Эти стихи написаны под сильным влиянием конкретной жизненной ситуации и НЕ отражают устойчивых и сложившихся убеждений.
Барахтаясь в боли, обиде и страхе,
Я делаю судорожные взмахи.
Я в боли, обиде и страхе тону -
И всё ж не решаюсь пойти ко дну...
Бьёт градом и ветром по мокрой макушке
Свирепое небо; а снизу удушьем
Пучина грозит... выбирай же, гребец,
Меж нею и мрачной ухмылкой небес.
Я верил когда-то, мальчишка наивный,
В добро... в доброту, что священно-взаимна.
Прельстившись идеями равенства благ,
Я в свет справедливости верил, дурак,
И в добрую силу, что медлит, но всё же
Увидит, услышит, спасёт и поможет.
Я знал, что загадочна жизнь и грозна,
Что бурному морю подобна она;
Но верил я в разум спасающе- властный,
Я думал, что чудный корабль первоклассный,
Чьё имя - держава, чьё знамя - закон,
В чьём списке, средь многих несчётных имён,
Моё приютилось (в графе "пассажиры"),
Меня защитит от превратностей мира.
Но ныне сознаться, друзья, не пора ль,
Что в призрак я верил... что этот корабль -
Насмешка... и зыбь этих призрачных палуб
Дрожит подо мной, не спасая от пагуб;
Сей призрак судьбину не может смирить,
От бешеной качки не может укрыть.
Пожива стихий - человечишка хрупкий;
И нет капитана-заступника в рубке;
И если, споткнувшись, ничком полечу,
Меня не подхватит к крутому плечу
Надёжный матрос, матерясь деловито:
Лежащему в спину - бегущих копыта...
И если за борт меня смоет волной -
Не крикнут "держись!" и не прыгнут за мной;
И нет в том вины... ведь само это судно -
Лишь призрак, законам ничьим не подсудный.
Я с хищной пучиной один на один,
Лишь ей интересен, лишь ею судим.
Лишь с нею живущий вовек неразлучен,
И призрачен даже челнок без уключин...
И, в мутной пучине барахтаясь вплавь,
Я понял: на свете бесспорная явь
Одна лишь... Суля золотые чертоги,
Приводят лишь к ней все людские дороги.
В трёх лицах она и о трёх именах:
Обида, и боль, и, конечно же, страх.
Надежду черпнул я когда-то
Из мудрых, зачитанных книг -
Что жизнь возвращает утраты,
Что жаждущий встретит родник.
Что будет просящему благо,
И к небу вознёсший мольбы
Уста свои сладостной влагой
Омоет в пустынях судьбы.
Что будет, как булочка мёдом,
Как домик старинный коньком,
Увенчан счастливым исходом
Наш путь в океане мирском...
Но понял - уже не из книжек,
А жизни хлебнув натощак, -
Что будет просящий унижен,
Что жаждущих ждёт солончак.
Что подлостью дышит безбрежной -
Лишь ею, - мирской океан,
Что призрачней искры надежда
И царственно вечен обман.
Что силам безликим в забаву
Возносятся к небу мольбы;
Что все мы - и лживый, и правый, -
Игрушки проклятой судьбы...
Мы куклы. Вершится веками
Спектакль наш средь звёздных огней...
Идущему - под ноги камень:
"А ну, растянись посмешней..."
И быстренько - ждать притомилась, -
Скользнёт из-под камня змея...
Не в том ли небесная милость,
Что краток кошмар бытия?
Он краток, как посвист аркана:
Забьёшься, невзгодой казним,
Затихнешь... и вечность обмана
Хохочет над гробом твоим...
Небесный вращается купол;
А мы, потоптав глинозём,
Измученной стайкою кукол
За ширму забвенья падём.
И новых - на новые роли:
Ведь лакомых душ без числа
Для пиршеств неведомой воли,
Для игрищ вселенского зла.
И новые куколки-люди
Забьются в сетях роковых;
И мёртвым завидовать будет
Несчастное стадо живых.
Я крикнул вновь в пустую даль
Два слова: "Бога нет!"
Я вновь извлёк их звук, их сталь
Из ножен тьмы на свет.
