Планета оказалась скалистой, мрачноватой и к себе явно не располагала. Имелась и атмосфера, но очень разряжённая и крайне ядовитая. Понятное дело: без скафандра ни-ни. Правда в их положении выбирать не приходилось: сели на то, что подвернулось под руку. В данном случае под руку подвернулся безымянный и скучный планетоид, более похожий на сваленную в одном месте кучу нестиранных носков. И это ещё слава богу, потому что район Галактики куда их занесло, лежал далеко на периферии и, мягко выражаясь, вовсе не кишел привлекательными небесными телами. То есть, могло и не подвернуться. С подачи командора планету назвали Рулька, хотя при чём здесь соблазнительная часть свиного окорока Охреневший так и не пояснил.
Семнадцатый съезд сел на планетку по нескольким причинам, хотя достаточно было и одной - Марийка. Да, с Марийкой нехорошо получилось, погибла Марийка. Из трансцендентного прыжка вышли все, кроме неё. Как сказал один не очень умный член экипажа: допрыгалась. Каким образом они вышли из прыжка сказать трудно - чудом, наверное. По всей видимости, последняя часть пути была уже неуправляемой, Марийка более отдалась на волю трансцендентных течений, чем сама руководила процессом. Она всеми правдами и неправдами дотянула до точки выхода, но выходила из прыжка уже вслепую, на чистой интуиции. Этим, по всей вероятности, и объясняется тот факт, что Семнадцатый вынырнул у чёрта на рогах, в совершенно неизведанном секторе Млечного Пути. Белевский только то и повторял, что это никак невозможно, ну никак, понимаете, это за пределами человеческих возможностей и вообще за пределами возможностей любого живого существа, способного на смерть.
После того, что случилось, головы учёных с Семнадцатого пошли кругом: они выдавали координаты своего местонахождения, которые не лезли ни в одни ворота. Это был шок для всего экипажа, а тут ещё безвременная кончина Марийки. Получалось, что они прыгнули приблизительно на полтораста тысяч световых лет, откровенный нонсенс, ни один трансцендент на такое не способен, не способен, потому что подобные фокусы находились за гранью способностей любого смертного. Как уверял Белевский, у смерти огромный запас хода, но и он не бесконечен, нельзя, например, с помощью смерти единоразово попрать миллионы парсеков и достигнуть рубежей соседней галактики, это противоречит общим законам некродинамики. Механизм смерти хоть и беспрецедентный, но тоже имеет свои ограничения и похоже Марийка их сломала. По сути, она, перед тем как уйти из жизни, преодолела барьер квантовых структур, до которого самые удачливые трансценденты даже близко не дотягивали. Марийка переплюнула всех. Судя по всему, она утёрла нос самому Господу богу, не привыкшему к подобной конкуренции, правда в конечном счёте ничего хорошего из этого не получилось. Лучше бы не переплёвывала.
Та бездна расстояния, которая отделяла Семнадцатый от невидимого отсюда жёлтого солнышка, всех повергала в отчаяние. Вернуться из такого далека казалось равносильным возвращению из гиены огненной, неудивительно, что многие из экипажа теряли самообладание, малодушничали перед лицом дохнувшей на них бесконечности. Но больше всех пострадала Ганцева, пострадала более глубоко и более личным образом, для неё всё это вылилось в личную человеческую драму; только недавно у неё с Марийкой, наконец, наладилось и вдруг такое - смерть. Казалось бы, на трансцендентном корабле к смерти не привыкать, и Ганцева, и прочие члены экипажа видели её во всех мыслимых позах и, однако же, как выяснилось, смерть смерти рознь. Использовать смерть, как средство транспортировки это одно, а столкнуться с гибелью близкого - другое, тем более, если этот близкий - десятилетняя девочка. Да, случилось непоправимое: Марийка погибла, команда трансцендентного корабля потеряла своего трансцендента. Все были в умате от случившегося, надежда вновь увидеть отчий дом оборвалась раз и навсегда, о возвращении можно было забыть.
Валькенштейн сидела в кресле и печально давилась папиросой, не выдержало сердце, меланхолично констатировала она. Конечно не выдержало, это и слону понятно, да и как оно могло выдержать - маленькое истрёпанное сердце ребёнка. Вскрытие показало: там, где у взрослого человека ворочался грубый мужицкий кулак сердца у Марийки - телепалась бахрома мясных ошмётков. Действительно не выдержало, пошло вразнос и лопнуло от перенапряжения. Маленькое сердце ребёнка буквально разлетелось в клочья. Как заметил присутствовавший при вскрытии Велосипедов: разлетелось "от вменяемого каждому советскому человеку чувства социалистического долга". Ганцева ему тогда чуть в рыло не заехала, но не заехала, вклинился командор. Хотя досталось и Охреневшему, ведь это он вынудил Марийку, едва стоявшую тогда на ногах, забраться обратно в трансцендентную капсулу, к смерти на рожон. Пару ласковых Ганцева ему тогда сказала, выдала на-гора. Командор только прокашлялся, но промолчал, очень предусмотрительно не став лезть в бутылку - редчайший случай охреневшей мудрости.
Чтобы там ни говорили, но претензий к Марийке действительно не было, свой долг она исполнила до конца, до своего собственного: вытянула Семнадцатый из межпространственной полости и только тогда рванула сердечной мышцой, не раньше и не позже. Её сердечко как будто нарочно поджидало нужный момент, чтобы героически сдетонировать, очень по-советски. О том, что Марийка "враг народа" политрук теперь даже не заикался. Он быстро сориентировался и дал заднюю; из заклятого врага девочка вдруг превратилась в образчик верности заветам Ильича, на который все были обязаны равняться.
Сразу же после смерти Марийки стал вопрос: что с нею делать. Появились варианты, которые и Охреневший, и политрук рассматривали всерьёз, не брезгуя консультацией учёных мужей. Командор прямо спросил у Белевского: сможет ли Марийка в качестве трупоида исполнять свои прямые обязанности трансцендента. Вопрос важности первостепенной. Подумаешь умерла, а ведь от обязанностей её никто не освобождал, девочка оставалась на посту даже после смерти. Сейчас не то время, чтобы прятаться за смертью, поддакивал политрук.
Ганцева получила приказ явиться в боевую рубку. В рубке уже находились пятеро, разговаривали. Типичный разбор полётов, пытались понять, что же произошло во время последнего прыжка и как они до такого докатились. Кроме командора и политрука в рубке разговаривали и другие, те кого на корабле привычно величали "вшивыми интеллигентами": Белевский, Химич и Валькенштейн. Судя по всему, разговаривали уже давно.
- Хрен вам, а не время. Мне нужны прямые ответы на прямые вопросы, - кипятился Охреневший; кипятился ни на кого конкретно, а как будто на всю прослойку интеллигенции в целом и не потому что она заслужила, а потому что уж больно гнилая. - А, Ганцева, явилась-не запылилась, ну заходи. Свежий глаз нам не помешает. Тут, товарищ старпом, у нас, как видишь, приключились целые прения. Сплошной, мать его, оппортунизм: я требую ясных ответов, а мне шишок под носок.
- Да нет, вы не правильно поняли... - попытался защититься Белевский, по всей видимости, самый маститый из них, самый мастодонт.
- Да всё я правильно понял, не делайте из меня идиота. Где мы сейчас находимся сказать толком не можете, как здесь очутились то же самое, хорош ли трансцендент из трупоида, опять же, догадайся мол сама. Вы хоть в чём-нибудь уверены или Родина вас, дармоедов, учила зазря.
- Ну почему же, - Белевский старался не поддаваться на эмоции и говорить увесисто, - мы имеем представление где сейчас находимся, в общих чертах разумеется, но в нашем положении этого пока вполне достаточно, а вот насчёт, как здесь очутились... - и профессор красноречиво развёл руками. - Дело в том, что от координат точки нашего входа в прыжок это отстоит очень далеко. По сути, мы оказались на другой стороне Млечного Пути. Понимаете, получается, что мы пересекли по диаметру почти всю нашу Галактику, от корки до корки, а это, считай, сто тысяч световых лет. Согласитесь, малоправдоподобно. При стандартном трансцендировании для этого необходимо, как минимум, прыжков восемьсот, а Семнадцатый, судя по всему, перекрыл это расстояние за раз. Тут или какая-то ошибочка, или мы имеем дело с неизвестным ранее явлением в области межпространственного перехода.
- Опять двадцать пять: какая ещё ошибочка, твою дивизию.
- Ну, может мы перепутали созвездия и неправильно определили своё место нахождения, а может наши прошлые координаты были ошибочными, мало ли.
- Не пизди, даже я человек малосведущий в ваших науках и то понимаю, что перепутать созвездия это каким же надо быть дебилом. Такое вообще возможно?
- Ну, в принципе нет. Это я так, к слову. Зато в свете последних событий, какие перед нами открываются перспективы, залюбуешься. Представляете: советские трансцендентные корабли в один плевок перемахивают через весь Млечный Путь, по диаметру, от краешка до краешка.
- Да пошёл ты со своими перспективами, - Охреневший остервенело выкатился на середину рубки и по его виду было очень заметно насколько плевать ему на всю эту байду насчёт перспектив. - Делать то что прикажете в наших обстоятельствах? Мне нужен выход из создавшегося положения и как можно скорее. Как нам вернуться на прежний курс или хотя бы в исходный сектор Галактики? У нас, между прочим, задание, за него с меня шкуру сдерут, вот это я понимаю - перспектива, а свои возможности можешь засунуть себе глубоко в анус.
- Да, положение трудное, - с удовольствием согласился профессор, - тем более, что мы оказались в районе почти необитаемом, здесь-то звёзд раз-два и обчёлся, нам ещё повезло, что вовремя подвернулось небесное тело, а могло и не подвернутся. Родились в рубашке, можно сказать.
- Нужен трансцендент, без трансцендента никак, - вдруг выпалил со своего места Химич.
- Вот именно, - поддержал его политрук. - Нужен трансцендент, трындец как нужен. А поскольку, как мы теперь знаем, девочка умерла безвозвратно, выбор у нас небольшой, - и он безапелляционно уставился на Ганцеву, прямо-таки вперился в неё огызками своих недоеденных глаз.
"Не поняла, а это ещё что такое? Мне только этого не хватало" - подумала Ганцева, ёжась под неучтивым взглядом политрука. До неё только сейчас начало доходить.
- Да, насчёт этого, - командор потихоньку дёргался на инвалидном кресле взад-вперёд, как будто подбирая нужные слова и это было на него совсем непохоже: что-что, а слов-то он никогда подбирал, шпандёрил напрямик. Нужные слова вечно росли у него в носоглотке, без всякого спроса, он только рвал их и жрал, рвал и жрал. - Мы ведь, товарищ старпом, вызвали вас не просто так, по делу. Нужен нам, Ганцева, трансцендент, а где его, спрашивается, взять? Товарищ Валькенштейн нам популярно объяснила, что из мёртвых девочек в этом смысле толкну никакого, типа мёртвое сознание ещё раз умереть уже не способно, а следовательно к трансцендентации не пригодно. Я правильно формулирую, товарищ доктор?
- В общих чертах верно, - Валькенштейн фамильярно сидела на железной панели головного телескопа и со всей несерьёзностью пошатывала правой ногой. Свободно себя чувствовала товарищ доктор почему-то. - Мы конечно держим Марийку в морозильной камере, на всякий пожарный, но боюсь, что как трансцендент она своё уже... отыграла. Мы можем её воскресить, не вопрос, её тело ещё в рабочем состоянии, но вернуть её сознание в дофинальную стадию, нет, не получиться, а без этого трансцендентация невозможна.
