После бесед с П. теперешние, вращающиеся около немногих тем разговоры кажутся чем-то крайне несущественным, - ах, как давно я ничего не говорил на самом деле!
CXXXIX
Пытаюсь устроиться на работу в самые беспокойные времена. Так было и в прошлый раз: никак не мог понять, как П. относится ко мне. Более полутора лет назад. Посмотрел в расходную тетрадь: на второй день моей прошлой службы мы с П. пили вино на террасе дощатого сарая.
CXL
Вспоминаю неудавшийся звонок П. из Парижа, потом, в феврале, концерт, где лично мне больше всего была нужна сама П. - но моё поведение оказалось стереотипным. Она "вытащила на свет" - и я не мог отреагировать иначе, нежели как совёнок: оцепенело сидеть и моргать огромными (удивлёнными) глазами. Было это тестом или не было?
CXLI
Аргумент в пользу самоубийства, который невозможно опровергнуть, - усталость. Всматриваясь в неё, ты погружаешься. Усталость можно только перепрыгнуть. В иррациональном порыве.
Смерть, как инсценировка. Есть зрители, есть роль, иначе - персонаж. Персонаж не существует в реальности, он - в тексте. Тому, чьё тело лежит на столе на этой сцене, жгуче хочется витать среди зрителей!
Самоубийство - это лишь слово не нами придуманного языка, жест, форма. Мы выучили это - и можем произнести, веруя, что что-то сообщим. А вера в язык сильнее, чем вера в богов.
Искушение. Но без малейшего трепета - страха или предвкушения - шепчу в себе: "Я не готов." Готов метаться, ударяясь о стены, но не готов умереть. Пусть положение кажется безвыходным, но и смерть - это не выход.
"Только люби меня - это даст мне силы выдержать отсутствие твоей любви." Я тоже придумал этот софизм.
Безумие страшнее, чем смерть. В нём - остаёшься.
CXLII
Год соскользнёт. Ещё одна веха. Цифра. Тысячи вех. Первый звонок издалека. Остальное тоже первое: "souvenir de Paris" - и антитезой, назад-качаньем, "тебе это не нужно", первая смерть - и водка из кофейных чашек на кафедре с преподавателем, первая курсовая работа, забыл: первая сплошь "отличная" сессия (потом вторая), первое острое непонимание твоих текстов, первое увольнение по сокращению штата, первые блуждания в Internet. Всё первое кувырком. Из новейшего: первая чужая кожа под кончиками пальцев, первое "инженер" в заявлении о приёме на работу. Ах, я рассказываю об этом! - я расстаюсь: это было, это случилось, я оправдан, оно остаётся. Не нужно кончать с собой из-за перепутавшейся любви, из-за на пару секунд поблёкшего мира. Не нужно вызывать психиатрическую помощь. Не нужно. Год кончается. Я остаюсь.
Я - осадок.
Моей "мудрости" не хватило, чтобы достойно встретить Новизну - одну из богинь подросткового пантеона. Новизна, оказывается, приносит безумие. Но встряхиваюсь: сам же и впустил ветер в свой стеклянный город, сам - творец новизны, я восстал против себя - и открыл ворота. Закрывая глаза. Так стало легче падать в происходящее. Алчность к вещам не нашла препонов - и я приобрёл уверенность: теперь позволяю себе протягивать руку и брать многое из того, перед чем ранее робел. Мои символы, мои попытки высказаться классифицированы, - и в единодушии с критиками зачёркиваю треть своего космоса, мир "творчества", мир выпрядания, мир текста. Так холодно теперь в мире Зрения! - безучастен к сценкам, разыгрываемым облаками, псами на снежных горах, новогодними петардами. А в мире Действия я неуклюж, недоумеваю: неужели это происходит по моей воле, неужели это позволено?
CXLIII
"Плодитесь и размножайтесь," - сказал я тварям своим, объявляя всему право на присутствие. И вот они размножились. Слова и образы. По большей части "я" - это "моё представление обо мне". Значит брожу во всех обличьях среди тварей своих - слов и образов.
Понятие "истины", "верного" предельно расплылось: "одно утверждЕ́ние истинно, другое - нет" сменилось на "всякое утверждА́ние истинно". Но демократия всеоправданности уныла, тягостна, блёклого серого цвета: сокровенное "я", зритель всей этой возни, дух структуры-носителя, дух театра - ничему и никому здесь не верит!
Бунт - станет безумием.
В темноте лабиринта нельзя ориентироваться. Пусть в тупиках - ничего, кроме пушистой пыли. Нет крыс, нет ужасающих осязание скелетов тех, кто бродил здесь раньше. Нет люков и ям с кольями на дне, прихлопывающих плит, пружинных лезвий. Единственная потайная ловушка - ты сам.
CXLIV
Не могу выбраться со дна себя самого, представления о сухом, холодном, чопорном, высокомерном, вздорном, нелогичном, нервозном, зашоренном, обозлённом, неуверенном, претенциозном человеке - обо мне. Не удаётся ничем опровергнуть это. Нет поддержки. П. была тем иероглифом, движеньями чьих штрихов проникался и я - просто наблюдая, греясь в гало́.
Трение и тяготение не дают сдвинуться: моё трение, моё тяготение. Не могу бодро и весело всмотреться в зелёные лабиринты листвы, не могу соучаствовать этим цветам: зелёному, жёлтому, синему, белому на синем. Не могу, разбежавшись, коротким полётом разбить холодное зеркало лесного озера. Не могу в полную силу вдохнуть запах цветущей липы, утренний запах влажной коры, пронзительный и зовущий запах автомобильного дымка. Не могу в полную силу вздохнуть - расправляя крыло своё, тело. Моё трение - отсутствие, моё тяготение - одиночество.
