Чтобы писать, у меня мало времени, особенно сейчас, когда грядёт сессия. Полина уезжает. Наверное, сегодня мы виделись в последний раз - уже до января, хотя не расслышал дату её отъезда. Я крайне растерян. Это длится уже год. Для меня вся её жизнь - нонсенс. Нет, не говорю, что не понимаю её жизнь, - но она настолько чужда мне! Быть знакомым с тысячей людей, половина из которой постоянно вьётся вокруг - по телефону, в одном институте, в другом, на дискотеках, панк-концертах, курсах манекенщиц; постоянная смена действий, действие за действием, алчность к действию и... я чувствую, что Полина надломлена, тайно и фатально, весь этот танец - не радостен, не лёгок. Не могу соучаствовать. Чтобы выпить с нею бутылку вина, приходится тщательно выбирать время, а прежде чем просто предложить - конвульсивно дёргаться от предчувствий, что она откажется; такое случалось всего-то раз... Различается всё. Поездки за границу. Знакомые-мужчины, все, как один, маскирующие - не очень усердно - своё сексуальное желание, - но чёрт! ведь я ничего не знаю, лишь фантазирую и нанизываю картинки в упрёк себе: ты не умеешь и никогда не сумеешь так жить, ты не столь красив и не столь энергичен, чтобы равняться с ней, чтобы просто идти рядом, она элитарна, быть может, трагична, но освящена действием, она - жрица действия, ты же - бездействуешь, ты - житель раковины, малоподвижный моллюск, что ты можешь дать ей? - и что можешь получить? ведь дары, которые вы протянете друг другу, взаимно чужды, как кошке-мышатнице чужды бананы и пшённая каша.
XC
Что́ за почести ищу? Зачем они нужны мне, если часто бывают посмертными? Но и при жизни - что получаю вместе с ними? чьи-то блестящие глаза, чьё-то восхищение? - да, дружище, да, и смех твой родственен рыданию! Почести, которых алчу, личные почести: блеск в глазах конкретного, стоящего рядом человека - не обязательно Полины, ведь она не такова, и я не таков, чтобы она восхищалась, - абсолютного друга несущественного пола. Почести, тождественные оргазму, - почести-вспышка, нечто конечное, чья краткость не служит аргументом против: достаточно, чтобы оно случилось. Хотеть этого - лучше, чем ничего не хотеть.
XCI
Между сентябрём 1992 (Ницше) и декабрём 1997 - пять лет. На этот раз моей вехой, знаком препинания стала Полина: запятая (а может быть точка?), которая длится уже год, то есть с ноября 1996. Я привержен хронологии. Но в детстве не было нужды в датах и вычислении разностей, время было переполнено. Датируются лишь вехи, то, относительно чего окружающее более-менее равномерно.
Сейчас я готов поставить точку (в намеченном выше смысле)... Точку в сочинительстве. Критика Полининых знакомых упала слишком глубоко - пролетев достаточно, чтобы накопить кинетическую энергию для удара. Не сказать, чтобы я не осознавал своё стремление казаться, лицедейское приукрашивание. Понимая, считал это внутренней проблемой, не мешающей говорить. Но критик увидел. И осудил мою межеумность так: слишком сложен для глупцов, но легко разоблачаем мудрецами.
Теперь я потерял чувство правды, не знаю, что из моих слов подлинно, а что притворно. Может быть, ключ к самообвинению кроется в преувеличенной значимости оппозиции "правда - притворство". Так ли уж страшно притворство? К тому же я притворяюсь не полностью: побрякушки мутных метафор и торжественных слов появляются там, где пытаюсь сыграть поэта и руководствуюсь представлением о поэте, которое вынес из знакомства с Паулем Целаном и некоторыми другими. А ведь я начал писать верлибром до чтения Целана, до того, как в моей домашней библиотеке появилась антология западной поэзии из БВЛ.
Сейчас охладел к поэзии, несмотря на проползания теоретических мыслей о ней, как ином языке, иной организации дискурса, альтернативе рациональному. Всё-таки остро переживаю эту критику... мнится уж, что нет ничего в себе, достойного, чтобы высказать. Подступаю к листку бумаги, - и ни стихов, ни исповедальной прозы, ни художественной. Но если подумать: оказываюсь несостоятельным только внутри шаблона, некоторого ансамбля состояний, форм и приёмов, а именно - внутри детской фантазии о творчестве, так похожей на народное представление о быте, скажем, учёного или царя. С болью во мне ломается миф, сообразно которому я сакрализовал, возгонял самоощущение. Этот миф мешает. Из-за него я пытаюсь говорить не так, как хотел бы, накрашиваю губы своим мыслям, нарумяниваю и одеваю в цветастое - и вот первый же прохожий признал в них проституток!
Но плоть этих мыслей подлинна. Играя в поэта, я пытаюсь сделать - можно сказать "сфабриковать" - нечто красивое, а последний эпитет должен высказать зритель-читатель. Пытаюсь казаться странным, причудливым, глубокомысленным при всём том, но - казаться. И как назло, подлинные ощущения странности и причудливости, глубины, ритма и пластики в движении вещей оказываются невыразимыми, слово натыкается на глухую стену, ритмика стиха фальшивит и сбивается на пошлые мотивчики.
Мне недостаёт пристальности, я недостаточно всматривался вглубь. Когда писал стихи, то был вынужден лгать: надеялся, что среди лжи окажется подлинное, что вихляния мелодии, хотя бы одно из пяти, будут доносить исходную тональность, отвечать, быть соразмерными поводу для стихотворения. Обычно поводом было словосочетание. "Люди, которые пишут ни о чём". Люблю необычные словосочетания. Их новизна, их податливость для осмысления, новоосмысление: вот-вот из-под попросту новых слов проглянет новая истина! нечто значимое!
И кажется, что осуществлять познание можно даже методами версификации - ведь посредником всегда выступает человеческое понимание, разум ассимилирует новизну, новизна становится стимулом, хаотические толчки заставляют мысль двигаться быстрее и в неожиданных, нешаблонных направлениях. Спонтанная, неуправляемая метафоризация, компиляция текста до смысла - вот как я назвал бы свои концептуальные установки. Именно они негласно прибавляются к субъективной эстетике, которой руководствуюсь при отборе словесных и идейных конструктов для стиха, к моему желанию казаться, щегольству перед читателем.
Нужно разобраться в самом себе, узнать, точнее, рассказать о том, зачем пишу, почему живу так, как живу, почему так болезненны отношения с Полиной, почему мир мне так неудобен, - и я был бы рад, если б это осуществилось в виде и методами поэзии. Нужно не пытаться казаться - тогда последнее удастся с бо́льшим успехом.
XCII
Видеть полнокровную и сильную Самость удручает: думаешь, как несхожи твой и чужой миры, в том мире ты не можешь распоряжаться, не знаешь, примет ли он тебя, заметит ли вообще, но и боишься, что не примешь его, нечто столь инородное...
XCIII
Беседа взахлёб иссушает, истощает. Завлекая в одну и ту же сторону, она делает молчание чем-то противоположным искренности и близости, чем-то недружелюбным. Нужно лечиться молчаньем... лечить своё молчанье.
XCIV
Если пригреться внутри секунды, то год, как в детстве, представляется больши́м. Что произошло за этот год? Экзамен, с которого я уходил впервые вместе с Полиной. Недавнее тёплое прощание, не навсегда, после которого остался привкус недостаточности: что-то со мной, чего-то делаю слишком мало! Каким видят меня окружающие? Замкнутым, сухим, холодным? (Именно в терминах ощущений!)
Этот год целиком связан с Полиной. Почему так открыто о ней говорю теперь? Мне позволено это после "Линии отрыва". Устал умалчивать. Вытеснение мало чему помогает. Вытесняя мысли о своём надтреснутом облике, я не стану красивее, рубцы и выемки не зарастут. Не столько говорить "правду", сколько искать "правду", говоря. Сейчас совершенно всё равно. Нет смысла прятаться, тем более приходится чаще прятаться от самого себя. Мысли о Полине вымотали. Я иссушён. Предметностью, сфокусированностью умолчания.
Сух и вял потому ещё, что оградил себя толстыми стенами. Тот, кто остался в этой каменной коробке, тоже изменился, хотя "умер" - это лишь лживая метафора... Я отказал себе в праве действовать. Не действуя, я разучился действовать, как разучиваются ходить те, кто долго лежал. Этот запрет действовать протёк во все капилляры, запретил самое мысль, способность анализировать. Положение кажется безвыходным. Дело в женщине. Не конкретной (той, что встречает рождество в Париже). Не в ней.
