Морис и почему именно Лу, Леди понять не могла. Во всяком случае, она знала, Мориса Мастер ценит больше, чем Лу, поэтому, повинуясь чувству ревности, она решила позвать последнего.
*****
- Откуда приходят книги? Из глубины снов. Стихи - они как серебряные рыбы. Плавают в тёмной глубине воды. Безмолвные, неуловимые. Лишь иногда взметнется контур хвоста над поверхностью или блеснет тусклым светом мерцающая чешуя. Бессмысленно,непонятно, красиво. Наша задача заключается лишь в том, чтобы просто поднять книгу или сон с глубокого подводного дна.
********
Первое, что я хотел бы сказать Мастеру - сегодня кончилась зима. У меня не хватает бумаги, времени, чисел,слов, чтобы описать это, но она действительно кончилась. Не такое уж и несущественное явление, если говорить не о нашем смертном мире,а о великом Мировом Годе. Не о том маленьком зимнем аду, в котором лежишь, бывало, в темной комнате на кровати, и смотришь в окно на стылое серое небо.Не о банальности говорю я, а великом предчувствии. О том единственном, что действительно помогает нам жить. Другие будут говорить, что всего лишь пришло время и сошел снег,но мы то знаем в чем дело. Сейчас, когда я это пишу, воронье племя сильно разволновалось. Очень тебя прошу - скажи об этом Мастеру, я не уверен, получает ли он мои письма. Вполне возможно, что он уже знает, знает так же верно, как предчувствует рассветное небо, но все-таки скажи. Абель остается верен себе - каждый вечер стоит под моим окном серой тенью. Долго так продолжаться не может, я понимаю. Но мне ли не знать, что тени собираются в полночь? Здесь нет места для страха. Просто худой сгорбившейся силуэт под фонарем; каждый вечер; наверняка курит эти дрянные сигареты из киоска. Смешно, что я общаюсь с Мастером через тебя, не правда ли? Сегодня утром нарисовал открытку для Лу. В последнее время мне хочется рисовать много открыток: часами могу выводить узоры черным грифилем на белой бумаге и испытываю от этого почти физическое наслаждение. Чёрный, белый - цвета зимы. Зарисовываю предметы жадно, словно хочу запомнить всю увиденную жизнь. Словно хочу впитать её всю, без остатка. По-моему, жизнь - это монетка, которую вжимаешь в ладонь до тех пор, пока узор не проступит на коже. Мир врезается в нас всеми углами, до боли, до кровотечения, до тех пор, пока мы не осознаем, пока не запомним урок. Только Анабель я нарисовать так и не смог. Всякий раз, когда начинаю рисовать её лицо, я понимаю, что все образы лживы.. Кстати, не мог бы ты спросить своих, не согласится ли кто-нибудь из них снять апартаменты наверху? Здесь тесновато и помещение плохо отапливается; муниципальное отопление - дрянная штука, знаешь ли. А наверху сохранились камины, старик мне показывал. Комнаты чересчур большие, но вид отличный, и "место" - сам понимаешь. Несколько человек потянут. Я согласен вступить в долю. Конечно это урежет расходы, но ведь мне и не так много нужно: только материалы и на корм для Озириса. Что до остального, то с уверенностью могу сказать только одно: напряжение нарастает. Сложно объяснить, можно нарисовать (чем и займусь в ближайшее время). Не беспокойся за меня.
С наилучшими пожеланиями, Моррис.
****
Первое, что бросается бросается в глаза при входе в дом с Мансардой - ангел на замызганной стене парадной. Для нечуткого взгляда это может показаться бессмыслицей, простой сетью трещин на растрескавшейся штукатурке, но я сразу же, каким-то внутреннем зрением, учуяла его лик - торжественный, светлый. Это было подобно озарению, у меня аж дыхание прихватило. Если сфокусироваться на определенной точке, можно отчетливо различить все подробности благородного, чуть опечаленного лица, легкую поступь, величественный размах крыльев.. И знаешь, что поразительно? Я еще не успела войти, а уже заранее почувствовала - вот он, ангел. Но со мной всегда так. Консьерж подумал, что я, верно, чокнутая - целых пятнадцать минут пялилась на пустую стену. Вежливо, но с недоверием спросил, чего я хочу. А я тогда даже про квартиру забыла, выскочила из парадной как полоумная - хотела побыстрее рассказывать Мастеру о своей находке; заодно и фотокамеру из ателье прихватила. Консьерж, когда во второй раз меня увидел, явно напрягся, но когда убедился, что я имею ключи и вообще тут по делу, потерял ко мне всякий интерес - мало ли сумасшедших по округе шатается. Ухом не вел, что бы я после не делала. Даже когда установила штатив фотоаппарата прямо у него под носом и принялась щелкать мою драгоценную находку. Очаровательный персонаж. Ну потом, конечно, помещение; высокие потолки, уйма пространства, вид - море крыш и аллея внизу. Но самое главное - лица. Лепнина на потолке. Они поразительные, потом объясню подробнее. Почти все в паутине, но те, которые удалось разглядеть, вызывают желание сфотографировать все детали до мельчайших подробностей. В квартире, кстати, есть и закуток, пригодный для фотолаборатории. В общем, большего нельзя и желать, хотя ради ангела я согласилась бы здесь жить даже в том случае, если бы окна выходили на мусорную свалку. Остается лишь уговорить остальных. Знаешь, это какое-то безумие, мне не хочется ничего делать, хочется бросить все и снимать, снимать, снимть. Зима кончилась, и я совсем не в себе. Печатаю для Мастера эти описания ритуалов, целую неделю не хожу на лекции, а теперь вот отправилась снимать ангела. Мастер странный даже в мелочах. Я уверена, что он мог бы написать все сам, но ему просто нравиться, когда кто-то рядом печатает на машинке. Эта штука кажется ему "волшебной", понимаешь? Странно слышать такое определение волшебства от человека, который умеет зажигать огонь взглядом. На лестничной клетке встретила Озириса. Эта тварь уставилась на меня так , словно осуждала за всю прожитую жизнь. Не уверена, что люблю кошек. Но ради Мора постараюсь притерпеться, конечно. Кстати - про это его дело: от Абеля действительно пробирает дрожь. Я встретила его взгляд, когда подходила к дому; совершенно пустой и, в тоже время, угрожающий. Как тучи на предгрозовом небе. Знаю, что не имею права вмешиваться, что это дело Мора и только его, но он не должен быть так легкомысленен. Этот тип несет с собой только разрушение, он способен на все, совершенно на все. Ты, конечно, скажешь, что я сумасшедшая, но я почему-то совершенно уверена, что именно из-за ангела Абель не решается войти в дом. Если бы не эта стена, он давно бы поджидал Мориса под самой дверью; а то и названивал бы ему по вечерам. Это звучит странно, но со мной всегда так. Послушай, Лу, ты обязательно должен увидеть этого ангела. Мастер тоже придет посмотреть на него. Ты увидишь и все поймешь. Я уверена, что порой неведомые нам силы ведут между собою споры за нашими спинами. Это совершенно точно. Ну конечно же, я сумасшедшая.