CXLV
Сначала нужен кто-то активный, у кого можно перенять формы действия. Только потом, движимый воспоминанием, смогу что-то делать сам. Сейчас поддерживает крупица человека - не столько женщины - по имени "П.", которая во мне осталась. И этой женщине я не рассказал, как жарки были мои эмоции. Стены камеры были снаружи горячими. Молчащими - ведь камера оставалась одиночной.
CXLVI
Заткав собственной паутиной разнородный стилистический и метафизический хлам, я получаю дом. Без трепещущих от сквозняка мостиков между шкафом и дверью, лампой и зеркалом чувствую себя гостем в собственной душе. Мои суждения о ней - преимущественно моральные: оценочные, отрицательные, - но по большей части рассуждает мебель.
CXLVII
Абстракций не становится меньше. Просто сейчас они разрознены - как неказистые сегменты головоломки-звезды́. Из-за их неслитных пульсаций всё перекосилось, всё разболтано. Вибрация. Дисбаланс. Холодный ветер дует, не прерываясь. Чёрной тенью наползает диплом. Синдром решающего экзамена: слишком важно! парализующе серьёзно! Можно притянуть какую угодно причину, например, утрату надежды на женское тепло (и без средней буквы тоже), сменившее самоотрицание самовычитание - высказывания "тебе здесь не место", "ты не имеешь на это права" и следующие за ними действия: отказ, ретирада, уклонение, игнорирование. Тьма сгущается. Даже смех в конце тоннеля я встретил бы с радостью. Кто там смеётся? Я? Мой спутник - или спутница? Ирония ли в этом смехе?
CXLVIII
Взгляд за многое цепляется: на обочине дороги, в траве лежит золотистый обрывок сигаретной пачки, с одного из зданий убран барельеф Ленина, а в сотне метров поодаль - громоздятся грани гигантских заводских градирен с треугольным узором, после утреннего воздуха из открываемой двери в нос шибает запах рабочей комнаты моего (приятное и легкомысленное местоимение) НИИ, и в ящике стола под бумажкой обнаруживается чёрная россыпь тараканьего кала... без меры мелочей, появление которых подчиняется новому ритму, на который сбилось моё мироощущение, это, право, нездоровый ритм. Робость полуизгоя замещается паранойей причастности, стремлением ощупать всякую вещь, судорожно коснуться, - так ведёт себя мелкий зверёк в ночном лесу. Мой метаморфоз оказывается поощряемым П.С. - как жизненным образцом, как идеей.
CXLIX
П. показала мне иной ритм жизни. Пытаясь жить не в своём ритме, я надорвался, расстроил внутренние процессы.
CL
Люди так непохожи на мысли!
CLI
Что из написанного или совершённого - ценность, пусть как сувенир для парадной полки? Но с другой стороны, не всякая ли ценность - показная, нечто переоцененное, раскрашенное в угоду чужим взглядам?
Что же, что́ может быть ценным для меня?... Зелёные, серые и рубиновые пятна: вино в сарайной веранде. Падающий снег, белая целина, горящие окна, может быть, на десятом этаже, может, это рядом с нами будущее прорвало бумагу стен?... И ветки, состоящие из снега, и жёлтый свет фонаря сквозь снежные лабиринты. И моменты хайку, короткие стихи, преобразовавшие моменты в настроения, - да, эти настроения менее ценны. И любимая музыка. И наслаждение от реализации воображаемого - при программировании, наслаждение кодом, решающим задачу в общем виде. И вкус: винограда, черничного варенья, орехов, - и запах: ветра, духов на горлышке бутылки, выхлопа автобуса. Ощущение движения в транспорте дальнего следования. Каменные нэцкэ Столбов - я так мало по ним полазил. Ничего подобного не повторится, кажется теперь: мои чувства притуплены.
CLII
Дороги назад нет. Изменения необратимы. Либо найдётся тот, кто полюбит меня, как есть. Либо предстоит оставаться одному. Либо предстоит разрушиться - так или иначе. В каждом из этих случаев я буду стараться сохранять достоинство - как смогу. Успокаивать себя. Умерять - внушать себе чувство меры. Нужно катиться по тем рельсам, которые вижу - и не искать неведомых стрелок...
CLIII
Нужно позвонить П., мы собирались встретиться - у неё, а я хочу пригласить к себе. Но думая о звонке, думаю о том, что её не будет дома, что она уехала в какой-нибудь лагерь, что не захочет встречаться у меня... Сегодня звонил, и в самом деле, никого не было дома. Нужно было позвонить позже, но в двенадцатом часу уже не имело смысла. Позвоню завтра. Или отложу. Наверное, упустил момент, когда могли встретиться, потому что речь шла, чтобы созвониться после двадцатого, а нынче уже второе. Из-за сомнений я могу плюнуть и не звонить. Откладывать и откладывать. Щемит сердце, когда набираю номер. Номер помню наизусть.
CLIV
Даже получив женщину, ты не удовлетворишься. Тебе нужен друг, столь же склонный к размышлениям - и вдвоём вы до чего-нибудь додумаетесь. Если только... если ты не заразишь его, если не убедишь его в своей правоте - в пустоте! А значит - и здесь вероятность тщеты. Остаются События. Непроизвольные. Отдаться им - пусть всё течёт. О, блаженство непроизвольности! (...Гулькнул младенец, пустив струю в памперс.)
CLV
Пытаюсь вырваться. И в то же время стремлюсь укорениться. Совершаю ошибки. И в то же время следую линии, неочевидной в моём дрейфе. Недоволен самим собой. Но упорно опровергаю самоопровержение, стяжаю право быть таким, какой есть. Противодвижения разрывают меня. Но я остаюсь цельным, хотя страх перед чужими словами всё ещё причиняет дискомфорт.