XCV
Я внутренне тороплюсь. Как торопился весь минувший год. Торопился увидеть Полину, ещё раз узнать, существую ли сам, достоин ли чьей-либо благосклонности, дружбы, могу ли действовать без лишних рефлексий... И сейчас её жду. Из-за экзаменов не пишу, почти не читаю. Нашёл тихий уголок и там гноюсь, уже не чувствуя боли, глядя мимо боли, если она вдруг попадается на глаза. Глядя мимо многого - прозрачным слепым взглядом. Не видеть. Не вспоминать - чтобы сердце не обрывало стропы своим всполошным трепыханием. Широко открывать закрытые глаза. Небеса проносят надо мной размашистые бело-серо-синие рисунки, как всегда напоминающие о воле. Неокружённости предметами. Просторной двумерности, где несущественны движения вверх-вниз, позволены, но неважны́.
Если бы я осмелился, то сказал Полине: "Я не знаю, что с тобой делать." Мне недостаёт её; душу оттягивает пустота её отсутствия. Воспоминания о ней тяготят, скрывают усмешку: "Ты был таким неуклюжим! Всё делал неверно!" Если я - плох, то воспоминания всегда легко скомбинировать, чтобы это подтвердить. Не допускаю, что могу быть "хорошим". Не до конца нравлюсь Полине, ergo я плохой. Рефреном: никто не полюбит меня, я всем неприятен, сух, бездарен, глуп. Что с этим делать? Такие утверждения повторяю часто, они уже пообтёрлись, скололись острые углы: они вросли в меня, моя плоть обступила их копья и лезвия. Непосредственно сами, они не так интенсивно отрицают меня, не гонят к волчьей яме, я понял, что могу перепрыгнуть флажки. Не перепрыгиваю. Кружу внутри, и даже загонщики не могут разбить это кружение: я привык, нашёл ритм, ресурсы - не без косвенной помощи Полины. Но это отчаявшееся кружение пасмурными днями напролёт по чёрно-белизне, между елей-демонов, по утоптанному каналу среди сугробов - тягостно, скучно. Боюсь прыгнуть в сторону, как боялся всегда. Мне не к кому прыгнуть. Чтобы что-то делать (пусть даже творить зло), нужно хотя бы "быть любимым". Никто не шепчет слова ободрения, априорного, в отличие от одобрения. Полина ждёт от меня - если ждёт - готовых жестов, протеста, может быть, какой-то своеобразной высокоэстетичной панковости, прежде всего - законченности, готового текста-меня. Я же - не готов. Я иду. Спотыкаюсь. Хочу с кем-то посоветоваться. Кому-то рассказать. Даже кратчайшие слова, даже междометия могут стать опорой. Без этого не выпрыгну из серого канала-кольца.
Мои игры невеселы. Подташнивает от каждой. Иных игр нет. Или они недоступны. Пик "Полина" слишком высок. Я никудышный альпинист.
XCVI
Говорили, забывая дышать.
XCVII
Твоё имя - тёмное. Одно "а" - но оно неударное, значит не блестит, не источает свет: холодная тусклая поверхность под темнотой. Словно глубокой ночью замираешь, уткнувшись лбом в прохладный камень какой-то стены, и непонятно, внутри крепости ты или снаружи, что́ сзади тебя - заросли и спящие птицы или же полуслепые городские окна. Я - в сновидении. Нет-нет, не разубеждай меня, ведь ты - сновидение! Из трёх твоих миров я выпал в четвёртый - и стал непонятен сам себе. Если играю роль - то пьеса что-то затянулась, как мог я, режиссёр, позволить мне, актёру, жить на сцене так долго?! - я не могу уйти со сцены, я разрываюсь, ведь ускоряясь, кружу здесь у невидимой оси, сжимаю круг (а частота растёт) и наконец заменяю собой ось: кажется, что моя поверхность покидает меня, заставляют распухать, разрывают центробежные силы!
Пусть я стал говорить неразборчиво. Принимаюсь писать снова и снова, меняю листки, пробую - но нет порядка, нигде нет порядка, нет его и там, где раньше был. Могу ли сказать тебе всё, что рвётся сказаться? Приди, пожалуйста, приди и разрушь надежды, это такая терапия: рушить надежды, обманывать, обещать то, чего не обещаешь, отказывать в прикосновении... Я сам обещал себе всё. Ты - ни при чём. Ты просто движешься своим путём, подобно звезде Барнарда, отличаясь от иных, тоже куда-то ползущих, лишь скоростью. Я, кажется, шагал с тобой в ногу, - но это тут, на маленьком круге, на маленькой дуге, а там, в твоём далеке́ каждый шаг равен миллиарду моих и даже больше... не знаю, насколько.
Я не знаю тебя. Хоть и прорекал о твоей сущности. Грезил этими метафорами. Они рождались во мне, как сновидение - без прелюдий, без афиш. Я бессилен. Несколько цифр, паутинка, ведущая на запад к огромной светящейся сети, в ней теряющаяся, но продолжающая тянуться к одному месту, из которого ты вчера, подёргав, передала привет, бесплотную посылку с ядерной бомбой. Несколько цифр, которые не могу узнать. Но вот ты вернёшься - и мои символы станут мелкими, надежды - чрезмерными, тревоги и страхи - интерференцией надежд, всё - сплошь ложным: я - среди лжи, я лгу, я оболган, я - ложь! я - искажение! Треснули все зеркала. Треснули по-особому: подходя ближе, исчезаю из них. Позвони. Дозвонись. Хоть во сне. Иначе тебя встретит безумец, что срывает трубки с молчащих телефонов и, не замечая подошедшую, кричит туда название города, где тебя уже нет. ПОЗВОНИ ЕЩЁ РАЗ!
Завтра я проснусь.
XCVIII
Приближаюсь к пределу, к моменту, когда частицы, слагающие индивидуум и до сих пор согласованно реагировавшие на команды из штаба, внезапно осознают индивидуальность и разбредаются, рвут информационные связи, растаскивают коллективную цель по частным владениям, - я мог бы одобрить это, но ныне сам оказываюсь состоящим из мириад индивидуалистов: каждый отделяется от каждого, чувство посягает на чувство, мысль подавляет мысль. Внутри меня растёт энтропия. Я молился хаосу - и он пришёл. Кто выстроит меня? Кто заметит эти руины?
Слишком многое я привязал к хвосту единственной кошки. Она гуляет по своим путям - и мои мысли разбросаны по закоулкам, до самого Парижа. Неужели тоскую по не́й? По ней, о которой забываю, слова, предназначенные для которой, отдавал в другие руки и позволял этой купюре засалиться - слишком многим рукам её отдавая. Я уподобляюсь ей. Скрывающей внутри своего дворца выжженную комнату. Комнату, которая ещё жжёт. Комнату, пустоту, которую не потушить водой, вином, словами (и ещё миром - для воцарившегося, для усопшего). Что такое мои слова? Мелочь! Чтобы уехать на парижском поезде, нужна более крупная сумма. Говорю не о деньгах. Я был. Меня нет сейчас...
Даже не знаю, из-за неё ли водворилась эта всепроникающая ненаправленность. Я пьян. Сегодняшней ночью не усну. Мне дважды звонили - я ни разу не поймал апельсин. Вспоминается апельсин настоящего - он либо, ударившись, растекается по твоему лицу, либо упрямо отклоняется от пригоршни и... - мимо, мимо! Если это - лицедейство, то я переигрываю. Это уже не пьеса. Не смешно! Статисты по ходу спектакля начинают исполнять главные роли. Что со мной происходит? Я пьян. Вихрь вместо мыслей. Его мощь чрезмерна, но он замкнут - и даже подойдя близко-близко, нельзя почувствовать движение воздуха. Непонятно. Солнце в надире. Выигрыш обрамлён проигрышем. Молчит телефон. Молчит телефон. Неподвижная сумятица в голове - молчит.
XCIX
Что от меня останется потом, когда всё это кончится? Когда все телефоны отзвенят... После хаоса: что́ может быть там?...
Остаётся взорваться. И каждая мысль получит кусок, что она теребит.
C
Празднества на работе, очереди в кассу, исполнения поручений, требующих спрашивать, требовать: говорить! - экзамены, после которых меня дожидаются те девушки, которых я хотел бы, - звонки из Парижа, павшие в никуда, но льстящие мне, от них возобновляется вопрошание: что означает моё чувство к Полине? чего требую от неё? что могу ей дать? чего она ждёт? Возможно, я стыжусь, боюсь признаться себе в охлаждении к Полине, в спаде желаний. Больше не уважаю её?! Что это значит? Неужели её звучание для меня поблекло? Слишком давно её не видел. Я в самом деле значительно холоднее; экзамены отбили у меня внутренности.