С приветом, Марианна.
*******
Из дневемков Мастера.
Сегодня я видел ангела на стене парадной дома ?6. Это так удивительно - знать, что потоки все еще действуют. Я приложил руку к стене, и она завибрировала, словно живая плоть, пронизанная сетью кровеносных сосудов. Такая знакомая, такая живая. Труды древних продолжают жить в этом мире; изображения Ангела - это передатчик, действующий по старым добрым законам. Самое странное... Прикоснувшись, я испытал чувство....возвращения. Это непередаваемое ощущение силы, радостной переполненности энергией, исходящей от изнанки Обратного. Сегодня вечером я впервые за долгое время ощутил, что я действительно здесь, что я существую. И сила действительно здесь, и я действительно ведаю знанием, несмотря на то, что из имущества у меня всего-то - черное пальто и пачка сигарет в кармане. Это действительно стоит того: заново ощутить, что существуешь. Теперь мне следовало бы сдерживать в себе это жгучее желание в груди, желание снова и снова прижиматься щекой к обшарпанной штукатурке и слушать, слушать... Все в этом месте - стены, плиточный пол, лестница с резными перилами - словно бы лучилось, незаметно потрескивало искорками электрической энергии. Все ещё чувствуя покалывание в руках, я вышел на улицу и закурил. Шум вечернего Парижа окружил меня, гулкий и сладкий, и я чувствовал себя так, словно бы за спиной у меня выросли крылья. Неподалеку от дверей парадной околачивался Абель: жалкое создание. Непроизвольная отрыжка тьмы, ни воли, ни сознания, лишь тоскливое, мучительное до боли стремление к цели. Выпустив колечко дыма в теплый весенний воздух, я встретился с ним взглядом. На месте его лица кружились снежные мухи и проскальзывали закатные отблески смутно знакомых зимних пейзажей. Его невидимые глаза пусто и холодно глядели из далекой призрачной дали. Во этом, конечно, нет ничего нового, но твари наподобие его могут создать серьезную проблему, Морису следует быть осторожнее.
Марианна, умница, принесла фотографии. Каждая деталь сфотографирована отдельно, начиная от ступней и кончая чуть наклоненной ангельской головой. Позже она обещала приступить к потолочной лепнине. Я знал, что от неё будет толк, еще тогда, в аудитории, когда она посмотрела на меня своими доверчивыми голубыми глазами. Не уверен, правда, что ей стоит изучать философию.
*****
Лу. Записки в блокноте.
Квартира - длинные анфилады комнат с украшенными лепниной потолками. В гостиной камин и единственное кресло с резными ручками. Рядом - потемневшей бронзы торшер. Только зайдя, я сразу отыскал кухню, вымыл под краном принесенный с собой свежий зеленый лук, выложил на стол круглый кусок сыра и зачем-то долго глядел на него, неподвижный и молчаливый в пустой тишине квартиры. Затем принялся слоняться, разглядывая комнаты одну за другой. Комнаты похожи на книги, даже если они почти пусты. Пустые комнаты - как ненаписанные книги, они переполнены еще невыраженной, и оттого совершенной поэзией. Я люблю пустые помещения. В отличие от других людей, любящих предметы, заключенные в стенах, я люблю просто стены. И как же больно парой бывает видеть, как чистота стен заполняется ненужными - читай ложными - смыслами! В застоявшемся воздухе квартиры чувствовался едва уловимый запах тлена. Я долго возился с заевшей от ржавчины задвижкой, прежде чем мне удалось распахнуть ведущие на балкон застекленные двери и впустить внутрь аромат ночного дождя. Потом вернулся на кухню, развернул завернутую в газету копченую рыбу и начал накладывать её на хлеб вперемешку с ломтями остропахнущего сыра. Квартира настолько зачаровала меня,что я даже позабыл снять пальто. За едой вспомнил Озириса - я увидел его на лестничной площадке с витражными окнами: истирсия-черное животное, с пронзительными зрачками глаз. Есть этих глазах что-то древне, пугающее, как в зашифрованых надписях на плитах египитских пирамид. Не уверен, что Озирис мне нравится. Но это животное Мориса, и придеться с эти мириться; у него и без того немало проблем. Взять, к примеру, того же Абеля... Наручные часы показали десять вечера и я внезапно решил никуда не уходить. Вернувшись в гостиную, я включил торшер, уселся в кресло, все так же не снимая пальто, и принялся разглядывать лица на потолочной лепнине. Грустные, кричащие, улыбающиеся, охваченные самыми разнообразными эмоциями, они глядели на меня сверху, навевая рой непонятных воспоминаний и образов. Мотылек с улицы, привлеченный светом, бился над торшером, отбрасывая на потолок юркие тени. Завороженный изменчивой игрой ассоциаций, я заметил, как провалился сон. И тогда я впервые увидел её: женщину, о которой говорил Мастер. Ярко-красная помада очерчивала ее смеющийся рот, красота женщины была столь ослепительна, что поразила меня мгновенно, как укус змеи. Она лежала на кушетке из синего шелка, властная и неподвижная, и внезапно единственным желанием в мире для меня стало прикоснуться к её белым, словно выточенным из мрамора рукам. Мучимый желанием, я опустился на колени перед кушеткой, наклоняясь все ближе и ближе, я уже мог разглядеть голубоватые вены на её коже, мог расллышать аромат её тела.. А потом всё исчезло.
"Не смотри ей в глаза", - сказал Мастер.
Где-то вдалеке продолжал идти дождь.
*****
Морис был духовидцем. Эта была первая новость, которую узнала Леди при своем первом посещении Мансарды. "А это Морис - духовидец", - сообщил тогда Лорд с какой-то необычайной значительностью.
Подобной значительностью не были наполнены даже его слова о явлении Мастера. Леди до сих пор не понимала, почему момент, когда Лорд произнес "а это Морис - духовидец" так сильно врезался ей в память. В знании того, что Морис является духовидцем, не было ничего сакрального, об этом были осведомлены не только жители самой Мансарды, но и обитатели окрестностей Мансарды. Более того - это знание бросали вам в лицо, словно горсть сахарной пудры или горячего пепла, или чего-нибудь еще подобного; так что это-то вы знали наверняка. И тем не менее слова "морис - духовидец" сохраняли на себе покров таинственности. Сила, возможно, заключалась в том, что никто, в сущности, не знал, что именно видел Морис. Каждый знал что-либо об этом в меру своей посвященности, но как-то неопределённо.