Мысленно оценивая, что́ же можно назвать "ошибками", понимаю размытость критериев, ощущаю равнодушие к каждой из противоположных моральных оценок - особенно, если касаться событий, но не методов. Я был влюблён в блестящую, умную, внутренне подобную мне трагизмом женщину. События, отмеченные ею, как чёрным маркером, стали личной мифологией. Она разрушила меня: я стал самокритичен чрезмерно, чтобы продолжать писать, нынче способен только на безыскусные терапевтические самовыплески. Но от толчка, ею данного, я стал смелее, теперь хотя бы могу говорить с людьми.
CLVI
Зачем это всё? Зачем читаю, не проникая глубже слов, не различая сюжет, не испытывая удовольствия - лишь следя за разноцветным мерцанием галлюцинаций, выбитых краем фразы? Зачем кружусь среди вещей, находя в чревоугодии то, чего не получить в сладострастии? - кружусь среди вещей, заплетаясь в паутину воспоминаний о вещах, пропитывая неказистый хлам собственной душой, слипаясь с тем, что некогда короновал на "реальность". Зачем это трусливое лицедейство? Бесполезно. Что за "польза" ожидалась? Ни к чему. Но что такое "что"? Что я ждал от - ? Встреть я подобного (подобную) себе, то коллапсировал бы, мы превратились бы в уроборос, падающую внутрь самой себя чёрную дыру - в этих разговорах, в бесконечной моно-, диалогической шизофазии. А что ещё может произвести союз двух зияний? Двух спятивших мифологий, двух театральных трупп, покинутых режиссёрами. Что сообщают эти нагромождения образов?
CLVII
И вот я позвонил П. За день до Нового года. Результат двойственный. Я принуждал себя к активности. Она отвечала односложно, оправдывая это - вполне искренне - простудой. Мы обменялись парой вопросов, я как всегда от волнения торопился, но... поругать себя не за что. Получилось торопливо, но слаженно. Что-то не так в предустановке: то, что мы созваниваемся раз в полгода, для меня оказывается слишком значимым, накладывает какие-то ограничения... чем-то сковывает, я жду - опять же - ободрения со стороны собеседника. Сказал ей номер мобильного. Это монетка. Может, сыграет. Если она позвонит, буду бо́лее приветливым и спокойным. Ведь звонок мне - это драгоценное внимание, почти прикосновение.
CLVIII
Мне нужен человек/женщина, похожее на музыку, прокалывающую меня. Персонаж фильма, который ищу среди развлекательной пульпы и экзерсисов эстетствующих педерастов. Который ещё не смотрел. Я буду любить её. Буду смотреть на неё. Буду слушать её. Наши израненные рассудки будут карабкаться по скалистым осыпям этого чужого мира, подавая друг другу руку.
Мыслю о невозможной женщине, о невозможной любви - о прекрасном панно из кусочков эмали, для которого пришлось разбить несколько целостных личностей, по отдельности вполне заурядных и "некрасивых", - итак, о кентаврице.
CLIX
Бреду среди толпы и высматриваю в чужих лицах неизвестное свойство. Знаю только, что уже находил одно или два лица, и помню, что это было, как блеск осколка в придорожных камнях. Я ищу этот блеск изо дня в день.
...Свойство редчайших, драгоценных женщин-инопланетянок - линии чьих лиц зачёркивают мою душу.
CLX
Чтобы попросту выжить, я вынужден строить себе миф, и жить внутри, и постоянно подкрашивать и латать свою оболочку - тогда разноцветными узорами на ней заинтересуются люди, подобные П., и подлетят поближе... "Жить просто" показалось мне тождественным "жить пассивно". Жить-ждать. Погоды у внутренних и внешних морей.
CLXI
Зачем мне завтра, если я никогда не буду любим? Что будет завтра? В ответ пытаясь перечислить, размечаю ближайшее будущее вешками, по которым будет проще двинуться дальше. Иначе однажды - останусь в остановившемся "сегодня", уже скользящем вниз в зыбунах прошлого.
CLXII
П. пеняла в своё время, что в моих стихах слишком часто встречается слово "пустота". Именно Пустоту разной степени абстракции я замечаю в здешних краях. "Пустота" - как оскорбление. Может быть, "пустота" - это "отсутствие игры", "не-игра"? А к игре тогда нужно отнести - познание!
Нужно говорить обо мне. О моей пустоте. Кем я был? 1994 - робкий, мямлящий выпускник, напившийся в лёжку на итоговом празднестве. Цепочка вступительных экзаменов, хлестнувшая мне по рукам, но вдруг подтянувшая спасительную пятёрку на одном из звеньев - и вот ВМК. Одновременно - опыт стохастической версификации, абсурдистские стихи, которые я писал на уроках, продолжение возрастного философского взрыва - ориентация в абстрактном пространстве, подстеленном под вещи и события, "Белая книга" - сборник поэтической прозы и эпигонских относительно Ницше афоризмов. 1995 - студент, мучающийся от бесцветности выбранной отрасли знания, но почувствовавший живительный контраст между школой и университетом, вдохнувший аромат ВЦ - вычислительного центра (спустя девять лет он будет использовать стократ более совершенный компьютер, как универсальный, полимодальный мастурбатор). Дружба с Вадимом, романтика 51-го автобуса. Одновременно - стихи посерьёзнее, увлечение Басё и первые хайку, упорядочение историографического влечения (оно проявлялось с детства, я писал роман о разумных кошках, обозначая главы по дням жизни героев, с 1989-го вёл собственный дневник, составлял реестры... но это о другом...) - начало финансовых записей и "Дневника читателя" (восемь лет спустя я буду заносить в него пару журналов за квартал вместо десятка книг за месяц). 1996 - учёба, летняя работа дворником в "Доме ребёнка", о-о-о, это элемент личной мифологии! Пусть сейчас чересчур идеализирую свои тогдашние функции, но... запах пыли в подметаемых деревянных верандах, восхитительный мусор, который с вечера оставляли алкогольные компашки, наблюдение за собачьей свадьбой и её разгон с метлой наперевес! Тот год увенчало знакомство с П. - оно начиналось с тихого тяготения, пары, потом тройки фраз, тёплого присутствия обок внимания. 1997 - влюблённость в П., больной огонь в вызеркаленном шаре собственного рассудка, и в то же время - всплеск социализации, спровоцированный П., весёлые попутчицы в 51-ом, их пока ещё неразличимые лица. Одновременно - работа в тыловом училище, верблюдово смирение перед начальством и подёргивания львиного хвоста перед курсантами. Одновременно - заострённая любовью поэзия, верлибристика и хайкай. Осенью - охлаждение в отношениях с П., тысячеглавые сомнения. 1998 - мягкий "финал" иллюзий касательно П.