Спонтанно выплёскиваемое слово чудится мне дурным - сразу, при рождении, уже нелюбимым! Всё неразборчивее. Буква "е" стала заваливаться на спину. Буква "у" отрастила острейший и длиннейший хвост в ущерб своей спинке, откуда тот растёт. Буква "т" утратила спинку напрочь. "О" в некоторых строчных вариациях превращается в слабое вихляние линии, восходящей к следующей букве. Гребень "и" срастается с носом соседа. Вереница мутантов, ведомая ублюдком. Сколь уничижительно! Но я привык, выписываю эту галиматью почти бесстрастно. Мною владеет лишь спешка, ненаправленное беспокойство. Не так уж давно я болен... В апреле будет год - и не ясно, что чему причина, всюду пролезает закон "propter hoc": чёрный период совпадает со всплеском эмоций, связанных с Полиной, с поступлением на работу, - вот два основных события года минувшего.
CI
Регулярно принимая душ, я не заметил, как в канализацию стёк мозг, не заметил, как серая слизь понемногу распустилась в тёплой воде. Я больше не писатель, не художник, мои подданные-слова покинули свои блестящие города. Тому косвенной причиной послужила Полина, но ещё более - кажущаяся простой работа: несколько интенсивных переживаний в первые четыре месяца, сам фон, агрессивная среда, ограничения во времени и пространстве, в активности и пассивности. Как человек, пришедший сюда увлечённым своими, стократ более интересными делами и ещё не все из них растерявший, я хочу работать как можно меньше. Работаю здесь с конца мая по февраль - то есть почти девять месяцев! - грядут наоборотные роды! "зачавшись" зрелым и бодрым, я регрессировал до несмышлёного новорожденного, что же дальше???
CII
Всё держу в себе. Даже слова, которые должен говорить ей. Скоро разорвусь от колоссального натяжения - между тем, что побуждает, и тем, что тормозит. Кажущаяся раскованность и уверенность в беседе с Полиной - плёнка, укрывшая неистовство невысказанного, хаос, ведущий к безумию, к резкому звуку рвущейся струны.
CIII
Маленькое извращение: подозревать в каждой минуте радости, спокойствия, уверенности скрытый порок, скорбь, пометившую уголок чёрной точкой, даже после самой ладно скроенной, восторженной беседы, восторженности чужим лицом, обращающимся к тебе, недоумевать и тихо твердить: "Что-то здесь не так!..." Да, "не так" - потому что слияние было неполным, лицо от лица отделял хрусталь воздушной прослойки.
Сколько времени продлится непонятность? До первого падения, до оборачивания осцилляции: тогда снова посмотрю на себя и скажу, что происходит. Я буду вынужден. Сейчас ничего не нужно. Греюсь у огня. Думаю об огне и о том, что сделать, чтобы он горел всю ночь. Мне не так уж тепло. Пустота ждёт. Она отбежала в темноту и улеглась, чутко слушая: может быть, огонь погаснет. Не понимаю своего состояния. Никто не услышит, как я шепчу: "Не хочу понимать."
CIV
Наступает время, когда всё сакральное вытекает из твоей жизни: оставшись существовать, но теперь не пересекаясь с нею, или же распавшись, вытекая в смеси жидких отходов.
В детстве ты освящал ночь. Получив достаточно пространства для волеизъявления, ты оккупировал то, что так манило, будучи недоступным, - и ежедневно наслаждался одиночеством, подводной одиссеей в темноте. Не по истинному своему желанию, не прагматически. Это было желание попробовать, может быть, желание нарушить, поставить себя в особое по сравнению с другими положение - выше, под другим углом, в другом цвете. Ты легко соглашался обживать новое пространство, терпя телесные неудобства (предмет борьбы, объект устранения для прагматизма) - во имя освящённого образа, питаясь "мифом о Ночи". Ты совершал в эти послеполуночные часы ритуальные поступки: писал так, как требовал миф, пытался соответствовать мифу во всём, - напоённый сакральным, становился святым сам, ты светился от этого! Ты превозносил одиночество. Твои досужие размышления начинались с позаимствованных, разнородных (противоречивых) посылок. Да, ты непережил те идеи, что с лёгкостью воспринял из информационного пространства - но переживанием, усвоением, предпосылкой права на собственность становилось само размышление, производя из хлама посылок некий хотя и сохранивший конгломератную структуру монолит. Ты преобразовывал изначально чужое в своё.
Но с каждым написанным в ночные часы текстом, в который не попадало основное, который был не высказыванием, а катализатором, не расходуемым при химической реакции, и тотчас же - последствием, самодостаточным, не призванным никому ничего передать, - с каждым таким опытом увеличивалось число стен вокруг тебя, вокруг играющей души, всё больше направлений оказывалось перекрытыми: размышление влияет на мотивы, на выбор между действием и торможением, торможение прилагается в тех точках, на которые указывает рассудок. Так ты стал сварливым стариком, оплёвывающим детские шалости.
CV
Для "любви" мои эмоции слишком непостоянны и довольно холодны, если они разогреваются, то тому причиной моя ситуация, проблемы, не связанные с Полиной. Пока я мыслю Полину (в самом философском смысле) - мыслю её тёплой. Прикасающейся ко мне, позволяющей прикасаться к себе. Но как только вижу её, тотчас чувствую отдалённость, отделённость, непреодолимую для прикосновений, - и тёплые чувства рассеиваются. Смотри: она смотрит куда-то в сторону, она танцует с другим, говорит с другим, холоден тон ответов на твои вопросы, - всё звучание её отдельно от тебя. Ты охлаждаешься до тех пор, пока не уедешь домой и там не примешься (собственно, начал это делать уже в момент исчезновения Полины из круга твоего внимания) вновь "мыслить" её, вновь пытаться обнять её идею, представление о ней. Реальная, своя Полина отличается от идеальной, твоей. Она, реальная, кажется слишком расхожей. Женщиной, которая даёт себя многим, но не тебе - не обязательно в сексуальном смысле. Я не научился ещё довольствоваться долей внимания, которая достаётся. Хочу большего. Почему-то.
Кажется, что занимаю не так уж мало места в памяти Полины, как утверждает моё приуменьшающее самоотрицание. Она помнит обо мне, я не незначителен для неё, оттягиваю на себя какие-то действия: звонит мне из Парижа, отмечает, по её признанию, мысли, о которых можно рассказать мне, дарит брелок, выходит из зала, чтобы проводить, показывает фотографии. Если я неприятен, если бы она хотела от меня отделаться, этих действий бы не было.
Всё сводится к неопределённости: либо некоторые действия Полины, явно не обозначенные, как направленные на меня, скажем, взгляды в мою сторону издалека, от самой сцены, в самом деле не связаны со мной, либо некоторым образом связаны, например, она хочет, чтобы я всё-таки снялся с насеста и отправился танцевать с ней и вообще подействовал. Либо действовать необходимо, либо действовать совсем не нужно. Либо меня неявно приглашают играть, либо я - параноик. Если не могу прочесть того, что неявно, то ещё не дозрел. Очень неприятно быть параноиком. Неприятно, когда бросают: "Что привязался!..." А я говорю самому себе такое постоянно: "Что ты к ней привязался!"
Общаться легче с тем, кого не уважаешь. Чьи чувства безразличны. Тогда ты почувствуешь, что свободен, так?
Я должен говорить об этом с Полиной. Твердил себе то же самое вчера, когда метался по комнате от непонятной, неформулируемой тоски. Всё время недооцениваю ум Полины и её рациональную терпимость: ведь с ней можно говорить о чём угодно, в частности о том - утрируем термины - что мне делать с "любовью" к ней. На вопрос "Ты меня уважаешь?" вряд ли можно дать какой-либо ответ, кроме определённо отрицательного. Степень колебания перед тем, как сказать "нет", означает степень оставшегося уважения, а твёрдо ответить "да" может только старый верный друг, уже испытавший тебя, уже привыкший, уже достаточно понимающий. "Да" ответить подчас не позволяет эстетика симметрии.
Если игра, направленная в мою сторону, существует, то, очевидно, Полина планирует её, рассчитывая, что я уже не девственен. А я впервые так близко общаюсь с девушкой. "Так" - то есть разговариваю, жду после занятий, звоню домой, выслушиваю приглашение на концерт и прихожу, сижу рядом с ней, перебрасываюсь умными замечаниями по поводу музыки, слушаю её слова, помогаю завернуться в шубу, снова слушаю и вдыхаю её дыхание, вижу взгляд, направленный в глаза. Всё - впервые. В умных, слишком умных разговорах я могу показаться умудрённым жизнью, а значит знакомым и с женской плотью - это домысливается по индукции, из особого рода свободы в высказываниях - но только в высказываниях! "Девственность", - иначе, отсутствие иррационального первоопыта велосипедиста, который в краткий миг озарения увидел, испытал комплекс вестибулярно-мышечных переживаний, достаточных, чтобы управлять велосипедом, - влияет на способность действовать, уверенность в действии, независимо от рационально-словесной искушённости. Так это выглядит для меня. Посмотрим, окажется ли это верным, когда я "потеряю девственность". Кавычки означают недоверие к терминам, мою иронию! Иронизирую над терминами, но не могу пока что заменить их, нуждаюсь в чём-нибудь для обозначения некоего невидного в термине смысла.