Я их, точь-в-точь голыш в пращу,
Вложил в движенье уст:
За боль души я ими мщу,
За страх, за крыльев хруст.
Превращена судьбой-пургой
Душа в моток тряпья;
И если мести нет другой,
Неверье - месть моя.
Так мстит зажаренная дичь
Собравшимся к столу:
В неё хоть вечность вилкой тычь -
Не вознесёт хвалу.
Так мстит уклейка рыбакам
И молоту гранит;
Разбитый вдребезги бокал
Так новобрачным мстит.
Так мстит жучок, в горсти зажат,
Руке, что в плен взяла;
Так солнцу мстит за знойный ад
Пустынная земля...
Неверье не прибавит сил,
Оно - самообман.
Бог есть. Он землю сотворил.
Дух жизни Богом дан...
Пусть сотворил. Пускай Он есть;
Сжимаясь в злой комок,
Неверьем я свершаю месть
Тому, кто не помог;
Кто предал - раз, другой, седьмой,
И вновь, дай срок, предаст;
Чьим скальпелем в душе больной
Искромсан каждый пласт;
Кто страждущим - на язвы соль,
А слабого - под нож;
От чьей руки, творящей боль,
Хоть лопни, не уйдёшь;
Кто путь людской мостит без шпал -
Чтоб ямы да горбы;
Кто жизнь и честь мою распял
Гвоздями лжесудьбы...
Но если это божий суд,
И нет судьбы другой,
То Гитлер... то бишь мир - капут!
Будь проклят мир такой!
Будь проклят мир, где красота
Растоптана во прах,
Где ложью названа мечта,
А правдой - боль и страх...
И я неверьем в Божью власть
Отмщаю лжесудьбе
За красоту, что не сбылась,
За правду о себе.
Той светлой правды Бог не спас,
Не защитил от зла:
Она кощеем в чёрный час
Похищена была...
Так что же? Бросив дом и скарб,
За ней пуститься в путь,
Чтобы её из диких царств
Добыть, спасти, вернуть?
Кощею - смерть! Но где ж игла,
Где ларь, где чудо-ствол?...
И нет ни щуки, ни орла,
Ни бабки с волшебством.
И путеводный тот клубок,
За коим шёл бы вслед -
Кто даст его? А может, Бог?
Но Бога, братцы, нет...
Мучитель - есть. Смыкал клыки
Он над любым стократ;
Но нет спасающей руки
За светом звёздных врат.
Лишь надпись пышная: "Здесь Тот,
Кто уврачует боль..."
Ты страждешь, брат? Судьбина бьёт?
Так постучись... изволь...
Вот небеса. Взмолись... восплачь...
Прожди, склонясь в мольбе,
Хоть день, хоть год - чудесный врач
Не отворит тебе...
Но коль болящему, к вратам
Приникшему, крича,
Не отворяют, - значит, там,
Братишка, нет врача...
Кому же мы возносим гимн?
Не пусто ль в вышине?
Что я? Не больше, чем другим,
Невзгод досталось мне.
Но те, кто в бездне, кто испил
Суму, тюрьму, чуму, -
Взывали и они без сил
К целителю сему.
К Нему всходивший на костёр
Взывал... а Он помог?
А Он - и дух, и слух, и взор,
И сердце на замок...
А мы, безропотная чадь,
Поём хвалы в ответ...
По мне, давно бы нам вскричать
Всем миром: "Бога нет!"
И оттолкнуть, и отвратить
Ту длань, что предала,
И хоть неверьем, но отмстить
За беспощадность зла.
Бренной плотью облёкшись, до жалости хрубкой,
Жизнь не сможет прожить не ответивший ей,
Кто он - сеятель зла иль печальная губка,
Обречённая впитывать ливень скорбей.
Иль казни или плачь - середины блаженной
Не оставила жизнь: иль обобран, иль тать!
Что ж - извольте... даю свой ответ откровенный:
Никогда, ни за что я не стану страдать...
Быть хочу не мучительно-тонкою тканью,
А весёлым ножом, что живёт без кручин;
Быть подобен хочу не кувшину, а камню,
Что, целёхонек сам, разбивает кувшин;
Быть огнём, а не воском. Не плавиться - плавить!