С кем посоветоваться, чтобы воплощённый в Ином стохастический генератор выбил мысли из мёртвых циклов? Что делать дальше, если всё пожрано огнём отрицания, песком ошибок и чёрными водами пустоты? Что делать, если я вижу всё ту же, старинную Пустоту налитой в стеклянные флаконы вещей?
CLXIII
Я присвоил право быть жёстким в суждениях, превозносить свои оценки над оценками тех, кто мне не нравится. Наслаждаюсь этим подчас - пару секунд. А потом - пустота, серая тишина. Накопленный опыт позволил мне отрицать. Разрушать. Отталкивать. Но хочу ещё и утверждать... Строить. Любить. Пока что я только противодействовал. Сопротивлялся. Защищался. Стал воином с наточенным мечом и прочными доспехами. Я из-за кустов с завистью гляжу, как пашет земледелец, я плачу от досады, глядя, как рисует художник, ведь воевать-то я устал... Не знаю, как перестать отталкивать - ибо столь многое сто́ит оттолкнуть! Мне снизить свои требования? - быть может, но тогда быстрей подступит тошнота пресыщения.
CLXIV
Глядя на мелкость и мягкость окружающих (их несопоставимость с П.С.), я чаще стал занимать место лидера в малых группах - или же попросту действовать так, что меня стали пропускать вперёд. (О-о, сколь мелки и слабы люди вокруг, что позволяют себя вести этому самозванцу!) Но я хочу побыть в своей тишине, хочу идти своим путём, никого не вести, почему же они всё бегут и бегут следом?!...
CLXV
От врага скорее услышишь по-настоящему верное замечание, попадающее в суть проблемы, чем от того, кто дружит с тобой или любит тебя. Так алкаемая любовь, её сорт, который ты считаешь "подлинной" - любовь-дружба, любовь-партнёрство - всё равно хромает на точность.
Что же, выход - любовь-вражда? Причём внутрикомнатная грызня двух интеллектуалов... именно то, чего так боишься.
CLXVI
Никто меня не ждёт. Ждут только вещи. Неподвижные чёрно-белые узоры текста и живые, разноцветные, проросшие в несколько модальностей восприятия - в музыке и фильмах. Никто не ждёт. Нет тихого дома, где ждало хотя бы одиночество. Куда я мог бы пригласить ту, что будет ждать.
CLXVII
В ранней юности я нащупал охочим до познания рассудком абстрактное понятие Пустоты. Спустя десяток лет вижу, что Пустота - внутри меня. Если я говорил, что Пустота - вовне, значит, разглядывал своё отражение в вещах, видел мир сквозь мозаичный витраж собственной сущности, в котором есть стёклышко "Пустота".
Многое, что делают "взрослые" люди, основано на замещении трудом ужасающего безделья, тоски и боли, вызванных непонятной пустотой внутри себя. Пустоты, не выразимой средствами разговорной речи даже в откровенности алкогольного диспута. Я кружу рядом с ней, но тоже мало чего добился. Вняв бесчеловечному посылу полотен небес и вод, я получил только горькую, смиренную, почти буддийскую атараксию. Безмятежность. Умиротворение в серости.
CLXVIII
В поездке на Алтай
Позвонить или не позвонить? Она звонила из Франции и Австралии. Потом говорила, что звонит, когда ей плохо. А я хочу позвонить просто так. Может быть, мне тоже плохо. Дезориентация, одиночество. Предстоит долгий путь домой. Три дня в дороге. Если разговор с П. не удастся, прибавится тоски. Нужно ли?
Опять с самого утра идёт дождь. И присутствие здесь кажется излишним. Что я получил от этой поездки? Зелёную реку и горы вокруг. Подъём в долину. Ручей под травой. Дружбу с котёнком и большой собакой. Источник на берегу, дающий безвкусную воду. Течение бирюзовой воды. И горных потоков. Глубокий кристалл паводкового озера. Вершину скалы над гидростанцией. И снова: зелёную реку, подвесные мосты, неподвижность движения - воды и путника.
Кончается последний день. Дорога съест мой отдых. Или эффект этих одиннадцати дней непреходящ? Они упали в меня одиннадцатью монетами разных достоинств.
CLXIX
Больше не вижу время. И не хватает времени. Не вижу ничего, кроме текущего мгновения. Переживаемое или только что пережитое стирает моё прошлое. Я забываю. Забываю, что́ нужно сделать, что́ я решил. Не решаю, потому что забываю свои намерения. И не хватает времени, чтобы выполнить обещанное или необходимое. Теряюсь перед требованиями прошлого, накидывающимися на меня в настоящем.
Как только ляжет достаточно снега, нужно выехать на лыжах и кроме Павла, звать с собой других знакомых, может быть, П. - но это несбыточная мечта...