Когда жжение станет нестерпимым, я расскажу об этом Полине.
CVI
Я безмятежен, позволяю хаосу нести меня, влеком световым лучом и наблюдаю невозможное: хаос исчез, свет стал шершавой темнотой. Возможно, всё это остаётся, но чем тогда стал я? Просто жду. Жду звонка, который был обещан наяву, для обещавшей, возможно, был обещан мельком, как кидают мелкую монетку тоннельному нищему. Образы, что подцепляет всегдашняя риторика, уже не так уничижают: я не презираю себя, не смеюсь злобно над собой, не ненавижу. И боюсь, одновременно боюсь краха и успеха. То и другое проявит мою пустоту, первое - опустошит, второе - разоблачит.
CVII
Пока что будущее для меня представимо. Увижусь с Полиной не более чем через полторы недели. Уверен, что при этом буду перекапывать свою душу, вопрошая: "люблю" ли я её? не высохли ли ответвления той эмоции, что заставляла метаться по комнате, мчаться куда угодно в поисках телефона? зачем нужны все эти эмоции? Одно из моих свойств: чрезмерная сознательность, склонность портить рефлексы рефлексиями, перебрасывать русла бессознательных рек, эксклюзивные права, предоставленные Супер-Эго, сиречь - гегемония торможения. Здоровый человек не задаст подобного вопроса о ценности эмоций.
CVIII
Она меня недооценивает. Боится, что придам недопустимое, по её мнению, значение всем этим "знакам внимания" с её стороны: подаркам, фотографиям и прочему. Да, я придаю этому достаточно широкое значение независимо от её реального отношения. Однако могу и даже хочу пойти на компромисс, разделить то, что ныне из-за недоговорённости, недоопределённости слито воедино. Мне нужна она, как друг, пуще всего боюсь утратить именно дружескую связь. Но из-за недоговорённости я жестоко репрессирую себя, просеиваю действия так, чтобы не сделать ничего лишнего, что она сочтёт чрезмерным. Это торможение, сдерживание мешает быть самим собой.
В конце концов: я хочу учиться, хочу побольше узнать о себе от кого-то внешнего. С самого начала считал её более свободной в высказываниях, чем окружающее, сероватое с проблесками большинство. В то время я был недостаточно твёрд, чтобы проявить свою "свободу". Ожидал, что насмотревшись на её поведение, получив косвенное оправдание своим действиям, возьмусь реализовывать свой идеал себя - и на каждом шаге этого пути буду смотреться в неё, как в зеркало: хорошо? или плохо? и если плохо, то как, по её мнению, нужно сделать? Может быть, такая дружба слишком отягощает её, ведь у неё достаточно других дел... Но в любом случае нужно выяснить её взгляд на проблему. Потому что она не оказалась столь "свободной", как ожидал, и своим замалчиванием подвигла на замалчивание меня. Ведь она наверняка достаточно умна, достаточно опытна!... Ничего от неё не требую, осознаю свою недостаточность для чего-то "большего", чем дружба. Мы уже говорили об этом. Но столь определённо, ибо ясам тогда был ещё мягок, неопытен, слишком захвачен ситуацией, чтобы думать и высказываться обдуманно. Повторяю: она недооценивает меня, недооценивает мой рассудок. Вследствие недомолвок мой рассудок затмевается.
Я хотел бы, чтобы наша дружба продлилась долго. Хотел бы, чтобы обмен информацией не сдерживался ничем, кроме, возможно, эстетических - но не моральных - мотивов, никакими соображениями осторожности, кроме осторожности внутри какой-то игры. До недавнего времени я остерегался именно иллюзий и действий, ими вызванных: хорошо понимаю, каково быть сексуально преследуемым тем, кто не нравится или - предупреждая возражение - недостаточен для чего-то близкого. И получается, что из-за этой осторожности я забросил все свои дела, изыскания, которые вёл до знакомства с ней. Ничего, если она не одобряет некоторые стихи. Ничего, если она не одобряет мои взгляды. Мы просто дружим. Хочу двигаться свободно, не сдерживая себя, хочу без тяжести на душе - "неужели я переступаю черту?!" - ждать после занятий и провожать на троллейбусе. Не хочу придавать этому какое-то иное значение: всё может делаться просто так. Мне приятно с ней общаться. Мне интересно. Хочу как-то попытаться и для неё быть, оставаться интересным. Нужен информационный обмен. А иные значения просто мешают.
Чувствую, что она - пока единственный в моём окружении человек, способный оправдать меня, ободрить, посоветовать - пусть даже неявно. Она нужна, чтобы узнать, каков я не только на словах, но и в действии. Сам факт дружбы с нею укрепляет: я оправдан, есть основание для действий - я получу его сам, вычислю из скудных исходных данных. Возможная альтернатива: дело совсем плохо, и я не могу быть оправдан, не имею права на действие. Второй путь, пока что непредставимый: могу взять право, действовать вопреки всему, что меня отрицает. Третий путь: могу придать действиям статус бегства, переименовать, переболеть, иначе говоря, снять все непримиримые противоречия и действовать в обход. Ведь у меня достаточно других дел.
Сексуальная неудача дезориентировала бы, попросту разрушила, если бы я не был уже чуточку оправдан. Без оправдания - без неё, в случае, если она убежит от меня с перекошенным от отвращения лицом - я упаду точно. А может и не упаду.
Пока я оправдан - могу управлять своими эмоциями, твёрд, достаточно упрям, чтобы двигаться вопреки чему-либо. Мои чувства к ней могут подождать; они есть, но я не пытаюсь их воплотить.
Ей, наверное, смешно было смотреть, как я убегаю тотчас, как разговор наш коснётся больной темы, сразу же, как, попробовав подойти ближе (в метафорическом смысле) к ней, натыкаюсь на мгновенно распознанную мною стену. Я убегаю от стыда, несварения позора. Но если убрать все лишние значения, о которых говорил, то стыда, тяжкой эмоции, просто не будет! Я стану свободнее. Может быть... если не заскучаю...
CIX
Сейчас мне просто пусто. Плевать, что подумала или как - саркастически или грустно - рассмеялась Полина, оставшись в фойе после моего сконфуженного ускользновения. Тысячу раз я погребал надежду. На её плоть, на её душу.
Трудно смотреть в зеркало. Туда может провалиться всё на свете, всякая едва проросшая уверенность, уверенность без Полины, направленная в противоположную от неё сторону. Что мне эти пылкие манифесты, вопящие о дружбе? Я устал. В частности, от собственного рационализма, который Полина, возможно, толком и не увидела.
Прощаюсь? Не знаю. По-прежнему требуется её присутствие. Она подтверждает меня. Пьяница, держащийся за стенку. Только без вина. Недоумеваю: почему нахожусь здесь? почему присутствие - себя или других предметов, предметов во мне, меня во взаимосвязях с предметами - всегда так навязчиво? ведь когда-то в одном из миров я умел отменять это за мгновение щелчка пальцами? - и тут всё глупость, проборматываемая в тумане недосыпания...
Зеркало лежит на столе навзничь. Его прямоугольный глаз мёртв. Те, кто закрывает глаза мертвецам, боятся увидеть в них свой подлинный, неискажённый облик.
CX
Слишком многого жду от встреч с Полиной. Она решила со мной подружиться, я экстраполировал дружбу до предела, загорелся желанием, надеждой, что теплота, когломерат-сущность дружбы-любви, одинаково не заполняющий ни одну из них, но присутствующий в каждом, - рядом, нужно подождать, и Полина сама позовёт меня, сама отогреет. Ждать. Сама. Я не могу действовать сам. Может быть, смогу - но потом, когда буду оправдан. Когда некто - в частности, Полина - оправдает мою мимику, мою жестикуляцию, мою способность действовать. А так - всё безвыходно...