- Вот и я о том же: Марийка - отработанный материал, нужно двигаться дальше, - и Охреневший, резко крутанув колесо инвалидного кресла, въехал на рабочее возвышение вахтенного. - Двигаться дальше, Ганцева, понимаешь? В общем так: трансцендент умер, да здравствует трансцендент, - оставаясь на возвышении, командор сверху очень многозначительно посмотрел на Ганцеву, безжалостно вдавил её своим взглядом. Словно с трибуны, поверх бугристого моря голов.
Так вот оно что, поняла наконец старпом, дошло-таки. А я-то думаю, что они круги мотают, ходят всё вокруг да около. Жар бросился в лицо женщины, она покраснела до кончиков волос и сильно растерялась. Твою ж дивизию, чуть было не выскочило из её ротового отверстия. Погрузившись в своё горе, Ганцева пропустила неслабый удар, она никак не ожидала подобного поворота, её застали врасплох.
- Мои навыки чисто теоретические, - неуверенно начала старпом. - В училище у нас было несколько занятий по трансцендированию, скорее формальные. Нас ввели в курс и не более того. Говорить о чём-то серьёзном не приходится. До практики дело так и не дошло.
- Ничего попрактикуешься по ходу, главное база, а она у тебя имеется.
- Я категорически против, - подал свой козлиный голосок Велосипедов. - Вы вообще соображаете, что собираетесь сделать: вы намереваетесь отдать весь наличный арсенал трансцендентирования в руки возможного врага народа и вполне вероятного шпиона гитлеровской Германии. Это вам не шуточки. Если вы сошли с ума, то я нет.
- Ты того... не перебарщивай, - Охреневший солидно смотрелся со своего места. Словно отец народов, пасущий нации на сочных пастбищах бытия, он ведал, когда поддать жару, а когда можно и попустить. - Ты и Марийку подозревал, а девочка отдала жизнь чтобы нас спасти и тебя, кстати, тоже. Так что не надо, товарищ политрук, не педалируй тут.
- А при чём здесь Марийка, Марийка здесь не при чём. Здесь совсем другой расклад намечается, и я категорически против этого. Марийка Марийкою, а Ганцева Ганцевой. Ну не верю я ей, чувствует моё сердце, не наша она.
- Хорошо, тогда что ты предлагаешь? Сам что ли в капсулу полезешь, трансцендент херов?
Все в рубке с интересом посмотрели на политрука, ожидая как он выкрутится из положения. Перед тем как ответить политрук несколько секунд неприятно по-бабьи поплямкал морщинистыми губами:
- А я всё равно против, категорически. Не наша она, не наша.
- Тебя послушать так мы все тут не наши, категорический какой нашёлся. Ладно, хрен с тобой, беру ответственность на себя. Сейчас главное вырулить на прежний курс. Я, в отличие от тебя, товарищ политрук, за выполнение задания отвечаю головой, мне перестраховываться ни к чему, себе дороже.
Они всё продолжали говорить, мягко и почти по-товарищески препираясь друг с другом. Ганцева стояла в сторонке и не верила своим ушам: они уже сбросили её со счетов. Политрук и командор говорили и препирались так, как будто Ганцева уже дала им своё согласие, находилась у них в кармане и проблема в целом была уже решена, оставалось только подчистить по мелочам. Но проблема-то была не решена и, по мнению старпома, до решения её ещё оставалось, как до Киева на карачках. Никакого согласия она не давала, рано вы, товарищи офицеры, делите шкуру неубитого медведя. Хрен вам, а не моё согласие, медведь ещё бодр и очень даже не убит.
Трансцендент - это тебе не на инвалидном кресле рассекать, тут, как минимум, талант нужен, дар божий. А есть ли дар божий у Ганцевой? Вы только гляньте на неё: где, бляха-муха, Ганцева, а где дар божий. Может внутри старпома какая-то яичница и завалялась, но чтобы дар божий - это навряд ли. Ну не похожа она на талантливого человека, не верю. В чём-чём, а в таланте старпом замечена ещё не была. Искусство трансцендентации требует жертвы и немалой, тут не получиться встал-упал-отжался, тут реально отдавать концы надобно, подыхать со всеми вытекающими. И ладно бы сдохла одна, так ведь и других потянет за собой, паравозиком. Весь экипаж Семнадцатого и сам Семнадцатый пустит под откос небытия. Да ну его в жопу такого, с позволения сказать, трансцендента.
- Товарищ командор, а я своего согласия ещё не давала, - Ганцева продавила сквозь себя фразу, как сквозь мясорубку.
- А что так, товарищ капитан? Очкуете? - Охреневший говорил насмешливо, словно забавляясь. Бывало с ним такое, когда он, развлечения ради, начинал говорить с человеком по-человечески, как будто с тем у кого есть выбор. Нет у тебя выбора, товарищ Ганцева, учись читать между строк. - Я прекрасно тебя понимаю, очко-то не железное, жим-жим очко-то. Только, миленькая моя, опустись ножками на грешную землю: твоего согласия никто и не спрашивает. На хуй Родине всралось твоё вонючее согласие, на то она и Родина. Скажет стать раком и куда ты денешься - станешь и будешь стоять. Я бы и согласен перепоручить это кому-то другому, да только кому? Из всех достойных только у тебя базовые навыки. Так что не расслабляй булки, выручать команду придётся тебе, хочешь-не хочешь.
- А Игматулин?
- Что Игматулин?
- Он заканчивал то же самое лётное училище и базовые навыки тоже в наличии имеет.
- Ты из меня-то дурака не делай. Из Игматулина трансцендент, как из говна пуля. Если бы можно было Игматулина, я бы сказал Игматулину, а так, Ганцева, я говорю тебе. Я верю в тебя, понимаешь, Ганцева, верю. Ты цени это, товарищ старпом, прими с благодарностью, а не отнекивайся.
- Но ведь это тысячи световых лет, придётся совершить не один десяток прыжков. Даже для опытного трансцендента это не по силам.
- А кто сказал, что будет легко? Легко не будет, Ганцева, но мы ведь советские люди, мы трудностей не боимся, правда? Что нам какие-то пару восемь тысячи световых лет - плюнуть и растереть.
- Тогда у меня есть одно условие.
- А я говорил, а я говорил: не наша, - запричитал оживший политрук.
- Да помолчит ты. Какое ещё в жопу условие, Ганцева. Ты ничего не перепутала?
- Мы должны похоронить Марийку. Это моё условие.
- Угу, а ещё отрубить всем мужиками писюны с яелами вместе. Нет, Ганцева, это так не работает. Ты не в том положении чтобы диктовать свои условия. Пусть Марийка пока полежит в морозилке, подождёт как свеженькая.
- Но зачем? - запальчиво не уступала старпом. - Вам же популярно объяснили, трансцендент она уже никакой, тогда зачем?
- На всякий пожарный, Ганцева, на всякий пожарный. Наука - дело весьма сомнительное, сегодня так, завтра так, а мёртвый трансцендент в морозилке это уже кое-что. Врубаешься, товарищ капитан. Думать надо наперёд. Это наш туз в рукаве, а иметь в рукаве нечто убойное всегда полезно, ещё неизвестно как оно всё обернётся, может завтра Марийка пойдёт за милую душу, а ты похоронить-похоронить.
- Но ведь нехорошо получается, не по-людски. Мы уже, считай, неделю на планете...
- Нет я сказал, ясно? А теперь все вон по своим местам. А ты, Ганцева, начинай готовится к своему первому прыжку, почитай там что-то, книжечки какие-то, помолись в крайнем случае, а вдруг поможет. Думаю, политрук будет не против. Когда дело касается его великолепной шкуры, он всегда только за.
Но выйти вон по своим местам никто так и не успел, именно в этот момент сложившаяся на Семнадцатом система миропорядка дала серьёзную трещину: в боевую рубку с бухты-барахты ворвалась неорганизованная гурьба людей. Именно ворвалась и именно нестройной толпой, с хихоньками и хаханьками. Даже не ворвалась, как-то ввалилась, словно на базар, зубоскаля, отчётливо похабничая, отхлопывая жопы встречных молодиц и выразительно отплёвываясь лубочной шелухой семечек. Человек десять, все раскрасневшиеся, тревожные, с мутью в очах и блатными ухмылочками: явно недоброе лежало у них на поверхности души.
- Опаньки. Не понял, - даже как-то пропел товарищ охреневший командор. - А это что ещё за явление народа? Вы какого хера сюда припёрлись? - Охреневший даже побелел от злости: ни хуя себе заявочки, этого ещё не хватало.
Вошедшие тут же притихли и заменжевались. Не в своей тарелке они себя вдруг обнаружили, в конце концов, субординацию и привычку подчиняться ещё никто не отменял. Непрошенные визитёры значительно убавили громкость, в мгновения ока с них схлынуло показное ярмарочное нахальство. Некоторые ещё продолжали сально ухмыляться, но уже без прежней ушлой уверенности в себе, продолжали ухмыляться без претензий, почти в тряпочку. Уверенность гурьбы была поколеблена, но не смята окончательно; гурьба упёрлась невидимой пяткой, готовая в любой момент спружинить в ответ.
- Ну? Я вас спрашиваю: какого хера?
И вдруг толпа раздвинула свои белые ноги, расщепилась, и из её прелой промежности вывалился некто колченогий и коренастый. Ганцева сразу узнала в нём главного ведьмака Семнадцатого - старшего матроса Корчеватого. Тот не спеша, даже с какой-то оттяжечкой, выбрался вперёд, держа в руках старую, повидавшую виды, жестяную кружку. Матросня на нижних палубах обычно глушит из таких кружек казённый чай или что-то менее официальное и не столь жёлтенькое. Но, судя по всему, сегодня там плескался не чаёк и даже не "спиртоган", а что-то значительно мощнее. Обмокая корявые пальцы в неведомое содержимое кружки, Корчеватый начал творить крестные знамения и одновременно басить на поповский манер:
- Во имя отца, сына и духа святого. Изыди... изыди... изыди.
От по-крестьянски размашистых крестных знамений на лице командора появилось множество мелких капелек чего-то красного. Бляха ты муха, неужели кровь. Поглупел сразу командор, стал каким-то рябым, не страшным, придурковатым. Стал он вдруг смешон. Кто-то в толпе прыснул задавленным смехом. Будто завеса спала с глаз у всех собравшихся: вроде как командор, а вроде какой-то юродивый. И этот сельский дурачок есть тот самый хрен с бугра, на котором всё держится, шутить изволите?
- Что за блядство здесь творится, мне кто-нибудь объяснит? - пытаясь предать своему голосу нотки грозной свирепости, спросил Охреневший, но прежней грозной свирепости в его голосе уже не обнаружилось, испарилась прежняя грозная свирепость к чёртовой матери.
- Не мешай, закончить надобно, а то непорядок, - сказал Корчеватый, обращаясь непосредственно к командору. С удвоенным энтузиазмом он продолжил творить свои влажные религиозные манипуляции. - На святую суть, на светлую путь, на бедовую грудь. Изыди... изыди... изыди.
Как ни странно, но от подобной мужицкой непосредственности командор опешил. И это опешил он, тот, кто зрел Сталина вот как тебя сейчас, почти вплотную, зрел и не дрогнул, а тут спасовал перед каким-то ненормальным, зачуханным чаклуном, классово чуждым волшебником довольно средней руки. Но что больше всего удивляло, так это то, что сам Корчеватый ни капельки не выказывал страха, как полагалось бы, перед великодержавным зрелищем его императорского величества командором, а вёл себя чрезвычайно естественно, спокойно, даже как-то по-хозяйски, словно находясь у себя в заветном хлеву. Надо же, и на старуху нашлась проруха. Охреневший сидел беспомощно по-рыбьи плямкая пустым ртом, словно разжёвывая невидимый остальным старушечий фарш матерщины. Он обязан был что-то сказать обступившим его людям и целому миру вокруг, сказать всенепременно и без проволочки, от этих слов, между прочим, зависела его дальнейшая репутация и даже, возможно, судьба, но командор, совершенно выбитый из колеи, всё продолжал беспомощно жевать жвачку. Ко всеобщему удивлению он так и не нашёлся и прилюдно, самым позорным образом опоздал с ответом. Наконец Корчеватый кончил его окроплять и, довольный собой, радостно перекрестился кривыми окровавленными пальцами.