Первое, что "увидела" Леди при своем первом посещении Мансарды, были "Вестники" Мориса, большая часть которых висела в вестибюле второго этажа. После краткой художественной экскурсии Лорд с удовлетворением оглядел её с ног до головы - так, словно бы она прошла какой-то важный экзамен, хотя для прохождения его она не сделала ровным счётом ничего. Не успела ни вникнуть в сюжеты картин, ни как-либо оценить их художественную ценность. Она просто смотрела на то, что ей показывали. НО! Слова "Морис - духовидец" прозвучали как сигнал, как огонь маяка, как ворота, ведущие в храм. И у неё засосало под ложечкой от радостного предвкушения. Больше ничего ей в тот раз увидеть не дали, только распахнули дверь её комнаты и назвали цену, на удивление приемлемую. Неосторожный постоялец, впрочем, мог дорого поплатиться, несмотря на дешевизну жилья, и дело тут совсем не в кровавых ужастиках Чаки. Сердце Леди пело, когда она спускалась по лестничным пролётам дома номер 31, перескакивая через ступеньки, напрочь проигнорировав наличие лифта. Было здорово, было чертовски здорово, и в то же время странно: ведь она ничем не отличалась от других.
***
Первым "действием", доступным для нового обитателя Мансарды была запись во Всеобщей Книге, лежащей на низком стеклянном столике в главной зале.Столик окружали несколько довольно дорогих кресел, кожаные подлокотники которых были основательно испакощены сигаретами Чаки, который имел скверную привычку тушить окурки об окружающие его предметы. Всеобщая Книга уже содержала в себе порядочное количество записей; самое первое ее сообщение гласило:
Атлантида погибла.
Слова первой записи были окружены затейливым цветочным орнаментом. Автор строк так и остался неизвестен, а вот орнамент, без сомнения, принадлежит Морису: когда-то у него был период орнаментов. (Дело в том, что Лорд, как профессиональный модельер, тоже умеет рисовать, но в этом орнаменте ясно виден авторский почерк Мориса.)
***
Дверь Мансарды испещряли иероглифы различной степени сложности. Несмотря на возмущение владельца по поводу порчи снимаемого помещения и замену изукрашенной до предела предыдущей двери, иероглифы продолжали появляться снова и снова. Когда-то у Мориса был период выжигания по дереву. Материал, в сущности, не имел для него значения. Если бы дверь была металлической, он выжигал бы их на металле.
*****
- Какая я статуя? - спрашивает Чаки, поправляя неровный край бархатного отреза. Матовая кремовость кожи. Рядящийся в греческое обличье арийский бог в неуверенных лучах задымленного городского солнца. Дисгармония эклектики. Эклектика декаданса. Пальцы Чаки небрежно скользят сквозь синие волны бархата.
Безупречно вылитая форма для подражания. For boys? For girls? Никогда не можешь сказать с уверенностью. С Леди Чаки теперь подчеркнуто холоден. Можно подумать, что с недавнего времени она растворилась, стала для него пустым пространством. Его странное признание, вспыхнувшее в темноте подобно спичке, погасло так же внезапно, как и зажглось. Возможно, это был сон. "Ну и пускай", - Леди аккуратно протирает пепельницу в форме жутковатого восточного божка, стоящую на барной стойке. - "Уж чего-чего, а "его" признаний мне точно не требуется". Жаль только, что тонкая ниточка доверия, протянувшаяся между игроком по имени "Леди" и игроком по имени "Чаки", теперь порвана.
Тем не менее, поведение Чаки в последнее время любопытно.
- Голову чуть левее, - бросает Лорд, не отрывая голову от лежащего на коленях блокнота.
На Лорде утренний халат из черного шелка с китайскими драконами. Рука быстро и уверенно набрасывает эскиз. Чаки послушно поворачивает голову. В напряженном мускулистом теле - грация готовящегося к прыжку тигра. Внешне ничто не указывает на перемену в отношениях этих двоих. По крайней мере, если Лорд и осведомлен о намечающемся бунте, то виду не подаёт. Уж он-то точно обойдется без обожания Чаки и вообще любого чужого обожания. Чаки безуперечен в своей физической форме? Что ж, прекрасно, Лорд любит безупречных.
Неправильно было бы, однако, сказать, что Лорд равнодушен к обожаниям. По сути он питается чужими восхвалениями и восторгами, как любой бог или мифическое существо. Штука в том, что ему не составляет труда заменить одну страсть на другую. Ничто не мешает Лорду еще раз выловить жемчужину из толпы, как когда-то выловил Чаки из тусклой толпы городских клерков. Из всех обитателей Мансарды Чаки имел самую "респектабельную" работу и был в какой-то мере гордостью Лорда. Всё-таки японское оборудование - это вам не шутки. До переезда в Мансарду о возможном потенциале и демонических страстях, сокрытых в душе скромного работника японской фирмы, свидетельствовала лишь коллекция дорогих японских растений, расположившаяся на широком офисном подоконнике. Так что Лорд имел основания гордиться своей находкойю. Что, впрочем, не мешает ему переключить свой интерес и отдать право быть главной моделью Танцору или кому-нибудь ещё.
Танцор - белозубый азиат с кошачьей походкой - чаще других изображал сатиров и фавнов на показах Лорда. Когда-то у Лорда(а заодно и у всех окружающих) была эпоха фавнов.
Как правило, каждая новая модель Лорда поклоняется ему с неменьшей страстью, чем предыдущие. Сама суть страсти тут не имеет значения - разврат Лорда не особо интересует. Хотя...
Что на самом деле интересует Лорда?
- Какая я статуя? - повторяет Чаки. Повисший в воздухе вопрос остается без ответа.
Мастер медитирует, не обращая ни на кого внимания. Перед ним на прямо на полу расположены предметы из дорогого набора для чайных церемоний, подозрительно напоминающие экспонаты музейной коллекции и добытые, скорее всего,кем-то из жильцов, Чаки или Маркизом, не совсем законным путём. Чая в чайных приборах не наблюдается.
"В сущности, мы наблюдаем конфликт, далеко выходящий за пределы пошлой любовной драмы. Не есть ли это метафизический вопрос: может ли творец создаваемой формы существовать без неё? Не потеряет ли Лорд силу, если все его модели отвернуться от него, и возможно ли такое в принципе?" - Мысленно спрашивает себя Лу. Лу стоит чуть поодаль, слегка прислонившись к стене, так лучше обозревать происходящее, и пьет кофе. На нём мятая белая рубашка и он торопиться в университет. - "Неужто Чаки вообразил себя равным Лорду? Но никто не может быть равным Лорду. Разве что Мастер. А Мастер - это другое".
Но даже Мастер не смог бы поселиться в Мансарде, если бы в ней не было Лорда.
*****
Мастер подошел к Чайной книге и написал:
'Обратно пропорционально запаху сирени'.