CLXX
Есть простой выход: я ведь давно уже признал себя потребителем. Это маленькое "поместье на дне". Хотя, входящим в мою жизнь - заходящим на огонёк - нечего показать. Только не своё. Или маскарадные костюмы. Или старые стихи, к уровню которых больше не подняться. Богатый опыт текста помогает лишь понять, без пыла, без драматизации и без пропитанности новыми (чужими) словами невозможно высказать. Стихотворение или афоризм рождаются, как отклик на существенное событие, на значимый узел в наблюдаемом пространстве, не только физическом. А вокруг всё стало блёклым. Как давным-давно, я ждал звонка, и звонка не было. И теперь он не так уж и важен.
Пустота догнала меня. Кажется, что так и буду дальше жить: работа, дом, покупки, продукты и техника, неказистые застолья с друзьями, компьютеры, фильмы, музыка. Остаётся сделать малый шаг: перестать обвинять себя в бездействии. Перечисленного хватит. Так можно прийти к материальному достатку, даже со временем нащупать в этих серых сумерках жену. Рассуждать о себе не в ключе "как минимум", но - "не больше, чем". Либо оставаться одному и высматривать только яркие огни... так даже проще, правда, не знаю, сколько ещё вынесу это ожидание...
CLXXI
Тишина даёт силы мыслить и двигаться вперёд сейчас.
Тишина, которая не есть успокоение. Ибо тишина нынешних дней - это высокая степень растерянности, породившая безразличие к исходу начатого и к следствиям поступков.
Тишина внутри - подобная тишине текущих вод и гор, поворачивающихся перед путником.
Тишина, в которой не может родиться любовь. В другие времена я скорбел бы об этом, но теперь - думаю равнодушно.
CLXXII
Я настроен на неконфликтность, но несогласие с чем-либо более раскрывает внутреннюю сущность людей, более характерно и индивидуально, нежели согласие. Будучи мягким и пушистым, услужливым и корректным, я неинтересен. П. поймала период, когда я был неконформным, резко отличался от окружающих. Но одурманенный любовью (не хочу оговаривать особенности использования этого термина) к ней, придавленный значимостью П., я стал подобострастно угождать её интенциям. П. повернула меня лицом к компании, я сделался социально уместен, научился хоть как-то общаться. И почти сразу стал сетовать на безмятежность бесед с другими. Родившуюся только из-за того, что сам ставил на первое место комфорт и тишину. А теперь нет никого, с кем бы мог по-настоящему поспорить. Только кивающие лица.
CLXXIII
В моей крови - море из "Протея", в моей голове - индустриальные шумы, в моих глазах - лестницы Эшера. А ты... ты родом из моего пространства? ты возможна?
CLXXIV
Поездки вдаль - просто судороги. Велосипед и фотография - суррогаты активности. Забытье в самодвижении и цветных пятнах. Ожидание денег - месяц за месяцем. Нет размышлений. Принципиальное безразличие или отвержение некоторых те́м стало хроническим. Все темы стали безразличными. Всё кануло. И среди тем - никаких глобальных. Потому что вжился, как вгрызся. Раньше ходил рядом с жизнью и много о ней рассуждал. И вот - живу. Ничто не волнует, ничто не трогает. Финансовая драма. Драматический танец с гнусными автомобилями. Драма созерцательной тишины.
Виделся с П. Она вышла с мокрыми волосами, без косметики - и потому сияла, как ангел... вот только в "небесных вестников" я не верю, а образ заимствую по визуальной аналогии. Да, она светилась. Она прекрасна. Мне страшно. Вдруг воображаю себе, что получил её - и что же? что делать с нею? неужели всех сияющих (издали) женщин я любил, как золотые статуэтки? Всё - и облик, и тон голоса, и яблочное дыхание, и теплота кожи, и контрапункт эмоций, и мысли-строчки - неужели всё для меня мерзавца просто статуэтка на рабочем столе??? ...Стократ мудрее тот, кто рано женился и развёлся, и может быть, не раз. Он ищет. Он знает - зачем. С каждой неудачей всё больше.
П. прекрасна. Но вопреки интересу ко мне, она строго держит дистанцию. Уже тем, что не хочет заходить в гости. ...Да, она прекрасна. Не ведаю про её душевный склад, про формы реагирования на типичные (бытовые или социальные) ситуации. Я только вижу и слышу. И то, что вижу и слышу в П., отравило мне всех женщин, встреченных и невстреченных. Избранницы не имели присущего П. ситуационного достоинства - не делали того, так и столько. (Могу ошибаться.) Я видел в них нежные, милые, звенящие души - но личность в меньшей степени. П. - это красивая и звенящая Личность. Могу ошибаться, потому и не называю её "нежной": по её давнему признанию, она может быть хладно-прагматичной и расчётливой. Но это - личность. Это огненная корпускула, глядящая на мир из пелен плоти. П. мне не с кем сопоставить... нельзя найти замену... Рыщущий глазами в автобусной давке и рыночной толпе, я не видел никого ТАКОГО. Найти равную или бо́льшую, чем П., - вот что может вылечить любовь к ней, подостланную в мою постель крохотным лоскутком. ...И всё-таки пафос может оказаться переоценкой, идеализацией - нет, дульсинеизацией П. (Обликом и придурковатостью я похож на этого старого дона.)
CLXXV
Больше не созванивался с П. Раз она держит дистанцию, что ж... будем соблюдать правила. Хотя о правилах не договаривались, кроме как в юности обоих. Перечитав истерические прозо-стихи тех времён, посмеиваюсь над собой. Но с того уровня опыта было невозможно иное. Только так. Уговаривая себя. Навешивая гроздьями символы, противоречащие друг другу. Распушая хвост перед одним лишь собой, - ведь никогда не показывал П. написанное. На старости лет вместе посмеёмся.