- Э, да тут вся шайка-лейка в сборе, - увесисто пробасил он поповским голосом. - Повезло: всех одним махом, как мух, - и, размазывая кровь, он по-отечески добросовестно помацал щёки Охреневшего своими медвежьими лапами единоличника, словно пробуя настоящий ли материал или так одна химерия, - Утя-утя-утя-утя, - ласково просюсюкал он командору в лицо и тут же, не меняя позы, угрюмо добавил. - Только попробуй, бабье отродье, я тебя вмиг отправлю на гауптвахту, к чёрту лысому в открытый космос.
Наверное, это была и шутка тоже, и обращена она была к стоящей в стороне Валькенштейн, которая, единственная из всех, вкрадчиво потянулась к табельному оружию. На политрука жалко было смотреть: он присел и съёжился, словно и вправду желая уменьшить своё неуместное комиссарское естество до размеров научного атома. "Бабье отродье" так и не рискнуло дотянуться до вожделенного ТТ, остановилось на пол пути, в полужесте.
- Товарищ Ганцева, что за бардак на вверенном вам участке? Вы кто старпом или погулять решили? А ну немедленно разберитесь, - пытаясь вернуть себе былое величие, холодно скомандовал Охреневший. Надо отдать ему должное: он быстро брал себя в руки. Окропленный святой кровушкой, с размазанными следами пальцев на щеках, но это снова был он, собственной персоной, инвалид над всеми инвалидами. Да и к тому же, вовремя перевести стрелки - это тоже талант, и иногда Охреневший, в случае крайне необходимости, к нему прибегал, не стеснялся. Сейчас, по-видимому, был как раз такой случай - крайней необходимости. В нужный момент он без стеснения коцал стрелки, взваливая ответственность за происходящее на своих подчинённых, им и расхлёбывать.
Ганцева расхлебать не сумела, собственно, она даже не успела рыпнуться: несколько пар дюжих мужских лап сцапало её с двух сторон. Выполнить приказ командора уже не было никакой возможности. "Пиздец котёнку" - только и успела подумать она, пока мужики медленно и со смаком валили её на пол и возбуждённо скручивали руки. Вышедшие из подчинения, они чувствовали настоящий душевный подъём и не только душевный, надо сказать. Главную причину такого воодушевления составляло поверженное тело старпома. Ганцева почти физически это ощутила: если бы верховный чаклун только заикнулся, её непременно бы изнасиловали и с превеликим, надо сказать, удовольствием, уж больно возбудились му-сшчи-ны.
Бунт на корабле - явление достаточно редкое, тем более на корабле космическом, а уж если брать во внимание, что сошёл он со стапелей Сурового Советского Союза, то редкость его балансирует на грани уникальности. Не то чтобы такое случалось часто, но и не то чтобы совсем нет. Трансцендентные корабли в этом плане ничем не хуже флибустьерских фрегатов золотоносного Карибского моря. Как и на всяких кораблях, на борту трансцендентников разыгрывались драмы человеческих страстей тоже. Но тут вот какое дело: драма человеческих страстей драме человеческих страстей рознь. Чтобы бунт на космическом корабле носил отчётливо выраженный религиозный характер, такое действительно случается крайне-крайне редко, всё-таки религии и космосу трудно усидеть на одном стуле, но на трансцендентном корабле оказывается возможно и такое. На трансцендентниках религия и космос движутся ноздря в ноздрю, ибо как наука не заигрывает со смертью, религия заигрывает с ней значительно лучше, значительно профессиональней. На поприще заигрывания со смертью любая религия может на равных поспорить с любым научным методом познания мира, легко. Я же говорю: ноздря в ноздрю. И бывает порой, что в этом споре верх берёт наука, а бывает - религия, раз на раз не приходится.
На трансцендентном космическом корабле имени Семнадцатого съезда ВКПб власть захватили религиозные фанатики. Ну как религиозные, скорее относительно религиозные, ибо то, что исповедовали бунтовщики более напоминало крестьянское суеверие, чем веру в её классическом понимании. И всему причиной был страх, самый обыкновенный животный страх. Здесь среди звёзд, в абсолютно чуждой стихии люди страшились даже собственной тени, безвоздушное пространство оказалось им бременем не по плечу. Люди готовы были поверить хоть в чёрта, только бы свалить с себя эту ношу, а то и просто, только бы отсюда скорее свалить. Собственно, в чёрта они и поверили, и вся эта сермяжная кондовая чертовщина стала им серьёзным подспорьем в деле противостояния геометрии пространства-времени. Не так страшен континуум, если в нём из-за каждого угла кажет свой пятачок раскабаневший на человеческом страхе фольклорный чертёнок.
Низвергнутый Охреневший и весь офицерский состав оказались взаперти, в боевой рубке воздвигся и раздобрел жутковатый алтарь роскошного человеческого безумия. Работы по ремонту Семнадцатого были приостановлены, не до ремонту в общем стало, большинство членов экипажа с охотой принялись поклоняться неведомым богам. Космос плохо действует на неокрепшие мозги, неокрепшие мозги людей под воздействием космоса превращались в банальную кашу. Космонавты впадали в панику, сходили с ума и верили во всех богов одновременно, кому какой по нраву. Но если разобраться, то все боги всех космических кораблей были суть один бог, имя которому Смерть. На Семнадцатом съезде пантеон богов тоже не отличался особой оригинальностью, всё сводилось к одному и тому же - смертному уделу человека. В космосе, где смерть буквально сидела на плечах каждого, ощущение человеческого удела приняло особенно острый характер. Все с жадностью алкали жизни, среди созвездий ещё больше чем на пажитях ухоженной Земли, безвоздушное пространство тому всячески способствовало, пустота всех держала в тонусе. Может действительно космос был не для двуногих теплокровных, которые со своим глупеньким смертным уделом только путались под ногами у божественных звёзд.
Гомо сапиенс среди звёзд то и дело впадал в крайности. Доходило и до человеческих жертвоприношений, и до каннибализма; в космосе все пороки человека смертного расцветали буйным цветом. Напуганные бездной люди легко сподвигались на самые рисковые извращения. Увы, звёздный каннибализм не миновал и товарищей из страны Советов. Десятилетия оголтелого государственного атеизма привели к тому, что советский человек, срываясь в суеверия, срывался туда особенно рьяно, со всем остервенением изголодавшейся души, не зная удержу. Советский человек приносил в жертву советского человека с особым пристрастием, без всякой меры и примерно также, с особенным сладострастием, употреблял его в пищу. Даже нацисты с их любовью к разным леденящим кровь, архаическим ритуалам и те не впадали в подобный кошмар мракобесия, хотя им, казалось бы, сам бог велел. Очень парадоксально: фашисты оказались более разборчивыми в практиках помрачённого рассудка, в этом плане они неожиданно пасли задних. По части падения лицом в грязь советские люди показывали немцам мастер-класс, переплюнули-таки нацистских гадов. В этом как раз и заключался главный изюм невыразительной эпохи пыльного Сталина: закованная наглухо в военный френч, она вечно балансировала на грани психического срыва.
Пришедшие к власти бунтовщики, во главе с Корчеватым, их главным чаклуном, принялись устанавливать на Семнадцатом свои порядки: новая метла мела соответственно. Всё что бунтовщики предпринимали казалось неоправданным и диким, но своя система в этом бесспорно просматривалась. Даже магия грешит своей логикой, на неё-то они и надеялись в своей попытке, если не избежать, то хоть как-то отстрочить явление неминуемой Смерти. Смерть привиделась им в сокрушительном облике Йобу, и алтарь в боевой рубке это были только цветочки. Никто бы себе в том не признался, но, по существу, разгребая шелуху второстепенного и наносного, алтарь был возведён в честь него - Йобу, неисповедимого и абсолютного. Ему же они и поклонялись, умоляя погодить и не гневаться прежде времени. Йобу являлся центральной фигурой их бредового пантеона. Чтобы он остепенился и повременил бунтовщики согласны были лобызать его под хвост или что там у него. Угождать туманным прихотям этого существа составляло главную и по сути единственную доктрину их стихийного мировоззрения.
Зная странную нелюбовь Йобу к Марийке, первым делом предполагалось предать девочку местной почве, вытравив, тем самым, из памяти мира всякие экивоки о её бытии. Мировоззрение заговорщиков не предполагало на этот счёт никаких околичностей, похоронить тело Марийки являлось для них делом первостепенной важности. Таким нехитрым образом Корчеватый сотоварищами надеялись избежать ненужного внимания со стороны Йобу: нет Марийки, нет и проблемы.
Запертая в медотсеке, вместе с Валькенштейн и Катюшей Небрежной - ассистенткой профессора Белевского, Ганцева имела возможность наблюдать в иллюминатор за ходом марийкиных похорон. Ганцева невольно впечатлилась, похороны девочки вылились в целое мистериальное действо, на котором первую скрипку исполнял Корчеватый, главный церемониймейстер всего происходившего. Могилку для Марийки вырыли в метрах трёхстах от корабля. Ганцева видела всё только в общих чертах, но пафос похорон не ускользнул от неё даже с такого расстояния. Девочку предали земле с помпой как будто хоронили какую-то маленькую, но очень крупную шишку. Все присутствовавшие, одетые в одинаковые старенькие скафандры, опустив гермошлёмы тяжёлых голов, выстроились в два ряда. Торжественно, медленно и громоздко они провожали Марийку в последний путь. Маленький закрытый гробик несли четыре трупоида в лёгких траурных комбинезонах. Больше трупоидов не вывели, считая, по всей видимости, подобное мероприятие делом рук исключительно живых. Девочку несли на место захоронения подобно скрытой в картонной коробке фаянсовой кукле. Можно было подумать, что несут с магазина кому-то в подарок. Кому-кому, Йобу конечно. После завершения процесса на месте захоронения остался небольшой холмик местного негостеприимного грунта. Вот и всё, ни тебе креста, ни оккультной кремлёвской звезды: ни там, ни там, всем не угодила - ни родине, ни христианству. Горсточка загнанной в угол материи.
Но достаточно ли этого, чтобы откупиться от небытия? Многие считали, что нет и чаклун Корчеватый тоже. Похоронить уже давно и безнадёжно мёртвое - не штука, от смерти так легко не откупишься, дудки, не на ту нарвались, здесь нужно придумать что-то посущественней, помрачней, по-кровь-в-жилах-стынущей. Ну конечно же - жертвоприношение. Только на сей раз жертва должна быть живой, здравой и сильно не хотеть умирать. Кто-то вроде...
- ...тебя, - и Корчеватый милостиво ткнул пальцем в мягкую грудь старпома.
Всех арестованных выстроили в коридоре и то, что верховный ведьмак выбрал Ганцеву оказалось полной неожиданностью, особенно для Ганцевой, ведь старпом небезосновательно считала, что на корабле для проведения подобных неоднозначных мероприятий есть рыба и пожирней - например Охреневший. Он всем здесь уже сидел в печёнках, так почему бы не его, лучшей кандидатуры для человеческих жертвоприношений и не придумаешь. И на печень легче. Но, по всей видимости, у Корчеватого на этот счёт имелись свои резоны вполне эзотерического характера. В кухню его головного мозга мало кто был вхож и, по всем косвенным признакам, в кухне той творился бедлам беспросветный.
