Шищенко Евгений Владимирович
Составляя П. Часть 1 - Умалчивая (1996-1997)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:


"Спонтанность" знакомства должна означать некую предопределённость, необходимость друг другу.

Из цикла черновиков "Путь воды", осень 1994

Опасаюсь читать дневники. Там те, кого я любил, и тот я, кто не был достоин их любви.

Из цикла черновиков "Korallmosaik", февраль 2021

A. War ich krank? Bin ich genesen?
Und wer ist mein Arzt gewesen?
Wie vergaß ich alles Das!
В. Jetzt erst glaub ich dich genesen:
Denn gesund ist, wer vergaß.

Nietzsche "Die fröhliche Wissenschaft"

...intelligenza nova, che l'Amore
piangendo mette in lui, pur sù lo tira.

Dante "La Vita Nuova"

        ==========

Für P., die Hochsee vorbei und voraus

сколько времени я был болен
я болен сейчас
кто говорил мне ты безумен
а другой - ты ещё слишком молод кто
разве я хотел собраться
или расплыться
ещё изменить направление
русло раздумий -
ведь они давно утекают всё к одному
океану
он не единственный не так ли
для него прошёл ли я свой огонь
огненный путь на который в отмеренную секунду
сворачивает каждый
я пришёл слишком рано не опоздал ли я



метафоры огрызаются
зачем ты вызываешь нас из могил
это правда я никогда не умел говорить правду
и если случалось подумать ясно
яростно
растушёвывал изгибал выворачивал наизнанку
но я клевещу не вспомнить
не принимает прошлое я сам обидел его
испугавшись сбегает будущее
брошенное пространство
наполнило желе настоящего
которое не уйдёт даже если трясти головой
оно было вчера будет завтра
без цвета



вырваться
прерваться
и или
- не стоит спешить

        ==========



         Часть 1. Умалчивая (1996-1997)



         I

        ...Пафос самости ещё остался, иначе я не писал бы этих строк. Он кое-чем обоснован. Не скажу, что́ остановилось у решётки моей клетки. Не знаю: возможно, рассказав, я магическим образом лишу невинности реальность, и она в последнюю секунду сомнёт в печатающем устройстве счастливый билет - в действие. Пред-описывая нечто невоплощённое, я теряю энергию, расходую пыл, который мог быть использован для воплощения. Текст, именование и высказывание высасывают всё молоко. Текстом можно удовлетвориться. Кроме этого, текст впрыскивает яд - успокаивающую надежду, избыточные мечты. Давайте тревожить прошлое, оно останется самим собой, даже если его убить! - оно мертво уже давно...

        Есть люди, стильные чисто эмоционально. Я, скажем так, слишком деликатен, чтобы навязываться. Моя деликатность не верещит, лишь если другому что-то от меня нужно. Значит, готовясь присосаться к носителю хорошего стиля, я спрашиваю себя: а нужен ли ему я? а что тот будет искать во мне? Поэтому удобно присасываться к мёртвым - писателям, философам, точнее, к их книгам. В моём случае: если хорошим стилем обладает книга, я отчасти сопереживаю, отчасти же бичую себя самоотрицанием, ибо неспособен так писать; если человек - я впитываю его издалека, греюсь в лучах (правда, не встречал ещё никого чересчур уж яркого, даже - ), но стою в отдалении, полагаю себя слишком ничтожным, чтобы удостоиться внимания или - мечта! - дружбы, уж не говоря о любви. Опыт самообвинения и самоотрезания сделал меня осторожным. Но своей гильотинкой я здорово себе напортил.

        Во мне что-то родилось, что-то составилось. Но об этом лучше не говорить... Так во́т. В обществе человека по-настоящему хорошего стиля, тональности я сам начинаю, на свой слух, издавать подобный звон. Не знаю, как это видно со стороны. Но дело даже не в том. Я становлюсь собой! Причём собой-лучшим. Не залезаю грязными сапогами на храмовую плитку, ведь я - не смертный смерд, забредший к небожителям, я прихожу в свой храм, соизмеряю своё возвышение с собой, а не с какой-то иерархией ангелов! ...Возможно, ощущение моего хорошего стиля есть опьянение вовлечённостью в игру, то есть чисто субъективное явление.

        Дрожу от мысли, что ниточка общения с одним интонационно стильным человеком оборвётся, что я выдумал её ниоткуда. Я гильотинирую все мечты, боюсь! - боюсь, что лишняя грёза будет воспринята судьбой, как достаточное мне воздаяние, и она отберёт что-то, что уже возможно, но ещё не воплощено... Я жажду этого общения. Хочу его поддерживать. Но стремление должно быть обоюдным. Иначе - грош цена моим грёзам. Я был и остаюсь косноязычным, диссонансным, некомпетентным. Со мной - лишь толика текстуальности, толика художественного чутья, толика пафоса самости.



        II

        То, о чём не знаешь точно, лучше приуменьшать, чтобы было пониже падать.



        III

        Сто раз твердишь: "Я распадаюсь!" - с наимрачнейшим пафосом, но что же?! - ты цел, ты всё ещё цел! Если хочешь быть последовательным, ты должен распасться - на самом деле! Шучу, конечно. Жди. Ищи. Ведь Королева придёт, ты даже не заметишь. Самая ненужная бумажка, которую ты перекатывал в кармане и боялся разворачивать, ибо думал, что там завёрнута твоя голова, вдруг развернётся сама собой - в ней завёрнута твоя корона! Будешь ты король-король - с королевою своей! Вот так. Вера - достойна ли она меня? достоин ли я чего-нибудь?



        IV

        Каждый унижающий себя жаждет возвышения - это фундамент и кровля его, ложе его и одеяло, лампа его и камин, это есть его плётка, это же - и боль от его плётки.



        V

        Я не изменился, такой же, каким был вчера, почти. Сменилась секунда, паж взмахнул пальмовым листом - а стрелки часов всё смотрят вниз, и король спрятал лицо в ладонях. Нет. И да. Изменилось многое. Я прикоснулся к Предмету Умолчания. Так буду это называть - это целокупное, не разделённое на лица и слова. Я одарён Предметом Умолчания. Я возбуждён. Лихорадочно. Пару минут назад не мог написать ни строчки.

        ...Я был слишком серьёзен. По сравнению с ним, настроенным на насмешки и анекдоты, я говорил фактически "о жизни" - почти так, как говорят два слесаря в застольную полночь после первого литра водки. Нет, это преувеличено. Я был ослеплён наличием Предмета Умолчания. Забылся. Был пьян. Уповая на макроустановку "быть самим собой", я пустился вскачь, отдавая и принимая эстафеты нескольких тем, забывая и вспоминая о собственном косноязычии, коснозвучии (так правильнее). До сих пор бьёт дрожь. Я вроде бы рад. Но знаю, что обречён. Скажем так: мне кажется, что я обречён на одиночество, эта условная иллюзия пропитала моё внутреннее пространство.



        VI

        Опьянённый Предметом Умолчания, я пускаюсь, как в тот момент кажется, в грандиозные словесные путешествия - в выспреннюю игру громкими философскими терминами, нарисованными звёздами, в демонстрацию глубины там, где в лучшем случае Н2О по колено. Если представить, что собеседник пристален, всепомнящ, искушён в психологии, умён, то он уже смеётся над моим неумелым маскарадом.



        VII

        Сегодня во сне чёрная кошка приходила меня лечить.



        VIII

        Общество в возмущённых и восхищённых междометиях коллег по бытию отражает нашу извне видимость более-менее адекватно, если круг общения однороден, и мы одноприродны с ним. Чем дальше индивид от общества, тем искажённее и одностороннее его отражение, тем значимей оценки тех, кто время от времени к нему приближается.

        Я принимаю всерьёз гримаску даже мимолётнейшего сородича, болтаюсь вверх-вниз из-за дискретности этих оценок, я бессознательно превозношу оценку близких над иными, добавляя саму методику оценки в дьявольский резервуар Судящего Родителя, супер-эго, совести, - влюбляюсь в каждую улыбку, умираю от каждой резкости, жадно ловлю свои отражения, выискивая немыслимые зеркала - в траве, в слове, в камне, - пытаюсь что-то рассмотреть в собственном зеркале, ходящем волнами, и вижу там лишь обрывки себя: я нецелен, я неопределён.

        Нужен абсолютный друг. Кто-то, с кем я мог бы слиться - и вдвоём мы стали бы сильнее. Абсолютизм здесь не в "покровительственности", "кураторстве свыше", что свойственно концепции "Бога", но - в контакте, в полноте слияния, и если тот, второй, столь же несчастен, вопрошает столь же пронзительно, слияние будет поддержкой обоим.



        IX

         Без надежды

        Чем сильнее надежда, чем экстремальнее для неё повод, тем ярче образы, фантазируемые почти самопроизвольно, тем беспорядочнее эмоции... тем безрассуднее и импульсивнее действия... Но во́т что-то взрывает надежды - всё-таки не до конца, но достаточно полно, - и ты вдруг смеёшься, чувствуя себя свободным, ты вздыхаешь, пробуя, смакуя новую, точнее, вновь обретённую лёгкость, и все бушующие горы, загромождавшие мозг последнюю неделю, вдруг исчезают, ты снова способен думать и читать.

        Да, ты что-то потерял, где-то в тебе плачет, спрятавшись, боль, но надежда... надежда ещё остаётся, этот осколок, эта пылинка не даёт тебе совершенно распасться, да это и не надежда уже... Как ни странно, оказавшись у руин иллюзорных замков, ты весел, ведь даже в минуты забвения рассудка твоё двоесущие подкладывало сомнение в ответ на каждое восклицание, отрицание - на каждое легкомысленное утверждение, цинизм - на необоснованный пыл и "нежность": ты предвидел этот крах, понимал фантастичность видений, и оказавшись неправым в одном, остался прав в другом. Такое двоемыслие в чём-то трусливо... Позволив себе размечтаться, отпустив поводья, ты, наконец, остался ни с чем, - твоя пустота нетронута.



        X

        Из-за мелькания судей, подсудимых, молниеносных процессов и казней не могу рассмотреть ничего частного: только что я шёл по улице и переживал окружающую цветность, как вдруг уже в душной камере, уже осуждённый, не знающий, за что, не знающий срока и мнящий его пожизненным.



        XI

        Я искал миксер для эмоций, томился от притуплённости чувств, что ж... теперь обнимаю вихрь... или он обнимает меня, влечёт - куда? - куда-то, может быть, сбросит с ближайшего обрыва. Вдохновлённые надеждой, мы вступаем на лезвие - и идём, пока пьяны, не рассекая стоп. Мы пьяны от собственных вин, восторженное пламя колотится внутри наших черепов, мы самозабвенны, - но холодные брызги выводят из транса рано или поздно, и ноги тотчас становятся мягкими, лезвие входит в них, как в глину... Мы долго лежим, пока раны не заживут, пока душа не восстановит способность надеяться, мы лежим под сверкающей лестницей на неизвестные небеса, лестницей из лезвий.



        XII

        Есть люди, которые светятся. Неважен цвет свечения, оно может быть даже чёрным. Но возле них хочется греться, как у огня, как на солнце - наслаждаясь не столько теплом, сколько лучами: собственные чувства становятся прозрачными и чистыми, как вода в ручье, ты словно бы поднялся на холм и стоишь там, дышишь свежим, несильным ветерком, тебя обнимает пространство, светящаяся пустота, взгляд твой и мысль вдруг узнаю́т, что умеют летать...



        XIII

        Тяжко мне. Я отлучён от сладких сосцов сияния, источаемого некоей личностью. Я ещё не разобрался в собственной иллюзорности. По-прежнему не определён. Незаметно для себя превратился в заострённую стрелу, алчным носиком указывающую, нет, уже летящую в некую мишень, - если мишень иллюзорна, я провалюсь в никуда, точнее туда, куда и так летел, если же... но мне запрещено допускать к столу своей души надежду! Итак, я, стреловидный, с тяжёлыми кованым наконечником, лечу К. К грёзе? - и снова промахнусь. Окончательно. Лучник в траве меня не найдёт. В чёрной траве темноты.



        XIV

        Сидя возле Предмета Умолчания, как целостности, как адского механизма, грозящего исчезнуть и всосать в возникший вакуум меня, уже мои осколки, которые, как попало слипшись на миг в центре новорожденной пустоты, тяжело упадут вниз, - сидя возле знака вопроса, поставленного не надо мной в конечном счёте, но над моими мечтами, я всё сильнее замыкаюсь. Страшно, потому что тот, кто отбросит разрисованные ширмы, коими я прикрылся, отшатнётся даже не в отвращении, а от презрения, со смехом - ибо за ширмами занимается онанизмом слезливый карлик, ни к чему более не способный.

        Нет, Предмет Умолчания не прервался. Будь это так, я перестал бы его упоминать, звучал бы, как в последний миг звучит разрываемая струна - представьте нечто подобное, растянутое страниц этак на пять!... Помимо Предмета Умолчания, есть он или нет, у меня остаётся всё та же Пустота, большой чёрный зал с колоннами, но без единого стула, без единой крупинки света, без окон, где были бы хотя бы звёзды и серо-серая дихотомия горизонта, зал, в котором постоянно дует холодный ветер, и стены холодны́, - и Предмет Умолчания тоже порождение Пустоты, этой, вздрогнувшей от касания иной, лишь касания. Предмет Умолчания наполнил гулкое выветренное пространство всплесками, змеями эха, кишащими звуками: они не дают заниматься тем, чем я занимался обычно - быть своебогом, размышлять, всматриваться в свою темноту и в темноту этого пустого зала, что-то вслепую и очень-очень редко писать... Предмет Умолчания мешает. Грёзы положили на сердце плюшевого медведя, его, кажется, называют... "надеждой" что ли... Жжёт. Горячий медведь обнял моё сердце. Я не могу думать ни о чём. Нет, это не так. Вчера очень пылко полемизировал на узкофилософские темы. Почти забыл тогда о Предмете Умолчания - но он незримо присутствует на всяком саммите моих мыслей, присутствует непрошено, недозаконспирировавшимся шпионом, побуждая мысли высказываться неполно, приглушённо, пустословно. Я надеялся, что воспылаю жаждой Действия - но Предмет Умолчания замораживает, я впадаю в наркотическое томление в промежутках между его фазами - а он, точнее, реальная, материальная его часть, присутствует в моей окрестности дискретно, с паузами, среди которых одна невыносимо длительна. Вспыхивает секунда, в которую он видится глупой комедией, буффонадой моих грёз, насмешкой.

        В самом построении Предмета Умолчания заключена потребность в терпении. Выждать. И в словах и жестах, внутри и вовне, обретая и теряя, пробуждаясь и засыпая, сегодня и вовек - быть не менее чем собой. Золотой гвоздь в твоём черепе.

        Но даже в суровом климате этого дневника мне удалось раздуть вокруг Предмета Умолчания большое облако, так что теперь про́шмыги призраков превратились в поступь гигантов.



        XV

        Я зрею дальше. На смену старым тропам приходят новые - и дорожки, и слова. Бултыхаясь и вопя о несостоятельности лексики, о догматичности рассудка, я эволюционировал. Куда-то. Тут тоже есть где попастись. Тут от ароматов трав открываются новые, неведомые ранее глаза. Тут, конечно, ещё очень неуютно, как-то необжито, и бока колют непокорные соломинки и потерянные алебарды. На одной из соломинок я раздуваюсь, как лягушка, мною забавляются какие-то пытливые дети, мои́ дети, наверное, то есть я сам, голый весёлый гипербореец. Пускай я окоченел. Пускай скорблю. Неотменимо присутствует жаркий огненный шар - конгломерат моей мысли, представленческий континуум. Отобрать его может только смерть - но уже незаметно. Неизменный, он всё же живёт. В нём шевелятся огненные черви - в пику тем, что приползают извне, сквозь деревянные простыни. Я есмь сущий - даже во сне, в душном сне моей жизни.