В Чайной книге таинств можно было писать что угодно, не только про чай, разумеется. Главное было каждый день пополнять её записями. Утро было прохладным, но широкие французские окна Мансарды были открыты все до одного. На полу валялась всякая мишура: какие-то обрывки книжных страниц, эскизы, наброски Мориса, какие-то серебряные ленточки. Мастер взял в кухонном отделе швабру и принялся за уборку помещения. Какими бы магическими способностями он не обладал, уборку он всегда делал сам. Весь этот быт - это такая ерунда. Во время уборки часто попадались в клочья разорванные стихи Лу - те, которые тот считал никуда не годными. Тут уже потребовалась магия, чтобы собрать все мельчайшие кусочки воедино( даже те, которые отправились уже в мусоропровод и проехались в мусорных мешках по улицам города). Никакой клей бы тут не помог. Лу часто разрывал стихи, прозу и всякие дневниковые записи; таков уж он был по характеру. Так что у Мастера всегда была работа: он собирал и читал все слова, когда либо уничтоженные Лу (огнем ли, водой, без разницы). И, конечно, среди уничтоженного были и очень личные записи; Мастер прекрасно понимал, в какой ужас пришел бы Лу, узная он, что все уничтожаемое им постоянно кто-то читает. Но ведь в этом-то и весь кайф: Лу уничтожал, Мастер - восстанавливал. Вот тут то магу совсем не нужно показывать, что он маг. Идеально восстановленные стихи Лу, извлеченные из мусоропровода, Мастер читал обычно в то время, когда лу находмлся на занятиях в университете. Неаккуратные конспекты и наброски научных статей Лу также подвергал забвению. Откуда ему было знать, что отправляемый им в мусоропровод неудачный набросок статьи в это же время употреблялся Мастером вместе с чашечкой каппучино за барной стойкой Мансарды.
Было ли это этично - неважно. Мастер считал,что так гораздо поэтичнее.
*****
Марианна рисовала сов в Чайной книге Мансарды. Совы были смешные, нелепые и какие-то угловатые. Это были очень угловатые совы. Морис видел в них влияние Пикассо, и только поэтому Марианне разрешалось прикасаться к Чайной книге. Марианна не являлась частью Мансарды. Худая модель с фиолетовыми волнистыми волосами, она была всего лишь одной из "стрекозок" Лорда, но Лорду нравилось её сумасшествие. Марианна была совершенно поехавшая. Причем безумие это каким-то непонятным образом ей шло. "Моя Офелия" - называл её Лорд; не будь в ней безумия, ей и прикоснуться бы к Чайной книге не разрешили. Образ-то был совсем не шекспировский: нарощенные фиолетовые волосы до колен, зелёные глаза с "кошачьим" зрачком , кожаные штаны, невероятно худая фигура. Вообще обитатели Мансарды считали моделей исключительно глупыми созданиями (так оно и было), но по всеобщему негласному соглашению "Марианне было можно".
Однажды Морис написал в Чайной книге:
Кубизм Пикассо - это сова.
С тех пор одной из фирменных чайных церемоний Мастера стала чайная церемония с совами: каждому участнику по сове. Идеальной, однако, такую церемонию назвать было нельзя из-за мелких неприятностей в виде совиного помета на ковре, а иногда и на одежде участников.
****
"Чую запах совиных крыльев", - заметил Лорд, распаковывая на кухонном столе ящик с дорогим итальянским кофе. Мастер не отвечал. Он сидел на центральном бордовом ковре гостиной и концентрировался на удержании чайных приборов в воздухе. Это было его утреннее упражнение на концентрацию. В это утро мастер установил рекорд: целых двенадцать чайных сосудов одновременно зависли в воздухе. Ключевой момент заключался в том, чтобы опустить приборы на ковер максимально медленно. Чай мастер пить не собирался - он расчитывал на содержимое ящика с итальянским кофе. "Пять великолепных сортов", - произнес Лорд, загружая ароматный порошок в кофемашину. "А еще лучше бы двенадцать", - лениво подумал Мастер. Где-то в уголке глаза он потерял концентрацию, и один из приборов шумно брякнулся о ковер. "Ну вот".
Сов поблизости никаких не наблюдалось, только свежие пикассо-совы, нарисованные Марианной на двух страницах Чайной книги. "Офелия пришла, Офелия ушла..." - Мастер ждал, когда Лорд сварит кофе.
"Кофейно-совиная мудрость" -
написал кто-то в Чайной книге.
"Это еще вчера", - подумал Мастер. - "Интересно, кто это? Возможно даже Маркиз".
****
Время от времени Лорд и Мастер позволяли практиковать передачу Мыслей на расстоянии (древние магические существа могут себе кое-что позволить).
"Это очень весело, как бросать друг-другу теннисный мячик.Рекомендуется практиковать это каждое утро перед приемом пищи. Практика может состоять поначалу из простых слов; собственно, перебрасывание простых слов и есть самая эффективная и полезная для ума практика."
После вы можете переходить к каким угодно сложным структурам, но сначала эти, самые простые:
утро - лилия
сон - смерч
прощение - соль
практик - маг
повелитель - империя
миф - оригинальность
солнце - Египет
парусник - сон
(повторение слов разрешено в небольших количествах)
царица - огонь
империя - водоросль
сюжет - интрига
любовь -
Тут Мастер запнулся и не послал Лорду, сидевшему на противоположном конце главной комнаты Мансарды, ответного слова.
Лорд посмотрел на Мастера сочувственно и о чем-то глубоко задумался.
****
Фавн входит в гостиную кошачьей походкой танцора. На центральном ковре бордового цвета лежит, словно груда свежей выловленной рыбы, куча фотографий, сделанных Лу за последнее время. Фавн несколько удивлен, потомучто в среду бордовый ковер накрепко закреплен за Мастером с его чайными церемониями. Сам себе ковер, разумеется, никак не закреплен, его можно скатывать и откатывать как угодно. Просто среда - день чайных церемоний Мастера. Вместо этого по всему отелье развешены фотографии Мастера, сделанные Лордом. Фавн еще больше удивлен - неужели Лорду удалось его уговорить?... Фотографировать самого Мастера - это, конечно, шедеврально. Причем видно, что Мастер работал, как настоящая модель: профессионально вставал в позы, показывал все то, что требовалось Лорду. "Удивительно", - Фавн разглядывал одну фотографию за другой, - "все есть: и "французская челка", и легкий расслабленный шик итальянских городов шестидесятых, и присутствие чего-то потустороннего во взгляде, и тоскливо-щемящая грусть поэзии Эдгара По...Фавн решил не рассматривать сразу всё и оставить основную часть смакования от увиденного на потом. От уже увиденного и так прошел холодок по коже. Огромная гостиная. На винтовой лестнице, ведущий на второй этаж, были расставлены кадки с плетущимися растениями. В отелье никого не было, и Фавн почувствовал, что это момент драгоценен, как дорогой кофе. Что-то должно произойти, но еще не произошло. Хотя, скорее всего, это обычный эффект присутствия Мастера. Он всегда создавал такой эффект, даже своим отсутствием. ("Тем более своим отсутствием", - подумал Фавн.)
Он подошел танцующей походкой к Чайной книге и написал:
"Я хотел бы станцевать танец лопнувший струны. Я - лопнувшая струна".
Закрыв книгу, он протанцевал к барной стойке и открыл пачку итальянского кофе. Фавн знал толк в драгоценных моментах и принялся смаковать. На взгляд обыкновенного обывателя и те, и те фотографии были хороши. "Даже превосходны' (Фавн отпивает глоток дорогого итальянского кофе).
Но. Разница
между Лордом
и Мастером:
Лорд фотографировал
самого Мастера
самой дорогой камерой
из возможных.