Корчеватый без всякой злобы, елейно посмотрел на старпом как будто говоря: ну что, рыба моя, попалась. У Ганцевой по коже спины пронесся морозец. Такой ласковый и бездушный взгляд мог принадлежать только религиозному фанатику: с самым участливым видом, любовно заглядывая в очи он расчленит тебя на гадкие кусочки гуляша. Им что свиноматка, что человек, потому как веруют - ве-ру-ют - и в собственную непогрешимость тоже.
Ганцева почти физически ощутила, как все арестованные, кроме неё, вздохнули с превеликим облегчением: на этот раз пронесло. Чаша миновала, хотя и просвистела возле самого уха. Никто не хотел умирать, да ещё и так по дурному, в качестве какого-то подношения, в угоду чужим религиозным соображениям.
- Товарищ старпом, эх товарищ старпом, - мармеладным голосом заговорил Корчеватый, когда они после построения остались одни; заговорил как будто намазывая на хлеб подтаявшее сливочное масло. - Баба ты славная, ладная, тебе бы детишек рожать, да мужика порать, а ты в космос полезла. Какого рожна, спрашивается? Эх товарищ старпом, товарищ старпом.
"Сейчас начнут на гуляш кромсать" - подумала Ганцева и не то чтобы испугалась, но стало ей как-то тошно и настолько глубоко неинтересно, что хоть бери и выблюй всю самую себя наружу. Особенно тошным и невкусным казался мозг. Все эти мысли, это подсознание, вся эта рухлядь рефлексии, из-за которой последние часы жизни превращаются в особенно мучительную пытку. Его-то стоило выблевать в первую очередь.
- А чего меня-то? - глупейшим образом спросила Ганцева, так, скорее для годится, чем действительно с интересом. Ничего нового и спасительного для себя она всё равно не надеялась услышит. - Что выбрать командора оказалось слабо? Или там политрука?
- Ох, не слабо, рыба моя, ох, не слабо, - и опять этот участливый тон, в котором, при желании, можно было расслышать или издёвку, или истинное сострадание. - Я бы с удовольствием, мне наш командор вот уже где, да только незадача, наш-то командор - инвалидик. Нехорошая жертва получается, нечистая. А в таких делах всё должно быть по высшему разряду, чтобы комар носа не подточил, никаких осечек. А насчёт политрука... - тут Корчеватый очень неприятно осклабился. - Недооцениваешь ты Антона свет Антоновича, очень тонкой организации человечек, очень вычурной и очень скользкой натуры. Прямо скажем: многостаночник. Мы с ним давно уже, как шерочка и машерочка. Зачем резать курицу, которая несёт золотые яички? Пусть себе несёт, не к спеху, яички в хозяйстве - первейшее дело, мы их потом в своё время разобьём для омлетика.
Вот, сука, с Велосипедовым и тут выкрутился, предал с потрохами: и своим, и чужим. Ганцева в сердцах очень красочно матюгнулась. А что, собственно, она ожидала, политрук как ни как, работа у человека такая - выходить сухим из всякой воды. Может и немцам он стучал, чтобы уж сразу на все деньги, я, например, ничуть не удивлюсь. И стало Ганцевой сильно обидно: почему так? Она старалась, тянула службу, служила верой и правдой, не жалея живота своего, а её за это прямиком в человеческое жертвоприношение определили. А этот хмырь-политрук останется жить-поживать, податливых секретуток по кабинетам тискать, нежные места им прощупывать, а там гляди на грудь себе и медальку схлопочет. Нечестно как-то получается, несправедливо и куда только товарищ Сталин смотрит: не туда смотрит, ох не туда.
И вспомнив об Иосифе Виссарионовиче, душа старпома заныла пуще прежнего. Как же далеко отсюда всё это родное, надёжное, сталинское. Здесь среди вмёрзших в бесконечность звёзд всё видится совсем по-другому, и люди, и столица, и неказистый советский быт. Отсюда всё кажется таким миленьким, по-человечески тёплым и смеющимся, почившим на душистых табачных усах кремлёвского горца. И голодомор, и бухгалтерия репрессий, и садо-мазо НКВД. Чтобы Ганцева теперь не отдала, чтобы вновь оказаться в подёрнутой дымке воспоминаний, тусклой довоенной Москве, в этом вареве из автомобильных бликов, сливочного мороженного и улыбок юношей со значками ворошиловского стрелка. Куда всё это подевалось, как быстро всё опошлилось при свете чужих термоядерных солнц. Эх, товарищ Сталин, дорогой мой человек, какое же свинство здесь развели без вас, без вашего зоркого глаза, без ваших мудрых застольных речей. Ничего ведь надёжного, крепкого, верного, всё изваляли в дерьме, даже в космосе устроили свинарник. Товарищ Сталин, родненький, прилетите к нам на своей красной ракете, разберитесь тут, пустите под нож паршивых овец, наведите, наконец, порядок. И всё естество Ганцевой заломило от невероятной тоски по тому, что было и безвозвратно кануло. А ведь где-то в космическом далеке, среди звёздных перспектив она сейчас цветёт и пахнет, цветёт и пахнет - её нетленная черёмуховая Москва. Но уже без неё, без неё, без Ганцевой.
- Так что из крупной рыбы осталась только ты, - вернул старпома назад вкрадчивый голос Корчеватого. - Тебе и отдуваться. Не Шмальченка же мне подносить, тоже мне жертва называется: от него за версту мотнёй воняет.
Оказавшись запертой в каюте старпом долго не могла прийти в себя. На этот раз её закрыли отдельно от всех. Как так случилось в её жизни, что будучи подкожно советским человеком, она, тем не менее, падёт жертвой самых дремучих и архаичных представлений. Мыслимое ли это дело? Где случилась промашка, где и в каком месте она не туда свернула, перепутала дорожку, прошляпила свой заветный поворот? Может детдом тому виной, шустрая и злобная ребятня, среди которой она варилась, упревала в казённой давке. А может хренов преподаватель химии, который каким-то чудом разглядел в ней лидерские задатки: сработал социальный лифт, а лучше бы не срабатывал вовсе, не к добру сработал лифт-то, Ганцевой на беду и сработал. А может ещё раньше и в более общем масштабе, не в лифте дело, а в стране, которая этот лифт запустила? Не родись она в Советском Союзе ничего бы этого не приключилось, ни космических путешествий, ни религиозных жертвоприношений. А может ещё раньше, может всему виной Великая Октябрьская Социалистическая революция, которая практически из ничего, из мечты о будущем выдумала вдруг электрофикацию: подвела ток и с душевным трепетом дёрнула за рубильник. И лифты заработали, задёргались, пошли-поехали.
Но подобного рода мысли Ганцева от себя усердно гнала. Даже зная, что её скоро преподнесут на ужин богам, она всё равно противилась чужому и чуждому влиянию, оставалась глубоко идейным советским человеком, который с порога отвергал всякий ненужный психологизм и буржуазную рефлексию. Даже перед лицом смерти её внутренний цензор не дремал, держал ухо востро, и в случае необходимости мастерски отфутболивал враждебные поползновения. Так ведь можно додуматься до чёрт его знает чего. Так, Господи прости, и в Сталине можно усомниться. А ведь Иосиф Виссарионович в чумовой кумачовой ракете это, по сути, всё что у неё осталось. Марийку у неё отняли, но Великого вождя и учителя нет, никогда. Как сказала однажды Марийка: зуськи. Товарища Сталина в белоснежном генералиссимуском скафандре она им не отдаст - хуя.
Ганцева проснулась от какого-то голоса в голове: кто-то тихо и одновременно громогласно повторял одно и тоже слово. Старпом не могла его разобрать, но голос, голос она, кажется узнала и принадлежал он маленькой десятилетней девочке, которая как бы пыталась докричаться до Ганцевой с того света. Смерть Марийки не далась старпому даром, прошло уже несколько недель, а всё равно саднило со страшной силой. Марийка перевернула её жизнь, в свои почти тридцать пять Ганцева впервые ощутила себя женщиной. Да, иной раз кто-то из командования, распуская руки, больно хапал её за "вымя", или, подобно Охреневшему, настаивал насчёт поебаться, но всё это было настолько мелко и несущественно, что никак не задевало сущности старпома: скользнув по поверхности, оно рикошетило в никуда, в молоко бесполого казённого существования. Но эта маленькая, живущая с жизнью на ножах девочка всё изменила и только благодаря ей, при её неотразимом участии старпом наконец осознала свою доселе глухонемую женскую суть. Благодаря Марийке женская сущность Ганцевой дала о себе знать, борзо проклюнулась на поверхность явлений. Но только это произошло, как Марийка вдруг закончилась. Нет больше Марийки и для Ганцевой это была трагедия похлеще убийства Кирова. Киров, конечно, мужик знатный, но то мужик - существо из твёрдых углов и власатого паха, а то Марийка. Как говориться, почувствуйте разницу. И старпом, как никто другой, эту разницу почувствовала, а почувствовав тут же, отворачиваясь от мира, пускала совершенно не бабскую, солдафонскую слезу.
Дверь каюты, в которой заточили Ганцеву, со ржавым писком отъехала в сторону. Вошёл матрос Беленький, неся перед собой алюминиевый поднос со скудным и непривлекательным хавчиком. Ты смотри, ещё и кормят, гуманисты, твою мать. Откармливают перед тем как заклать, миленько.
- Вот, - сказал вошедший и поставил поднос на маленький столик в углу каюты. Он явно колебался и не знал как себя вести, с одной стороны старпом всё же, хоть и бывший, а с другой - шмат женской говядины на алтарь.
Ганцева смотрела на него, не отводя презрительного взгляда: и ты тоже, Брут? Ты-то зачем, на кой хрен оно было тебе нужно, неужели поверил во всю эту чертовщину. Ты ведь считался примерным матросиком, ходил в отличниках боевой и политической, несколько раз даже поощрялся, а теперь вот предался мракобесию, угождаешь и шестериш. Эх, ты, бесстыдник, совратили-таки юношу. Похерил товарища Сталина и стоило оно того? Разумеется, ничего этого старпом не сказала, а только заглянула на дно его онемевшей души и выразительно фыркнула.
- Хочу, чтобы вы знали: я был против, - оправдываясь, бодро проговорил Беленький, слишком бодро для оправдания от чистого сердца. - И сейчас против. Хочу, чтобы вы знали в общем.
- А у тебя что, спрашивали?
- Да какой там, - Беленький поднял и опустил руку, - у таких как мы не спрашивают, но я всё равно против. Лучше бы политрука, но у него с Магистром какие-то тёрки. Наш политрук оказался многостаночницей. Не повезло вам, ухекают вас, не сегодня так завтра, Магистр не спустит, не в этот раз. Не-а, не пожалеют. Вы-то меня, кстати, тоже не жалели: два наряда, два наряда. Это я не к тому, что обиду затаил, а к тому, что земля-то, оказывается, круглая, вот вам и прилетело. Схлопотали и вы свои два наряда, по самое не балуйся, только мои два наряда полегче будут. А ты как думала, голубушка, а вот так вот: получай фашист гранату.
Этот резкий переход на "ты", что-то Ганцевой напомнил, что-то неприятное, что уже когда-то с ней случалось, только копаться в памяти было недосуг, не до земляных работ было в общем. Старпом посмотрела на Беленького и увидела его в новом ракурсе: матросик плотоядно ухмылялся и уже не робел, прошлую неуверенность, как ветром сдуло. Задурили голову парнише, только Ганцевой на это было плевать, сам виноват. А может дать ему сейчас в пятак, гадёнышу, и с чистой совестью за порог, на вольные хлеба. В гробу я видела ваше жертвоприношение, в белых тапочках. Беленький как почувствовал мысли старпом и заухмылялся ещё плотоядней, пошлятиной от него разило не по годам:
- Конечно, ты можешь меня "приголубить", только учти: за порогом стоят ещё двое, на всякий пожарный. Уж они над тобой потешаться всласть, на почве личной неприязни, зуб у них на тебя имеется. Так что садись, товарищ капитан, кушай пока, думай свою думу, а там видно будет. На твой счёт Магистр целую оперу организовывает, с ариями и прочими сценическими эффектами; хочет высшим силам угодить, старается. Потерпи малёхо, сама увидишь, уж недолго осталось.