Быть властителем-вихрем - не сирым листком;
Лишь внушать - не испытывать, - ревность и зависть;
Лишь вкушать - а не смачно хрустеть под клыком;
Быть орлом... Если ж нет, то и ворон ведь тоже
Не добыча - добытчик... И это приму,
Лишь бы горлицей робкой, мертвея от дрожи,
Не нырять в шелестящей листвы кутерьму...
Слышу - вот он, вопрос, пристыжающе мягок:
"Значит, мукам безвинным и Каинов знак
Предпочтёшь ты, и станешь вершителем пагуб?"
Что ж, спросивший, - отвечу: наверное, так.
Участь жертвы - страшней! Нет кошмарней сюжета,
Чем о тех, чья в поживу душа отдана.
Ведь палач - хоть раскаяться может; а жертва -
Ничегошеньки сделать не в силах она...
"А святые? - я слышу, - себя за идею
Добровольно заклавшие? Стан преклони!
Их бессильем коришь? Если кто и содеял,
Если кто и сумел, и свершил, то - они!"
Да - отвечу, - склоняюсь. Великие эти
Свой в веках начертали немеркнущий след.
Свят и славен их путь, мной не названный - третий;
Им идущий - подвижник; но жертва ли? Нет!
Сам он поприще выбрал! В объятия боли
Не швырнул его, скалясь, глумящийся рок;
Он не крикнет, отчаясь: "За что?" иль "Доколе?";
Он не жертва - боец, не игрушка - игрок!
Он не проклят, а призван! Коль ты из титанов,
Сам примкнуть к ним осмелься... Но я ли, чей дух
Не велик - зауряден, на путь этот встану?
Нет мне третьей стези - вот и выбрал из двух...
Слышу голос опять: "Но обидчиком та же,
Что и жертвой, бездушная движет судьба.
Ты не силу, поверь, не щепоть её даже -
Лишь иллюзию силы избрал для себя.
На игральной доске беспощадного мира
Все мы жалкие фишки, чей путь предрешён -
Победитель и страждущий, трус и задира..."
А подвижник? - откликнусь... "Быть может, и он..."
Что ж - отвечу, - коль так, коль судьбины лишь прихоть
Всё на свете - и подвиг, и скорбь, и вина, -
Что осталось? Вглядеться печально и тихо
В сердце фишки живой... ведь живая она!
Я не спорю - триумфа земного сиянье -
Лишь мираж... не кичись, преломивший копьё!
Но обида! Обида, что жжёт и зияет, -
Что, скажи, во вселенной реальней её?...
Вот в чём пульс бытия! Вот он, коготь зловещий
Над любым! Честолюбцы и те, коль копнуть,
Не победы взыскуют - обиды трепещут;
Спесь - защитный доспех, не глубинная суть...
Звонко плачут ручьи, разбиваясь о скалы;
Так мечты, о судьбу раздробясь, дребезжат,
И в конце - лишь безмерные страх и усталость,
И обида... куда от неё убежать?
Чем спастись от неё? Лишь своею виною,
Лишь сознаньем, что жребий мой, сколь ни уныл, -
Не издёвка, а мзда за обиженных мною:
Ведь удары и сам я не раз наносил.
Побеждал я не раз - и казнён не безвинно;
Торжествующим слыл - и, сражённый теперь,
Тем, кто рядом, скажу: "Я не жертва судьбины -
Мной заслужено всё: я за грех претерпел..."
"Жизнь, позволь не страдать!" - словно инок молитву,
Я шептал и кричал... Но молчанье в ответ.
Нашим душам щедрее, чем клумбе поливка,
Обеспечена боль, и убежища нет...
"Жизнь, избавь от обиды!"... И слышу из мрака:
"Перед собственной болью - успей и ударь;
И на плаху пойдёшь: ведь виновному - плаха;
А не то - не взыщи: ведь безвинным - алтарь..."
Бьются пешки, гроссмейстерской волей ведомы;
С поля боя щелчком иль концом рукава
Их, сыгравши, смахнут... Так и нас; но иному
Пешкой бьющей побыть выпадает сперва...
Жизнь жестока. И я ей безжалостным словом
Мщу за то, что познал уязвимость свою.
И в душе увядает, надорван и сломан,
Стебелёк доброты, бесполезный в бою.