        XVI

        Иногда хочется сказать сразу о многом - но слова, на которые взваливаю чересчур тяжёлую ношу, начинают спотыкаться и одно за другим падают, бездыханные.



        XVII

        В обороте "Предмет Умолчания" заключена небольшая мудрость: указав имена, продемонстрировав фокусировку чувств, перечислив и обсосав по отдельности все эмоции, пышно разрисовав грёзы, я потерял бы целостность значения, которое имеет для меня Предмет Умолчания, ибо он - нечто философское, а не преимущественно житейское. В недавних событиях я увидел, насколько он особенный. И вползши в это, я подчас кажусь (а ныне почти поверил в этом и исполнен самоотрицательной скорби) чересчур убогим и пустым.

        Предмет Умолчания не есть драма реальных личностей, но драма идей внутри меня-субъекта. Здесь в кучу свалены и этический кризис, и кризис форм, и кризис жизненных сценариев, мифов, мировоззрения.

        "Только вторник даст ответ, есть на свете ты иль нет..." Мнемонические картинки Предмета Умолчания двоятся: на одной, слева, меня распинают, на другой коронуют, - и картинки слиты в одну, раздвоены лишь словесно. В темноте поют дуэтом коты.



        XVIII

        Верно, что молчание учит нас говорить. Но изменив молчанию, вкусив редкостный плод общения, ты брезгливо отворачиваешься от того, что кормило тебя одинокими вечерами.



        XIX

        Я ждал сегодня у окна в пустой аудитории. Ждал, в общем итоге, бесполезно. Тем не менее, разговаривая вслух с самим собой - мой голос звучал странно в каменной коробке, меня слушали лишь столы и бумажные листки кое-где, - я не мог или отказывался привести аргументы "против". Из возможных аргументов "за" большинство не является предметом этих записок, я не намерен описывать здесь наши беседы, - но именно в беседах ловлю и складирую эфемерные плюсики в свой адрес.

        Ответ даст только Происходящее. Сейчас второй час ночи, я сижу, в голову приходят исключительно сидячие и лежачие мысли, бессильные что-либо продвинуть. Только Действие. Только вторник, великий вторник, день Ничего. Но как тягостно его ждать. В нём я жду оформления; попытки найти форму собственными средствами методично проваливаются.



        XX

        Зачем? Зачем нужно то, что со мной происходит? Почему это происходит?! Ты внесла хаос в мою жизнь, в тихий полёт вниз - да, я падал, падаю и сейчас, но почему-то начинаю гореть, словно влетев в странную атмосферу, ничем более не заметную, - может быть, к чему-то приближаюсь? и раскаляясь всё больше, сотрясая пустоту рёвом, издаваемым не мною - я всё так же бессловесен - через мгновение разобьюсь, стану огненным призраком, быстро гаснущими осколками? - и ты, кто ты? уж не дочь ли ада? - ведь лечу вниз, лечу во тьму.

        Зачем ты тревожишь меня? Ах, грёзы были так сла́дки, так страстно кувыркались разноцветные картинки! - но теперь, когда эти грёзы вдруг стали воплощаться, а ты - одна из них, я восклицаю: "О, зачем вы тревожите меня!" Как странно... странны мои чувства... Не способен выразить их полностью, не могу даже назвать бо́льшую часть: они безымянны. Ты светишься. Я готов бесконечно греться в этом свете. Причём цвет твоего свечения не определён: он точно не белый, не солнечный, не лунный, должно быть, это свечение тьмы, странный и такой тёплый для меня чёрный цвет, - не могу объяснить, почему. Нет, нет - так светятся мои мысли о тебе, ты светишься там, внутри меня, ты - всего лишь мечта, призрак, идея, - наяву ты столь же неосязаема, я ни разу не прикасался к твоему лицу, к твоим рукам, ты - близко, но бесконечно далеко, за стеклом, что-то говоришь мне из-за прозрачной стены, жестикулируешь, улыбаешься, и я не уверен даже, меня ли ищет взгляд тёмных глаз, моё ли имя произносят, танцуя, твои губы.

        Я не люблю тебя. То, что все вокруг называют "любовью" - не для меня, я слишком сложен, инороден для "любви", но даже если, если... - немыслимо! - способен ли любить? Обожжённый горечью одиночества, с лабиринтом вместо рассудка, с чёрным перепутанным лабиринтом, на зияющих входах которого, как на флейте, ветер играет беспорядочные плачущие мелодии, - способен ли кого-нибудь любить, наивно страстно самозабвенно?... В зазеркалье, в моих грёзах я был любим слишком часто, слишком приветливо розовые тела принимали меня своими сжимающимися недрами, - извлечённый из аквариума, я слишком неуклюж, мои плавники обвисают, рот судорожно глотает воздух, я не умею жить здесь, на берегу реальности. Что ты ждёшь от меня? Наши миры не пересекаются: ты слишком элитарна, я слишком безумен, и безумие моё - серое безумие испуганного мышонка, уютное, прячущееся безумие. Может быть, ты ищешь Странность? Но я неспособен ничего дать тебе. И тоже что-то ищу. Но коснувшись друг друга, мы рано или поздно разочаруемся, наши поиски окажутся бесплодными, ибо мы неспособны найти ничего, кроме собственной пустоты; пустота есть даже в тебе, даже ты не в силах полностью задёрнуть вызолоченными портьерами свою душу - я вижу её!



        XXI

        Всё это идёт помимо моей воли. Я устал. Отпустил поводья души, отправил на волю: пусть увлекается, чем хочет, пусть гуляет, где хочет, пусть плачет, над чем хочет!... Неважно. И она, этот наивный, спотыкающийся ребёнок, может случайно уронить меня на камни - или в пропасть. Я позволил ей надеяться - но обречён разделять боль разрушенных надежд. Позволил ей доверять - придётся испытать предательство вместе с ней. Она, черпая ладошкой, пьёт из ручья - и я отравлен. Она улыбается - и зеркала пухнут дьявольскими оскалами. Я устал. Бросил всё на произвол волн и ветра. Бросив своих детей, я заперся в комнате и потерянно смотрю в пустой листок. Там, вовне, за дверью, трепещет Неизъяснимое, боюсь произносить его приторные имена... - Неизъяснимое растёт, и достаточно лишь толчка от жёсткого локтя реальности, чтобы эта грёза взорвалась, неистово отбрасывая всё, что могло источаться тонким тёплым сиянием понемногу. Я, ликуя, лечу на обретённых крыльях к Солнцу - но крылья по пёрышку собраны из снов.



        XXII

        Моя участь - разбиваться о стеклянную стену, бросившись навстречу тому, кто просто оступился и случайно шагнул в мою сторону.



        XXIII

        Кто ты, чтобы тревожить моё падение? Что ты ищешь? Чего ждёшь от меня? Вряд ли способен дать тебе что-либо, у меня есть только я сам. Я - окружённый стеклянными стенами и терниями диссонансов: кто ты, чтобы пробиваться сквозь них? Я - имеющий запах, имеющий цвет и рисунок жилок, осязаемый, способный коснуться, источающий жидкости: кто ты, чтобы принимать это, как оно есть? Я - с изломанной душой, закованный в цепи, бессильный, лишь самое себя любящий и ненавидящий, лишь из самого себя выпрядающий свою паутину: кто ты, чтобы слушать мои слова, чтобы ходить в галереях моих храмов, моих вертепов? У меня есть Пустота. Откроется путь, и в конце мы найдём её, пустоту, в сердцах друг друга, мы обречены погрузиться в неё, и кто ответит, будем ли сильны, представая пред её очами, - можем умереть от этого взгляда, можем раствориться, можем... это произойдёт с одним из нас, и это будешь не ты! Ибо моя неопределённость, я-неопределённый - ближе всего к пустоте, моя плоть подобна пустоте, достаточно сделать один шаг. Я - без двух мгновений Ничто. Но ты - Что-то!... Где найти величия, чтобы сравняться с тобой?... Где найти слов, чтобы насытить тебя и насыщать снова и снова?... Где найти Действие?

        Но эти вопрошания и сетования - лишь тени, лишь признак того, что я далеко от тебя. Встречаемся очень редко. О, сколь косноязычен я, шагая рядом, о, сколь красноречив и глубокомыслен и игрив я, оставив тебя где-то в темноте. Уже давно у ложа стоит многоглавое сомнение, не оставляет даже во сне: ты снишься вопрошающей и скептически кривящей губы, снишься задумчиво-холодной и отворачивающейся в сторону. Мириады червей сомнения кишат во мне - что́ я, если не воплощённое сомнение, тысячежды сомнение и двойное зеркало для умножения сомнений?... Не знаю ещё наверняка, меня ли окликаешь ты. Не знаю, лица ли моего ищет твой взгляд. Не знаю, что такое я сам для тебя, чем буду и чем способен быть.

        Что мне делать, если прикоснусь к тебе? Что делать, если нашим пальцам никогда не суждено сомкнуться?... Получив тебя, я потеряю рассудок, потеряв тебя, потеряю душу. Словно стрела, пролетев сквозь моё призрачное тело, ты унесёшь его часть, чтобы рассеять где-то в темноте, позади. Но я боюсь прежде всего самого себя. Снова и снова вопрошаю: кто я, чтобы что-то дать тебе? Боюсь увидеть в твоих глазах горечь разочарования, предвижу, вижу почти наяву этот момент - когда ты отвернёшься! - и яркость этих видений выжигает на мне клеймо. Нисходя ко мне со своих небес или, может быть, поднимаясь в надежде, что поднимаешься на мои небеса, - чего ты жаждешь? Я не стяжаю мужественности, не хочу говорить басом, флиртовать, прикрывая маской алчущий язык, свешенный набок, не хочу этих масок в конце концов! - хочу лишь быть собой, искать себя и, наконец, искать свои маски... Не было бы дела ни до кого, если бы внутри меня, как в бумажном фонарике, не горел огонёк, - он подсвечивает оранжевым, он растёт, стоит тебе приблизиться, - в росте своём не замечая, что на стенках проступают бурые пятна, и я боюсь, что сгорю дотла. Нет. Нет. Не имею права на слово. Не могу ничего сказать, пока не увижу тебя, пока ты не определишь собой моё бытие - или небытие. Только встреча даст ответы, даст новые вопросы. Но мне так тягостно ожидание, сколько ещё жариться в его раскалённом масле?!



        XXIV

        Посидев возле порога, ты рано или поздно перешагнёшь его. Посидев возле Смерти - перешагнёшь и её, может быть, став бессмертным.



        XXV

        Воображая беседы с кем-то, проявляя в этих внутренних автодиалогах верх рассудочности и литературности, я оказываюсь совершенно сух и "вульгарен", встретившись с собеседником наяву. Дни, проведённые в размышлениях, обычно рождают утомлённые вечера и жалкую, глупую болтовню. На редкость безмысленные дни бывают увенчаны разговорами мудрыми и красноречивыми.



        XXVI

        Могущественный пришлый призрак, поселившись в твоей душе, убивает всех мелких и домашних. Умерев сам, он оставляет тебя беднее, чем был, - теперь ты пуст.



        XXVII

        Путь ухабист - то вверх, то вниз, я словно на "американских горках", мой путь узок, перепады высот огромны и повороты резки. Весь этот аттракцион выстроен и запущен мной самим, но иначе не могу, это - неустранимо. Я привык дотошно проигрывать в виртуальном ви́дении всё, что со мной происходит. Вспоминая и пытаясь истолковать каждую деталь, каждый поворот кисти, изгиб пальца, наклон головы, каждый короткий или пристальный чужой взгляд, я задним числом проверяю и свои движения, свои слова, - и там, где берусь истолковывать, то есть приписывать иной, неявный смысл, появляется демон самоотрицания, чары которого вкладывают в чужие, грезящиеся мне пальцы невидимую плётку, вселяют в чужие уста насмешку или проблеск отвращения, делают всякую надежду сомнением, впрыскивают яд тотчас, стоит по невинности и забвении чему-то порадоваться, - и тогда разум умолкает, скорбь опускает чёрный занавес, я перестаю видеть, как рыхлы тела облаков, как пушиста их шерсть, как морщится грязный поток на неровности асфальта, скорбь воцаряется всюду, её око неусыпно и всепронзающе, оно приказывает мне остановиться, свернуться, умереть.

        Но рассудок способен опровергнуть все притязания скорби, ограничить её, наконец, расчленить, чего не выносит ни один ядовитый паук.



        XXVIII

        Уже коснувшееся горизонта солнце отражается в стёклах на тропе, и они - зелёные и оранжевые - все вперемешку.



        XXIX

        Сегодня в автобусе по пути туда и по пути обратно я вправду был почти на дне самоотрицания, на той глубине, которая пока доступна - а в будущем смогу опускаться ещё глубже, моя доблесть - почти доблесть ныряльщика! Я смотрел в окно. На душе завывал чёрный ветер. Позже, уже ночью, я возвращался, автобус спускался по съезду в канале меж тёмных откосов - вместе с ним я спускался в ад, и чёрный ветер всё ещё дул в спину, визжа, вереща, шелестя, шепча: "Ты обречён быть один... тебя полюбить невозможно... ты безнадёжен... ты умираешь, да-да, тебе в эту сторону... ты ни для чего не годен, бездарен, безумен..." - но не в словах, не в словах! Потом, на мосту, заговорила мысль, разбуженная зажёгшимся отчаянием, как всегда... Я немного успокоился. Вспомнил тот сладостный теннис взглядов и слов, названий книг и имён авторов, те безбрежные ландшафты, и горизонт над урбанистической серостью, и солнце, и облака, облачную жёлтую вату, через небесный пролив становящуюся розовой, - и лестницу цветов заката, неподвластную ни одному художнику, и сухие метёлки травы, мягкую почву склона, - я вспомнил. Ничто не потеряно. Это было наяву. Мы говорили взахлёб. Я врезáлся в твоё твёрдое плечо. Ты смотрела мне в глаза, не отворачиваясь. Наступит мгновение, когда спрошу тебя: "Зачем?"



        XXX

        "Я любил тебя. Теперь люблю другую - другую тебя." - Исправлять идеальный образ после встреч с реальным.

        Любить посредством пейзажей, созерцаемых во время совместных прогулок: "Я любил её за облака, склоны, поросшие сухой травой, дорожки с битыми стёклами и цветность закатных небес, за ландшафты, которые без её присутствия были бы скучны и незаметны. С нею они тоже незаметны - но совсем по другому, они - её часть."



        XXXI

        Бредить. Бредить непрестанно. Умываться изредка мягким и чёрным сном без сновидений - и снова бредить, скитаться в паутинчатом тумане.

        В этом бреду меня сопровождает женщина. Она умеет мерцать. Так ведут себя вещи, которые называются звёздами - чтобы заметить их, не нужно смотреть прямо, стоит лишь сосредоточиться, стянуть внимание в точку, как звезда исчезает, проваливается, выпадает, как мелкий камушек из брошки. То, что сопровождает меня (мерцая) - женщина, значит, думаю, я - мужчина. Не знал. Раньше, за стеной бреда я часто грезил о женщинах и усердно оплодотворял их, но они не могли родить даже самих себя, не были способны воплотиться, - и земля у моих ног была вся исплёвана семенем, павшим в ничто. Я был слишком неопределён, чтобы действовать. Кто-то (это была женщина) взял мою руку в призрачное пожатие (так и не свершившееся) и повёл к мутному студню тумана, разделившему теперь мою пустыню надвое, - а раньше я думал, что впереди - лишь лёгкий, скользкий мрак, холодок пустоты, испаряющейся с ладони. Я могу оказаться безумцем - в этом бреду бессилен увидеть, не театр ли вокруг меня, не путаюсь ли в кисейных занавесях, и грохот, что подчас оглушает и повергает меня ниц - не есть ли громкий смех зрителей и смех актёров, позабывших свою трагедию: все они смотрят на того, кто заблудился в лабиринтах матовой бутафории.