Но тут за дверью каюты послышались глухие удары, раз-другой-третий, как будто с той стороны кто-то методично выбивал ковры. Беленький напрягся, его лицо смертельно побледнело. По всей видимости, для него это оказалось полной неожиданностью. Прежний развязный гадёныш быстренько испарился, матросик явно труханул. Ганцева тоже прислушалась, даже сквозь стальную перегородку чувствовалось, что ковёр выбивали с большим удовольствием, от всей знойной души. Наконец дверное полотно пискляво отъехало в сторону. На пороге с разбитой губой стоял запыхавшийся Шмальченко, у его ног, поверженный, лежал один из заговорщиков, от второго, тоже поверженного, с места Ганцевой виднелась только рука. Неподвижная рука лежала на полу, словно её кто-то ненароком обронил. Главный механик вытер губу рукавом гимнастёрки и весело подмигнул Беленьком:
- Ну шо, товарищ Беленький, как жизнь молодая? Шо так побледнели-то?
Вслед за Шмальченько в каюту, оглядываясь, вошла старпом: небольшое техническое помещение, где, по всей видимости, заговорщики Охреневшего и содержали вместе с главным механиком, почему-то именно эту парочку, что и стало их грубейшей ошибкой. Недооценили они своих оппонентов, странный симбиоз принёс-таки свои плоды. Вслед за первой ошибкой последовала ещё одна, вторая: с целью проверить всё ли на мази и как бы напрашиваясь на неприятности, они послали глянуть на заключённых одного единственного человека, кстати сказать, не самой впечатляющей конституции. И на что они надеялись, непонятно. Человек этот, связанный и с отделанной до неузнаваемости отбивной лица, лежал сейчас на полу тише воды, ниже травы. Навстречу вошедшей Ганцевой из своего угла подкатил сильно возбужденный и расхристанный командор:
- Ёб твою мать, ну наконец-то, - начал он с места в карьер. - У нас мало времени, обниматься не будем, перейдём сразу к главному. План таков: пока эти олухи сооружают снаружи нечто вроде алтаря, для твоего Ганцева, кстати, жертвоприношения, мы имеем шанс вернуть себе корабль обратно. Шанс небольшой, но лучшего нам уже не представится. Чтобы захватить назад Семнадцатый нам необходимо побольше людей, для этого товарищ главный механик дует в двигательный отсек, где, по нашим сведениям, содержится старший офицерский состав, ты же, товарищ старпом...
- Ей в другую сторону..., - неестественно тонким голосом пропел Шмальченко. Получилось забавно и очень неожиданно, так что и сам главный механик, и командор по-глупому захихикали, словно находясь под действием сильных наркотических средств. По всей видимости, они уже приняли на грудь порядочную дозу адреналина и теперь ловили от всего происходящего нешуточный приход; их явственно пёрло, подростковое возбуждение ясно читалось в глазах у обоих. Закусив удила, они рвались в бой с безнадёжной радостью наркоманов.
- Отставить песни... Так о чём это я... ах да: а ты, Ганцева, дуешь в трюм, там по сведениям из верного источника, заключены ещё человек пять из тех, кто не примкнул к заговорщикам. Встречаемся в боевой рубке, там сейчас никого нет, это дурачьё совсем нюх потеряло, сбросило нас со счетов, на своего мага-чародея надеются. Ну ничего мы им вправим мозги.
- Есть вопрос: "из верного источника" это как? - совсем не праздно поинтересовалась старпом. Не то чтобы это было крайне важно, но всё же рисковать шкурой придётся ей, знаете ли, хотелось бы подробностей.
- А вот так, - исчерпывающе поясни Охреневший и кивком головы указал на лежащего среди ящиков связанного заговорщика. - Ещё есть вопросы? Пожелания?
- Ну вот и славненько. А раз вопросов больше нет, тогда с богом, нечего сопли жевать, время не ждёт. Да, Ганцева, на обратном пути, если захочешь, можешь заскочить в медотсек, там наших девчуль удерживают, но это уже на твоё усмотрение, хотя врач, я думаю нам не помешает. Ну что застыли, олухи, дуйте-дуйте, корабль сам не захватится.
- Уходили комсомо-о-ольцы..., - снова тоненько запел Шмальченко и сам же, без участи командора, по-мальчишески захихикал.
Без сомнения, сложившаяся ситуация доставляла ему удовольствие и, наверное, дело было не только в принятом адреналине, хотя и в этом тоже. Эх, не завидует Ганцева тому, кто сейчас окажется на дороге главного механика, такой на радостях и зашибить может, невзначай. При выходе из помещения Шмальченко поймал руку старпома и, глядя куда-то в невыразимую даль, необычно мягко стиснул её в своей медвежьей ладони. А это ещё что такое, оторопело подумала Ганцева, телячьи нежности, однако. Очень своевременно, нечего сказать. Так и не взглянув на друг друга, они молча кинулись в разные стороны коридора осуществлять скороспелый план Охреневшего.
Коридор был освещён по-праздничному. Из-за короткого ума или в силу других каких недостатков заговорщики ни на чём не экономили, на электричестве тоже. По всей видимости, и здесь они уповали на милосердие высших сил. Жили они в комфорте, можно сказать, с шиком и ни в чём себе не отказывали, словно в последние дни существования мира. Раньше помещения Семнадцатого напоминали катакомбы первых христиан, теперь - другое дело, красиво жить не запретишь. Хотя кто его знает, может в электричество они и не верили вовсе. Что-что, электричество? Не понял, какое ещё в жопу электричество? Чары - знаю, заговоры - знаю, знаю всяческие сглазы, а электричество - нет, не встречались. Поэтому может быть и не экономили, что разминулись, как в море корабли.
Семнадцатый съезд казался необитаемым, в ярко освещённом коридоре ни души. Лампы накаливания, зарешёченные в выпуклые корзинки, монотонно гудели. Если бы кто-то вышел сейчас в коридор, Ганцева предстала бы ему как на ладони, хорошо освещённая и продуваемая взглядами со всех сторон. Двигаясь на полусогнутых, старпом добралась до очередной развилки. Здесь перед ней возникла дилемма: налево или направо. Двигаться к помещению трюма, как велел Охреневший, или гулять самой по себе, по своему собственному кошачьему соизволению. И Ганцева, не долго думая, свернула влево, как и полагается истинной женщине. Она решила сначала пробраться в медотсек и освободить "девчуль", трюм может и подождать. В конце концов, кошка я или не кошка, гуляю сама по себе или как.
Отойдя метров двадцать, старпом осторожно выглянула из-за очередного поворота. Уже на подступах к нему она уловила какой-то неприятный и многообещающий шумок и, выглянув, обомлела: кто-то в чёрном защитном комбинезоне, контрастный до боли в глазах, стоял у входа в медотсек. Лицо стоящего в дыхательной маске трепетало узеньким лепестком входного клапана. Но не это больше всего поразило старпома, достаточно было беглого взгляда, чтобы со всей отчётливостью понять: не заговорщик это был вовсе, нет, не заговорщик. Сердце Ганцевой, хлебнув стопарь адреналина, заколотилось, как бешенное. Инстинктивно она потянулась рукой к тому месту на бедре, где у неё раньше висела толстенькая коричневая кобура с табельным оружием, но хренушки: само собой, кобуры там не оказалось. Единственный револьвер, отобранный у избитого надзирателя, достался Шмальченко, ей же - голые руки, баба мол справится и так, особенности женского телосложения для того и существуют, чтобы ими в критические моменты наносить удары сексуально озабоченным врагам. Чёрт задирай, одними женскими прелестями тут не одолеешь. Пистолетика бы. Хоть самого завалящего, однозарядного, дамского, но непременно с хорошенькой свинцовой пулькой.
Втиснувшись грудью в стенку, Ганцева выглянула ещё раз: может ошиблась, может почудилось с перепугу. А хрен там, нет, не ошиблась. Кто-то чёрный высокий, великолепно видимый в ярко освещённом коридоре, стоял у двери медотсека и крутил пальцем левой руки диски кодового замка. А мог бы с той же лёгкостью крутить пальцем у виска, поскольку старпому показалось, что она сходит с ума, умалишается. То, что она приметила выглядело полнейшим абсурдом. Всё совпадало до мельчайших подробностей, и чёрный из грубой резины, очень характерного покроя, герметичный комбинезон, и защитная маска, со схематичной эмблемой далеко развернувшего крылья, словно распятого, орла, и лоснящийся в правой руке вальтер, который Ганцева ни с чем бы не спутала. Всё вроде бы совпадало и, однако, старпом чувствовала, что её где-то надули, ибо увиденное шло вразрез с фундаментальными понятиями причинно-следственных связей: ну откуда здесь мог взяться немецкий фашист? И, однако же, откуда-то взялся, стоял, словно насмехаясь над здравым смыслом - высоченный, чёрный, нескладный. Здесь на задворках Мироздания, куда, наверняка, ещё не ступала нога человека и куда их занесло в силу исключительного стечения обстоятельств и вдруг - ФАШИСТ. Ни с того, ни с сего, прошу любить, бляха-муха, и жаловать. Бред же, сказать кому засмеют. А фашист всё стоял, как нарисованный, возвышался и здравствовал, и не думал рассасываться.
Ганцева ощутила, как у неё холодеет между лопаток. Нужно было что-то срочно придумать, пока не поздно. Она почему-то не сомневалась, что немец сейчас раскодирует замок и, весь такой до жути реальный, войдёт в помещение медотсека, беря на мушку поверженных в смятение девчуль. Без сомнения, он знает код, тут к бабке не ходи. Если вопреки физической природе мира, он сумел явить себя на другом конце Галактики, то уж узнать код замка ему вообще два пальца об асфальт. И действительно, очень скоро замок характерно сработал, клацнуло запирающее устройство и немец, не снимая дыхательную маску и очки, вошёл в помещение медицинского отсека. За ним, не дожидаясь пока входная створка вернётся на прежнее место, прошмыгнула и Ганцева.
У неё не было плана, старпом форсировано импровизировала. Она очутилась за спиной фашиста, в непосредственной от него близости и первое, что пришло на ум: неплохо было бы его вырубить, но руки были голыми, сугубо женские прелести были не в счёт и Ганцева в отчаянии оглянулась вокруг себя. Пожарный щит, ну конечно же. Старпом подхватила висевший на щите красный огнетушитель и, когда фашист уже начал оборачиваться на шум, успела нанести огнетушителем сильный удар по голове. Толстая резина защитного капюшона смягчила удар, немец пошатнулся, сделал несколько неверных шагов назад, но не упал - крепкий орешек. Из рук его, клацнув об пол, выпал тяжёленький вальтер. В следующую секунду верзила пришёл в себя и, резко оттолкнувшись спиной от простенка, бросился вперёд на старпома. Он схватил Ганцеву за горло и начал сосредоточенно душить; руки его были в перчатках, чёрствые и ледяные, словно только что с мороза. Отпустив бесполезный в данных обстоятельствах огнетушитель, старпом попыталась овладеть верзилой с помощью борцовской хватки; она начала с ним бороться, но очень скоро почувствовала, что задыхается. Силы начали её оставлять, в глазах потемнело, фашист оказался ядрёным. В какой-то момент Ганцева отключилась, а когда вернулась в себя, всё уже было кончено: немец тихо лежал с перерезанным горлом, а над ним, со скальпелем в руках, стояла удивлённая Валькенштейн. Старпом пришла сюда спасать подруженций, а спасли, кажется, её. На Валькенштейн не было лица, но выглядела она достаточно устрашающе, под её горячий скальпель лучше не попадать. Фашист как внезапно появился, так внезапно и кончился, остался только привкус абсурда на губах коры головного мозга: где-то далеко-далеко среди искорок звёзд две русские бабёнки кокнули германского офицера. А чтоб не шатался где ни попадя.