Я должен рассказать суть проблем Полине. Кровососущего паразита-значение заменить шелкопрядом. Образ "Полины осуждающей" вытягивает из меня соки. "Если Полина не принимает, то никто другой не примет и подавно." Внимание сфокусировалось на ней, и каждое её действие, заполнив всё поле зрения, рождает мальстрём. Её образу, сложившемуся в моём сознании, я передал управление моим сознанием, рассудком, всем во мне! Итак, одна часть меня управляет остальным. Безусловно не умея (как всякий ребёнок, начинающий онтогенез чистым, без опыта, не определённым) управлять, я приглашаю правителя с чужбины - и отдаюсь его воле без остатка. Воистину, безумцем становится тот, кто не в силах выдержать собственную мощь. Ибо власть, которую имеет одна моя часть над другой, чрезмерно велика, и она есть моя мощь, мощь моего подчинения, более обще - моей веры. Напряжение рвёт плоть; плоть рвёт саму себя - любя, ненавидя, вырываясь, сдерживая.
CXI
Нет выхода. В дни скорби все минувшие скорби кажутся истиной. Неистовство. Неподвижное неистовство. Что мне все эти беседы? Они могут незначительно отсрочить что-то, что лежит под скорбью. Едва отодвинуть. Когда-то я мог воскликнуть: "Мне тяжело без тебя!" Сейчас я кричу молча: "Мне тяжело без!" Нужно распадаться. Но даже держит меня - отсутствие!...
CXII
Равновесие
Я присел за стол минута в минуту, как кончилось время, отведённое когда-то мной самим, - дальше начинается преступление. Истратил вечер почти впустую. В цветных картинках, что мерцали в воображении только что - это была просто чужая книга, по-своему совершенная, по-своему пустая, - тоже случилось завершение: победа, остановка, прощание, отдых. Да, я сижу здесь и собираю по кусочкам своё завершение, иначе дорога останется непрерывной, и моя тоска - безутешной, не прерываемой ничем, подобно дороге, ни впереди, ни позади.
Куда-то иду. Что-то прошёл. Наверное, вышел на свежий воздух. Это может оказаться иллюзией - и следующий поворот, следующий день ввергнет меня в очередное, продолжающее прежнее, приключение, точь-в-точь, как в этой книге... Но так легче: стукнуть посохом и сказать: "Здесь конец. Я так решил," - пусть даже ничего ещё не кончилось. Это провозглашение становится иллюзорным лишь, если неокончившееся подлинно, - и в этом случае я тоже чуть-чуть победил.
Всё жду, когда мне надоест давняя способность приподниматься над битвой двух армий - способность, обеспеченная иллюзорностью битвы, идеальностью происходящего. Всё происходит в воображении, среди идей. Кроме такого, не знаю больше способа жить. Я обречён искать реальность за пределами солипсической капсулы, обречён спрашивать... какой предлог поставить здесь? как связать инфинитив и местоимение "её"? - вот так: спрашивать в её сторону. Двигаться туда. Понимая, что на этом пути не покину себя.
Не возьмусь отвечать на вопросы в этот преступный час, третий час ночи, следующая за которой будет принуждать меня куда сильнее... Иногда кажется, что я слаб, что моя сила не увеличилась, оставаясь силой одинокого зелёного стебля перед мощью катящейся горы. Это - чувство усталости. Противостояние слишком интенсивно, оно не прерывается, как уже говорилось... И не могу отдохнуть. Сам поиск тихого места требует мощи, каждый шаг сопряжён с тратой энергии, которой у меня, как кажется, совсем нет. Я окружён отрицанием. Отрицание же служит мне оружием. Логическая операция в моём мире материальна столь же, сколь материальны эмоции. Она стала войском, стала мечом.
...Но я говорил о "завершении". Оно горчит, как всякая потеря. Остался звон в ушах: пришла тишина. Может быть следует ей подчиниться, войти в резонанс - и затихнуть. Совсем. Как я устал! Я - бродяга. Нет цели. Пройденное отделилось от меня. Настоящее - этот шаг, этот ландшафт вокруг - вызывает недоумение, удивление: вот как, я здесь?! Дорога впереди не существует, но и утверждать, что прокладываю её, я не могу. Не знаю, что движет скитальчеством. Помещая в воображении частичку этого скитальчества в ду́ши окружающих людей, восклицая и веруя в это, как в "истину": "вот, все они - бродяги, их скорбь сродни моей, она существует, эта неясная скорбь, она царит в их душах, эта тоска!" - я, злобный от усталости, пытаюсь отомстить всем весёлым горожанам, не заметившим ладони, что протянута за подаяньем. Да, нищенствую здесь. Что-то прошу у людей, и мне не дают. Может быть, слишком робок - чрезмерно почитая их слаженные беседы и смех, видящийся мне весёлым, я прошу совсем беззвучно: они не замечают.
Плохо, что не могу высказать переживания поэтически. Однако поэзия - это также и зашифровка, а я хочу, чтобы что-то прояснилось. Стихи - это разговор с читателем, я же хочу говорить с самим собой, не втискивая слова в каноны ритма и символики, не изощряясь, дабы создать некую новую форму, совершенство, музыку, тормошащую сердца, - не лицедействуя, стоять рядом со своей пустотой, смотреть прямо на неё, признавать её собственной и отметать этим присвоением все обвинения в пустоте. Ведь мир обвиняет меня... И все тексты суть попытки оправдать себя, побочным продуктом чего - поскольку самооправдание должно быть максимально широким, глобальным - будет оправдание всего мира, неважно, видимый он или сущий. Так хочется сказать: "Это - моё!" - и найти наконец ложе для долгого отдыха.
Скучно. Тоскливо. Хочется спать. Те, кто презрительно назовёт это "жалобой", выдадут себя: подобными словами их принуждали сострадать, от них требовали жалости, - значит, и они от чего-то устали. Я не жалуюсь. Констатирую. Моё состояние, просеянное через нервные клетки, оседает на бумагу несхожим, но продолжающимся узором. В самом деле не знаю, куда дальше идти. Боль, вспыхивающая там и сям, побуждает бежать, бежать без направления, в панике. Куда мне идти? Всякое высказывание зачеркнёт. "Вот, смотри, это уже случилось - тогда, когда ты провидел его; а случиться ему был отведён лишь раз." Глядя в будущее, вынуждаю себя слепнуть. Но в настоящем, где я заперся, должен присутствовать хотя бы вектор, первая производная от текущей координаты - чтобы был ясен градиент, - и этого нет, и я не знаю, куда соскользну завтра. Или же нахожусь в устойчивом равновесии, в месте, где градиент сплеснулся: шарик, ставший на чертеже плоским, пустым внутри карандашным кружком, покоится на дне нарисованной белой впадины. Идти некуда. Равновесие.
CXIII
Свойство Полины, подобное фототропизму: переползать туда, где интенсивнее разговор, переползать совершенно рефлекторно.
CXIV
...Тяжелы воспоминания, тяжела необъяснённость, если угодно, в угасшей влюблённости. Можно назвать и так, если она, Полина, проявляет пиетет к слову "любовь" и считает, что нельзя случайное увлечение называть столь величественно. Я так и не понял, что же это было. Эмоции потухли по нескольким причинам:
а) мы с Полиной слишком разъединены, различны наши миры;
б) она слишком требовательна, глубинно моральна, равно как и я;
в) я отчаялся интерпретировать её действия: она приближается? она держит дистанцию? она отталкивается?;
г) мы слишком давно знакомы (год - это давно?), наступает кризис, свойственный всякой дружбе: набор шаблонов поведения собеседника наскучил, вроде бы почти всё познано, вообще что-то достигнуто, взято, получено; мы начинаем прятаться друг от друга - я замечаю это за собой и чувствую в ней;
д) надежды не оправдались: я переоцениваю Полинино тяготение ко мне, переоцениваю собственную способность действовать; здесь я вряд ли получу женщину, плоть женщины, вспотевшую кожу, отверстие;
е) в комплексе впечатлений, называемом "Полина", начинает проглядывать пустота, в которой я не найду того, чего ищу; Полина, ставшая более познанной, более определённой, перестаёт в какой-то мере быть необходимой, снова - не оправдывает надежд на что-то, не ограничивающееся сексом, оказывается лишённой того специума, который я приписал идеальному в обоих смыслах образу "Друга", именно такого, какой нужен; не удивлюсь и не обижусь, если то же происходит и со мной в её глазах, ведь это свойственно всякому общению.