        Я до́лжен называть это бредом, иначе придётся ста́ть безумцем. Не понимаю. Смыслы сгнили. Их остовы, качаясь, тихо постукивают - кажется, я называл этот стук словами. Пространство вязко. Взгляд вязнет в матовости, под нею на мгновение появляются чьи-то лица - будто в стакане молока всплывают куски хлебного мякиша. Облака полны существ - обнимающих, кусающих, убегающих. Листья деревьев, трепещущие на ветру, кажутся мне кишением мириад зелёных тлей, облепивших ветви, и цветение вишен - комьями слипшихся белых червей.

        Чего жду от спутника, ведущего меня сквозь туман (это - женщина)? Его мерцание заставило мою рану гноиться: я набухаю гноем, уже готов лопнуть от гноя мыслей о нём. Мыслей слишком много - иногда они полностью замещают его силуэт, проскальзывающий вперёд по тропинке меж колеблющегося дыма. Иногда догадываюсь, что он насмехается надо мной (как громок и алчен его смех!), что он (мерцая) ведёт меня к гильотинному лезвию, правобережью бездны, призванному духами Судьбы меня обезглавить. Но эта бездна - та же: я достиг бы её, шагая в чисто выветренной пустоте, - и вверху мерцали бы тогда звёзды. Впрочем, в обтекающей меня дымке всё перестаёт быть самим собой, горы становятся мышами, апельсины - окровавленными мечами, слова - раздавленными и размазанными пауками, умерщвлёнными слишком старательно, чтобы им ползать. Безумствующий ветер - тоже часть бреда. Этим вечером глубоко задышало Что-то, готовое проснуться, - или же ветер тот, толстый, прозрачный червь - есть воплощение моих гнева и скорби, бушующих над молоком тумана, в котором я утоплен. С тех пор, как я вдохнул дыхание моего спутника, воздух стал водой - и задыхаюсь этими жёсткими глотками. Моя одежда рассыпается, с нею высыпается всё, что было в моих карманах - память, мелодии, книги, дом. Спутник никогда не прикасался ко мне - но это его руки перебирают слизистые петли моего мозга. Тот, кто ведёт меня, не подозревает, что туман изменил и его сущность, теперь он - это не он.

        Подумав так, я сажусь на что-то, за окаёмом тумана бывшее песком пустыни (а пустыня следует за мной даже здесь!), и долго смеюсь. И хотя смех мой пожирает белёсая вздрагивающая вата, он остаётся - смех говорит, что я ведом самим собой. Что завлёк меня в туман прошмыгнувший мышонок, блик от птичьего крыла, тень камня - невинные, случайные события. Но вдруг снова мелькает розовое - я забываю про догадки и следую туда: там тихие шаги, там амброзиальное дыхание, достигающее меня неуловимым потоком. Жажду лишь осязания. Дотронуться до моего спутника. Его тело мягко (ведь он - женщина). Чтобы туман не задушил белой шерстью, мне надлежит слиться с телом того, кто ведёт меня - тогда я получу право остановиться. Может быть, ищу руку звезды, ведь она - мерцает. Остановка будет тёплой огненной смертью. Сладострастие взрыва - ему растворить меня. Бреду сквозь бред. Липкие чешуйки тумана превратили меня в оперённый шевелящийся призрак.



        XXXII

        Стоит лишь пошевелиться, как реальность становится непостижимо твёрдой - изменяются чужие планы, ломаются лифты, заедает телефон, не вовремя приходят друзья...

        Как-то незаметно, вкрадчиво случилось то, что я предсказывал: чек, выписанный самому себе, порван Судьбой, - а я-то ждал, что она его завизирует. Достаточно было произнести несколько раз женское имя. Позволить прилепиться к нему паре расхожих слов. Переступить со ступеньки на ступеньку - чуть выше по лестнице надежды, - и представить мечтаемое, как нечто уже зреющее.

        Стыдно и смешно смотреть назад, на перепады эмоций - ведь та́к я падал (вниз, вниз... дно уходит вниз) не однажды, рвал надежду, безуспешно пытался обесцветить память. За падением следовал взлёт. Но эта драма разыгрывалась исключительно внутри. Несколько дней назад я захотел выплеснуть её, подействовать. И понял, что заперт: шевеление было уловлено чуткими стражами, вокруг тотчас выросли стены, сквозь которые нельзя достучаться.

        Судьба хранит меня. От утечки безумия. От взрыва. Нет, не дано взорваться, суждено заржаветь. Вопрошая о своей ценности, не нахожу ответа. Тот, кто мог определить мою ценность, стои́т по ту сторону стекла, он неосязаем и не может осязать меня, - а моя ценность, возможно, определима осязанием - не зрением, не слухом, не мышечным чувством, не вкусом и не обонянием. Я снова в пустоте. Растаяло то, ради чего стоило бы жить. Я - следующий.



        XXXIII

        Мне нужно писать просто. Ведь я сдавлен распухающими символами, словно в автобусе - жирными женщинами. Просто так. Листки эти - с правом сожжения.

        В отношениях с той, о ком говорю (назвать её имя?), я постоянно ожидаю момент, знак, точку перехода в тот мир, где мы можем стать любовниками, - именно этого ищу! Но отвлекаться от остального запрещено в рамках моей эстетики. Конечно, излишне теоретизирую. Но - уж что есть! Если не заниматься разгребанием дерьма, будет становиться всё хуже; при этом возможно использовать только те неказистые лопаты, которые есть на складе.

        Я ищу женщину. Жажду познать её тело прежде всего. Даже единожды! - этого может оказаться достаточно. Этот измерительный прибор (на моём фаллосе есть деления) прикладывается мною и к П. Но она - больше, чем тело, я пылаю интересом к её рассудку, она умеет играть! - вот что ценю. Но и просто душу рассматривать не могу, я слишком диалектичен, моя эстетика имеет перфекционистскую подоплёку, иными словами, "вопреки своему несовершенству я привередлив, ищу красивых женщин". Красота без ума - это надувная любовница; ум без красоты - уже что-то определённое, фактор дружбы, но... не знаю, мой опыт молчит, моя фантазия бормочет бессвязно. В моей эстетике П. - красива. Я близко наблюдал её лицо. Осязал её руку - локтем, не ладонью. Чувствовал запах её дыхания. Есть некий ингредиент, делающий связанное с нею априорно "красивым" (поставил кавычки, почувствовав мутность этого слова). Допускаю, что розовый флёр, идеальная (в смысле "идеи") косметика - следствие, отблеск эротического желания. Тривиальный человек внутри меня сказал бы: "Люблю её вопреки всему, она красива безусловно."

        Я ищу родственную душу, жажду скорее совокупления душ - для этого нужно найти партнёра, у кого были бы подходящие гениталии, гениталии внутри головы. Добавлю вот что: я говорю не об уме!!! Не знаю, можно ли здесь делить "ум" на компилятивный (эрудиция, сочетаемая с красноречием, умением выстраивать материал в структуру) и генеративный (собственно мыслительная, определяемая нейрофизиологией способность). Люди делятся на магнитофоны и компьютеры. Компьютеры - интереснее. Достаточно ли я варился в одиночестве, чтобы быть "компьютером" самому? Пишу здесь исключительно для того, чтобы избыть жжение, которое вызвала П. Её слова и поступки вроде бы говорят, что я признан, что моя субъективность интересна. Но не понимаю ещё, чего она ждёт, что может произойти в дальнейшем.

        Пусть текст становится могилой для того, что в нём описывается! - мне всё равно, мне жжётся, тяжко, тоскливо! Я зол. Прибегал уже к излюбленным приёмам хромого лисовина - называл П. "кислой"! То бишь: она грубовата, развращённа особым образом (не в обычном смысле, хотя... признаюсь, что довольно брезглив, оранжереен, напоён ещё старой моральностью), она слишком экспрессивна, властна, она с ловкостью играет мужскими желаниями, манипулирует (дирижирует) подрагиваниями их фаллосов. Но П. умеет играть. Игры моих сверстников всегда казались чересчур жестокими. Отравленный ненавистью и страхом, я смотрел на всякое движение Альф, как на по-детски алчно-смеющийся выпад в мою сторону - и стал бояться даже чужих игр! Воспалённый, я сам затыкал пути наружу, отреза́л себя от свежего воздуха. И вот - игра П. (если есть эта игра) кажется мне обидной, призванной меня высмеять. Способность назвать и наделить имя смыслом может убедить нас, что мы имеем названное в реальности. Высказывание "Я люблю её" уложит в мою душу ещё одну радужно поблёскивающую вещь, никчёмную, пустотелую, что случайно придавит мышонка, возможно, бывшего здесь гениальным серым кардиналом. Я не люблю её. Я жажду её. Жажда может быть утолена - необратимо. Но если во́ды источника сладки и свежи, можно поселиться рядом. Хочет ли того источник? Неизвестно - он безмолвен. Лишь плещется.

        Вижу, как моё чувство, моя "любовь" становится текстом и исходит! - как воздух из шарика. Нет ничего хуже влюблённого: спелёнатый страстью, обслюнявившийся от нежности, он разучивается играть - какой-то сумасшедший музыкант, вместо слаженного исполнения кидающийся целовать палочку в руках дирижёра. Я немного перестал насмехаться над собственными переживаниями. Вроде бы дал себе право на иллюзии, на действия вопреки сдерживанию. Но, П., я до ужаса боюсь показаться навязчивым - потому что слишком ярко представляю, что чувствовал бы сам в фокусе чьего-то нежеланного внимания. Я умею презирать, мне знакомо омерзение и злой смех, - и вспоминая, что умею, я вздрагиваю: у моих спутников тоже есть луки и столь же острые стрелы. Таким образом, боюсь того, что имею сам, боюсь, что все вокруг - такие же! Наши страхи - порождения наших "грехов". Будучи зрителями, свидетелями собственных преступлений, мы умоляем небеса сделать остальных кроткими и добродетельными...

        Из-за бушующих чувств жизнь сделалась бедной. Живу от встречи до встречи. И чем сильнее ожидание, тем холоднее оказывается П., как назло!... Судьба искусно играет мною: усомнившись в благосклонности П., я превращаюсь в выжженную пустошь - и вдруг из туч нахмурившегося вторника проливается благой дождь, на пепле зеленеют ростки, - тонко пахнет мокрыми досками, и на горлышке бутылки долго ещё теплится запах её духов, запах её пальцев. Я слишком сентиментален. Излишне поэтизирую. Есть опасение, что этот текст расслабит меня. Повторю: плевать на коварство судьбы, просто надоело бояться! Досадую... - на то, что неспособен получить эту живую, блистательно красноречивую, каштанововолосую женщину с узким тазом и татуированным предплечьем, с яблочным запахом изо рта... плоть осыпается с меня, из язв коррозии вытекает душа. Лисовин, обезумевший от отчаяния, бредёт в туман за хвостатым призраком.



        XXXIV

        В жизни появилось слишком много нового. Новое, оказывается, способно сделать меня безумным. Мои руки - нервными и быстрыми, ловко стучащими по клавишам. Когда выхожу из тени на свет, то кажется, что сама тень разделилась, и я - её отпрыск: блестят только пуговицы и пряжка ремня, отражаясь в оконном стекле. В чёрных одеждах. Показалось, что она умышленно одевается так же. Но о чём скорбеть ей-то? или просто символ отличия, так же, как отчасти и у меня?

        Забавно мы объяснились. Чёрт знает, что она подумала...Ход её мыслей неизвестен. Крайне необычна. Я сразу это понял. Даже когда она одета в светлое - синие джинсы, помнится, был ещё зелёный свитер - и физик сразу заметил, посветлело, говорит, - просматривается чёрное сияние, хотя нет, я чересчур поэтизировал, создавая этот символ, нет, какое-то сияние, но точно не солнечное.

        Она источает поток форм, я подставляю ладони, подставляю всего себя, жаждая малейшей брызги, впитываю и изменяюсь. Я - мыслящее зеркало. Общение с ней освобождает, но освобождается и безумие. Верно, верно: не надо строить иллюзий, надо довольствоваться уровнем отношений, на которые уже вынесли волны, не требуя от волн заплёскивать тебя на небеса... Океан широк - достаточно, чтобы всласть поплавать. Стать выше он неспособен. Только волны. Флуктуации. Рок.



        XXXV

        Мне двадцать лет. Посыпаю себя пеплом перед чужими двадцатью одним годом. Хочется стать лучше, чем я есть, чем могу. Зачем? - конечно же, чтобы нравиться Зрителю, чтобы один из зрителей подошёл, попросил автограф - и увидев блеск в его глазах, приглашу в гримёрную, где рассыпана пудра, где на вешалках - пропотевшие маски и костюмы, и по кровати, по мягкой кровати разбросаны мирские, домашние одежды.

        ...Но мысль моя проползает червём, оставляя извилистый след, нигде не догрызая до корешка, лишь обкусывая тут и там - самое вкусное, оставляя неотпробованным, наверное, ещё более вкусное. Остаюсь дилетантом, поджаривающимся на огне зависти - завидую науке, научной узости и точности, доскональности, методам исследования и формализации. Мои идеи - куча мусора, на которой проросли растения, среди них лишь некоторые достойны королевского сада - точнее, королевской библиотеки, - но не нашёлся ещё король, который ходит по свалкам.



        XXXVI

        Те, кто хочет обрести друг друга, должны смириться с потерями - ибо соблюдается закон сохранения Судьбы: давая одно, она отбирает другое. "Обрести друг друга" означает - уверовать в чужую благосклонность, получить в собственность - схватить! - кусочек чужой души, за который потяни - и приидет целое, говоря: "Ты звал меня? Давай займёмся любовью!"

        Я стёрт одной идеей: если всё время думать о П., мысленно разговаривать, представлять, что она скажет, куда заведут нас свободно треплющиеся на ветру спонтанности причинно-следственные линии - то именно этого и не произойдёт.

        Позволь себе эволюционировать свободно, не направляй русло, не изменяй течения рек. Надо жить, как получится. Её дружбу ты уже получил.



        XXXVII

        Почти постоянно беседую с мысленным образом одного человека. Ловлю, словно бабочек, вербальные изыски, истории-анекдоты, афоризмы, сами собой рождающиеся, пока я как-то действую - езжу в автобусе, смотрю на деревья и котят - хотя не самим мною: их создаёт тот мысленный образ, полномочный представитель реального лица в моём внутреннем государстве, и расцвечивает атмосфера дружбы с ним. Но вот несоответствие: живость портативного мышления тотчас испаряется, стоит взяться записывать найденное, стоит П. появиться вблизи... Созерцание, всегда подобное свёрнутости в кокон, умирает, когда что-то или кто-то требует из кокона выглянуть. Вроде бы о чём-то думал, но сядь, возьми ручку - и ты отупевший недоумок.



        XXXVIII

        Кажется, я теряю время. Слишком жарко. Проявись. Нет. Слова приходится сзывать, как потерявшихся кошек. Что это? Я просто устал. Предметы налились отвращением. Моим. Всё стало другим. Нет. Не лги. Всё осталось - просто ты утратил цель. Вместе с нею исчезла цель. Никогда не думал, что похож на щенка, безумно влюблённого в того, кто лишь выставил за порог миску тёплого супа. Теперь я готов возвращаться к этому дому каждый ... - какой промежуток времени здесь назвать? Но окна не горят.