- Ты как? - спросила, подбежавшая к старпому Катюша Небрежная. - Мы уже думали, он тебе шею свернёт. Здоровый бугай.
- Нужно уходить немедленно, - прохрипела продавленным горлом Ганцева, нераздвинутые трахеи рождали трудный звук. На перекрученном голосе старпома ещё как бы оставались вмятины от фашистских лап. - Не нравится мне всё это, Немец не может быть один. Он вообще не может быть, но если уж есть, то точно не один. Где-то на корабле наверняка есть другие.
- Но откуда они здесь? Вот уж кого не ожидала увидеть, - Небрежная помогала старпому подняться на проблемные ноги.
- А хрен его знает откуда. Сама в шоке.
Ганцева поднялась, прокашлялась и на скорую руку одёрнула гимнастёрку. В голове её серьёзно шумело, как с похмелюги, но старпом сходу заняла свою законную нишу, потому что если не она, то кто?
- Ну что, девочки, готовы, двинули отсюда, давайте за мной. Что с тобой, товарищ Валькенштейн? Сейчас не время морально терзаться, брось.
- Да я не о том. Мне по роду моих занятий и раньше приходилось резать людей, но чтобы так непрофессионально...
- Да не накручивай ты себя, вполне нормально зарезала. Я бы так точно не смогла, - проходя мимо, Небрежная пнула лежащего ногой. - Ты смотри, разлёгся тут, как у себя дома.
Из порезанного фашиста обильно толкалась кровь. Покидая медотсек, Ганцева оглянулась, как бы инвентаризируя помещение хозяйственным оком. Вернулась, подобрала лежащий на полу вальтер и потом уже окончательны вышла со всеми. В коридоре они разделились, хоть "девочки" и не хотели, особенно Небрежная, которая была против настойчивее обычного: а вдруг фашисты, а мы без пистолета даже, что тогда? Резоны Небрежной старпом признавала, но тащить подружек под белы ручки в непредсказуемое помещение трюма ей почему-то не хотелось, ещё неизвестно как оно там обернётся, зачем рисковать? Она направила девочек в боевую рубку, где по уговору их должен дожидаться Охреневший и остальные, сама же пошла на нижние палубы, главный вход в трюмовые отсеки находился именно там. Ганцева решила выполнить поставленное задание с парадной лестницы, не мудрствуя лукаво. Если верно её предположение о немецком десанте, то времени было в обрез, не до игр в кошки-мышки. Теперь на борту Семнадцатого было небезопасно везде: хрен угадаешь, где найдёшь, а где потеряешь. От этой печки Ганцева и плясала.
Но двигаться в выбранном направлении долго не пришлось, на очередной развилке опять случилось непредвиденное. Что за день сегодня такой - сплошные нежданчики: из-за угла поворота в главный коридор, пятясь своим упитанным задом, вышел Велосипедов. Он шёл задом наперёд, высоко и медленно ступая на своих как будто деревянных ногах, словно не желая кого-то разбудить. Ганцеву он сразу не заметил, ибо был серьёзно поглощён другим: пытался произвести как можно меньше шума. А когда с некоторым опозданием всё же увидел старпома, его глаза от удивления округлились. Оказывается, нежданчик работает в обе стороны. Старпом и политрук смотрели друг на друга, не веря своим глазам.
Первым опомнился политрук. Он приложил указательный палец к розоватым губам и умоляюще зашипел на Ганцеву. Ясен перец: он умолял её не шуметь. Старпом вдруг вспомнила о своей руке с немецким пистолетом и ей до одури захотелось пальнуть в эту хитрую комиссарскую рожу, но здравый рассудок возобладал. Что-то здесь было не так, не станет Велосипедов прикола ради ломать такую комедию, не тот он человек, чтобы разыгрывать из себя дешёвого клоуна. Тем временем, политрук не унимался. Полуобернувшись и мучительно шикая на старпома, он великолепно продолжал пятиться задом. Надо сразу признаться: сценический образ Велосипедов держал профессионально. Поравнявшись с Ганцевой, он махнул ей за собой, по всей видимости, предлагая вместе по-тихому унести ноги. Ганцева заколебалась, испуг политрука передался и ей, а то что политрук от страха обделался она уже не сомневалась: так долго и так безыскусно отыгрывать идиота, тут настоящий талант нужен. Не его уровень. И Ганцева почти машинально, подхваченная волной тайны и ужаса, высоко поднимая над полом свои ноги, попятилась вослед за комиссаром.
Картинка была залюбуешься: два заклятых врага, политрук и старпом, не производя ни звука, как сговорившись, единогласно пятились по коридору. Но не успели они пропятится и десятка шагов, как всё объяснилось. Причина странного поведения политрука, надо сразу сказать, оказалась веской. Вернее, даже не так: веских причин такого странного поведения оказалось сразу три. Три одетых в чёрное трупоида показались из-за поворота. Трупоиды имели явно немецкое происхождение, чёрные комбинезоны технического персонала со свастикой в нужных местах не оставляли на этот счёт никаких сомнений. Значит предположение Ганцевой оказалось верным: на борту Семнадцатого скрыто действовал немецкий десант. В голове у старпома лихорадочно проносились железнодорожные составы мыслей. Конечно, она могла выстрелить фашистским дохлякам в мозг, вернейший способ их ликвидировать, с такого расстояния чёрта с два промахнёшься: три выстрела и трупоиды не у дел. Но ведь это ненужный шум, а сколько таких трупоидов ещё на борту и все они рванут на звук выстрелов, как мухи на сладкое. Тут нужно что-то другое, что-то беззвучное и холодное. Вот если бы у старпома не отобрали её любимого табельного ножичка, она бы рискнула, полезла на рожон, хотя тоже так себе вариант: у трупоидов на руках имелись укороченные армейские пистолеты-пулемёты, модернизированные специально для десантных операций, тут с ножичком сильно не разгуляешься.
Пока Ганцева крутила всё это в голове, трупоиды их заметили, один из них ткнул коротеньким шмайсером в сторону живых и передёрнул затвор. Совсем как настоящий теплокровный фашист. Дело засмердело жаренным.
- А теперь валим отсюда на хер, - крикнул Велосипедов и первым сделал ноги вниз по коридору.
Старпом кинулась за ним, нужно было срочно уйти с линии огня. Если начнут шмалять, значит корабль уже в их руках, в противном случае они бы не посмели. Трупоиды - послушные куклы, ничего не делают без приказа, особливо немецкие, самые дрессированные из всех. Откроют огонь, значит уже разрешили, дали добро на прямой отстрел и зачистку от нежелательных элементов.
Велосипедов бежал не скажешь, что мужику уже за пятьдесят, Ганцева за ним еле поспевала. За спиной старпома что-то топталось и ухало, но выстрелы, слава богу, не грянули. Это вселяло определённую надежду: значит десант ещё тихарился и не мог позволить себе полную свободу действий. Конечно бегуны из трупоидов никакие, скажем прямо - не спринтеры, но не всё так просто, их конёк - методичность и последовательность, от них так легко не отвяжешься. Если сели на хвост, то это надолго, сбросить их оттуда будет крайне проблематично. Политрук, не разбирая помещения, открыл первую попавшуюся дверь и безоглядно шмыгнул в проём. За ним, пока полотно автоматически задвигалось, вскочила запыхавшаяся Ганцева, успела-таки.
- Ну что теперь? - спросила старпом, весомо поигрывая смертоносной машинкою вальтера. Она поигрывала им специально, чёрным увесистым, чтобы как можно наглядней продемонстрировать своё преимущество.
Велосипедов только цыкнул и нетерпеливо замахал руками. Он приложил ракушку своего уха к полотну закрывшейся двери и прислушался что там снаружи. С той стороны вяло копошилось. Политрук осторожно сдвинул запирающее устройство, механизм тихонько щёлкнул - всё, теперь они в безопасности, открыть дверь снаружи не представлялось возможным, ну разве что динамитом. Что дальше? Ганцева огляделась: не разбирая дороги, они забежали в помещение шлюзовой камеры. То есть, это она "не разбирая дороги", а насчёт своего попутчика Ганцева оставалась неуверенной. Политрук по-прежнему стоял, приложившись ракушкой уха и что-то внимательно слушал. Был конечно шанс, что дохляки проскочат мимо, но, если честно, шанс этот был более чем скромным. Немецкого дохляка просто так на мякине не проведёшь. Старпом даже не сомневалась, оторваться от них будет непросто, нацистская выучка сказывалась и тут, своих трупоидов они дрючили по полной. С советскими мертвяками дело обстояло, пожалуй, попроще: им фигу покажешь, они и отстанут.
Ганцева терпеливо держала политрука на мушке; оторвавшись ухом от двери, он любезно заулыбался навстречу старпому:
- Чёрт, стоят у двери, что-то возятся. Боюсь с этими немецкими мертвяками будет нелегко. Кабы чего не придумали, эти могут.
В произносимых словах чувствовалась тревога, но, вопреки сказанному, сам политрук явственно лыбился, как майская роза. "Наводит мосты, - догадалась Ганцева. - Ну уж дудки. Хрен тебе, а не мосты". Старпом опять многозначительно поводила вальтером перед майским лицом Велосипедова, давая понять, кто здесь ху. Ху здесь был он, надеюсь понятно. "Понятно, понятно" - говорил своей улыбкой Велосипедов. Только не надо волноваться, берегите, товарищ капитан, свои нервы, от нервов всё зло, от них, проклятущих, всё зло и происходит.
- Ну что, шкура, вот мы с тобой и встретились, - Ганцева говорила с особым наслаждением, словно во весь рот лопала крем-брюле. Фраза являлась домашней заготовкой. Долго она об этом мечтала, думала уже никогда не скажет и вдруг нате. Грех было не дать себе волю и с удовольствием не произнести, не отведать. Вот и произнесла. - Думал, сучара, всех продашь и выйдешь сухим из воды? В религию ударился? Я тебе, сука, покажу религию, и бога, и сына, и духа святого.
- Вы меня, товарищ капитан, неправильно поняли: я же для всех старался, не для себя токмо, - ласково залебезил Велосипедов, сладенькая улыбка увековечилась на его устах. Кажется, только теперь он начал осознавать всю опасность своего положения. Шуточки кончились, его оппонентка не была расположена хохмить, её пальчик запальчиво плясал на спусковом крючке, какие уж тут шуточки. Ведь нажмёт же, нажмёт и скажет потом, что фашисты. Прикольнётся, так сказать. Политрук явственно ощутил, что стоит над жуткой прорвой и оттуда тянет чем-то неумолимым и бездонным. Смертью, наверное.
И в это время с другой стороны кто-то сильно захерячил в дверь: кто-кто - трупоиды конечно, кто же ещё. Беглецов обнаружили, от мощных толчков стальное полотно заходило ходуном. Скверно получилось, Ганцева грязно матюгнулась, теперь всех быстренько не перестреляешь, вариант с тремя пулями уже, кажется, не вариант. Старпом стреляла хорошо, всё-таки отличник боевой и политической, но десантные трупоиды тоже не лыком шиты, они, сука, быстрые, особенно из этих, из истинных арийцев. Их там чем-то таким пичкают, что они, в случае необходимости, носятся как угорелые, аж дым валит из выхлопной заднего прохода. Так что, как не крути, а по скорому уложить всех троих уже не получится, сцапают. Ганцева и политрук загнали себя в угол, отсюда только один выход - в смерть, в компанию дохляков, если повезёт. И найдут её молодое капитанское тело чуть ли не в обнимку с этой сволочью велосипедной.