Лу фотографировал
полароидом
чайные принадлежности
Мастера
и получалось,
что
Лорд
фотографировал Мага,
а Лу
фотографировал
его колдовство -
разница высшего
философского порядка,
между прочем.
(и в глубине души
Лорд очень остро чувствовал разницу)
****
Лу поворачивался в поисках моря. Вызывать море было нелегкой задачей. Особенно сложно было описывать вызывание моря на страницах Чайной книги. Лу не привык к этому. Мастер умел вызывать море. Это ничего ему не стоило, но: это же годы и годы практик. Мастер был древним магическим существом все-таки. Как описать вызывание моря в Чайной книге? Вдохните спокойно. Произнесите слово "но". "Но" - это знак препинания (читай "препона"), ключевое слово в любой проблеме. "....( хотелось бы, но..) Это слог, который море понимает. Помните: речь идет о метафизическом море, вы же не сошли с ума. Метафизическое море лечит микроскопические раны души. Вы вызываете метафизическое море не потому что вы сошли с ума, а чтобы успокоиться. Море чувствуют спиной. Это как рыдание. Как плач. Вам нужно вызывать столько, сколько вам нужно. Бывает, что нужно совсем чуть-чуть. Одна соленая капля на лицо. Это как благословение или поцелуй. Поцелуй, которого ждешь слишком долго. Знаете магическую фразу "плакать у моря"? Это самая магическая фраза. Если умеешь плакать у метафизического моря - не умрешь. Если чувствуешь, что море пришло, отдайся ему полностью. Скорее всего, это гроза или шторм. Шторм - это самое магическое и самое лучшее. Шторм вытряхивает даже самую въевшуюся боль. Отдайте себя шторму, пусть вас трясет и перетряхивает, словно песчинку, опускайиесь на самое дно, забивайте себе рот цветными водорослями. Это - самое лучшее.Теперь у вас вместо слов морские водоросли. Морские водоросли лучше слов. Они заменят вам старые горькие слова, которыми вы даже не можете уже ничего сказать.
Лу был далеко не мастер в этом деле. Обычно самой большой удачей его была одна сольёная капля моря на лицо. Настоящие маги умели вызывать большое море в человеке, умели доходить до каппилярных сосудов, умели вытряхивать из человека всю его боль (не за один сеанс, разумеется). Иногда на практику моря к магам приходилось ходить годами, а иногда маг всего лишь клал морскую звезду на ваше лицо. Но ведь и видов морских звезд, сами понимаете, существует сотни и сотни. Иногда, когда бывало совсем плохо, Лу просто вырывало морем вместе со всей той гадостью, что накопилась в нем. Это было нормально для Лу, который и сам был уже немножечко магом. Все лживые слова, ненужные эротические связи, обиды ( особенно на женщин), разочарования, отвращение, злость на себя и на других, весь яд, накопившияся за многие годы, Лу умел ваплакивать вместе с морем благодаря Мастеру.
Искусство вызывать море было откытием. Раньше Лу даже и не подозревал, что так можно. До встречи с Мастером Лу был практически врагом самому себе. Однажды Мастер не наслал на него такое сильное море, что он едва сумел выбраться из-под груды затонувшего дерева, медуз, берегового мучора и редких светящихся водорослей вперемешку с морскими скатами. С тех пор Лу расстался со своим прежним "я". Так однажды Лу и мастер стали друзьями. По ощУщениеям Лу, даже узор каппиляров в его голове стал иным. Именно поэтому Лу догадался, как танцевать танец лопнувшей струны (Примечание: про танец лопнувшей струны читай в другом месте Чайной книги).Лу кое-что понимал в искусстве шторма, а Фавн не догадывался о метафизических морях и изображал шторм как профессиональный танцор. Поэтому Лу обыграл Фавна в Танце порванной струны. Фавн не учился искусству моря, он был танцор, но не маг.
Иногда море проступает на теле внезапной росой: это значит, что вы хотели бы заплакать, но не можете себе этого позволить. Об этом у Лу есть стихотворение "Землянично-греческие ночи": о том, как звезды разговаривают на древне-греческом и как хочется плакать от росы, проступившей на коже. " "Лечи себя морем, лечи себя морем", - шептал Лу после первой встрече с Мастером. Какой же гадостью вырвало его в тот первый раз....
"Так как же описать вызывание экзестенциального моря в Чайной книге? Наверно, это - кульминация вашего экзистенциального кризиса." Это уже записал в Чайную книгу японец Чаки и оказался прав, хотя сам при этом думал о совершенно посторонних вещах - о выращивании кактусов и эксклюзивных сортах кофе.
Ночь проступает на коже росой,
тебе хочется плакать,
а звезды разговаривают
на древнегреческом
ты это помнишь, просто немного забыл
но это вобщем-то
не очень важно
давай - допивай свой кофе
и сбрасывай дорогие туфли
давай гулять по водам
Эгейского моря
когда на коже выступает роса
тебе хочется плакать
это так естественно
и так неизъяснимо важно
****
Локи медитировал у входной двери в Мансарду. Скандинавские руны завораживали его. Они напоминали ему о чем-то далеком, очень далеком, похожим на давно забытый сон. По правде говоря, он совсем не разбирался в рунах, да и резьба по дереву никогда ему не давалась, не то что Морису. Но руны притягивали его. Как магнит. Вот входную дверь в комнату Мастра Морис морис сплошь испещрил стихотворениями на китайском - не дверь, а загляденье, но для Лок в плане энегрии как пустой звук. Иероглифы не имели никакой власти над Локи, но вот руны...Иногда они приковывали его намертво. Именно из-за них Локи-Лисьи-Уши поселился в Мансарде. Он как лис унюхал в Городе, в готором без труда мог подыскать место для своих картин (Некоторые просто шедевр - точнейшая копия Ван Гога), нечто древнее, давно забытое им самим. Самый удивительный источник магии. Он снял комнату в Мансарде, чтобы каждый день припадать к этим рунам, словно к живительному источнику ключевой воды. Каждое утро, прежде чем отправиться по делам, он останавливался перед рунами и вспоминал.По правде говоря, воспоминпния были смутные, очень смутные, но от этой смутности они не становились менее приятными. Локи вроде помнил, а вроде и нет: слишком много времени утекло. Теперь он копирует картины легендарных живописцев. Сам он мало пишет; не потому, что не умеет, а потому, что считает, что не имеет права голоса. И еще потому, что не помнит. Был ли он каким-нибудь скандинавским богом или нет. Возможно, он просто поклонялся кому-нибудь из низ них и считал этих существ своими защитниками - какая разница? Но он чувствовал в себе древнюю магию, когда смотрел на древние руны, вырезанные на двери Мансарды. И все настоящие его картины были о них - о скандинавских богах. Когда он рисовал "их", его захлестывало таким мощным потоком энергии, что он начинал бояться себя самого. Это чувство...это несравненное чувство было "реальным". Только Лорд и Леди видели его скандинавские картины. Лорд знал(он всегда знает), а леди....какая-то неизвестная магия была и в ней, раз она видела их, просто видела и всё.Для всех других он был гениальным коприровальщиком, каждое утро медитирующим перед входной дверью в Мансарду (с чашечкой итальянского кофе).