При всём резерве, величия Полины убыло, или нет, что-то сдвинулось, и она перестала быть для меня Учителем, Оправдателем, Ведущим. В свою очередь могу упрекнуть себя в нерешительности, неспособности к действию, сосредоточенности на своём, общей хореографической холодности (по аналогии с "эмоциональной", - но эмоциональное охлаждение наступило только сейчас). Это симптоматично. Я надеялся, что Полина научит меня формам обозначения дружбы и (чуть покривясь) любви, формам проявления: как прикасаться, как делать подарки, как звонить просто так. Я забываю! Может быть, Полина видит меня именно "холодным", неповоротливым, никак не разогревающимся, - и я такой из-за особенности памяти, проявившейся только в отношениях с Полиной: каждый раз встречаюсь с ней, будто мы совершенно незнакомы, будто ещё не друзья, постоянно забываю все беседы, которым довелось случиться. И вот, конечно: я холоден, отталкиваюсь более, чем, как кажется, отталкивается она. Круговерть эмоций разбудила вытеснение: в периоды эмоционального хаоса я отталкивал всё позитивное, вытеснял то, что доставляло боль, все воспоминания, всё представление о Полине в целом. Боль бессилия. Боль, натянутую между противоречащими утверждениями.
CXV
Полина своими высказываниями, общей окраской высказываний, в значительной мере, своей иронией (однажды я заметил, что "ты неспособна быть женой гения, потому что слишком требовательна") создала установку на определённого рода "отрицание" существующего во имя должного. В отношениях с Полиной я надеялся, что всё-таки смогу "удовлетворить" её, - к сожалению, чувствовал себя при этом весьма скованным, не действовал там, где хотел, сдавливал фантазию, не пуская её управлять действиями.
Когда-то я призывал к неконтролируемому действию, к спонтанности... Но "выбор", "решение", "осознанное планирование" оказались приписанными к аду - в итоге, если развить метафору, опустел рай!...
CXVI
Я ищу в людях торжественность. Нечто тонко патетическое.
CXVII
Frustration - не от фиаско. Хотя... можно ли назвать фиаско отношения (в самом математическом смысле, но не арифметическом: как функция) с Полиной? - Прости, я - не панк. Тяготею к чему-то похожему, но прочитав книгу о родоначальниках панка, сделал вывод, что жить так - ещё не всё. Сейчас в голове - смятение. Слишком многому не даётся право на слова. Да-да, цербер, неопределимый стражник (многоглавый, конечно) мешает обитателям подземного царства вернуть себе имена, войти в синтаксические структуры. Я теряюсь - в смысле растерянности и в смысле потери. Теряюсь в самом себе. Лишь часть меня богата и сильна, другая часть не выдерживает той мощи, задыхается в той роскоши. Вот моя слабость. Слишком многое нужно сказать. Слишком настойчивы и обильны мысли. Они сталкиваются. Теперь они неподвижны.
CXVIII
Я - собеседник. Включабелен в круг бесед компании, бесед с щедро отмеренной долей иронии, непременно искренних, старающихся сойти с рельс ничего не значащих риторических пропозиций в сторону "подлинности", невыдуманных случаев, эмоционально подтвержденных мнений и прямых мотивов, коль уж они предъявлены. Бесед, тональности которых не режут мой слух, а если и случается, это очень легко простить ввиду душ говоривших, которым придаю незаурядное достоинство. Я - в кругу лучших из тех, кто доступен. Пусть они - неполная выборка из всех лучших. Пусть самая лучшая персона ускользнула сегодня. Но эту последнюю я уже достаточно интерпретировал, жду от нее немногого, быть может, меньше или больше, чем получу. ...Другие, неизвестные, большее обещают, открыты несколько ходов в центральном зале лабиринта.
CXIX
Удивительно, что надежды не разрушаются от событий, так явно указывающих на их тщету, но зна́ком, а в следующий миг и глашатаем рухнувших надежд становятся события мелкие, одно из неотличимых друг от друга звеньев обыденности, ни для кого другого, кроме меня, не заметное. Пока что спектакль нельзя назвать трагедией: главные герои живы и даже не в ссоре. Но что-то сказало мне: finita. Могу сейчас ошибаться. Сказал так и оставил лазейку, ведь я - жив. Не хочу называть имён: нужно считать, что герои этой драмы безымянны, потому что не покидали сцены, они внутри моей головы, я сам - здесь, внутри. Как же хочется уверовать в утверждения солипсизма! Но желание веровать - плохой признак. Чудится, что оно - подлинно, подкреплено эмоциями, не только волей интеллекта. Тот, кто уверовал, не видит больше свой беспорядочный дрейф по беспорядочной зыби в бесконечном - материальном лишь частично - океане. Пока жива вера, дороги делятся на прямые, по которым идёшь, и уходящие в сторону подобно малодушным ученикам. Наука не в полной мере выходит из-под понятия "веры" - её путь пока что слишком прям. Вера непредставима для меня ещё... Отчаяние подвигает на веру, но такая вера ненадёжна. Сейчас мне нужно спрятаться. Подождать.
Будучи дружен с Полиной, будучи принимаем ею - читал это в интонации, - я чувствовал себя оправданным. Какое-то время был уверен, что в следующую встречу оправдание подтвердится очередными дружелюбными нотками - и воздвигался мост, по которому я шествовал над событиями, что-то совершая, но не вычитывая в нём самоотрицания. Меня поддерживало - насколько буквальным может быть штамп - на весу то, что, как я верил, произойдёт в следующую пятницу или понедельник, а в прошлом семестре... кажется, в другие дни недели. Эта вера порождена элементарной экстраполяцией, без которой трудно жить: то, что произошло вчера и сегодня, почти наверняка произойдёт и завтра, - тем более что бессознательно мы применяем линейную экстраполяцию, как самую утешительную, не сулящую провалов, и если уж падение - то ровное, вполне предсказуемое. "Быть пессимистом", подозревать нелинейность в каждой прямой - весьма беспокойная, открытая для паранойи жизнь, хотя... терапевтические разновидности "веры" и "надежды" всё же суть "помрачения" рассудка, замена реального ландшафта льстящей нам чуть бо́лее, подправленной, искажённой картинкой. И я хотел бы дать себе право на подобные "помрачения", наркотики - убивающие, но с гораздо большей вероятностью ободряющие.
CXX
Моё поведение, экспрессия, глубокомысленно-нахмуренные маски даже если удаются, то всё равно ничего не сто́ят, не подтверждены некоей подлинностью - если только не является подлинностью само высказывание, позыв делать так, жестикулировать так, выглядеть этим. И в моменты сокрушительных, вкрадчиво сокрушительных прозрений осознаю́, что не смогу купить за эту размалёванную бумагу ничего из того, что хочу: хоть бы одну женскую душу, пусть просто душу, с которой можно объединиться, насколько позволят душевные травмы обоих, не мешаясь, - не отталкивая, как горб, противящийся пальцам того, кто хотел бы, чтобы его не было. Да-да, я хочу слияния душ, оставляющего каждой достаточную Свободу, но говорящего той и другой: "Ты не один."
Знаю, насколько это идеально - как вредоносна абсолютизация, как чрезмерно влияние тех самых душевных травм: они даже не подпускают нас, скрывают друг от друга, мы расходимся, как злейшие враги, убеждённые, что он - пустой и самовлюбленный s.nob. или гнусавящий зануда или наглец в-автобусе-толкается-та́к-ни-на-кого-не-обращает-внимания, что она - никчёмная кокетка, пустота которой написана на лице и прозрачными струями хлещет из глаз, или... кто? - нельзя разыскать: нас не видно, его не видно, её не видно, мы замурованы в искорёженных травмами душах, засыпаны пространством и только и можем, что пересыпа́ться вместе с ним - не искать, не спрашивать, не рваться навстречу.
Я так хотел бы, чтобы всё лучшее в мире совершалось само собой, без усилий, и спонтанность толковалась, как знак качества, поставленный на "лучшем". Назвать "ложью" эти фантазии, зачеркнуть? - ведь здесь, сейчас этого нет, но я хочу, но их нет - и не будет, и нужно перестать выть и просто зачеркнуть всё, но что же тогда останется? Останется день. И нечаянное искусство как-надо-действовать, автоматическая ловкость, бросающая меня в пространство, как прост следующий шаг, как просто всё, пока не остановишься и не влезешь с вопросами к себе в душу, не надо, там хаос из проводов и разноцветных конденсаторов, этот порядок кажется тебе, спрашивающему, хаосом, ведь ты спрашиваешь, а значит ничего не знаешь!
Можно блуждать по абстракциям, сцеплять слова, читать чужие книги и сочинять в ответ дифирамбы и диатрибы, пытаться объяснить мир, сменить понятийную базу и пытаться вновь, меняя и меняя, можно зарываться в грёзы и пытаться описать их, остановить с помощью тех же слов, общего для поэзии и философии инструмента. Но всё это либо движимо, либо перебиваемо самым интересным интересом: сексуальным желанием, сексуальным тщеславием, не желающим довольствоваться этой серенькой и страшненькой первой-попавшейся, тоже измученной собственной пустотой и неказистостью, так же алчущей короля, но готовой броситься на шею и на захудалый колышек к первому улыбнувшемуся бродяге, - ...нет, не желающим, получив хотя бы это, задерживаться здесь надолго, и кроме того, не желающим любить или быть любимым из сострадания, желающим большего, а если никак не удаётся получить - желающим разрушиться, наконец-то перестать.