- Слушай, Ганцева, я понимаю, что у нас с тобой как-то того... э-э не заладилось, но давай об этом позже. Сейчас важнее унести ноги, - политрук, хоть и был перепуган, но присутствие духа не растерял, божий одуванчик держался молодцом.
- Ну и как мы их унесём, умник, - Ганцева начала раздражаться: вроде она не понимает, что ноги нужно уносить. Не глупее прочих, между прочим. Конечно нужно, но как?
Вместо ответа политрук кивком головы указал на висящие в тамбуре шлюзовой камеры лёгкие рабочие скафандры. Парочка их болталась в специально отведённых под это дело железных шкафчиках. Точняк. Ганцева аж передёрнуло, как же она сразу об этом не подумала: два выхода отсюда, всё-таки два, второй - наружу. Что же ты тупишь, товарищ старпом, мы ведь в шлюзовой камере, мать твою. Удары в дверь усилились, вражеские трупоиды колотились в перегородку, уже не таясь, с нарастающей настойчивостью. Это конкретно озадачивало: неужели весь Семнадцатый уже их?
- Ладно хрен с тобой, облачаемся и наружу. Только наш разговор ещё не окончено. Скотина ты этакая, смотри у меня.
- Само собой, само собой... - радостно согласился Велосипедов и первым бросился натягивать скафандр. Натягивая "космические доспехи", он то и дело механически повторял: а как же, само собой... само собой... самособой...
Одевались второпях и это сыграло с Ганцевой злую шутку. Внимательней надо быть, товарищ старпом, а не щёлкать клювом. По необходимости, чтобы просунуть руку в рукав скафандра, она положила пистолетик на полку недалеко от себя и на какую-то секунду потеряла его из вида. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Велосипедов перехватил инициативу, с пистолетиком вместе. Он успел первым облачиться и когда старпом замешкалась, запутавшись в длинной прорезиненной требухе скафандра, ловко, как циркач, подхватил бесхозный вальтер. Дзенькую бардзо, пани. Было вашим, стало нашим.
- Ох, голубая моя, ну и глупая же ты бабёнка, - без тени обиды проговорил политрук, снисходительно проговорил и даже с какой-то непонятной нежностью. - А я ведь знал, что ты совершишь ошибку, предугадывал и, как видишь, был готов. Такие как ты всегда её совершают, не знаю почему, может потому что кишка тонка. Да ты не обращай внимания, одевайся-одевайся. Конечно, я мог бы тебя сейчас кокнуть, но я добрый, мы коммунисты - народ незлобливый. Пойдёшь со мной на прогулку, нам с тобой оставаться здесь не с руки.
- Это ты-то коммунист? Продал всех, как последняя проститутка. Ничего, вот узнает товарищ Сталин, он тебя по головке не погладит.
- Да ладно, где наша не пропадала. Это, между прочим, называется тактическим манёвром, и товарищ Сталин против подобной дальновидности ничего против не имеет, наоборот даже. На этот счёт мне может и медалька какая предусмотрена. А если и нет, то всё равно, как он узнает-то, нам ведь отсюда, голуба моя, уже никак не вырваться, жопа нам здесь окончательная, - в стальную дверь колотили всё настойчивее. - Ладно, поговорили и хватит. Только гляди без глупостей, я ведь и пальнуть могу, мне на твою жизнь, голуба моя, глубоко насрать. Так что смотри, надумаешь артачиться, прикончу, как собаку, и никакой дорогой товарищ Сталин тебе не поможет, уяснила?
Под чутким руководством Великого магистра Корчеватого в полукилометре от корабля заговорщики возвели нечто вроде помоста. Они называли это "алтарь", к нему-то политрук и привёл арестованную Ганцеву. Под дулом пистолета старпом чувствовала себя не в своей тарелке, она даже подумывала "заартачиться", но по ходу как-то до этого не дошло, может сдрейфила, потому что в словах Велосипедова насчёт глубоко насрать, она нисколько не сомневалась, такой кокнет и глазом не моргнёт. Что моргать-то: бац-бац и дело в шляпе. В общем подумывала-подумывала, да так и не заартачилась. Не судьба, очевидно. Хотя с другой стороны, на алтаре, куда её с таким внимание сопровождали, Ганцеву ждало то же самое, правда в более монументальной форме, в качестве сакральной жертвы: то же самое "бац-бац" только в профиль. Что лучше, дело вкуса. Оба варианта ни в красную армию, но Ганцевой представилась редкая возможность выбрать самой, что-то из двух предпочесть - хрен или редька. Может всё-таки стоило рыпнуться и попытать счастье, чем чёрт не шутит, но пока старпом всё это обдумывала и прокручивала разные варианты, они как-то незаметно к алтарю и подошли: она спереди, за ней с пистолетиком в руках бравый политрук.
Пол километра, оказывается, дистанция небольшая, на такой дистанции ничего толком и не обдумаешь, не поразмыслишь над своей жизнью как следует, не вмещается она в пол километра - рядовая советская жизнь человека. И жизнь Ганцевой тоже не поместилась, пока взвешивала, вникала, перебирала все за и против, пол километра и пролетело, промелькнуло, словно конфетная обёртка за окном поезда. Много чего нужно было хорошенько обдумать, обмозговать, не позабыть бы чего случайно, какую-то всё перевешивающую, критическую детальку, каких просыпано по всей жизни, словно из рванного мешка. Вот если бы алтарь располагался не за пол километра, а за километров пятьсот, на другом конце зачуханного небесного тела, тогда возможно и да, до чего-то Ганцева и додумалась бы, на что-то и решилась бы, а так нет, не вместилась, только время потеряла даром; подробности жизни шмыгнули в её мозгу без всякого толку.
- Я вот жертву доставил, - сказал политрук, подводя пленную к Корчеватому. Великий магистр сидел на чёрном валуне, как на царской табуретке, и безучастно наблюдал, как его сподвижники довершают алтарь. - Чуть не улизнула жертва-то, ещё немного и тю-тю, не было бы кого приносить. Так что с тебя могорыч.
- Тебя бы принесли, - спокойнейшим образом ответил Великий магистр, и непонятно было шутит он или на полном серьёзе. Корчеватый испытующе поглядел сквозь прозрачное забрало гермошлёма, как бы изучая реакцию Велосипедова на свои слова. - В любом случае без жертвы не остались бы.
Политрук жалко скривился в ответ, выглядел он, как на горячей сковороде и, судя по всему, также себя и чувствовал. Как однажды по какому-то поводу признался командор: лучше быть не в своей тарелке, чем на собственной горячей сковородке. Очень своевременный трюизм, уместный, надо сказать. Охреневший, как в воду глядел. Велосипедов был бы и рад оказаться не в своей тарелке, он бы почёл её за великое благо, но не тут-то было, вместо чужой тарелки ему то и дело подсовывали, хоть и свою, родненькую, но горячую сковородку. На ней-то, вопреки всем внутренним усилиям, политрук себя и чувствовал.
- Кстати, на борту Семнадцатого какой-то непонятный немецкий десант, - сказал Велосипедов как можно более ровным тоном, словно старая попасть Корчеватому в унисон. Без сомнения, он собирался расшевелить Великого магистра, произвести на того известный эффект, разбалансировать и вывести из себя, заранее предвкушая своё удовольствие по этому поводу, но магистр только вяло взглянул в сторону собеседника, словно и не слышал. Не такой реакции ожидал политрук, новость-то не для слабонервных, катастрофическая.
- Десант? Какой ещё десант?
- Фашистский, они там корабль захватывают. Наверное, уже захватили.
Великий магистр продолжал безучастно восседать на своём царском месте. Не лыком шит оказался Великий магистр, он ведь прекрасно понимал какой реакции от него жаждал Велосипедов - хренушки, не дождёшься. Казалось Корчеватого ничего не интересует кроме этого проголодавшегося алтаря, который предстояло насытить, набить ему до отвала пузо сыроватым лакомством жертвы. Он даже не спросил откуда здесь фашисты, ведь это, если задуматься, брендятина ещё та. Впрочем, в магическом мире Корчеватого, в котором барахталось его утопающее сознание, вполне вероятно, что подобное считалось в порядке вещей: гитлеровцы вольны высаживаться где ни попадя, в любой промоине пространства-времени. Где почувствуют слабость натяжения, там свой десант и высаживают. И вообще, вместе с водородом гитлеровский десант самый вездесущий химический элемент во Вселенной. Ну десант, ну фашисты и что? У нас в мире волшебных выкрутасов и не такое случается, подумаешь. Континуум чар тем и славен, что не надо ломать голову над чепухой причинно-следственных связей.
- Неважно всё это, сначала жертву принесём, задобрим вышнее существо, а там, с божьей помощью, и с твоим десантом разберёмся. Вернём кораблик, не боись, - Корчеватый неожиданно резко поднялся на ноги и всем сразу стало понятно: долгожданное время приспело. - Ну что, голубица, пробил твой час. Пошли, ненаглядная, высшим силам угождать. Пора совершать жертвенный акт.
Ганцева было заартачилась, да только поздно, раньше надо было: трое дюжих сектантов скрутили её и потянули к алтарю. Старпом материлась, как сапожник, но выглядело это уже не достоверно, как-то по-глупому, ибо была эта матерщина теперь, как рыбе зонтик. Сказали, пора совершать жертвенный акт, значит пора совершать. Ганцеву подтянули к искусственно насыпанному возвышению, на котором стояла огромная, чудовищной фактуры, каменная глыба, от которой тянулась цепь, на неё-то женщину и посадили, предварительно надев ошейник.
Старпом совершенно растерялась, матюги почему-то не помогали, а кроме матюгов в арсенале старпома ничего не нашлось, хоть шаром покати. Дело в том, что была она создана не для таких ситуаций совершенно. Всё происходящее выглядело так непривычно и неприлично, что у Ганцевой закружилась голова. Советский человек был пришиблен материализмом и как вести себя в ситуациях далёких от науки не имел ни малейшего понятия. Ганцева осознавала, что её должны принести в жертву, но кто и каким образом оставалось как-то неясно. Сама технология жертвоприношений, очень древняя и многообразная, являлась для неё загадкой. А ведь этот вопрос первостепенный, от него, как не крути, зависело и всё остальное. "Наверное, зарежут" - не очень уверенно подумала она.
Старпом впервые принимала участие в подобном мероприятии и поэтому неудивительно, что опешила. Как всякий новичок, она терялась в догадках, всё что здесь происходило было для неё в диковинку и казалось нереальным. Такое возможно было только во сне или в мелко-буржуазной книге. Ганцева словно угодила в сказку, куда ничего прямодушного и советского не достигало, а если и достигало, то в каком-то искажённом и уродливом виде, обезобразившись до неузнаваемости. Прикованной к ноздреватой глыбе старпому вдруг показалось, что она теряет надёжный рассудок, перековываясь во что-то другое, сказке под стать. И невыносимая тоска по прямому нержавеющему советскому захлестнула женщину с головой. Как же хорошо, оказывается, быть советским человеком, которому всё очевидно и просто, для которого весь подлунный мир, как на ладони, без этой прожорливой магии и волшебных выкрутасов.