*****
Запах чая нужно именно "слушать", иначе ничего путного не выйдет из этой канители. Мастер любил халаты. Заказывал у Лорда все новые и новые. За время обитания в Мансарде халатов у него набрался целый гардероб."Потомучто - послушайте - это очень важно: одежда помогает слышать чай"( запись в Чайной книге). Больше всего Лорд и Мастер любили халаты с драконами. Однако, если Лорд просто "проявлял" на своем черном бархатном халате каких угодно драконов( древнее магическое существо, может себе позволить), то Мастер любил настоящие, вышитые вручную, безо всякой магии. Те, котрые можно пощупать руками. Хотя без магии - это еще как сказать: вышивка Леди зачастую являлась самой настоящей магией, только более материального свойства. Хотя Леди работала над заказами Отелье не одна, её вышивку всегда можно было отличить, даже если на модели ею сделан был только один маленький элемент.Иные её заказы стоили целую кучу денег. Лорд любил богатство во всех смыслах; богатство в деньгах, богатство в талантах. Но больше всего Лорд любил настоящую магию, именно поэтому Мастер решил снять комнату в Мансарде. Ничто не мешало ему найти другой источник магии в Городе, однако Мастер унюхал или "услышал" что-то особенное в творениях полусумасшедшего модельера Лорда с первого раза. "Конечно, мы с ним встречались", - промелькнулу у него тогда в голове. "Но где? Двенадцатый век? Может быть, алхимия? Вполне вероятно. Двор Людовика XIV? Вполне возможно, экстцентричных личностей в то время было предостаточно..." Сам Лорд тоже полагал, что Мастер далеко не прост, однако вспомнить время и место прошлых встреч почему-то не удавалось. Чуял что-то знакомое, не более. Единственное, в чём был уверен Лорд, так это в том, что стать мастером чая этому человеку (человеку ли?) стоило большого труда. "Где бы мы не встречались, этот человек ничего не понимал в напитках, более того,имел привычку пить и жрать что попало. Ишь, ты, как облагородился", - подумал Лорд при первой встрече с Мастером. Это так его заинтриговало, что он, не колебляь, предоставил "незнакомцу" снять комнату у себя в Мансарде
"Ишь ты, как он облагородился, - подумал Mастер, впервые увидев фирменную одежду Лорда на витрине магазина. "Где бы мы раньше не встречались, этот человек имел обыкновение носить что-попало и презирать условия моды". Эта перемена так заинтриговала Мастера, что он незамедлительно подстроил личную встречу с Лордом и даже снял комнату у него в Отелье под названием Мансарда, которое было одновременно и домом, и местом бесконечных творческих экспериментов. Мастер не прогадал - со временем у него поялился целый гардероб "чайных" халатов.
****
"Искусство падать - самое важное из того, чему вы сможете научиться. Для этого вам нужно "допустить" падение внутри себя.Когда вы допустите, станет ясно, насколько вообще вы к этому способны.Некоторые падают с криком, некоторые без. Крик важен сам по себе. Вы можете кричать перед падением, но молчать во время него. Крик помогает высвободиться. Предствьте, что вы - лопнувшая струна, две половины котороы лежат на полу. То есть струна лопнула посередине.Необязательно падать в пропасть, вы можете просто упасть на пол. Танец лопнувшей струны - это раскрытие вашей способности к падению. Если вы не доверяете себе (а вы не доверяете), вы можете научиться доверять полу, на котором лежите.Тело сможет научиться, если вы отпустите ум. Побудьте немного городским сумасшедшим, и танец лопнувшей струны готов."
(обратите внимание, на страницах Чайной книги не раскрываются все секреты танца)
Дописав последнее предложение, Лу обмакнул имбирное печенье в кофе и попробовал, что получилось.Лу умел подглядывать за тем, как ест Мастер так, что Мастер об этом не знал.Имбирное печенье, правда, не было секретом, но Лу научился подглядывать за всем остальным. Мастер всегда ел что-то необыкновенное самыми необыкновенными способами. Лу не всегда понимал увиденное, но старался повторять как мог. Он не знал, что Мастер читает уничтожаемые им тексты. Тексты Лу уничтожал даже хорошие - все из-за эгоизма; хотел оставлять хорошее только себе.Так что он понимал, что Мастер скрывает необыкновенную еду из-за эгоистичного желания оставить наслаждение только себе. Это Лу мог понять, хотя собственного эгоизма по отношению к текстам не осозновал.Таким образом, между Мастером и Лу происходила неплохая магическая игра. Все-таки Лу тоже был если не полностью, но хотя бы наполовину маг, раз ему удовалось проделывать такие штуки с Мастером. Самый кайф был в том, что другие обитатели Мансарды - даже Лорд - ничего не подозревали. Тут уж следовало задуматься, а не являлся ли и Лу древним магическим существом, но он был просто студентом философского факультета, строчащим стихи в блокнотике каждый день, и не очень прилежно посещавшим занятия.
*****
Локи сидел на центральном ковре главной комнаты Мансарды и страницу за страницей сжигал "Критику чистого разума" Канта. Перед ним стояла огромная ваза из черного мрамора, куда он опускал вырванные из книги страницы, поджигая их маленькой красной зажигалкой. Локи был большой хулиган. Он объявил, что это представление - наблюдали за этим все обитатели Мансарды - и есть его критика. Сам он эту книгу не читал, о чём гордо объявил собравшимся. В помещении воняло горелой бумагой, французские окна с синими гардинами были открыты настеж. Лорд и Мастер были в восторге и аплодировали через каждые десять сожженных страниц. Зрители критической церемонии Локи распивали приготовленный Мастером чай "Серебряный дракон". "Локи - хороший маг", - подумал Лорд. Он был доволен. От удовольствия на бархатном халате Лорда проступили вышитые серебристые драконы(все-таки Лорд был древним магическим существом и мог себе кое-что позволить).
*****
Лу предпочитал полароид. Со стороны могло показаться, что он не увлекается фотографией, хотя, на самом деле он, конечто же, ею увлекался. Просто он предпочитал размытый стиль. Просто щелкал проходя мимо, едва вынимая полароид из кармана. Лорд считал Лу лучшим в мире фотографом (точнее, если не самым лучшим, но самым правильнам), но Лу, конечно же об этом не знал.Он вообще не считал себя фотографом. В этом вся суть. Те, кто делает лучше всех, вообще об этом не заморачиваются. Потому что они чувствуют Путь. Лу был фотографом до мозга костей, не думая о фотографиях совершенно. Он мог сфотографировать туфлю сосломанным каблуком,принадлежащую женщине, в которую влюблен, но никогда не фотографировал её лица. Ни руки, ни грудь, ни изгиб талии, не попадали в объектив. Только туфля со сломанным каблуком. И это при том, что он хотел её до безумия. Лорд считал Лу философом. Философом, средством выражения идей для которого была фотография. При том, что сам Лу считал себя поэтом. Существом, выражавшим себя в слове. Может, так оно и было, но слова Лорда не интересовали, его интересовали образы и формы сами по себе.В отличие от Мориса, для которого каждая картина была символом, Лорд плевал на символы (не его беда, что все его окружение только их и видит), он просто хотел "равычаровывать", высвобождать дух этих несчастных заморенных созданий; хотел хотя бы кого-нибудь научить летать.