Хладнокровное спокойствие куда полезнее при флирте, нежели виляние хвостом и всеми четырьмя лапами вдобавок. В отношениях, обещающих стать любовными, незаменимо осознание "своего пути".
Всё же позвонить П. на́до. Может подумать, что я обижен. Может, её в самом деле отвлекли дела - и не так уж хладнокровно она рассчитывает дистанцию... Для звонка надо иметь материал - например, фотографии большого формата, чтобы похвалиться. Главное: смыть окраску отчуждения с нашего взаимного молчания.
CLXXVI
Встречался с П. Посидели, совершенно равнодушные к качеству кофе, который нам принесла простоватая официантка (не удосужившаяся даже записать заказ и спросившая, что мы брали, когда пришло время сниматься с места). Мы наслаждались беседой, надеюсь, взаимно... хотя припоминается, что многое я ей уже говорил по телефону в начале этого и в конце прошлого года... Но мне не стыдно. Она могла отметить внутри себя, что я повторяюсь, но вовне - констатировала, что в отличие от меня совершенно не запоминает содержание бесед, тем более происходивших десять лет назад. Мне же - не стыдно, потому что я разобрался с предпосылками этого эгоцентрического сообща́ния. Без него - беседе не жить. Если тебя уличат в повторении - лишний раз посмеёшься над собой.
...Но мы говорили, говорили... говорила больше она, ведь её жизнь интереснее, её поездки аристократичнее, её самоощущение - культурологичнее, даааа... Она была в Берлине этой весной. Снег. Кажется, музей антропологии, Нефертити, гипермонументальность вавилонского алтаря, могила Марлен Дитрих. ...П. показалась усталой. Естественно, после работы. Ещё она показалась неестественной. Вопреки летней встрече с П.-"настоящей", непозволительно любимой П., - я почувствовал свою отдельность от неё. Ненастные тропы отчаяния и одиночества изменили меня. Моя любовь покрылась ржавчиной. Больше не блестит. Пронзительное ощущение отдельности от любой произвольно взятой женщины обесцветило и образ П. - и не только образ, само присутствие её! Вот что страшит. Кто знает, что думает обо мне П.? по-прежнему ли отделяет меня от себя? - но я стал сволочью, я, трепетный защитник чужой privacy, обнажил свою. Теперь П. считает, что я "не один". Это важно? Она никогда не позволяла себе такого, не выставляла на свет ни краешка личной жизни. Мне совестно, сейчас - больше, чем раньше... Ведь я всё так же один... But The Great Indifference whispering: и то, и другое - блажь и тщета... и надежда и грусть... What can I do? Того и в водке не найду.
CLXXVII
Забавный скетч: "Мне тяжело любить из-за духовной организации - я слишком скептичен и смотрю слишком вширь. Меня сложно любить, потому что я некрасив и плохо говорю, мои вкусы отличаются от общепринятых, я живу замкнуто. Позволь же любоваться тобой - как огнём, как растущим цветком." - Могу сказать так в адрес мимолётных попутчиц, не ведающих о моих мыслях, но подчас замечающих взгляд.
CLXXVIII
Рассудок и воля помогут построить любящую женщину. Но душа, высокомерная и требовательная душа в отчаянии отворачивается от окна на вершине башни.
CLXXIX
Смотрю на жизнь. Я - наблюдатель. Нельзя сказать, чтобы деятельность приносила какие-то плоды. В виде отчёта о наблюдениях, например. Я не подписывал никаких контрактов. Но я - наблюдатель. Так сложилось. Возможно, до сих пор был способен только на это. Ходить и смотреть. Учиться в университете. Влюбляться. Быть несчастным. И снова ходить и смотреть, переползать из одной организации в другую, заниматься этим, и тем, и другим, по кирпичику укладывая в ту или другую сообща воздвигаемую стену. Ведь нельзя сказать, что бездельничал. Подметал дорожки в Доме Брошенного Ребёнка. Обеспечивал учебный процесс в Доме Тыла. Автоматизировал рутинные операции в Доме Радиотехники. Что-то сделал. Кому-то был нужен. Вот моя оболочка, социальная роль.
Наблюдая, приходится становиться выше "людей", "социума" или - притушив высокомерие - в стороне от них.
CLXXX
П. конечно же не звонит. Занятость - типичная причина, по которой мы не смогли встретиться в этом месяце. Где она была той ночью, когда я звонил? Её жизнь течёт своим чередом. Она ни разу не говорила о личной жизни. Почему не вышла замуж? служебная специфика? особенность характера, может быть, самоотрицание? Мне, рыщущему кобелю, стало лень отрицать, что думаю о П. любовнице. Больше никакой "духовности". Хватит. Будем искать духовность после телесного. По крайней мере, духовного было пока предостаточно... надо уравновешивать.
Мы живо общались оба раза, что удалось созвониться. Надеюсь, П. почувствовала, что я больше не виляю хвостом перед ней. Грустно, что никак не находим возможности увидеться. Всё-таки летний визит к П. домашней, выносящей мусор, с влажными волосами, без макияжа и чулок, сыграл свою роль: я по-прежнему восхищаюсь ей. Но отчаяние давно уже убедило: П. не будет твоей. Разум говорил: ты не знаешь, что будешь делать с П. И опыт объяснил: возможны "малые формы", варианты подобных личностей. Присутствие П., общение с ней перестали быть исключительными, приоритетными событиями. Хотя она по-прежнему самая лучшая женщина из тех немногих, с кем соприкасался...