        Остаётся утешать себя тем, что тоскую не по ней. По идее. По формам, ею разбрызгиваемым. Рядом с ней я поднимался до неё. Созерцал её - одно это несравнимо по удовольствию. Тот, кто стоит в отдалении, постепенно учится наслаждаться только зрелищем. Не имея права потрогать. Не имея права погрузиться. Я могу смеяться над ней. Игрушка, которая закатив глаза хохочет над бибикавшим ею ребёнком. А она играла мной? Не знаю даже этого. Я - вдали. Вот суть моей тоски. Я иссох: ни одной капли не брызжет в мою сторону. Вдалеке от родника.

        Не бояться перепевать старые песни. Не бояться повторений. Не бояться ошибок. Не бояться хаоса. Не бояться людей. Не бояться запахов людей. Не бояться взглядов людей. Не бояться их гримас. Не бояться разбить стеклянные вазы. Не бояться стоять неподвижно. Не бояться, приводя в качестве аргумента собственное отчаяние. Не бояться - и будут бояться тебя. Не бояться ничего. Не бояться времени. Не бояться смерти - так, может быть, умрёшь раньше: радуйся! Не бояться уколов - металла, тщеславия, ядовитых деревьев, стрел, ежей. Не бояться диссонанса. Не бояться громкости своего смеха, своих шагов. Не бояться звёзд и цветов. Не бояться безумия. Не бояться бесконечно. Не бояться бояться не бояться бояться. Не бояться. Не бояться имён того, чего не нужно бояться. Не бояться темноты. Не бояться идолов и священников. Не бояться происходить. Позволь мне происходить! Позволь мне - не бояться.

        Наши тела невесомы. Сладки наши одежды. Слова-муравьи сбегаются, чтобы нас растерзать.



        XXXIX

        Возле самых ярких воспоминаний вынужден отворачиваться, смотреть в сторону. Да, как ни парадоксально: всё было, но стоит отвернуться - а подавленный, израненный, я отворачиваюсь непроизвольно - и ничего не было.



        XL

        Слишком много впечатлений. Не настолько, правда, чтобы лопнуть. Ничего не изменилось. Я - один. Отворачивающийся от близких предметов и людей в сторону далёкого - того, предметность, осязаемость чего так и не завершилась. Жажду лишь осязаемости. Но наше соглашение обязывает меня к дистанции. Не слышать того, что, как горячо кажется, содержит намёки. Не прикасаться самостоятельно. Не приближаться без свистка. Не показывать красную палку, болтающуюся под брюхом. Но тем не менее. То "большее", в чём негласно мне было (вроде бы) отказано, жжётся внутри. Осязаемость. Право на прикосновение.

        Вопреки лёгкости и открытости наших бесед, определённости нашей дружбы, я чувствую колоссальную тяжесть. Тяжесть надежды. Тяжесть скорби по её несбыточности. Слишком сладкий кусок - он не для меня. Я не вправе желать. Не вправе получать. Я восхожу - нет, уже взошёл на острие: когда неопределённость иссякает, идея снижается, выпускает шасси, поднимает закрылки - к конкретному человеку, к реальному препятствию, к стене чужих желаний, ограничивающих мои: "отсюда вот досюда". Позволить осязать. Подпись под чеком. Здесь наводится резкость: "любит - не любит", "хочет - не хочет", "трогай - не трогай". Каждая из этих оппозиций жжёт моё нутро - скорбью.

        Из десятков определений ни одно не подходит - даже самое циничное. Нечто плавает внутри меня безымянным. Бессловесным. Безъязыким. Оно силится что-то сказать - но слова для него суть призраки, неуловимые блики. Назвать - было бы началом притворства. Всё неуютно. Во всём что-то отсутствует. Самая важная деталь. Что-то, что делает эти деревья, облака, ветер, перила балкона значимыми, осмысленными, доступными созерцанию и им освящёнными. Не хочется никуда смотреть. Моя память, как оказалось, находится в груди, справа и слева - она осела там тяжёлой пылью, свинцовыми опилками. Могу вспомнить что-то из произошедшего. Но и эта картинка потеряла смысл - я не знаю, зачем это помню, зачем это происходило. Я опустошён. Вопреки всему. Мне мало дружбы. Нужно осязание. И при всей моей искренности перед ней, не хватает сил в этом признаться. Я слишком горд, чтобы что-то просить. Осязаемость недостижима.



        XLI

        Подвешенное состояние, в котором находишься, почти не зависит от женщины, с которой ты подружился. Это что-то более глобальное. Иначе бы женщина не стягивала к себе все помыслы, не обесценивала другие дела. "Дело" - это философствование, текст, прочее... Не могу перечислить. Я не имел ещё - де́ла! Мне ничто не было интересно, кроме вот только этой женщины. "Интересно" - настаиваю на термине. Мне интересна она. Я хочу спать с ней - не для того, чтобы завладеть, но для того, чтобы узнать теснее, чтобы соприкоснуться с другим миром, с иной - пусть сходной - ментальностью. Хочу её душу. Тело - вместилище души, ей тождественное. Тоска по этой личности сжирает меня, медленно сжирает.



        XLII

        Фантазии, обещающие сбыться, тяготят нетерпением, предвкушением, сомнением и тому подобными камнями. Только несбыточные фантазии легки.



        XLIII

         Pending P.

        Жертвоприношение не удалось: бог сошёл с небес и пригласил тебя на трапезу - а ты так хотел слопать это жжёное мясо один, давясь, но принуждая себя глотать, наказывая себя за глупые разноцветные фантазии. Ты так хотел получить подтверждение своему одиночеству, получить ответы, распинающие тебя, но полагающие конец неопределённости: "Богов нет", "Ты - один". Ты, обессилевший Тантал, так хотел, презрев судей, презрев демонов, живущих в твоём теле и соблазняющих тебя всюду и всем, порвав марионеточные нити, упасть вниз - быть может, холодные воды не исчезнут, ибо ты больше не открываешь рта, ничего не жаждешь, кроме всеобъемлющего холода, - быть может эти холодные воды растворят тебя? Но даже упав на влажные ещё камни, ты будешь посылать благословения вдогон уходящей в недра воде, ведь тебе наконец удалось - о, блаженство! - лечь, отвернуться от мира, от довлевших над тобой, но недоступных плодов, среди которых нет ни одного, как ты, падающего вниз от усталости. Ад - здесь, только здесь непознаваемые палачи кипятят в тебе-сосуде дьявольскую смолу - ты мёртв, ты не можешь шевельнуться и выплеснуть варево, а оно - хитроумно смешано, никогда не прожигает сосуд насквозь, залечивает твои свежие раны, но мириадами скальпелей впивается в подсохшие струпья - и пытка непрекращаема.

        Ты подружился с летучей мышью. Улетая, она уносит в когтях твою душу, - и кто знает, может быть, она там, в своей стране, нарочно роняет её на камни - и тебя сотрясает боль, - проносит над озером, ловко скользя своей игрушкой по поверхности воды, - и ты слепнешь от острых брызг, стёртый в кровь шершавыми волнами, - может быть, она оставляет её в гнезде, где мышата гложут твою душу иглами детских зубов, а сама - порхает меж тёмных деревьев, беззвучно смеясь. Но потом летучая мышь почему-то возвращается и сидит в изголовье ложа, слушая, глядя на тебя внимательно, отвечая тебе - истязая спокойствием своих речей, мягкой улыбкой, тёплым дыханием. Оно своевольно, это существо. Ты не имеешь права требовать от него остаться чуть дольше, подвинуться чуть ближе - только просить, только умолять, - но ты слишком горд для этого, и ещё - ты слишком труслив: возможно, твоё унижение окажется напрасным, возможно, твоя летучая собеседница в презрении ударит тебя кожистыми крыльями и никогда больше не вернётся - тогда ты станешь безумцем, и вместо неё каждую ночь тебя будет навещать странный синий огонь, чтобы жечь твоё тело и слушать теперь уже бессловесные вопли. Неизбывно. Скройся. Отвернись. Ответов нет. Бог, которому ты посвящаешь свои гекатомбы - глупое эхо. Скорбь. Отчаяние. - Нет: ожидание.



        XLIV

        Ты так часто взрывался в недавнем прошлом... Тебя взрывала чужая фигура в синей джинсé и с кожаным ранцем на спине, - эта спина чуть позже касалась твоих коленей, и сквозь соприкосновение перетекал словно бы бальзам, утешающий, утишающий - тёплый и спокойный.



        XLV

        Что-то происходит. Пусть происходит. Не нужно во злобе мять сухие сосцы этой коровы - вдохновения. Всё придёт. И даже если ничего не придёт - неважно. Пусть будет, что будет. Переходя пустыню, я питаюсь заклинаниями.



        XLVI

        Вспомнил, какой видел её с самого начала. Оч-чень эмансипированной. Вознесённой над остальными, более взрослой. Бо́льшей. Создался прецедент: я высоко оценил её по первому же впечатлению и, двигаясь по сходящейся спирали, приближаясь - неизвестно, впрочем, кто вокруг кого кружил, кто, собственно, был курятней, а кто лисом, - ...приближаясь к ней, я не отказывался от первоначальной оценки, напротив, прозревал к ценности всё большей. Хотя сейчас колеблюсь, какую ценность признать независимой от эротической подсветки. Она умеет действовать. А действие - наибольшая ценность в моей реальности, причём отвлекусь даже от его связи с текстами/идеями. Она свободно проявляет свои желания.

        ...Вдруг увидел, сколь идеальны эти характеристики: ведь на самом деле всё может быть по-другому, и она - не столь свободна и раскована, не столь деятельна. Она говорила, что умеет блестеть - иначе говоря, умеет нравиться и этим управлять другими. Я, кажется, не однажды бормотал про себя, что она - не та, которая нужна, она в чём-то шире, но в чём-то ýже моего образа Прекрасной Принцессы. Возле неё я слишком сдерживаюсь ещё: боюсь позвонить просто так, боюсь, что сквозь телефонную невнятность услышу неудовольствие в голосе: "зачем ты звонишь?! мы, кажется, обо всём договорились, ты нарушаешь соглашение, пытаешься приблизиться, предъявляешь права на меня, на моё время, моё внимание, становишься навязчивым, стоило только чуть угостить тебя собой, - ты нарушаешь правила игры!" - я слишком уважаю её, слишком возвожу над собой, чтобы не обращать внимание на это - возможное - сопротивление.

        Боль вероятных неудач кажется чрезмерной - а может в самом деле физиологически сильней: я "более чувствителен" от того же, от чего некоторых монашек возбуждает запах сырой нефти, у кого-то ухо краснеет или зеленеет к перемене погоды, а у другого внезапно появляется желание пить кровь. Чураясь боли, я ищу человека, который меня не осуждает. Ищу девушку, с которой можно поговорить о литературе, которая была бы столь же восторжена мелочами, жестами, цветностью, играми котят, и в этом художническом ви́дении - самодвижима, - которую было бы легко подвигнуть на какое-нибудь безумство, которая сама выдумывала бы эти безумства, которая была бы красива достаточно, чтобы я утратил инертность. Ведь на самом деле я уже почти готов не бояться, просто нужен кто-то, с кем действуешь заодно. Человек-катализатор, запускающий мои процессы, вдохновляющий одним присутствием: если он уйдёт, исчезнет, ничто не прекратится, я не вернусь в прежнее состояние, ибо уже изменился, ибо помню, что тот человек БЫЛ.



        XLVII

        Пакет, лежащий в одном из карманов твоей сумки. Фетиш, не помеченный ничем, кроме памяти - и микроскопических следов, которые неспособен отыскать трепещущий нос. Ты помнишь, чьи коленки упирались в него, чьи икры лежали на нём твёрдыми косточками. Следы, оставленные голой кожей этих ног, должно быть, стёрты юбкой, подвига́вшимися ягодицами - ты просил привстать, чтобы было удобнее тому, кто сидел в импровизированном шезлонге. Твои слова тогда были ещё полусонными: их бесцеремонно разбудило чужое касанье, чужая рука, потребовавшая вдруг - демонстративно - твоей! твоей поддержки, мякоть чужой спины - между лопатками - опирающаяся о твои ноги, чужая тяжесть... тяжесть, которая никогда не придавит тебя, оседлав в любовном движении, мягкость, которая никогда не сожмётся под тобой горячим комком, не примет твои острые ласки. Довольствуйся скупыми касаниями. Ищи: едва маслянистые следы, отпечатки, видимые на отсвет, запахи - грёзы, которыми сбрызнут этот полиэтиленовый лоскут, с обратной стороны испачканный землёй. Развернув его, ты находишь жёлтые отпечатки лепестков, что падали с цветущего кустарника однажды. Тогда, в первый раз сидя на твоём пакете, она читала тебе английские стихи, и если попробовать, можно очень ярко вспомнить её голос, подчёркивающий аллитерации: "нэппин" - "рэппин" - "тэппин". Осколками всех воспоминаний я буду галлюцинировать ещё долго...



        XLVIII

        Твоё существование оправдывает меня. Будь далеко - хотя это так тягостно!... (Сказал лис спелой грозди винограда.)



        XLIX

        Жду сентября. Мог бы исповедоваться ей в самоотрицании, раскрыть перед нею свои глубины, слишком сомневающиеся в ней самой - есть ли она? понимает ли она мою неблагозвучную речь? дружелюбие ли, а не хитрый огонь насмешки в её глазах? Я, наверное, безумен - и ей интересен лишь своей аномальностью, какофонией души, иногда взрывающейся цветным фейерверком.



        L

        Отрастил усы, брею подбородок, подружился с П., но всё это - по ту сторону, в параллельном мире, здесь же - я просто ребёнок, такой, каким был, каким чувствовал себя 2, 5, 10 лет назад, бесплотный дух вне времени...

        Вдруг осознаёшь, что субъективность - это кокон.



        LI

        Не нужно помогать сидящим в тёмной яме. Тот, кто вкрадчиво просит посветить, чтобы он мог вылезти, может оказаться безумцем и потом будет бегать по лесу, кричать и трясти деревья.



        LII

        Женщины, по которой я тоскую, ещё не существует.



        LIII

        Эта ночь помогает вспомнить. Сверчки. Непрерывность тьмы. Желтоватый свет лампы. Спокойствие. Теперешний текст надлежит забыть, потерять - пусть станет просто свалкой фиолетовой проволоки. Я наконец-то свободен. Я замедлился. Глаза привыкают к темноте, и появляется граница между тёмными домами и тёмно-серым, подсвеченным небом, на его фоне едва проступают ветки дерева, растущего возле моего окна. Я помню, как эти ветки до окна ещё не доставали. Проснувшись, я мог легко вообразить, что за окном - пустота, заснеженная или изрытая кратерами, или же полное отсутствие, матовый туман. Сейчас оперённые зелёным, ветки постоянно напоминают: это не фантазия. Зимой они превратятся в чёрные трещины.