Фотографии Лу сводили лорда с ума. Это было так, словно подглядывать за твоим Путем, по которому, не задумываясь, идет кто-то другой. Лу освобождал суть вещей и отпускал на свободу. Увеличенная в несколько раз фотография туфли со сломанным каблуком висела на входной двери в Мансарду (разумеется, изнутри, снаружи дверь была сплошь испещрена скандинавскими рунами). Лорд повесил фотографию туфли на входую дверь, потому что знал. Знал, сколько вложено на самом деле в этот, казалось бы, безобидный предмет моды.Это была самая обыкновенная туфля, Леди не была моделью. Сколько иссушенных нервов и бессонных ночей в этой фотографии заключалось. Лу не фотографировал губы( когда она смеется), не фотографировал глаза. Он знал,что она его не любит, и позволил себе только туфлю со сломанным каблуком. И если уж говорить о символах, не особо признававшихся Лордом, то эта туфля была для него символом отчаяния и неудовлетворенного желания.
Обращал ли Лу на фотографию на входной двери? Не особенно. Его больше волновал Тибет. Если он и страдал от несчастной любви, в этом не было никакой нарочитости.
"Каждый должен отвечать за свои слова", - пробормотал Лорд, стряхивая сигаретный пепел со своего бархатного халата на пол. Дымок из сигареты был синего цвета, а дракончики, формировавшиеся из этого дымка, переливались всеми цветами радуги: любо-дорого смотреть.
*****
У Чаки была страсть к голливудским ужастикам и белому шоколаду. Он подсадил на белый шоколад Мориса, когда они вместе с ним вырезали руны на входной двери в Мансарду. Морису было полезно познакомиться с более невинной зависимостью: из-за страсти к оккультным наукам живописец подсел на огромное количество психотропных веществ.Не то чтобы они сильно разрушали его психику и здоровье, судя по пока еще вменяемому виду и здравым рассуждениям (все-таки морис был тоже немножечко маг), однако белый шоколад произвел на него действие потрясающее: он просил практически все наркотики кроме табака и занялся изучением сортов белого шоколада. Все-таки и Чаки был немножечко маг. Такое ни у кого с Морисом не прокатывало. А ведь употребля Морис давно и прочно. О магических способностях Чаки знал Лорд. Мастера, как самого сильного мага, это не особо интересовало. Поскольку сведующий в оккультизме Морим и знать не знал о каких-то магических качествах японца Чаки, Чаки обыграл его без каких-либо усилий.
Вот так маги и полумаги Мансарды обыгрывали друг друга.
Прим.: в контексте Мансарды слово "обыгрывать" не имеет отношения к обыгрыванию в карты или чего-нибудь подобному. Хотя Локи, например, любил играть в карты. Только сам с собой. А это не считается.
*****
Лу не был танцором, и уж тем более танцором балета, он был студентом филофского факультета, не слишком прилежно посещавшим занятия. Однако задача станцевать танец лопнувшей струны не казалась ему особенно сложной. Наверное, потому, что он не был танцором. Он встал на центральный ковер бордового цвета и затрясся, как осиновый лист на ветру (он, решил, что лист должен быть именно осиновым), потом охнул, положил руку на место сердечной мышцы и замертво грохнулся на пол. Он лежал так минут пять почти не двигаясь, потом встал, подошел к Чайной книге и записал:
"Танец лопнувшей струны может станцевать тот, кого невзаимная любовь пережгла в районе сердца" .
Тут он обогнал Фавна на несколько шагов, поскольку тот думал о струне и теле только с технической точки зрения и слишком заморачивался искуснми танцевальными па. Фавн не видел здесь моральной стороны, так что Лу обошел его своим неумением танцевать и видеть моральную сторону вещей.
Лу открыл пачку шоколада и съел ее целиком. Потом снова подошел к Чайной книге и записал следующее:
"Испытания даются нам, чтобы почувствовать соль бытия. Человек танцует лопнувшую струну, если чувствует соль в своем сердце."
"Вы все дураки", - написала Леди день спустя под этим высказыванием.
****
Чаки написал в Чайной книге (Лорду или с кем еще он там попрощался)
Солнце пахнет мёдом на твоей коже.
Черная рубашка на тебе
полурасстегнута.
Солнце любит тебя
а ты меня нет,
солнце любит растворяться
медом на твоей коже.
Мы стоим близко,
но слишком далеко,
и хотя нас обоих еще волнует
запах мёда на нашей коже,
наши мысли давно разошлись.
Черная рубашка на тебе
была полурасстегнута.
Это был последний раз,
когда мы встречались,
хотя встречались после этого
еще тысячу раз.
Нечувствительный Локи написал ниже: "Не тратьте мёд попусту, дайте его мне сожрать!"
(Локи хотел жрать что попало, и обучение у Мастера была для него сущим испытанием).
******
Однажды вместо совы в Чайной книге Марианна нарисовала Плач на отдельном листке.
Легкий,
как дымка,
разносимая фейри-духами
над шотландскими полями в весенний полдень.
- Посмотрите на Плач, посмотрите на Плач, - говорила Марианна прохожим на улице.
Но люди не хотели смотреть на Плач. Они думали, что им опять раздают эти листовки из супермаркета.
****
- Послушай, Маркиз, - произнес Локи срывающимся от волнения голосом, уши всегда на макушке, руки чуть ли не дрожат от возбуждения (его всегда возбуждало все таинственное и неопознанное), - ты ведь уже был мертв. И?
- Что "И?
Локи и Маркиз сидели за стеклянным кофейным столиком. Маркиз рассматривал моделей Лорда на страницах глянцевого журнала.
- И как оно? Ведь клиническая смерть - это у-у-у-у, как интересно!
- Да никак, - ответил Маркиз. - Ничего особенного. Просто очнулся и всё.
- Даааа...? Ну....Ну...Ну да. Не стоит ожидать необыкновенного от самого выдающегося.
Локи почесал за ухоми и стал шарить в карманах джинсов в поисках карамели чтобы заесть разочарование.
Сидящий рядом Мастер молча открыл блокнот и поставил Локи пять с плюсом.
Локи об этом не знал. Но ведь мы никогда на самом деле не знаем, когда нам ставят пять, а когда два.
*****
Запись в Чайной книге:
Сообщение для мертвых усталых эстетов.
Если вы являетесь усталым мёртвым эстетом, то мы предлагаем вам соединить философию Шопенгауэра не с Ридхардом Хагнером( нам плевать, как это пишется), а с практикой игры на шофаре и индийской классической музыкой. Внимательно следите, сочетается ли все это с практиками древних суфиев, или нет. Если вы - усталый мёртвый эстет, то вам может показаться, что от этого вы станете новым Ницше, но нет.