CXXI
Признаться ли в бессилии? Бессилии сформулировать своё кредо, тщетности попыток нарисовать будущее, расчертить его на графы, в которых или хотя бы поперёк придётся написать что-то неумышленными, как всегда, действиями. В бессилии извивом туловища взломать кокон, тесную чешую из языковых шаблонов и их смыслов-марионеток, повинных тем уже, что остаются прежними, когда я вынимаю их из ящика, повинных отдельностью, как всякие предметы. В бессилии высказать всё, о чём думается: страшно, что высказывания будут признаны банальностью, даже не выйдя из-под пишущего инструмента, не выйдя на свет, испытующий вербализуемое в тамбуре сознания, - ведь боюсь непослушания слов и до сих пор не управлял, лишь наблюдал за ними, робея вычеркивать, переставлять, комкать, начинать заново. ...В бессилии подчиняться видениям, которые могли бы подчинять, и вскармливать те, что подобны бликам и теням, бликам разноцветных теней, струйкам дыма.
Я бессилен управлять - насколько можно набить это слово смыслами. Укрепляет в бессилии метафизическое суеверие (кто знает, возможно, вкрадчивостью и ужимками оно формулирует суть некой травмы, рассредоточенной внутри прошлого или заданной в точке), что всякое умышленное действие, совершаемое ли тотчас после "умышления" или заранее спланированное, обязательно не состоится, или пойдет вбок, расщепляя материал, или породит недружелюбные ко мне события, передвинет стрелку на фальшивый путь, не туда, где мне место.
Круг замкнулся: я "оказался лицом к лицу" со змеиными головами, растущими с другого конца, и должен пожрать их, именно пожрать, ибо отсечение в этой аллегории соответствует безумию: вытеснению, лоботомии. Самопознание не выводит не только за рамки предмета, но и за рамки ситуации. Только самопознание. Выход осуществляется всегда за счёт Внешнего, Иного - случайных событий, внезапных улыбок.
CXXII
Могу обвинить людей в том, что они недостаточно велики, недостаточно цветны́, и потому нельзя наслаждаться разноцветным блеском их бытия. Рядом с мелким мелок и я. Мысли наступают на меня великанским ботинком.
CXXIII
Одиночество не как поэтизированное клише, а как синдром - совокупность симптомов, как ситуация - совокупность событий, фактография, описание ранга спецификации. Одиночество, худосочный термин, в котором многозначность смысла так сильно отличается от однозначности значения, от грубости и простоты означающего: суррогат, макет, двумерная иллюстрация, отсылка. Одиночество, не избываемое в именовании, остающееся нераспечатанным, неназванным: я вновь остался наедине с ним. Невысказываемость одиночества, добавленная в него ещё одним симптомом. Я заперт.
CXXIV
Одинокая любовь - густые заросли. (Образ из "Манъёсю".)
CXXV
Темы, избранные мной, дабы заполнить пустоту листков, нет-нет, не только листков, - эти темы обнаружили свой порок, они могут рассы́паться, как рассыпается набор ожидавшей быть какой-то книги, неважно, по приговору палачей или же мышей. Нет ничего опаснее недоверия к рассудку. Уже снятся сны, в которых персонаж, представляющий меня, безнадёжно уверен в собственном безумии, которое и появляется через миг.
Парадоксально, но теперь, в лучших традициях бихевиоризма, я - скомканные в ком формы поведения, происхождение которых забыто, субъект, ранее находившийся под ними, потерян, они управляют друг другом, и эфемерный управляющий центр - лишь иллюзия, как иллюзорно местоположение лампы в зеркале, но с иным источником - его оплетают, рисуя несуществующий контур, векторы этих поверхностных управлений, амбиций мебели и масок. Я, оставшийся я, уже не хочу управлять. Формы стали преданной стражей, кирпичами в стене моей комнаты.
Высказывания вертятся, выскальзывая. Высказываются выскальзывания. Завтра могу сорваться, это даст седину в волосы, если случится в тёмное время суток, и во всяком случае надтреснет микросхемы в голове, так что формы, скрежеща, как тысячи сошедшихся мечей, припустят сильней в своём танце, и перо будет выписывать совершенно иные вензеля.
CXXVI
Внутри себя - подстерегает усталость. Давно устал хотеть того и тех, чего и кого нельзя получить. Ограничимся даже "тех, кого". Предметы рано или поздно приходят ко мне сами. Люди - непростые предметы. Я устал ждать - и начинаю действовать. Теперь безразлично, какие следствия вызывают движения. Ожидание предполагало уважение к ожидаемому, а действие бесцеремонно. Устал философствовать. Слепленная наспех мудрость посчитала себя достаточной - и занимается своим делом, не отвлекаясь на разговоры, точит во мне извилистые ходы. Устал от слов. Они лгут. В их лжи виноват я. Устал от виновности. Я не виновен.
CXXVII
Не чувствую будущего. Будущее, наверное, должно пружинить под руками, которые мысль протягивает вперёд, двигаясь ощупью. Где-то впереди - завтра. Послезавтрашний понедельник. Книга о "Металлике", обещанная Полиной. Май. Ну это-то ещё чувствую. И всё-таки будущее, что могу собрать по клочочкам, весьма походит на грёзу, досужую грёзу, какими пробавляюсь, бывает, перед сном.
CXXVIII
Расставлены заборы, ограничивающие бег мысли. Натыкаюсь на запреты. Так было и раньше, не нужно, дружище, помещать эту репрессивность только в новейшую историю онтогенеза - рядом с Полиной, можно уже сказать "после". После знакомства с Полиной информация хлынула потоком - и демон, повелевавший ранее в маленьком анклаве, увидел новые земли, новую пищу, плоть, ещё не ведающую о паразитах. Информации сверх меры. Плещется через край.
CXXIX
Незаметно для себя отрицаю отрицание и отдаюсь происходящему, отталкивая ложь, как оценку, но и не произнося вердикт "правда!". Многое я наблюдаю с тошнотой: как всё не ново! какие глупые гримасы оно корчит! Неприятны люди, кроме немногих. Но рядом с немногими произношу в себе: "Горе! - ибо не смогу ничего дать им!" Произношу с тошнотой: ведь нет во мне страсти, чтобы слова блестели или жгли, не вижу ни взлёта, ни падения, одно лишь серое равновесие.
Вот: смотрю на лучших из людей, сам их выбрал, - и они не знают об этом. Хочу вдыхать запахи душ. Делаю это. И чувствуемое кажется ложью: как просты оказались эти запахи! Чего же требую от людей? ка́к должны пахнуть они? Уж не свою ли сумятицу я хотел бы привнести к ним в души?... Ищу в людях красоту и гордость, гордость и ум, ум и способность к грусти. Хотел бы подниматься к человеку - и тот должен встречать и принимать меня, иначе не пущусь в путь. Хотел бы править себя его резцом, резцом его суда - но не служить! Ибо сей суд - без бранных слов и гримас гнева, он подтверждён и оправдан всем, что известно нам обоим, судье и ответчику.
Ах, неужели "Я виновен!" хочется сказать?! Да. Я плох - и виновен в неподвижности. Буду править себя, но прежде нужно исправить мельчайшую деталь - страх, что дело, вершимое мастером, который плох, тщетно. Я сам осудил себя быть "плохим"? Меня неправедно судили ранее недружественные судьи, и суд этот силён настолько, что вошёл внутрь и судит изнутри. "Я плох," - шепчется, и все дела бросаю на полпути. Устал быть плохим - и вот, от усталости бросаю даже дело, которое наполняет меня, прельщает сладостью игры и полновесностью выигрыша. Устал от неправедных дисциплин и от дисциплины отрицания, а значит во гневе отталкиваю теперь всякую дисциплину, даже служащую мне сильнее, нежели я должен служить ей. Суды и вскрики усталости совершаются за секунду. Отказываюсь от себя и иду в мир, чтобы он просы́пал в меня свои смены цвета и всплески форм. Смотрю на лица людей. Кажется, знаю кого ищу... - того, кто скажет: "Ты хорош," - того, от кого приму эти слова. - Кому нет богов на небесах, тот ищет богов на земле! И "быть виноватым" - клеймо его, "служить" - жажда его от жжения клейма.