        Быстро же проходит этот год! - впрочем, я сам тороплю его... Бессмысленно останавливать пишущую руку упрёками в шаблонности, тавтологичности, бесцветности. Этот текст - годен для ничего! Безымянный - ставший безымянным - мусор, сваленный в кучу. Я почему-то чист. В шкафу стоят пустые бутылки - из каждой я когда-то пил, но две из них особые. Я мог бы нюхать поверхность, испещрённую отпечатками пальцев. Мог бы возвращаться туда каждый день и стоять под деревянным навесом, глядя на деревянный пол, пытаясь рассмотреть влажные - от дождя - следы туфель, - или на ней были ботинки? Но я почему-то пуст. Моё сердце чисто. Слишком холоден, чтобы быть сентиментальным. Ничего не хочется. Мне пусто. Я жду. Она отсутствует - и я остыл. Кто я, чтобы получить её? Но ещё надеюсь, надеюсь, чёрт бы меня побрал! Полуразрушен. Полубезумен (это спокойствие скоро рассеется). Мои игрушки испорчены, их мех поеден молью, высохло их нутро и высыпается трухой. Отклеились пластмассовые глаза. Забыть про игрушки - это не проходит даром: снова вспомнив, нахожу уже мёртвыми. Их душа отлетела. Они просто клочья синтетического меха, набитые трухой. Новых игрушек нет: ты больше не ребёнок, никто их тебе не купит. Ни одной.



        LIV

        Вместе с passion к ней лично - я одержим ещё и предметами наших бесед. И на риторическом всплеске одержим ими более! Когда разговариваю с ней - косноязычен и застенчив, а когда красноречив - разговариваю уже не с ней.



        LV

        Такие, как П., крайне редки. Когда представляю, что она отлетит прочь - а её жизнь вполне независима... - то содрогаюсь: где ещё найти подобную личность? Слишком мало действую - а значит редко соприкасаюсь с новыми людьми, значит невозможно просматривать одну за другой чужие души и сбрасывать в корзину - потому что их нет, потому что я - в затоне, вокруг всё те же сто раз высмотренные ржавые борта и хлюпающие пробоины. Я надеялся вынести из знакомства с П. какую-то смелость - смелость жить, смешивать время от времени застоявшиеся во́ды, куда-то уезжать, с кем-то сталкиваться, цепко глядя по сторонам, отыскивая гиперборейские штришки в лицах, гиперборейские повороты шеи, и в поступи - тени гиперборейского танца. Но эффект наших бесед недолговременен, интеллектуальный тонус падает, возвращается испепеляющая тоска, которую боюсь называть по-другому. Образное буйство моих монологов перед ней так походит на сумасшествие... Но из раза в раз она неизменно возвращается, даёт понять одним присутствием, что не устаёт от моих абстракций, что не скучает здесь.

        Я ошеломлён: неужели существуют люди, которые озабочены сходными проблемами, преимущественно эстетико-философскими, которым интересна неопределённоосмысленность пьесы, что я играю, - ведь на самом деле игра́ю, да?! - Играю в свою игру, играю без игры. Я качаюсь на волнах произвольности, ибо разуверился найти сносную цель, достойного властелина-смысл, и нет никакой разницы, говорить ли: "В современной культурной ситуации необходимо...", или "Он шёл по солнечной стороне улицы, мерно шаркая подошвами", или же "Никогда: беспечные плоды уходят - непрерывность!" Смысл и бессмыслица равны. Морализаторство бесполезно. Самопознание, как самоосуждение, самоубийственно. Можно просто писать. Писать ни о чём - и обо всём: что видишь, что грезится, что думается, - и в размышлениях почаще признаваться себе в истинных мотивах, в том, что думаешь на самом деле, во взаимопроникновениях игры и серьёзности, подлинности и фальши, наконец, приподнимаясь над происходящим, теоретизировать, писать о том, как пишешь, как размышляешь. С некоторых пор я не стараюсь писать осмысленнее, делаю то, что получается само собой. И вот: недоумеваю, что это спонтанное действо находит зрителей. Таких, как П. Немыслимо! Будь я проклят! Кар-рамба!

        Раньше я был бесстрастен. Теперь - смятен, выжжен. Творение перематывается назад: исчезают играющие дети, верблюды и львы, исчезает свет - и дух носится над водами.



        LVI

        Новый друг, не ведающий, что каждое его появление опускает в мозг раскалённую кочергу, а каждое исчезновение, извлекая этот предмет, лишает меня тепла, сладостного тепла, - цепочка бессонных ночей, вместо сна наполненных беседами с тем самым новым другом, ночи мятых простынь, окоченелых подушек, шевелений по углам, - злой демон, подстерегающий за дверь просторной, всегда пахнущей одинаково комнаты, которую я надеялся сделать ещё одним домом, в которой сейчас сижу, демон указующий, порицающий, может быть, я описываю самого себя? - все эти танцевальные движения судьбы сделали из меня воспалённого, судорожного полубезумца.

        Нужен лес. И тишина. И непрерывное объятие воды - хотя бы раз в день. Тишина. Полное отсутствие. Пустота. Да, я плачу по пустоте - такой, что станет мне зеркалом, - ведь все слова о пустоте, окружающей меня или во мне содержащейся - скорее всего миф, знак, чтобы нечто не оставалось необозначенным, чтобы это клубящееся нечто поддалось взгляду, стало чуть более понятным, "пустота" остаётся метафорой. А минуту назад пригрезилась пустота другая - в ней можно растянуться и расслабиться, в ней остаёшься наедине, ничто не отвлекает, и взгляд сам находит предмет созерцания, непроизносимость выливается вон, и ты начинаешь тихо говорить, после периода неподвижности, которой тоже нужно вытечь, начинают шевелиться твои руки, ноги просятся туда, куда хочется в самом деле: пустота, которая очищает и проявляет.

        Сейчас я - не пуст, но переполнен. Жизнь бросает в меня новые камни, их скопилось уже много, лежат беспорядочной грудой и колют нутро острыми гранями - чтобы упорядочить их, чтобы что-то из них строить, я нуждаюсь в пустоте, в исчезновении всех демонов довлеющих и предержащих, в отдыхе, в бессрочном отпуске, - а каждая граница рождает своё предчувствие, ещё один тяжёлый горький камень... Неопределённость - чтобы положить предел самому себе, очертить себя, увидеть себя. Неограниченная пространственно-временная область, даже просто временнáя, чтобы все недуги могли избыться ровно в том ритме, какого требует моё тело: основательно и полно. Одиночная камера. Тишина. Покой.



        LVII

        Тягостна реальность, в которой я очутился. Знаю, что возможна другая реальность. Но нарушить эту, сойти с протоптанных тропинок мешает страх. Необъяснимый. Невыразимый. Неименуемый. Я должен делать что-то другое, ездить на других маршрутах автобусов, говорить другие слова, смотреть в другие лица и другим взглядом. Но не могу сказать, каким. Тяжело ждать и тянуть на себя дни августа: побыстрее, поживее, время! - пусть впереди умножение скорбей, одиночество, ничем не подсвеченное, - маленький фонарик погас.

        Наш с П. словесный теннис незаметно лишил меня девственности - я стал раскованнее, беззастенчивее. Но вместе с пристальностью, свойственной застенчивым, неуверенным людям, исчезает способность и готовность понимать себя и других: я сейчас более способен на опрометчивые казни, на несправедливые слова, на случайные предательства. Тот, кто уверен в себе, движется почти вслепую, ориентируясь по маякам, зажжённым внутри него самого. Но разве не восклицающую самость я искал ранее? разве не самодвижение и весёлый танец, разве не алчнодейство и слепоту игры ценил раньше?...

        Как же нужны нам позлащённые "истиной" хоругви, идолы и полководцы! - как слабы мы без демагогии присяг, без мифа! Ныне я имею повод для воодушевления. Могу действовать во имя - но всё не так... старые заскорузлые слова создают ложные ассоциации! Я осенён. Под сенью дерева. В освобождающей тени. Нельзя сказать, чтобы был уверен в себе. Просто нанюхался чужого сладковатого дыхания. Опьянён: раньше я никогда не пил из этого источника.



        LVIII

        Болен августом. Болен ожиданием. Не видел её уже больше полутора месяцев, но с приближением сентября всё сильнее боюсь: вдруг она сочла чрезмерными мои слова, чрезмерной ту интеллектуальную близость и открытость, к которой вознесли нас считанные беседы, их было кажется раз, два, три... около шести, плюс четвертинки-наполовинку, с которых начиналось, когда я был очень скован ещё и недоверчив к себе и к ней, - вдруг наша подожжённая с одного конца дружба, поучаствовав в судебном разбирательстве в её голове, найдена противоестественной и неэстетичной, и при первой же встрече я буду водворён назад в параллельный, отделённый теперь уже и звуконепроницаемой стеной мир - вдруг?!



        LIX

        Чёрным сгустком скольжу по туннелю-переходу, умышленно задевая более медленных. Взгляд свёрнут.

        Из слов выпадают буквы, из дней - слова. Лето кончилось. Форма, реющая над глиной, рушится от первого движения руки, - напрасно ждёт, танцуя, гончарный круг. Пустота властвующая... пустота, раздвинувшая свои пределы, далеко вытолкнувшая контрасты границ, - их резкость не давала усидеться. Пустота со своими демонами, смутными, бурыми, серыми демонами, тяжело ворочающимися возле меня. "Нет", которое констатирует - запрещает - негодует - отрицает - отворачивается. "Плохо" и "Не так" - переодевающие вещи из разноцветных одежд в серую мешковину. "Когда-то - теперь", тщетно всматривающееся вперёд, назад, в первом слепнущее - без света, без фонарика, а во втором бессильное - только зритель, зритель старых пьес. Забытьё рациональности - без снов. Мои сны помогают, они подобны третьей реальности, третьей жизни, я получаю там право действовать, изредка получаю "Да" от актёра, играющего Фатум, от актрис, так похожих... слишком похожих на - .

        Ведь всё не так безысходно, правда? Что-то случится - его не нужно ждать. Не нужно верить или пытаться предсказать. Нужно заниматься своими играми - если они остались. Если не осталось ни одной - нужно найти солнечную поверхность и посидеть там, тихо дыша, пробуя прохожие запахи, спрашивая каждый, каждое, каждую: тот, что откликнется вслух на беззвучный вопрос, будет играть с тобой в новую игру. Сложи картинку.



        LX

        Пытаюсь показать что-то своё, но ты слишком возбуждена, жестикулируешь и задеваешь протянутые ладони, отчего всё - все мои мысли, всё, что тебе принёс - рассыпается.

        Сижу молча и смотрю - нет, не смотрю - на этот чёрный иероглиф с краю зрения, смеющийся и всплёскивающий руками.



        LXI

        Иррационализировавшись донельзя, то есть направив помыслы на Действие, я утонул в невысказываемости: нет слов. Чернильные ниточки разучились свиваться, слова звучащие ещё звучат, но без текстовой автоподзарядки нечего цитировать - нечем жить. И вот сижу тут, мёрзну и хожу кругами возле текста, возле мысли. ...Впрочем, мысли мешает сакрализация её момента, сакральность высказывания. Нет отсутствия мысли, есть: присутствие вытеснения, присутствие мохнатой мотни́ из рефлексий вуайеров, подглядывающих друг за другом и за мыслью/высказыванием, отчего последние, перепугавшись, прячутся в норки, - присутствие также глобальной мысли-дракона, подавившей все прочие.



        LXII

        Не о чем с ними говорить. Эта мысль - третий участник каждой беседы, в которую имею ныне смелость ввязаться. Я могу перебирать темами, как перебирают пальцами, - но некая "подлинность беседы" ускользает. Да, я ищу идеальный мир, пытаюсь подчинить реальность априорным, "выдуманным" критериям, я требую! "Идеальное" в обоих смыслах. Хочется, чтобы беседы были другими: не с теми, не о том. Прошмыгнувшие мимо события (звери) научили не бояться говорить, меньше рефлексировать пороки речи - часть из них воображаема, ведь я слушаю изнутри себя, другая часть, непознаваемая иначе как посредством внешнего исследователя, неустранима и включена в положение вещей уже давно.

        Есть разные люди. Некоторые сочетают полнокровный ум с информационным богатством и живостью - и тогда разговор почти не знает пауз и натяжений, в аккорде двух голосов теряются диссонансы, на них ложится косметикой созвучие мыслей, блаженство осмысления, понимания, высказывания, и вокруг, в аномалии, в искривлённом нашим танцем пространстве больше не существует трения и недостатка, исчезает воздух, потому что он не нужен, тротуары теперь значимы геометрией трещин и узором каменных россыпей, но отнюдь не твёрдостью, агонизируют и схлопываются все мечты, в том числе мечта о свободном полёте - потому что полёт реален, мечты воплотились и отброшены, как листки черновика, - невыразимо скользкий мир мчится мимо, и соударения с внешними предметами подобны ласке - или это ветер? - и его покинув, долго ещё можно лететь по инерции.

        Другие - не столь умны и полны, но по-детски непосредственны и совсем не склонны к самоотрицательным рефлексиям: что им отрицать? (если они красивы и - о чём можно разузнать, умеючи подталкивая их исповедь - любимы), - к их числу относятся дети, пяти-восьми-тринадцатилетние дети, итак, с этими разговаривать почти так же легко, и оказавшись вдруг в подмышке очередной турбулентности беседы, в тупике, лукаво в себя улыбаясь, ждёшь, исследуешь, как вывернется из него твой собеседник: до чего смешно! как торопливо трепещут его мозги! - как сучат извилинами и твои! - в поисках темы, воззывая богиню Риторику снизойти в твои слова, наделяя их силой и мелодией, а главное - создать кажимость значимости. Теннис сообщений, смесь исповедей и анекдотов, исповеди, сочиняемые, как анекдот, - беспорядочный танец молей-однодневок: они стучатся в прозрачную преграду к электрическому солнцу, моля о совокуплении с ним - с ним, а не друг с другом, как кажется экспериментатору.

        Ты, нагруженный "моралью стиля", через некоторое время понимаешь, что нельзя длить беседу так, чтобы не погрешить против её нормативов - требований нетавтологичности, немонотонности, смысловой увязки, симметрии и соразмерности структуры, единства интонации. Но никто не сможет всплыть в этом водоёме выше поверхности воды, твоему собеседнику отлично живётся в нём, он нечасто даже всплывает так высоко - на свою поверхность, - а для тебя водоём слишком мелок! Разговор, сводящийся к постукиваниям набравшего ход и ритм автомата, может стать очаровательным до поэтичности, лишь если ты взлетишь над ситуацией, станешь экспериментатором, блаженно дёргающим бумажку на верёвочке перед носом котёнка, станешь зрителем. Но ты хочешь участвовать. Тебе скучно с этой игрушкой. Она умеет ходить только взад-вперёд, в её боках замаскировано всего два (конечное число) робота, ты научился вызывать их появление с лёгкостью и постоянством, уже наскучившим. Эти люди - домашние животные, они издают звуки - но бессловесны, они ласкаются к тебе - но не умеют принять твою ласку, с ними ты - скотоложник.

        Третьи подобны тебе - они ждут, когда ждёшь ты, ищущие движения сталкиваются с твоими, и мнимо беседа становится похожей на борьбу: в темноте в тумане тех кто не видит с кем. Здесь вы - по разную сторону прозрачной стены, слова звучат глухо, теряясь в ударах ваших рук: колотишь в гудящее стекло. Четвёртых ты смутно и иррационально ненавидишь. Пятые ненавидят тебя.

        Ведь смысл жизни - в разговоре, не так ли?...



        LXIII

        Разве ради смысла всё говорится?! Высказывание самоценно. Автор питается звучанием, а зрители этой игры - слова. Из этих текстов-ни-о-чём я тку своё последствие, как Действующего. Ибо только тут, в сидячей реальности текста и текстов я действителен. Здесь у меня есть ноги. Здешних демонов можно заклясть - потому что против слов могу собрать словесную же рать. В материальной реальности я связан путами и против злодеев не могу выставить однородную с ними защиту - меч против меча: дзинь! Чересчур мощная для одного ребёнка фантазия сначала перепутала в его представлениях реальное и возможное, возможное и мыслимое, а потом, оборачиваясь, опять оборачиваясь, наконец поймала хвост и теперь то ли тянет себя, то ли за собою следует - не двигаясь с места, замкнувшись в игре, и последняя стала крайне беспредметной, автаркической, спелёнатым онанизмом в темноте. Текст наполняет риторический плеск, изредка расцвечиваемый звуками сталкивающейся стали - один и тот же меч сражается с самим собой: дзинь! дзинь!