Написал это, очевидно, Локи, который понабрался всяких бессистемных знаний, пока сжигал университетские учебники Лу. Сжег он их, по крайней мере, штук пять. Четыре прилюдно, один - тайно.
****
Закрыв за собой все двери ателье, и, убедившись, что стихли все
шепоты
крики
и всё, что так нестерпимо-нестерпимо мучает, и что в доме действительно никого нет,
Лу кружился,
кружился,
и кружился по комнате до изнеможения.
Несмотря на то, что он в конце-концов очень разозлился на Локи за сожженные учебники, он втайне надеялся, что хотябы суфии ему помогут.
*****
- Вообще-то молчание - это знак полного несогласия со Вселенной, - объявил Фавн. Его голос эхом отдался в пустом пространстве ателье.
Фавн стоял на стеклянном кофейном столике, изображая древнего бога Озириса и молчал.
(В Мансарде всегда происходило что-нибудь странное.)
******
- Я что-то делаю неправильно? - спросил Локи у Мастера.
Дело в том, что именно Локи стал учеником Мастера по чаю. Все вокруг в Мансарде недоумевали, почему. Даже сам Мастер. Но Мастер просто чувствовал себя слишком опустошенным и разрушенным изнутри, чтобы иметь ученика. Тем более такого, как Локи.(Чему может обучить опустошенный и разрушенный человек? Ничему.) А вот Морис, например, был оскорблен до глубины души. Он считал себя человеком утонченным, человеком ВЫСОКО/духовным, человеком, сведующим в оккультных науках, то есть человеком наиболее подходящим для возвышенной философии чая. Ну то есть если не он, то почему хотя бы не Лу - Лу, такой страдающий и такой
чувственный?...
"Но этот?! Ну куда ему философия чая, ему до нее, как до луны! Хуже никого нельзя и придумать!"
Но это просто случается и всё. Словно бы внезапно заключается какой-то мистический пакт, и ты понимаешь, что у тебя появился ученик. И всё. Точка. По-этому Мастер, опусташенный морально, физически и духовно, воспринял наличие ученика как данность, и принялся его обучать.
Ну так вот:
- Я что-то делаю неправильно? - спросил Локи у Мастера.
- Не бывает правильно или не правильно, бывает так, есть, - ответил Мастер.
****
Локи сидел один посреди пустого пространства ателье и сам с собой играл в футбол. Ну как сам с собой. В его воображении у него было и целое поле ( на данный момент залитое солнцем), и две команды, и тренер, и ворота, и Локи было очень неприятно, потомучто солнце слепило в глаза вратарю красных, что очень мешало игре.
(В Мансарде всегда происходило что-то странное.)
****
- Локи, что ты такое делаешь? - спросил Лу, который изо всех сил кружился по комнате. С тех пор как, он понял принцип кружения, он делал это при каждом удобном случае. Даже люди уже не так этому мешали. Ну то есть мешали, конечно, но Локи как-то не мешал. Он просто тихо сидел на полу. Лу впервые видел, чтобы Локи вел себя так тихо.
- Играю в футбол, - ответил Локи.
- А.
- Мастер научил. А с тобой происходит, наверно, что-то очень страшное, раз ты вынужден так кружиться?
- Происходит. Но от кружения мне легче. Спасибо за совет, кстати.
- Не за что. Не думал, что ты им воспользуешься, - Локи сосредоточенно смотрел в пустое пространство.
- С тобой тоже происходит что-то совсем страшное, раз ты вынужден играть в футбол у себя в голове? Это же так сложно!
- Может и происходит, - от напряжения у Локи выступил пот на лбу. - Но это неважно.
- Очень интересно. - Комната кружилась у Лу перед глазами. - И сложно.
(Сложно было не упасть.)
- Мастер сказал, что иногда работают только очень сложные практики. Я управляю не всеми. Если честно, только вратарем. А Мастер говорит, что можно управлять вообще всем.
- Ну и ну, - только и смог выговорить Лу. Он чувствовал себя внутри как перекрученная водоросль. В глазах рябило.
Какое-то время эти два парня просто существовали так: один парень в черной футболке и джинсах кружился по комнате, другой парень, тоже в черной футболки и джинсах (Лорд приказал всем на этой неделе носить черные футболки и джинсы) сидел, скрестив ноги, на полу.
- Знаешь, когда ты вот так вокруг кружишься, становится лучше, - внезапно сказал Локи.
- Что лучше?
- Картинка четче, игра оживает, и я даже могу обратить внимание на вратаря белых.
- А как же игроки? - Лу чувствовал, что его сейчас стошнит. Не очень приятно, когда тебя внутри скручивает и скручивает, как веревку.
- Ты что, игроки сами. Игроки - это супер-сложно. Игроков подарил Мастер. Мне бы хотя бы так.
- А тебе нравиться....играть? - Лу кружился уже на последнем издыхании и вынужден был хоть что-то спросить.
- Ненавижу футбол, - признался Локи. - Но это ТАК работает!
- О, Господи! - Лу понял, что его действительно сейчас стошнит и остановился.
- Лу, пожалуйста! - В голосе Локи слышался реальный страх. - Пожалуйста, не останавливайся, у меня еще не прошло...Картинка меркнет... И солнце, солнце! Лу, пожалуйста, я очень не хочу туда заглядывать!
Казалось, Локи сейчас заплачет.
- Хорошо, я кружусь.- Сказал Лу.
Лу снова кружился. У него реально не было больше сил, но плачущий Локи - это точно конец света, от такого закружишься в любом состоянии. Сначала ему показалось, что он ну никак уже больше не может, но дело пошло на лад, и в кружении даже появилась некая элегантность. Как у настоящего суфия.
- Локи, а куда ты не хочешь заглядывать? - спросил Лу после некоторого молчания.
В помещении стояла почти идеальная тишина. Лу кружился в носках и практически не производил шума.
- В черноту своего ума. - Ответил Локи.
- Знаешь, какая-то у тебя практика...ну очень сложная! - Лу начал чувствовать в подошвах ног приятное щекотание, и ему стало хорошо.
- Твоя тоже не из простых. Знаешь, вместе мы можем неплохо убегать от страшного. Можешь еще юбку суфийскую прикупить. - Локи хихикнул. Его дело, кажется, тоже пошло на лад.
В главной комнате Мансарды не происходило ничего необычного. Два человека, придя ко взаимному согласию, с помощью суфийской практики и ментальной игры в футбол вместе убегали от страшного.
****
все что есть - несущественно
существенно только осмысленное
но если несущественность осмысленна,
то существенна и она
осмысленность -
это лилия,
нарисованная Мастером
на белом листе бумаге,
вложенная в Чайную книгу,
просто нарисованная тушью лилия,
незначительный пустячок,
но существенность миру
придаёт и она,
когда кто-либо, мимо проходящий
осознаёт её
(Наброски для Чайной книги)