CLXXXI
Позавчера позвонила П. И я почувствовал, что снова жив. Всего один звонок. Немного. Очень мало. До него не понимал, сочла ли П. нарушением privacy все эти снимки и визит в её отсутствие. Но и после него - зря я так воодушевился. Впрочем, воодушевление отрицать нельзя... тем более опровергать его. Ведь всё так же далёк от П. Я стал холоднее. Да, теперь причина во мне, возможно... Стал меньше осторожничать с ними. Меньше пиетета к богиням. Правда ли? Indifference проникает в меня. Её прохладная и непреклонная сила... Смирение и не смирение в одном.
CLXXXII
Вспоминаю слова П. и перестраиваю: тех, с кем так приятно общаться, ты неспособен хотеть; с теми, кого ты хочешь, невозможно общаться.
CLXXXIII
На вопрос "что же делать?" само собой отвечается: жить. Не думая о времени. Не вспоминая прошлое - особенно с десяток фиаско, после которых ты заперся в полутёмной комнате один на один с тоской и пустотой. Чудится, что можно опровергнуть всю тоску и пустоту. Охватить мыслью - и сделать гризайлем в строгой рамке, но лишь в рамке, за которой - разноцветье и свет и ветер.
CLXXXIV
...Отстранённые лица, лица женщин, уродливые от старости, но более - от заскорузлости душ, и другие, прекрасные в той же старости, не победившей блеск глаз. Уродливые от молодости, пропитанной фоновой идеологией, от нарумяненного самодовольства, самодовольства недомыслия, и другие, прекрасные в своём разнообразии, в нежности и румянце, в соразмерности, и вдруг - в щемящей асимметрии. Я зритель. Наблюдатель. Оценщик. Кто оценит меня? И цена моя ничтожна.
CLXXXV
Есть две вещи, которых я не добился. Не могу написать текст, содержащий смысл, а не поверхностную игру света, как мои давние стихи. Не могу найти взаимность в любви. Вопрос к первому: а что такое смысл? разве старые стихи в совокупности не содержали моё подлинное, не выражали мой взгляд? Вопрос ко второму: искал ли я? разве не останавливался и не уходил молча, затолкав вырывающуюся любовь в нагрудный карман?
CLXXXVI
Вне зависимости от производимого мною продукта, я живу! Я горю! Моё сердце горит! - и этой музыкой, и этими запахами, и памятью, и новыми пейзажами, и ветром, которым дышал в детстве, и вот этим ветром, который встречает меня, когда прорываюсь сквозь такое долгое пространство, возвращаясь домой.
CLXXXVII
П. - особенная женщина. И говорить с ней было легко, потому что она не была пассивной, не ждала моего лидерства - ей было и есть что сказать, нужно лишь подавать векторы те́м, чтобы началась цепная реакция: она начинает говорить, я в это время размечаю точки-смыслы, за которые можно зацепиться, и снова и снова подаю векторы, продвигая беседу. Со стороны это кажется безумным скольжением по многообразию тем. Да, это так, немного шизофренический диалог. Теперь знаю, каким может быть его тайный смысл: мы резвимся друг перед другом, показывая "вот какой/какая я", чтобы через пару часов улечься в постель. Каждый резвится в своей области. В своих темах. Главное: чтобы были мысли, чтобы находились слова. Позорная остановка беседы означает: нет одинаковых слов, нет общих тем, не можем либо генерировать, либо реагировать. "Говорим на разных языках."
Говорил с П., обращая страстность не на неё, а на темы беседы. О да, литература и критика, поэзия и философия - это так интересно!... но уверен ли ты, что твоя собеседница хочет только и исключительно поэзии и философии? ...Итак, я слишком глубоко прятал собственную страстность... и нутро обуглилось от сокрытого огня... и волк, запертый в моём сердце, изгрыз стены тюрьмы.
Но всё кристально ясно: формы общения слишком разнятся. Она (теперь уже абстрактная "Она", сферическая женщина в вакууме) танцует па́ своей формальной системы. Ждёт некоторых формальных шагов с моей стороны. Но я не только неспособен ответить, но с самого начала не понимаю свою пассию.
CLXXXVIII
В усугубившейся изоляции шепчу: "так и нужно". Не хочу смотреть на них. Не хочу быть рядом с женщинами, которых запрещено хотеть. Неинтересны друзья, закисающие в семейной жизни - ведь я вижу, что их счастье половинчато, что их души тоскуют, что руки движутся не в полную силу (как и мои). Неинтересны люди, которые никогда не разделят моих радостей - от вычурной книги, от звенящего стихотворения, от абстрактной схемы, вдруг проступившей в конкретном, в летящих за окном пейзажах, в запахе ветра. Никогда не выслушают мои печали. Потому что ничего им не расскажу. Ни у кого не попрошу помощи. Потому что не приму её от них. Вот поэтому я один в комнате, уютной, хоть и зябкой в этот дождливый сентябрь.
Как всегда, уговариваю себя не падать. Нужно просто повернуть мир и поставить на́ угол. По-другому. Тогда правые окажутся неправыми, одиночество - отдыхом, прошлое - безразличным.
CLXXXIX
Ребёнком я переборщил со взрослостью, с общением со старшими, и повзрослев, сделался фаршированным взрослостью в несколько слоёв. Но всё говорит мне: я остановился. Несмотря на социальные и практические умения. Несмотря на рассудочную уверенность и безрассудно наглую морду. Карьера не помогает. Суета с загранпаспортами, путёвками, вокзалами-пароходами не помогает. Это лишь маски, лишь вынужденные роли. Отыграв взрослого, я ухожу со сцены усталым ребёнком.
CXC
Ловлю себя на мысли, что давно не говорил с женщиной искренне. Аж зло берёт! - о чём я болтал на протяжении пяти-восьми лет??? Никто не видел лезвий моих мыслей! Я лишь огрызался, стараясь сделать это покорректнее, я стебался, иронизировал, высмеивал, не переходя на личности. Но ни перед кем не исповедовался. И даже общение с П. десять лет назад стало деградировать с ростом влюблённости. Влюблённый собеседник перестаёт быть интересным? А о чём ты хотел бы поговорить?