CXXX
Представление о тебе было неверным. Но сказав так, понимаю, что спустя пару-тройку, нет, пару десятков строк придётся сказать другое: "Представление о тебе было верным." Преследующая меня идея "гиперпроницательности" увеличивает беспорядок в мыслях. Предсказал многое - но ныне, когда предсказанное воплотилось, предсказания стали бесполезными, ныне важна ориентация, адаптивность, способность не падать от толчков событий, напротив, идти, находя на каждом шаге компромисс между дующим извне ветром и внутренними интенциями - идти по изолинии, по оптимальной траектории. Парадоксально: прорицания были значимы только тогда, когда казались неистинными. Прорицания - которые менее всего предостерегают...
Общение с тобою радикально изменило меня. И всё же я остался прежним, тому свидетельство твои ироничные замечания - ирония друга, знакомого с чужими недостатками, бессильного их исправить. Остался прежним: сижу один и пишу. Не надеюсь высказать всё тебе - потому что беседа с тобой требует высокой плотности. Не повторения.
CXXXI
Как неосновательны события! Всё здесь - какое-то нетвёрдое. Явленная мне реальность схожа с фантазией, там и тут процент осязательных впечатлений одинаково низок, цепочка событий воображается со странной изощрённостью, превосходящей изощрённость сна, и упорно избегаются моменты "исполнения желаний", завершения, - отодвигаются ожиданием так, что ожидание загнивает изнутри.
На протяжении полутора лет я был подозрительно отменяемо увлечён одной женщиной. Теперь пытаюсь убедить себя в "мелкости", этой самой "отменяемости" переживаний, - но, будь так, малость происходившего несоизмерима с царящим сейчас опустошением: будто бы стою на руинах своего дома. Неслитность, стробоскопичность наших встреч. Различие в ритмах. Быстрый ритм её жизни привнёс в мои медленные колебания дополнительные гармоники - призвук, дребезг безумия. Я только и делал, что душил себя. Связывал запястья. Цеплял к ногам чугунные шары. Помещал нервы в стальную оплётку. Теперь моё сердце пытается жить своей жизнью и по ночам молча и отчаянно рвётся с поводка.
Я, анахорет, познал несовместимость с другим миром, всё ви́дение (или виде́ние) которого сосредоточено в одном из объектов моего, ярком и манящем, но не дающемся в руки, выбивающемся из вероятностных моделей, таком неуклюжем (это кажется жестокостью) среди хрустальных замков внутреннего ландшафта. Теперь этот иной мир снова завернулся в поло́тна плоти, место, где он сокрыт, стало плоским: случайные встречи в троллейбусе успокаивают (да, проливаются бальзамом...), но не сближают.
CXXXII
Когда-то говорил, что не имею будущего. Но перечитав старые тексты, удивившись мелкости смыслов и косности слов их, понимаю, что не имею и прошлого.
Всё, что писал до сентября 1996 года, оказывается никуда не годным. Сентябрь 1996 года - встреча с Полиной. Я был тогда подхвачен отчаянием...
CXXXIII
Звоню ей после долгого (всё лето) молчания - и следует безыскусный разговор, так далёкий от широты и драматизма (в смыслах) случавшихся ранее (не вполне трезвых) бесед. ...Я ещё не понял. Ещё не смирился с тем, что здесь нет ничего тёплого, нет общности ранга близости. Когда звоню - а это само по себе сопряжено с перешагиванием как минимум страха и как максимум - эстетики достоинства и консонанса, - то жду. Прислушиваюсь. Выфильтровываю из слов несловесное, отвечающее на вопросы "Как она относится к моему звонку, с удовольствием ли, с неприязнью ли?", "Помешал ли я ей?"
Я известен ей достаточно, чтобы она морщилась от повторений - в тексте и контексте. Всё остаётся. Но быть может и саму "тайную страсть" я лишь разыгрываю, и страх перед звонком, то, что пытаюсь назвать страхом супротив тошноты, это напряжение между обязанностью и нежеланием звонить, тошнота, предваряющая слова, - тошнота осознания лживости, и источник неприязни - я сам! Хочу покинуть это скудное место, хочу забыть (!!!) её, эту неудачу, олицетворённый упрёк. Зачем длить эту пытку вариациями стыда?
Этим летом постоянно сомневаюсь в собственном здравомыслии. Разговоры с нею, но ещё больше - разговоры помимо неё, после неё (в пространстве и времени) изменили меня. Силы прибавилось на толику, я словно перешёл в иной мир, где можно не замечать своего порока. Но приходится возвращаться - и в этот момент осознаю́, что такая степень раскованности (в действиях, во внутреннем настрое, в помыслах возле действий) эквивалентна для меня безумию. Вот симптомы: гиперэмоционален, несдержан, навязчив (так же, как навязчивы его мысли!).
CXXXIV
Эта боль. Я наполнен. Больше не замечается. Эта боль больше не замечается, потому что я наполнился ею, она заменила кровь. Ссадины и порезы не огорчают. Я стоек к боли? Нет - состою из боли. И всё-таки... здесь она - это лишь имя. Она снисходит вместе с именем. Она есть "это". Нечто неопределённое - так будет честнее. Лишённое предела, оно растеклось повсюду.
Что делать? Ждать завтра. Завтра мы встретимся. Я, может быть (не завтра), найду в себе искренность. Да, вынужден разыскивать - среди сваленных в комнате предметов, ведь не найдя вещи, имени, образа, запаха, не смогу почувствовать радость, привязанность, не смогу сказать, ответить, не смогу пошевелиться. Движусь сейчас более, чем раньше, - но останавливаюсь. Моё внутреннее останавливается. В этом движении.
CXXXV
Толика подтверждения, полученная от женщины в чёрном, к которой уже встаю в позу "post-", ободрила меня - и лишила многих-многих мыслей! я пуст! весел и пуст!
CXXXVI
От Полины мне нужна сердцевина, в ней она есть, доминирует, - я способен подпитываться от Полины действием, если бы... если бы она, наставница, разделила со мной свои искусства... А я вынужден молить о наставлении!
...Отдельно стоящее дерево тоскует: с его ветвями некому сцепиться. Вой ветра в ветвях. Но не зачеркнуть прошлое. Там - Полина. Хотя ничего не случилось. Был только вихрь, закрутивший мою требуху.
Остаются простые предметы, чей ранг неопределим. Ты среди них один - неразличимый для птиц. Полина считает тебя графоманом, вздорным лицедеем: несть числа маскам, бо́льшим, чем твоё лицо. Никто не принимает всерьёз маски, все видят то, что ты прячешь под ними: лепрозный знак. Слова, камни твоей крепости, крошатся. События, наполнившие память так, что ты мнишь её весомой, - ворох картинок, нарисованных на бумажных листках. Всё схлынуло. Пляж пустынен. Тебе, деревяшке, бессмысленная сумятица форм моря-Протея казалась важной, зачинающей мудрость и величие - но ты слишком лёгок, бессилен даже утонуть.
CXXXVII
Вчера я касался плоти - гладил ладонь, скользил по костяшкам, смыкал подушечки пальцев, чертил тихие кривые по бархату щеки, следовал завиткам уха и сжимал мяклость мочек. Завтра проникну глубже - и неважно, что эта Плоть по-иному одета, по-иному слеплена, иной огонёк оживляет её и говорит со мной. Сменится тысяча кадров этой Плоти - а я всё ещё буду вопить от тщеты: нигде нет того блистательного по́троха, с которым хочу совокупиться. Первый раз я касался чужой плоти так пристально. Я искал. Смелость не направляла движения - я падал, безразлично падал, устав бояться, что меня оттолкнут. Ровно горящее наслаждение вступило между делом, без взрывов рассеялось. Всё осталось. Непонимание. Тоска. Замысловатые ночные страхи. В комфортабельном автобусе я сидел, расслабив руки, ткнувшись головой в дрожащее стекло.
Если вынести наслаждение за пределы действия, вот этих касаний, вот этой тёплой плоти, если озвучить его - надстраивая декорации, умножая в усилителях, повествуя на потребу зрителю или самому себе, - оно становится мифом, садится на спину химерой, и источник - эти касания, эта плоть - уже не вмещает его, мельчает, отбрасывается, как использованная бумага. Нужно больше, пока мыслится большее. Ах так, раз коснулся этой, значит могу коснуться вон той, которая лучше! "Лучше" значит содержит бо́льшую часть из Большого Мифа: издалека позвякивает charm"ом, призывно протягивает совокупительные органы трёх ипостасей своих. А эта - пройденная ступенька - тебе не нужна, из золотой стала дощатой, она ниже, раньше, позади. - Но что-то не так и в этой иронии...
Проклятье мне вновь! я заплутал в словах! Жжётся, что, может быть, всё делаю неверно. Не нужно гладить. Не нужно сжимать во вспотевшей ладони чужую. Не нужно ёрзать рукой, стараясь сохранить контакт с женской спиной в рубчатом чёрном свитере. Не нужно всего этого, не нужно.