        LXIV

        Она восхитительно насыщенна! - как спирт отличается от водки.



        LXV

        В этом мире я незваный гость. Этот мир очерчен не снаружи, а внутри. Почему меня пропустили стражники? Ах да, у меня был проводник... Это мир - где собеседники смотрят друг на друга прямыми и ясными взглядами, где ни одного из них не беспокоит навязчивое тяготение отвернуть лицо в сторону, разорвать эту пристальность, мир, где молчащий третий, стоящий в стороне, легко подхватывается беседой, словно лист ветром, где слова чётки и весомы, сказаны на сильном дыхании, веселы. Мир, где так просто заговорить с незнакомой спутницей и найти лёгкость, глубину, живость - в её глазах не будет страха, насмешки или отвращения, мир любви-познания и познания-любви, мир похоти, совокуплённой с мыслью и игрой, мир гладкой упругой тёплой кожи, чужой, ищущей твоих объятий. Этот мир - возможность, для меня он - мир безумия. Кто я, чтобы жить в нём? Самозванец. Здешние жители смеются за моей спиной. Попытки жить здесь жалки, я всегда говорю невпопад, слишком суетлив, часто останавливаюсь и оглядываюсь там, где нужно быстро шагать вперёд.



        LXVI

        П. разыскала где-то в своих небесах людей, которые написали рецензию на мои стихи. И вот ещё дрожу всеми щупальцами после разговора по телефону - она болеет и, по собственному признанию, лежит и читает Кафку. Телефонный разговор длился пару часов. Я сказал ей почти всё, что хотел сказать о ней, почти всё, что у меня есть. В звучаниях междусловий и некоторых репликах внутри переплетения, настоящего хаоса те́м, себя порождающих, себя пожирающих, умирающих скоропостижно и из гроба восстающих на третьей минуте... - я, кажется, услышал отчуждение, несмотря на всю искренность и поливалентность беседы: ничего, кроме внимания, ничего, кроме дружбы, чётко определённая дистанция.

        Всё время, пока знаком с П., я питаю надежду на её плоть - вопреки всему, вопреки проскальзывающим в поведении П. "грубым" ноткам, а я теперь уже знаю, что они наигранны, что они - часть образа... Разглядываю П., как смотрят спектакль, сценическое действо, Происходящее, Процесс. Пытаюсь всмотреться пристальнее. П. - это не только Плоть. Но её тело, её руки, ноги, икры, шея - всё осенено личностью, звучанием, интонацией её души. Не хочу сказать, что П. - великий человек, "великий" - любимый эпитет демагогов и лицемеров. Существенно не величие, существенно звучание. Каждый человек - это гениальная музыка, написанная слюнявым дебилом. Автор не знает о звучании своего творения, он не знает, что сочиняет, не знает, что уже что-то сочинил. Понятие "автор" здесь не обязательно пересекается с собственно человеком, носителем звучания. "Гениальной" музыку называет слушатель, его соседу она может показаться какофонией. Если П. знает о том, как она звучит, если её поведение, если аккорд её поведения - амплуа, выработанное сознательно, то и это всё-таки не говорит ничего её о "величии". Чтой-то я всюду сую это лживое слово?

        П. ценна для меня. Но беседа с ней истощает: выбалтываю все свои тайные, скрытые образы, вскрываю все мозоли, все гнойники, оставляя если не раны, то пустоту. Общение мобилизует: она внимательна ко мне, значит я ещё что-то могу, значит, обладаю толикой ценности. Но для литературы, для меня-пишущего полезнее оставаться - казаться себе - плохим и никчёмным... полезнее, но тягостнее... О чём смогу писать, если все напряжения, стягивающие требуху, разрешатся? Излечившись, снова заболевать - или же не излечиваться.

        По словам П., точнее, по её эмоциям, мои стихи оценены. Я тщеславен и был бы рад слушать славословия в свой адрес. Но рационально осмысливаю опасность славословий для хилого существа, которому неуютно оттого, что в одном слове напихано столько много разнородного: для "творчества", чем я, по утверждениям возможных - посмотрим, реальных ли - критиков, занимаюсь. Я - не "творю". Моя жизнь пуста - или же пустовата. Что имею кроме рефлексий, кроме книжной мудрости, которой уже теряю доверие (опечатался, пропустил предлог, но потом заметил, что опечатка верна: и "доверие к мудрости" и "доверие мудрости ко мне"), кроме надломленного облика, диссонансности произношения, кроме тонкого плетения агорафобии (как кружев), запрещающей мне покидать насиженные, выстланные перьями структуры: дом, город, совокупность социальных ролей, - так что же я имею? Компилятивное ремесло, тягу к словоблужданию. Ещё - слепо тыкающееся червеобразное существо, эротизм, никогда ещё не излившийся в женщину. Надеюсь на плоть П. только потому, что она приблизилась, заговорила и пока не отворачивается. П. помогает переосмыслить, переделать патологические представления, которыми я с детства наполнен. Во мне загорается пыл к Действию. Но спустя несколько минут, выбежав на улицу, заговариваю со встречными и слушаю их ушами свой слизистый говор, свои диссонансы, смотрю их глазами прямо в центр своего лица. Вопреки этому я действовать пока что не научился.

        Может быть, это - иллюзии. Но моё бессилие тождественно - и возрождается в этот момент - бессилию воздуха в устах, бессилию букв! Единственное, что успокоило бы - это чужая плоть, женщина, с которой можно тотчас заняться любовью, как глотком лекарства, судорожным, не оглядывающимся ни на что глотком. И ценность П., значимость для меня возрастает многократно. Нет смысла говорить о "любви". Я высоко ценю П. - этим всё сказано. Мне хочется познать её, увидеть всю сцену.

        Хочу быть вихрем, весёлым вихрем, танцующим с листвой на прозрачных ладонях, подхватывающим миры, галактики, половину из них разрывая в клочья - и смеясь при этом незлобно, как смеются сшалившие дети, не умеющие ещё ненавидеть.



        LXVII

        Я общаюсь именно с тем, с кем хотел. Но зачем? Что имею теперь, кроме коротких периодов эйфории и следующих за ними дней эмоциональной интоксикации - когда сердце перетянуто резиновым жгутом, когда движения рук и повороты головы порывисты, когда за каждой вещью поджидает скорбь, скорби уже не нужно оснований, она приходит просто так и сама сочиняет себе причину.



        LXVIII

        Кто долго молчит, в том копится болтовня: таких не нужно разговаривать, нужно прикасаться к ним молча. Весьма информативное общение с неглупым собеседником сделало чёрное дело: сняло с меня вериги некоторых самоотрицательных иллюзий. Я перестал бояться смены темы, перестал сдерживать словесное скольжение (по поверхности), метафоризацию метафор (неточную), рефлексии метатеоретизирования - словом, активизировался донельзя, и супремум ползёт вверх с каждым днём. Мне вредно общаться - я предсказывал это. Теперь попросту вытесняю возможные рефлексии своей дикции и звучания, мимики и жестов. Пусть я сумасшедший и косноязычный урод. Пусть! Меня уважает один человек, только уважает... - но хватает и этого. "Уважает", то есть "принимает", "слушает".



        LXIX

        Что же могу поделать с изначальной разобщённостью нервных систем?... Лучший читатель - Знающий Всё, ах, как он потешается, разглядывая по очереди каждую из сотен миллиардов жизней, происходящих или минувших, неважно, ему нет дела до времени. Я могу помыслить о таком зрительстве - то есть могу представить, как можно смотреть на собственную жизнь: как на комедию, в которой умный автор нарядил в цветные платья глупцов и рассеял, разделил свою мудрость между ними так хитро, что сложенное из частей куда меньше целого, комедию, в которой до зрителя доходят не только реплики и движения, но и боль от удара копья, щекотка, ощущение шероховатостей сцены, манящий холодок кулис.

        Откуда взялся здесь этот театр? почему во всём и во всём вылезает этот символ вместе со свитой? - почему я так навязчиво называю себя лицедеем, мир - театром, женщину, с которой разговариваю по телефону - пьесой, - почему? Кто вставил в меня этот набор слайдов? Неужели нельзя говорить проще, односложно, без вводных предложений и завалов препинания? Небыстрыми, мелкими шажками. Но что значат эти мелкие попытки стать иным, подобрать мелодию, от которой за столиками захлопали бы в ладони пьяные бюргеры, ангажированные критики, критики другие, в нарочито потрёпанной одежде, респектабельные уже этим - критики от Диавола, оппозиционеры, столь ценимые правящей верхушкой - ценимые молча, восхваляемые за кадром... что значат эти потуги показаться виртуозом? - "какофония дилетанта не ценнее ли мастерски подобранной мелодии", так, да? - и здесь, на струнах строк, я вывизгиваю - озвучивая хотя бы так - свой полёт, своё падение в пустоте: между словом и смыслом, между говорением и темой, между переживанием и познанием, между помыслом и действием, между глиной и статуей, между взглядом назад и шагом вперёд - отпробовав первых, но безысходно стяжая последние. Какое мне дело до ошибок, стилистических смысловых пунктуационных, умышленно не замечаемых? - ведь я - аппендикс культуры, в котором оседает всё вперемешку. И ещё я - шаман-самозванец, фанатично бормочущий свежевыдуманные бессвязности, - он не заклянёт ими ни одного демона, не пошевельнёт и пылинки! Слепец плагиатор, рыболов на речке, полной уже пойманных рыб.

        Руки не дрожат, и всё-таки краем глаза замечаю последствия тремора - текст! Лёгок на самоуничижение. Вы, господа критики, как я разглядел, очень осторожно обходите "объяснение", вы правы, "ясность" крайне неблагонадёжна, не доверять ясности! - нет, не иронизирую: давайте оставим шамана выкрикивать свою галиматью, давайте перестанем обзываться, не будем снобами, отвернёмся, чтобы не пачкать событие/артефакт своими низменными взглядами. И за что я оправдываюсь?! Эти безымянные тексты - продолжительное многоточие, цепь эпилогов, бесконечность в двух зеркалах. То, что между зеркалами, то есть книга исповедей, книга-лаборатория, породившая послесловия-гомункулы, было настроено на самоотражение и только. Книга стала опухолью, разросся неявный порок автора - он любит подглядывать за совокуплением отцовского стилоса и материнской щели междустрочья, он так этим увлечён, что не успевает зачаться.

        - Покинь этот дом, покинь. - Но там, снаружи, так холодно!



        LXX

        Не знаю, насколько сильно хочу П. Однажды желание чуть-чуть не прорвало блокаду страхов и не выплеснулось в словах... Но обстоятельства, точнее, объективная реальность - ...всё вдруг стало очень твёрдым, я нашёл телефон П. через 09, я позвонил первый раз, и трубку взяла она́, но издалека и сквозь телефонные шумы не поняла моих суматошно-выскальзывающих слов. Подумал, было, что попал не туда, и на второй раз услышал: "П. слушает" - и снова что-то говорил, повторял после донёсшихся оттуда "что? что?" свой смущённый монолог, пытаясь придать словам лёгкость и силу, но П. положила трубку. Я напряжённо разгадывал ребус, узнала ли она меня, и если узнала, то наверняка не захотела говорить, сочла этот невнятный звонок нарушением полосы отчуждения, переступанием границы, или же, неужели?! просто не узнала, не услышала даже диссонансов...



        LXXI

        Живу, вглядываясь во вспышки внутри головы: моя фантазия предоставляет чудесные картинки, они могут противоречить друг другу, ещё бы! - на одной из них я знатный ловелас, на другой - всю жизнь влюблён (несчастливо, издалека) в единственную женщину, немного старше себя, на третьей же одно другому не мешает, вот так! Внутренняя метель картинок-бликов раскружила и моё тело: действую в Реальности, исходя из Мыслимости, пытаясь подменить первую второй, мне грозит безумие, но я по-прежнему, вырастая по-антейски из Невозможного, копаюсь руками в Возможном. Правда, статус этой пресловутой "Реальности" ещё не выяснен.

        Я и в отрочестве гнался за этой яркостью и остротой образов. Но получившиеся тексты оказывались лишь ссылками, номерами телефонов, по ним я мог дозвониться до старых друзей-фантазий, но номера́ своей формой нисколько не воспроизводят абонентов. Теперь умею делать это ещё меньше. Внутренне переживаемое случается, текст же происходит, он не "случаен" и гораздо более протяжён. Слова могут сложить из мозаики то, что я пытаюсь передать, но эта картинка никогда не обретёт слитности.

        И отчего-то не доверяю умышленному: "умышленно" значит "фальшиво". Якобы подлинно только спонтанное и случайное. И ничего с моим представлением не поделаешь, ведь то, что обычно сбивает с ног, крайне конкретно или хотя бы не достигает такого уровня абстракции. Не знаю, как сложилось это представление. Оно иррационально, его оригинальная формализация - в эмоциях, в серых эмоциях, свойственных миру абстрактов.



        LXXII

        Внутри меня - приборчик, на котором ноль в середине шкалы. Стоит П. лишний раз "приблизиться", иначе говоря, в её поведении и словах проскальзывает некоторая теплота, как стрелка прибора стремительно идёт вправо, в положительную часть шкалы, иногда зашкаливает: П., направляясь к автобусу, на который я ей указал, который в самом деле везёт её до дома, остановилась и развернулась, услышав моё поспешное "Остаться. Предпочтительней остаться" - но стоит ей, соответственно, отдалиться (или это отдаляюсь я?!), заговорить со знакомым - "другим мужчиной" - как стрелка уходит влево, в сторону самоотрицания.

        Поэтому, когда фокус её внимания уползает, остаётся уповать, что не навсегда, что мы пока ещё друзья, что нас связывают несколько мелких обещаний, несколько текстов, несколько предметов, а значит ещё увидимся, ещё поговорим, я ещё поймаю пару-другую тёплых бликов, сквозящих из её слов. Свечение не похоже на солнечное. Разговор с П., пребывание на её небесах возвышает меня, укрепляет карманную манию величия.

        Увидел фотографии, на которых П. снята с однокурсниками (старыми) и подругами/друзьями. Удручён тем, сколь "маскулинно" выглядит П. на фотографиях, особенно там, где она была чуть младше, это подчёркивает светлая одежда и маскирует тёмная. Я поражён! Она выглядит такой лишь в редкие моменты, при редком сочетании освещения. Не подозревал, что фотографии могут резко выявить то, что в нормальном состоянии спрятано: можно поставить минус фотоаппарату и его изобретателю. И наоборот - сам вижу её исключительно женственной, не с инфантильностью, как многие девушки, то есть женственной зрело. На тех фото служитель рампы зло подшутил над П. Уберите наглые, калечащие лучи софитов.



        LXXIII

         Дождливое воскресенье.

        О стёкла трётся шершавый дождь. Дождливое воскресенье. Дождедень. Не могу читать. Мой мозг - черепаха с расколотым пополам панцирем. Искалеченная черепаха хочет уползти в тёмное местечко и там перетерпеть жжение. Мои глаза - беспокойные каменные шарики, они оттягивают припухшие глазницы, порываясь упасть и покатиться, и катиться сколь угодно долго, сделав из мира кругопомешиваемый гоголь-моголь. Чем заняться в это дождливое воскресенье, когда квартира тиха и пуста, когда сладко потягивается время, никем не торопимое, так что исчезают прошлое и будущее, приказывающее и спрашивающее: ничего не было, ничего не будет, есть только эта комната, эта секунда, не очень тёплая - зябнут руки - но так уютно замкнутая, и звуки приглушены двойным окном, короткие "тан" капель и надсадное рычание грузовика, сквозь дождевые потёки мир приходит ко мне мозаикой, волокнистым ли плетением жёлтого, серого, светло-серого, и у соседнего дома - факел рябины, багровое пятно с оранжевой начинкой, - так чем же заняться в это неподвижное воскресенье? Дом таит тысячи игр, но сегодня я - меньше единицы, мне не нравится ни одна.