И тут туман рассеивается. Ни о чём. Ни о чём в данный момент. Кроме тупой боли от одиночества, не волнует ничего. Я не задаюсь абстрактными проблемами. Последовательно обесценил религиозные, этические и научные искания - по разным причинам, частично из-за рефлективных выводов о дилетантизме. Перестал размышлять над происходящим, ловить мысли - а на каждом изломе штреков, в которых я скитаюсь, выпирает золотая жила-мысль: мыслю, но стремительно забываю, о чём.
CXCI
Мне брезжит нирвана. Nir vana. Безмысленная созерцательность, лишённая равно позитивных и негативных черт. Сидя на берегу реки, я лишь краем рассудка могу говорить о "красоте простора". На самом деле в развёрстые глаза нисходит статика сущего. Всё неподвижно в движении. И эта суета на дорогах. И суета на рынках. Любое может стать точкой для медитации. Почему так?... Может, я перестрелял внутри себя все моральные, эмоциональные оценки, опустели мои леса, всё стало равнодушным, равно-беззначным? И это состояние - приятно...
"Карманная нирвана" поджидает меня. Это - равнодушие (как фоновое настроение, ambience). И заключение о безысходности (как итог). И отказ от действия (как предпосылка). И сияющая дыра, в которую утекают мысли, все до одной.
Хочу смотреть в будущее, как на осеннюю реку и её порыжелые берега. Может быть, там ничего нет, ни любви, ни слов. Но я хочу созерцать его так же, как созерцаю настоящее.
CXCII
Посторонние события мешают. Я всё больше самоизолируюсь после осенней встречи с П. Пу́стынь мне! Какую же пустынь может подкинуть судьба?
Пустынью может стать и общение. Но не слышу близкой мелодии. Не слышу понятного.
Что означает нежность, которую испытываешь к женщине? Только ли плотская это приязнь? Да, только с мелодией можно её сравнить. Льющийся звук, ни о чём не говорящий. Только зовущий.
Это я - так далёк. Я - собственный тюремщик. Потому что не мог, ни разу не смог издать эту мелодию, - сыграть ли, рассказать ли.
CXCIII
Не предвкушай удачу - ведь реальность может обмануть, может посмеяться над тобой, подсунет чёрствую корку вместо пирожного. Не рисуй себе сладких картин с детально расписанными движениями - всё случится наспех и короче, куда менее вдохновенно. Лучше обманывай сам. Обмани! Вместо искреннего придыхания приготовь лакированную фальшивку. Мало тебя так обманывали??? Я уже начал учиться. Что дать им? Лучше взять у них. Не столько слушать, сколько искать повод ввернуть своё. Анти-Карнеги. Ибо люди - бледны. Как бледен и ты, пока посыпаешь голову пеплом и придавливаешь всякий порыв свой. Как ты́ стал бледен, соучаствуя им...
Но бытовая атараксия, по нынешнему пониманию, это ещё и экономия времени. Сколько минут я провёл в высокомерных мыслях, в расчёте возможных ответов на чужое возмущение?! Виноватым ощущать себя за каждое прикосновение? - и оттого не касаться вовсе?! Так было. И я один. Не касаюсь ни рукой, ни словом.
На моих фотографиях - одно безлюдье. Не ищу смыслов, не ищу драмы - только настроение. Как и в музыке - не ищу слов, не желаю песен. А применительно к фотографиям - встаю в тупик, что же показать коллегам. Минималистичные? Длинная ферма с прожектором, флагштоки под жёлто-серыми предвечерними облаками. Бакен на серебре. Не о чем поспорить, не за что зацепиться - не взглядом, но мыслью! Потому что взгляд, конечно, отдыхает, или поёт, или грустит. Отшельническое зрение - птицы вокруг да ящерки. В любой толпе находить тишину и пустоту. Что́ сделает для меня интересными - людей? позы, лица? события среди них? Ведь даже живым, любимым людям я с трудом смотрю прямо в лицо. С трудом набираюсь смелости рассматривать. Исподтишка, может быть.
CXCIV
Без клочочка тепла - останавливаюсь. Перестаю дарить. Нету тепла - значит не подарю ничего. Мой порок: отступить на втором шаге из пяти.
CXCV
Срываешься в тоску - и замечаешь, что сузился взгляд. Тоска убедила: "Есть только я, не смотри по сторонам". Целый мир позабыт, прошлое и будущее стали пресными - если тоскуешь. И все твои знания не имеют более права голоса.
Неужели, чтобы развеять тоску, надо расширить поле зрения, даже чисто механически? Если тоскуешь по человеку: встретиться с пятью друзьями. Если по мечте: открыть пять новых страниц-грёз.
CXCVI
Как же живут другие люди? Наверное, лгут. Искренне лгут себе и другим. На том же эмоциональном топливе. Душа просит соврать "я люблю". Или "извини" - совершенно искренне, только с отчётливым ви́дением, что делать дальше, как использовать дальше. А "извини" встаёт поперёк горла мне, оттого что НЕПРАВДА, и моё "люблю" кажется другим неуместным и неблестящим, оттого что ПРАВДА.
CXCVII
"Парарарам... но это не любовь." Прокладываю прогулочный маршрут (Минина - Трудовая - Полтавка) с глубинной, тупой надеждой (ещё и неразумной, ведь сегодня воскресенье), что - а вдруг - столкнусь с ней. Будто 11 лет отдельности мне не указ.
CXCVIII
Главный провал потустороннего щёголя: он не находит себе подобных, они не прибегают на огни маяков.