        Что-то шурхнуло за дверью. На лестничной площадке кто-то шевелится и двигает по бетону пыльный стул, который стоит там уже больше десяти лет. Вот-вот раздастся звонок - и моя тишина кончится. Дождь, кажется, кончился. Или стал мелким и вдобавок отвернулся от моих окон: не могу его разглядеть, эти мелкие брызги толкают сухие семена и лоскутки оставшихся листьев на ветвях дерева, но ветер толкает и треплет их сильнее - и вижу только ветер, но не дождь, а другое дерево совсем облетело и стоит спокойно рядом с беспокойным соседом, лишь чуть покачивается, и жест вздёрнутых голых веток так напоминает потухший иудейский семисвечник. Когда-то эти деревья были меньше. Их зелёные или чёрные верхушки едва вылезали за кромку рамы, и лёжа в постели можно было очень остро и долго представлять, что за окном - безжизненное пространство, отражение пасмурных небес, волнистый серый снег, редко простреливаемый чёрными пятнами каких-то полузанесённых руин или металлических останков - или же серый песок. Сейчас это труднее. Особенно летом: в окно заглядывают взъерошенные головки на оперённых шеях - и посреди воображаемой пустоши вдруг появляется весёлое цветное дерево. Зимой спросонья кажется, что небо потрескалось с краю, или что ночь наморозила на стекло узор своей чёрной влагой, но потом узнаёшь, что́ это такое - тогда пустошь за окном вся покрывается джунглями гигантских безлистых кустарников, пространство уже не так просторно, не так равнодушно, оно угрожает тебе этой чёрной сетью, чёрным войском.

        Вот сейчас, наконец-то, эти фантазмы родились, - ведь я никогда не фантазировал в точности так, всегда лишь подкрадывался, отвлекаясь через миг на другое видение... и всё-таки не лгу, не лицедействую, это было, была эта холодная бесконечная пустошь... Тишина пропитывает меня. Шуршание ноги по линолеуму почти оглушительно. Я похож - как обычно, но сегодня с бо́льшим успехом - на котелок, под которым едва теплится костёр, в котором ничего не варится, но всё-таки что-то е́сть, пустота, порождающая материю, - из ниоткуда приходят странные существа-слова и попискивают хором: "Отче, мы чада твои, славься, Отче, славься!" Давным-давно уже спрашиваю у них: зачем всё это? зачем нужны эти дождливые воскресенья, солнечные понедельники, тихие вторники, ноющие среды, блестящие четверги, сладкие пятницы и злые субботы? зачем перебирать в пальцах заботы, как чётки, и пытаться найти для каждой свою молитву, своё успокоение? зачем мне, тужась, рождать легионы слов, нерадивых воинов, не всегда благодарных детей? зачем спрашивать "зачем"? Зачем нахожусь здесь, в мире, который можно только пережить, а запечатление и искажение (последнее, кстати, называется "фантазией") - это уже другая игра - ? Я вдобавок ещё и отлучён от игр, своеобразнейшим образом: то, что спланировано, рушится и останавливается - и победоносно марширует то, чего не ждал. Игра, которая есть отпрыск и постоянный житель настоящего, распадается, стоит задеть её краешком будущего, стоит перестать быть продолжаемым ею и попытаться продолжить её.

        Когда я успел закрыть дверь своей комнаты? Сидел тут и, кажется, никуда не выходил, тем не менее дверь, которую уже несколько часов мыслю открытой, закрыта! И где-то бормочет радио - а я так беспощаден к этим домашним животным. Может быть, вернулся сон, который сегодняшней ночью подарил мне новый дом со скоростным лифтом и безбрежной панорамой из высоко вознесённого окна. Сон, воплотивший грёзу о "будущем": я перемещён неизвестной технологией на несколько - довольно много - лет вперёд, деревья стали больше, изменилось расположение облаков, нет ни одной знакомой улицы, все они захлёстнуты блестящим свежим субстратом, пронзительным чувством новизны, одежда прохожих пестрит другими оттенками, трепещет на ветру.

        Когда засыпал вчера - то есть сегодня, новорожденным сегодня, - раздался звук, который не был снаружи, в комнате или за окном. Это была настоящая галлюцинация: звук отличался и от звуков, производимых душой, типа напеваемых мелодий. Он был навязчив столь же, сколь навязчиво влияние внешних предметов, но находился внутри меня, наверное, сходным образом переживались бы чужие мысли, чужой телепатический зов. Этот звук не был зовом, не был осмыслен: словно кто-то уронил на землю огромный жестяной лист или брязнул о камень гонг - коротко и резко, заглушив отзвук, прижав, что ли, ногой. И после этого, после брошенной в автомат монетки, просто post hoc - мои сны оказались необычно пышными для минувшей недели. Видел лежащую на спине и поднимающую лапы собачонку, катался на лифте, побывал в будущем, и ещё я, кажется, разговаривал, разговаривал блаженно легко с тем, кто присутствует в моих мыслях вот уже год, и по проводам слов получал от него ободряющие, тёплые, дружеские сигналы.

        День кончается. Больше нет тишины - за уже умышленно закрытой дверью комнаты звучат голоса. Пахнет жареным луком. Скоро сумерки. Продолжается дождь.



        LXXIV

        Неизвестный критик подпалил мой замок снизу; общение с П. раздувает пламя. Почему в четверг она была столь тепла и близка, а в пятницу уже почудилась ирония, особенно в последнем восклицании - что, мол, некогда с тобой пьянствовать - ?

        Отдал П. фрагменты своих исповедальных текстов. Они, как всегда, неструктурны, и это может стать "минусом" в представлении обо мне. А я уже заслужил репутацию бессмысленного и тщеславного певца пустоты, нанизывающего на послушное вервие щегольской бисер оксюморонов.

        Сейчас "привязан" к П., как к наркотику, она подтверждает моё бытие, без неё - между понедельником и четвергом, а иногда ещё больше, между понедельником и понедельником - я как будто бы разрушаюсь, становясь всё более вялым, пессимистичным, - но приходит день, когда один только вид П., одно созерцание её движений (весь внутри танцую в унисон им) встряхивает меня.



        LXXV

        Что ошеломило сильнее всего? То, что П. пыталась покончить с собой? Два месяца - значит, летом, конец октября минус два - конец августа. Неисполнимость жизненных планов. А я-то, великий неформал, ничего не могу выдавить, кроме ничтожного, простейшего "не надо!"... Что было бы, если б пришёл в сентябре и узнал, что П., блестящей (в смысле стекла) души по имени "П." не существует, что я зря прождал, прожил это лето? Просто жил бы дальше, не надо лгать.

        Я несказанно устал. Устал хотеть П. - пусть хотеть лишь прикоснуться... Устал от переползания дней. Кажется, что живу только для дней, когда увижу П.: понедельника, четверга, пятницы, а потом снова понедельник и тысяча дней в неделе за ним - до понедельника. Сегодня первый день из этой тысячи. Каждый из этих семи - без поэтизации - дней нужно вот так вот сидеть за машинкой и дребезжать ей в такт, чтобы только не рвалась связь с собой, чтобы чувствовать: я тут, что-то делаю, что-то мыслю. Чем развлечь тебя, П.? Развлечь, чтобы тебе не хотелось умереть.

        Как опустеет, обесцветится жизнь, какими будут дни, перечисленные выше, если в уголке не будет дорисован чёрный движущийся иероглиф?

        Возможно, у П. достаточно психиатров-друзей. Пусть она (мои масштабы...) занимает слишком много места в моих мыслях, но я - для неё ме́лок, лишь один из бесчисленных умников и поклонников, что поделаешь... Её (патологический, по косвенному признанию) образ жизни чрезвычайно чужд, не совпадает с моим в большинстве точек. Я - один из присутствующих в ярко освещённом круге её контактов, она, приближаясь, заслоняет узкий луч моих контактов, моих соотнесений с внешней реальностью.



        LXXVI

        Что мне сказать? Скажи мне, что сказать. Ведь это ты отобрала у меня слова - за какие-то несколько недель валящейся в ад осени. Нет, не имею права ничего говорить тебе. Ты рассмеёшься. Я давно боюсь, что ты рассмеёшься - как смеются над безумцами, приковылявшими по рельсам безумия, жёстким, слишком жёстким, надо сказать, рельсам к яме с нечистотами, чтобы плюхнуться туда и продолжать дёргаться - продолжать мнимое путешествие, как продолжает его опрокинутая заводная игрушка. Я не имею права стоять рядом с тобой. Ты - всего лишь ночной кошмар. Но не относи эти слова на свой счёт, ибо режиссёр и главный герой кошмара - я, а ты - лишь лаборантка, проявляющая киноплёнку, нет, ты несводима к предмету, невмещаема в метафору. Я был прав тогда, год назад, когда бормотал про себя бессвязное мнение: "В тебе есть комната, о которой ты знаешь, которую заперла на замок, но её содержимое постоянно присутствует в каждой твоей беседе и отводит взгляд в сторону от друзей - пустая тёмная комната." Что я говорю?... Хочу сказать, что ты боишься холодного ветра, что в комнате живёт. Чёрного пустого ветра - как пусты глаза: мёртвого, безумца, лунатика. Что я бормочу?!! Остаюсь самим собой: что́ мне логика? что́ мне рассудок? Пытаюсь сказать что-то внятное. Но наивная душа настойчиво суёт мне в руки тривиальное: "Не надо." Не надо убивать её. То есть себя. Твоё безумие так блестяще! Блести дальше. Горько скорблю, посыпаю голову пеплом: я слишком ме́лок в твоей жизни, чтобы внимать моим бормотаниям. Если столь ме́лок, то зачем мне говорить про то, что твой блеск кормит? Разрушительная пища. Я ме́лок для тебя - и ты не будешь для меня блестеть. Как блестит стекло среди камней. Я недостаточно безумен, чтобы быть великим.

        Это правда, что все вы так жестоки? Пусть эти слова происходят: я устал писать смирно, устал думать по порядку. Потеряв тебя, хочу потерять рассудок. Но безумие не придёт, ведь боги ещё никогда не отзывались на молитвы. Самоубийство тягостно лишь тому, кто находится в здравом, пусть и обескровленном рассудке. Не могу убить себя. Посыпаю голову пеплом перед тобой, способной. Мне нужно было потрогать твой шрам. Я упустил ещё один момент, когда мог осязать тебя - и моё прикосновение было бы уместным. Так боюсь неуместности, ведь ты рассмеёшься, да? Если тебя не будет, не будет половины моего мозга, ведь вокруг больше не останется безумцев! Да, я нелогичен. Не соблюдаю правил, не связываю смыслы, моя паутина асимметрична и вот-вот порвётся: этот глупый паук не догадался сильнее укрепить свою постройку. Пусть. Прости меня. Я могу - на следующем конце пентаграммы - признаться тебе в любви, - но что это за любовь? разве хаос может быть тем, что все эти пошлые людишки называют "любовью"? "Любовь" это всегда список требований. Хочу дружить с тобой. Кажется, устал хотеть тебя, если такое может случиться с мужчиной. Но дружба включает в себя осязание. А от осязания один шаг до совокупления. Не слишком ли я нагл? нарушаю дистанцию? нарушаю договорённость о дистанции? - да, возможно, но мне плевать, ведь никогда не нарушу физическую дистанцию, не брошусь на тебя, алкая получить всё разом и немедленно, а слова... слова, эти призраки, вольны сколь угодно касаться твоих щёк, твоих икр, твоих чресл, мои слова, безрукие призраки.

        Что́ я тебе? Зачем нужен тебе? Слышишь ли мой невнятный писк? Ещё очень долго. Неделя. Ты не позвонишь. И я не позвоню. Ты не звонишь, потому что я - не тот, кому хочется звонить. Я не звоню, потому что не тот, кого хочется слушать. Послушай, послушай, я позвоню тебе завтра, ладно? Позвоню, не смейся. Чем объяснить моё тяготение к тебе? Синдромом бездомного щенка? Сексуальным желанием? Эстетической приязнью? Алчной радостью-предвкушением растения-людоеда? Я убивал свои эмоции, отрезая им имена. Но почему так тягостно ползти сквозь эти вторники-воскресенья? Сегодня кончается понедельник, хочу, чтобы завтра был понедельник. Это правда, что ты завтра придёшь?...



        LXXVII

        Объективно мы соотносимся так: расписание занятий сводит нас вместе в одной аудитории, в одном здании, на одной и той же территории несколько раз в неделю, если быть точным - попеременно три и один, получается шестнадцать раз в месяц с незначительными вариациями. Мы разговариваем. Почти ничто не сдерживает нашу беседу. ...Ты крутишься в моих размышлениях почти постоянно. Рассудок не случайно придал тебе статус точки отсчёта: ты - единственная, кто заинтересовался мною, кто "подошёл" и "заговорил" (эти слова крупнее, чем просто описание действия, они нагружены историей онтогенеза - я употреблял их в детстве в качестве опорных символов, они описывали "представление о стандартных действиях со стороны кого-либо" и после частого употребления превратились в нечто вроде "слов из мифа", ритуальных, с вырожденным значением и взамен - необозначенной, "личной" нагрузкой), то есть, в свете скобок, явился долгожданной, многажды предсказанной "благодатью", осуществившейся грёзой - воплотилось мыслимое-невозможное. Детский миф освятил тебя уже из-за этого, не учитывая ни личных качеств, ни разнообразия мотивов, из последнего извлекая один: как гласит миф, "если кто-то подошёл ко мне, значит я ему/ей нужен".



        LXXVIII

        Во мне, как в комнате, живут двое. Лишь только один примется что-то писать, другой тотчас вырывает у него листок. Тогда первый набирает номер телефона, скажем, 36-62-07, - но второй нажимает на рычаг и рвёт провод из стены. Тот пытается выглянуть, а то и выйти в дверь, но другой запирает её и выбрасывает ключ в окно.



        LXXIX

        Вещи и люди стали вдруг мелкими, и это не связано даже с нею. Она разбудила во мне демонов. Как хорошо, что я успел всё предсказать! Теперь есть к чему апеллировать, позволено говорить: "Я оказался прав!" - браво, так приятно чувствовать себя правым! Пусть слова скачут, как им угодно. Я оживляю в своих текстах многие бестелесности. Приближаю к себе служек мысли, туповатых рабов, и пытаюсь расспросить их, приглашаю на королевские пиршества - забывая о мыслях!

        Ты отлично знаешь, чего хочешь. Хочешь гладить её кожу. Хочешь видеть её наготу, хочешь прижиматься животом, переплестись бёдрами... Хочешь её. Что́ перед этим все концептуальные оболочки?! Хочешь, но не можешь получить - и концептуальные оболочки проявляются именно в этом, как раз идеи мешают её получить: её идеи, твои идеи. Вчера ты увидел отчуждение: она вполне сознательно отворачивалась. Ты ждал этого. Меня оттолкнут, рано или поздно отвернутся, говорил ты. Полагаешь себя столь отталкивающим! Есть шанс одурманить её своими идеями, своими словами, пусть невнятными - ведь она слушает тебя. Но вчерашний день показал, как она не слушает, как это бывает - когда человек, с которым подружился вроде бы достаточно близко, вдруг отводит взгляд и оделяет им кого-то ещё, рассеивает мимо тебя. Ты можешь успокоиться - сказав себе "пройдёт", "это у неё пройдёт", назвав её "взбалмошной и непостоянной". Понедельник даст ответ.

        Возможно, вижу в её личности больше, чем она есть на самом деле.

        Вопросы, который задаю (о смысле жизни, о цели и прочем) - детские вопросы. Но этот мир мучается детскими вопросами. На них пока что не ответили.

        Я - на кромке настоящего. Всё, что было - неправильно и незакончено. Всё, что будет - несбыточно и иллюзорно.



        LXXX

        Оказывается, я заразился оптимизмом! Оптимизм, говорящий "нет" на трагические (глубоко подспудные) вопли об "окончательной потере", представляющий происходящее, как "лёгкое недомогание", "временную отчуждённость". Оптимизм, сплетшийся хвостом (там, в темноте) с вытеснением: сдавлены и вытолкнуты в боковой резервуар все эмоции, сопутствующие воображаемо или явно унизительным, но неизбежным, неотвратимым действиям, каждому мигу, перешагивающему застарелый страх. Оптимизм, прелюбосодеянное дитя-выродок: пока он жив, Фортуна не смотрит в мою сторону, всякая грёза, им схваченная, становится несбыточной, - оптимизм, подсовывающий голодному картинки бифштексов и кексов. Оптимизм индифферентности, кастрированного кота. Оптимизм, не имеющий целью оптимум, не говорящий "оптимум тут" или "там, но будет тут обязательно" и менее всего подстёгивающий. Оптимизм, стоящий по одну сторону баррикад с крайним, обездвиживающим разочарованием.



        LXXXI

        Нужно крепче вцепиться в остатки рациональности, той последовательности, линейности, которую предоставляет мне текст, - иначе сойду с ума и, скажем, брошусь к телефону, зная, что того, кто мне нужен, нет дома, но надеясь, нет, просто для себя обозначая этим звонком что-то невербальное. Текст отведёт эту беснующуюся энергию в другое, выпрямленное русло.

        Я - в паузе, подобной той, которая наполняет секунды. В тишине могу вспомнить и перелистать всё, случившееся за последний год. Похоже, этот год замкнулся в круг. В прошлом ноябре я сблизился с ней, в этом - неплотная, неплотская связь распалась (если спрятать за ширмой голую медсестру-надежду). Фантазия, нагруженная парой-тройкой идефикс, вырабатывает гипотезы, почему это произошло, не анализируя их вероятности, отчего гипотезы кажутся равновозможными. Всё вроде было хорошо. Понедельник позапрошлой недели принёс эйфорию и депрессию одновременно: она была очень тепла, я чувствовал вербальную свободу, которая спустя час ожидания сменилась сдавленностью, на мне повисли эмоции, я не мог уже говорить с прежней лёгкостью, на остановке она показала шрам на запястье, два месяца, сказала она, у меня начальная стадия шизофрении. Потом я ехал домой и видел мир изменившимся: её образ, сложившийся внутри, стремительно терял равновесие. Я был крайне удивлён. Кажется, шевелилось сострадание. Слов осталось совсем мало, слова сгорели на эмоциональном костре, - я выцарапывал на бумаге что-то бессвязное и с трудом уснул. Возможно, ключ содержится в том, что она понизилась в моих глазах: прежде считал её уравновешенной женщиной, чей жизненный пыл, пыл к действию не подгрызается ничем, кроме, возможно, гносеологических проблем, причин проглядывающей в её облике тайной скорби, скорби слишком холодной и абстрактной, как мне казалось, которая и во мне отделена от скорби по собственному облику. Небожительница стала смертной. В слитных её жестах и движениях поселился дребезг. Нет, она не потеряла значимости, я никоим образом не "покривился" - ибо попытка самоубийства не есть минус, не ставлю ей двойку, не перестаю пристально всматриваться в неё, не отворачиваюсь, не блекнет моё сексуальное желание. Красноватый шрам на бледном запястье упал в меня монеткой - и копилка-образ стала полнее.



        LXXXII

        Корёжит неразрешающаяся судорога. В чём она могла разрешиться? в соитии с выбранной мною женщиной? или это я выбран ею? возможно, выбран, но не для столь желанного действа. Моя роль скромнее. Хочется, чтобы эта женщина помнила обо мне всю неделю или полторы... фантазировал когда-то так и до сих пор краем сознания учитываю возможность невероятного.

        Бледными чернилами не передать яркости контрастов, пусть даже в теперешней жизни контраст - между серым и белым, между измельчившимся до распада цветов хаосом и снегом. Чёрный цвет одежды не спасает. Он лишь сигнализирует непрошеным зрителям о беспросветной, безпроцветной скорби моей. Чувствую скорбь всюду. Скорбь предшествует получению чего бы то ни было: власти, общения, любви. Это - скорбь по недостатку желаемого. Скорбь следует за обретением, и это - скорбь по утрате желания, вслед за желанием утрачивается и обретённое, ведь расслабленные руки разжимаются. Но разве я когда-нибудь получал?

        Мои размышления - вздорная метафизика, теоретизирования дилетанта. Раз за разом принимаюсь себя оправдывать, но в тщете отступаю: мысли бросаются на стену крепости, как орда бандитов, вопящих вразнобой. Ведь крепость столь вожделенна... Мною завладела судорога. Неопределимая. Неименуемая. Куда-то тороплюсь. Цель неизвестна. Хочу, чтобы наступил определённый день недели, все надежды против воли связаны с ним. Может, некто умалчиваемый будет менее холоден, позволит смотреть в своё лицо с близкого расстояния, говорить, ловить скачущую струйку выдохов - я помню, как пахло чужое дыхание, однажды, в троллейбусе, "как тебе удалось добиться этого?" хотел спросить, забывая, что люди не властны управлять своими подлинными запахами. Хочу, чтобы меня позвали, без этого не сдвинусь с места, неужели этот не отворачиваясь глядящий некто успел привыкнуть к моему надорванному облику, скверно подлатанной маске, под которой - другое, неужели он увидел его, неужели он не увидел его - .

        Отслоившись от самого себя, бросаюсь наперерез машинам и людям, двигаясь по кромке меж инстинктом самосохранения и позывом саморазрушения, испытывая зверя-судьбу: пожрёт ли он, коронует ли. Восторгаясь своей ловкостью, я забываю ненадолго о подлинных мотивах. Дипломатические переговоры со смертью. Не убиваю себя сам. Предоставляю миру возможность убить, оставляю выбор, тем самым незаметно воззвав к лучшим духам в себе, к жизнелюбивой звериной сущности: душа топорщится, мозг толкает кровь, и рассудок чуть отряхивается от матового тумана. Мой мир чересчур спокоен! Дерзость вынуждена прокрадываться тайком! Слишком многое следует преступить. Что случится, если скажу (прошепчу), солгав: "Я люблю тебя", - солгав чуть меньше: "Я хочу тебя", - солгав лишь наполовину: "Я хочу пить тебя взглядом и слухом и обонянием" - ?

        Вздрагиваю утром от писка будильника-надсмотрщика, с которым скован за левое запястье. Рука вздрагивает, бросаясь к кнопке, прерывая писк - "чтобы не садилась батарейка". Я закрываю глаза, но через пять минут вздрагиваю от острой звуковой иглы, единственной, закатываемой прямо в сердце: семь часов, пора вставать в самом деле. Вздрагиваю, увидев повернувший вдалеке автобус: нужно быть готовым к жестокой схватке. Я вздрагиваю, если автобус грузно скользит мимо - и срываюсь с места, вздрагивая - вздрагивая - вздрагивая, колотясь в беге, и протяжно вздрагиваю от гнева, если автобус не останавливается, неспособен разверзнуться или захлопывает створки перед моим носом. Вздрагиваю, фантазируя об опоздании и всех гневных словах, которые можно сказать кретинам в военной форме. Вздрагиваю, если ручка двери комнаты, где я затаился, вздрагивает: за секунду этой ручкой, как раскалённой кочергой, разворошено моё нутро. Я вздрагиваю, когда близится шесть пополудни - потому что сейчас придётся идти туда, где будет некто умалчиваемый, от воспоминаний и фантазий о нём рассудок вздрагивает уже целый год. Вздрагиваю потом, в университетском коридоре или аудитории, когда с краю зрения появляется силуэт. Вздрагиваю, если слова его, пущенные в меня, холодны, если их нет, если они теплы... в присутствии умалчиваемого я вздрагиваю слишком часто. Вздрагиваю, когда подходит её автобус. Когда снова стою на остановке один, нет сил вздрагивать, если подплывающая, оконтуренная по углам огоньками тень оказывается не моим автобусом - и нужно ждать и ждать в холодной бессловесной темноте. Я приезжаю домой, и вещи выпрыгивают из пальцев. Когда засыпаю, я весь дрожу. Нет времени. Мои сны безумны. Сны скоро вздрагивают - от писка будильника. В этот миг я разбиваюсь вдребезги вместе с ними.



        LXXXIII

        "Тебе остаётся умереть трагической смертью." - Но я уже умер! Я не мыслю, эмоции свалялись в скользкий ком, я не пишу (едва царапаю, то и дело проваливаясь в бездонные штрихи), ни о чём не мечтаю, в маршрутном такси я покупаю билет в темноту - или же проскальзываю во мглу будущего бесплатно, неважно. Я умер, но всё ещё жив, поэтому впереди нет сияния, которое, как сплетничают, направляет путь наконец-то свободной души́.



        LXXXIV

        Чёрные царапины - слова. Только это есть. Здесь. Тут. Now. Сегодняшний день - без тебя. Не видел тебя. Смешно: ведь только-только познакомившись, называл "подтверждением моего бытия". Запрещаю себе эмоции, не так ли? Кажется, я люблю тебя. Но эти эмоции ужасают. Меня ужасаю я сам - стоящий рядом с этими эмоциями. Эмоции перепутались: теперь всё слишком сложно. Мой рассудок достаточно просторен - а значит там с лёгкостью поселяется безумие: крысы, тени, змеящийся огонь. Огонь во всех щелях. Даже не берусь завершить выдуманные наспех метафоры... Достаточно схватить мысль - как уже начинает тошнить. Когда-то было о чём поговорить с тобой... А сейчас? - и тогда тоже: разве наши тематические скачки́ не подтверждали пустоту, в которой значителен мой вклад? Но если так, то корродировало и прошлое, то и там нет лучшего, что ранее блестело, а сейчас тускло! Мне слишком многое запрещено. Запрещены воспоминания. Мысли. Любовь. Эмоции. Хотеть тебя. Надеяться. Фантазировать. Я теряюсь. Уже не хочу тебя. Что буду делать, когда придёт час взять тебя? Что буду делать, утратив тебя бесповоротно?

        Хочется умереть: вопреки всему, что поддерживает в этой реальности. Эти невидимые руки имеют уста, и слова их поддерживают меня. Могу прозреть и тогда увижу, что хаос внутри головы, что многоглавые долженствования, что пантомимическая фантасмагория с тобой в главной роли - лишь причудливые иллюзии, неумело имитирующие твёрдость, или же - нечто слишком мелкое, чтобы вытолкнуть меня из этого мира. Дрожу от собственных сил, они беснуются во мне. Это сам я себя осуждаю. Это сам я люблю тебя, хочу тебя, ненавижу тебя - мою дыбу, тяжёлый жернов, пригибающий к земле. Сам. Нет предела этой самости. Будучи заключённым в ней, я забываюсь. Отрада в солипсизме. Бегство внутрь.



        LXXXV

        Где найти кого-то, подобного тебе? Могу ткнуть пальцем в толпу: вот, вот и вот, - указать лица, которые хотел бы рассмотреть поближе. Но даже среди них, лучших, нет никого, тебе равного. Как ни парадоксально, ты - не лучшая. Просто я связан с тобой нитью. Ты - испытание для меня, ты показала, что безумие настигает тех, кто не в силах вытерпеть собственное могущество.



        LXXXVI

        Если к одним стоит огромных усилий опускаться (преодолевая, скорее всего, тошноту), а до других - подниматься (в этом случае - страх), то это означает, что я - не вверху, не внизу и не посредине: я в стороне! В пустоте - в своей пустоте.



        LXXXVII

        Достаточно взгляда в мою сторону, чтобы огонь разгорелся, достаточно пары недель отчуждения, чтобы огонь потух и не загорался от потепления. Когда вспоминаю о ней, сердце едва вздрагивает, как если бы я оступился на кромке каньона, но оступился не смертельно, не упав, а всего лишь рассмеявшись.

        Слишком многое зависит от меня: я некрасив, зажат, эгоистичен, замкнут, я молчу, холоден, скучен, - этот комплекс означает, что я не получу сладкого на ужин, так как не могу за него заплатить, его заслужить. П. - это паранойя. То, что не нравится в ней, я буду защищать из пристрастия к последовательности, буду дружить с ней вопреки, быть может, неприязни, - но неприязнь эта - скорее к ситуации, к моей ситуации, частью которой П. является, а не к П. лично. Буду прятать (запихивать в чёрный мешок) неудовольствие - но отчего? во имя чего? что является мотивом? - уважение к П.? стыд перед ней? Могу ли я рассмеяться над П.? Непонятно.

        Смутно угадываю, что запретил себе наслаждаться её присутствием и поведением. Рядом с ней я слишком низко ценю себя и воспроизвожу это при удобном случае: глядя в зеркало, оценивая неказистость одежды, свои повадки etc. По направлению к П.-мыслимой сам собой задаётся вопрос: "Ты меня уважаешь?" А ответа в общем случае нет. И не нужно отвечать. Хороший ответ - прикосновение, без слов. Возникающие оговорки - признак скрываемого "нет".

        Моя литературнасыщенность делает из всякой ерунды лабиринт. Но главный камень, тяжёлый камень, заслонивший прямые пути - я-диссонансный. Либо П. неприятен мой вид, моё произношение. Либо иначе. Третьего нет. За последний месяц самооценка крайне понизилась. Чёрный ноябрь.



        LXXXVIII

        Мыслю человека, который понимает. Который знает то, о чём молчу. Который даёт мне себя - чтобы я знал так же. Этот человек в своём роде слеп. Он движется, его глаза широко раскрыты и движутся, он движется весь - но одновременно неподвижен, его глаза сомкнуты, на лице можно прочитать особое блаженство: блаженство после, не блаженство воспоминания, а блаженство предвидения - переживая сейчас, он видит будущее, всё доступно ему, всё добавляется к его блаженству, даже то, чего не увидел. Он - НАД и одновременно В. Во время и после. Внутри и вовне. Единственное прошлое для него - это настоящее, видимое глазами будущего. Это над-Будда. Его блаженство, в отличие от блаженства Будды, здесь. Блаженство, отличающееся от белки в колесе тем, что не устаёт, напротив, беспредельно ускоряется.

        Я кончился. Продолжаюсь после конца. Здравому рассудку не свойственно, чтобы мысли прыгали друг на друге - одна лежит, а другая, подпрыгивая, нарочно тяжело оседает всеми подошвами в её плоть, или наоборот, другая - это та, а та - другая, и так - в многомерности.

        Что делать теперь? Не оправдались надежды, что случай приплеснул ко мне блестящей волной, что этот человек, вот этот, может стать мне другом, самым плотским другом, - ах, я так сильно идеализировал! Я не перестану искать лучшего. Верю, что Бог - здесь, на Земле. Надеюсь встретить его одним из завтра.

        Смешно. Кто скажет, что это - не лицедейство? Моя давнишняя молитва - о сне: сон, сон, лама савахфани!

        ==========
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"