Ганцева завертела головой, оглядываясь во все стороны, в надежде избыть нахлынувшую тоску. Вокруг стояли одетые в старенькие помятые скафандры люди. Потакая собственному страху, они безоглядно ринулись в чепуху нереального, поэтому искать у них спасения хуже не придумаешь. Вдалеке возвышалась железная громада Семнадцатого с маленькими янтарными вкраплениями освещённых иллюминаторов, а ещё дальше и чуть в стороне, едва заметная отсюда, находилась согбённая могилка Марийки. Но ни там, ни там спасением даже не пахло, а пахло чем-то другим - прилипшим к подошве ботинка дерьмом смердючего сказочного мира, в который старпом по неосторожности вступила. Ганцева, словно задыхаясь, подняла голову к небу, но редкие козырные звёзды местного космоса ничего хорошего ей тоже не сулили. Иосиф Виссарионович на красной ракете не прилетит, самый главный космонавт Земли задерживался. Спасская башня его ракеты с лёгкостью взламывала геометрию мирового пространства, но путь слишком далёк и даже, имея трансцендента невиданной мощности, не Марийку, а какого-то другого разбушевавшегося гения, товарищ Сталин всё равно не успеет: гиблые мировые пространства тому виной. Нет, не успеет.
Оторопевшим краем сознания старпом нехотя вернулась к действительности, где начиналась непонятная для неё псевдорелигиозная движуха: вышедший вперёд Корчеватый, поднявшись на импровизированный помост, толкал перед своей паствой образцово-показательный бред. Он откровенно гнал беса, выдавал на-гора добротную абракадабру, где и мухи, и котлеты, и насущные грехи социализма, и мармелад небесной тверди - всё слиплось в один плохо пережёванный ком. Бред в устах Великого магистра принимал форму то славословия, то анафемы, но и он скоро иссяк. "Сейчас начнут приносить" - подумала старпом. И точно...
на авансцену искусственной насыпи взошёл могучий космонавт с кувалдой. В скафандре Ганцева не могла его узнать, освещение сложилось таким образом, что за стеклом гермошлёма царил непроницаемый мрак. Космонавт двигался без лица, пустой и нёс на плече молот богов. Этим молотом время от времени случалось выбивать заклинившие втулки грандиозных зимовских подшипников, а теперь, судя по всему, намеревались выбить горсточку сероватых женских мозгов. Ганцева даже удивилась избыточности того, что предполагалось над ней проделать. Чтобы размозжить её черепную коробочку достаточно было и простого столярного молотка, кувалда - несомненный перебор. Действовали явно напоказ, из соображения вящего театрального эффекта. Для пущей убедительности не пожалели и "кувалдометра". Великий магистр, по-видимому, собирался произвести на всех максимально неизгладимое впечатление, раз и навсегда поразив неокрепшее воображение неофитов. Чтобы засандалить железный гвоздь впечатлений им на всю глубину сознания кувалдометр был самое то, одним махом по всем мозгам сразу, но...
в это время над головой молотобойца, совершая громоздкое сальто-мортале, пролетел лёгкий немецкий танк - да, да, танк. При силе притяжения заметно меньше земной расхристанная железяка танка порхала как бы в замедленном темпе и, перемахнув через алтарь, легко и непринуждённо врезалась в почву планеты в метрах ста позади. Врезалась не десятитонная машина как будто, а игрушка из папье-маше, сделанная в натуральную величину. Все стоящие у алтаря ахнули от неожиданности. По всей видимости, Корчеватого тоже застали врасплох, удивление накрыло и его - Великий магистр растерялся. Он конечно надеялся на видимый знак расположения свыше, жаждал его всем запутанным клубком своей души, но... чтобы так наглядно не смел даже помыслить. Божье благословение буквально свалилось ему, как снег на голову, едва не прихлопнув. В пору было выронить кувалду из рук и благоговейно бухнуться на колени. Но на этом чудеса не кончились, явление нескладного парящего, лёгкого немецкого танка оказалось только присказкой.
"Ну ни хрена себе" - подумала Ганцева и, наверное, не только она одна. Во многих обстоятельствах, особенно нетипичного характера, большинство советских граждан думают одинаково и, что немаловажно, в одних и тех же выражениях, как под копирку.
В той стороне, где находилась могилка Марийки, происходило что-то воистину из ряда вон выходящее. Это выходящее больше всего напоминало Ганцевой пенис: огромный, нелепый, помпезный. Даже не пенис, а Пенис. Затрахав геологию насмерть, он прорвался сквозь вагину планетной коры и монументально выпирал наружу. Создавалось впечатление, что кто-то имел планету в жопу с противоположной стороны. Пенис был невиданных размеров, и его округлая железная залупа всё выше и выше выдавливалась над уровнем почвы. Вспаривая и раздвигая её складки, мужской член торжественно вставал дыбом. Да уж, какой-то гигант явно ебал женщину этого небесного тела. Расстояние между явлением железного фаллоса и людьми оставалось более чем безопасным, но собравшиеся у алтаря люди невольно шарахнулись в сторону, боясь, как бы фаллическая громадина не придавила их всех.
Но происходящее не ограничивалось бьющей в глаза прямой половой аналогией. Было ещё что-то, что-то до боли знакомое, что заставляло старпома, напрягаясь, болезненно скрипеть извилинами. И прошло несколько мучительных секунд прежде чем она, наконец, вспомнила и увидела всё в истинном свете: никакой это был не пенис, успокойтесь. Привидится же такое. А был это совершенно нормальный немецкий космический корабль; он лез из-под земли как бы перепутав грешное с праведным, звёздную даль с недрами полезных ископаемых. Хотя, само собой, даже увиденная в истинном свете, прущая из глубин многотысячная масса ничего толком не объясняла: что за сюрреализм такой, как это понимать и вообще какого черта здесь творится?
Вырываясь из недр планетоида, эректный космический корабль германского трансцендентного флота грандиозно являл себя миру. Он всё выше возносился перед очи изумлённых свидетелей. Теперь Ганцева могла хорошо разглядеть и сопла вспомогательных двигателей, и широкие щели обзорных иллюминаторов, и торчащие в разные стороны трубы орудийных стволов. Последние сомнения истаяли, от прежних половых аллюзий не осталось и следа. Кто-то в бессмысленном акте творения поставил на попа конструкцию немецкого космического крейсера, и она на какое-то мгновение застыла в тончайшем, почти астральном равновесии, готовая в любой момент пасть в одну из двух возможных крайностей: то ли дать полный ход и стартовать звёздам навстречу, то ли покориться силе гравитации и не менее впечатляюще обрушиться навстречу горизонту. И, не веря своим глазам, старпом увидела, как тысячетонная болванка крейсера оторвавшись от земли, непринуждённо взмыла в воздух без всякого участия реактивных двигателей, взмыла с лёгкостью фантастической, как пёрышко. И как перед этим, кувыркаясь, верхом перелетела расхристанная железяка танка, теперь, заслоняя собой звёзды, небом перемахнула необъятная глыба немецкого крейсера. Задрав голову, Ганцева даже заметила, как в бортовых башенках заднего обтекателя конвульсивно задёргались указующие персты корабельной артиллерии. Задёргались, по всей видимости, нащупывая мишень, но выстрелить не успели, "Семнадцатый съезд ВКПб" их опередил.
Семнадцатый грянул из носового орудия, главнейшего из всего что имелось у него в наличии. Между крейсерами было расстояние чуть меньше километра, почти ничего, и промахнуться с такого ничего, даже при сильном желании, было практически невозможно, это всё равно, что промахнуться себе в рот. Семнадцатый, считай, стрелял в упор. Снаряд угодил в серёдку, чуть ближе к корме; бортовая броня обтекателя вздулась от прямого попадания. Разрушения впечатляли, хвалёная немецкая сталь, по общему мнению, самая лучшая в этой части Мироздания, лопнула, подобно ореховой скорлупе, и пошла широкой океанской волной. Орудийный залп прошил немецкий крейсер навылет, словно посланная в череп пуля. Обратная сторона корпуса корабля разлетелась в разные стороны сорванными с места броневыми плитами. "Ай да, молодца. Ай да, сукин сын. Ай да, Охреневший" - заголосила от удовольствия старпом; она не сомневалась, что это именно он учинил залп, пальнув в самое сердце звездолёта, потому как кто же ещё. Зрелище и впрямь был объедение.
Ганцева, находилась, примерно, посередине между космических крейсеров. Она как будто присутствовала при морском сражении, специально разыгранном для её превосходительства: два флагманских корабля стояли борт о борт, почти вслепую пуская друг в друга щербатые чугунные шары. Сегодня повезло Семнадцатому, счастье колосилось на его стороне. Сделанный выстрел оказался столь удачным, что, по всей видимости, зацепил склад боеприпасов, произведя с задержкой в несколько секунд вторичную детонацию взрывчатых веществ. Внутренности ещё сохранявшего целостность корпуса вдруг наполнились морем огня и феерически распухли от взрыва. Конструкция немецкого крейсера буквально расползлась по швам, не выдержав такой кинетической встряски. Огненный шквал длинными языками вырвался наружу. Крупные останки корабля, родив большую песчаную волну и погребая под себя тела собравшихся сектантов, обрушились в пол сотне метров от алтаря. Ганцеву накрыла плотная пелена грунтовой взвеси.
Охреневший был поставлен перед неопровержимым фактом: гитлеровский шпион на борту Семнадцатого таки не выдумка. Существует шпион-то. И, надо сказать, существует очень профессионально, практически не оставляя следов, в каком-то невидимом для всего личного состава статусе. Если раньше это были, хоть и очень веские, но подозрения, то теперь о подозрении речи не шло вовсе. После расстрела немецкого крейсера только умственно отсталый мог позволить себе какие-то, бляха-муха, подозрения. Появление фашистского корабля в этом затхлом закутке Мироздания, куда нога человеческая не ступала бы, скорее всего, ещё не одну тысячу лет, красноречивое тому подтверждение. Это почти математическое доказательство того, что шпик имеет место быть. Имеет-то, конечно, имеет, но как - вот в чём вопрос: как, каким образом он имеет их всех и уже неоднократно. Для Охреневшего это до сих пор оставалось квадратурой круга. "Это же надо, - думал он в своём духе, - меня в жопу пердолят, как последнюю шмоньку, а я и не заметил"
Оставалось много вопросов, на которые командор при всём горячем желании был не в состоянии ответить, умишка не хватало. Он обращался за помощью к корабельным учёным, но и Белевский, и Химич давали такие мутные объяснения, что принять их за рабочую гипотезу ещё туда-сюда, но никак за полноценный ответ. Пытаясь объясниться учёные мужи всё время ходили по кругу, развивая с вариантами одни и ту же заветную мысль: хуй его знает. То, что произошло, оказалось им не по зубам, но чтобы самим себе в этом признаться - никогда. Технология транс-перехода ещё молода и мало изучена, поясняли они, по сути мы только приступили к её изучению и топчемся на ничтожном пятачке ещё невспаханного поля, даже не отдавая себе отчёта в том насколько оно грандиозно. Если без обиняков, то говоря о трансцендентности и звёздных прыжках наука просто-напросто гадает на кофейной гуще. Многое из того чем мы уже пользуемся, даже сегодня кажется нам непостижимым и не имеет внятного объяснения, не втискивается в рамки обычных материальный представлений. Проще говоря, у классического материализма наступила чёрная полоса. Как Семнадцатый совершил столь до неприличия гигантский прыжок до сих пор не укладывалось у Белевского в голове. Должно быть здесь наличествуют какие-то неучтённые факторы, которые наука для себя ещё не разведала. Скорее всего, одним из таких факторов является Марийка. Как мы знаем, от штатного трансцендента очень много чего зависит, если не сказать, что всё. Белевский был склонен считать Марийку ключевым элементом данного, бесспорно аномального происшествия. Она каким-то образом, уже находясь на последнем дыхании, его спровоцировала, то есть, пригнула выше своей головы. А с нею выше своей головы сеганул и Семнадцатый, оказавшись, считай, за пределами Млечного Пути, на самой последней его кромке. Понятное дело, что это единичный случай и повторить его вторично, по своему хотению у нас навряд ли получиться, если конечно подобное вообще возможно повторить: смять законы физики, подобно промокашке. Эти законы физики, к вашему сведению, не для того существуют, не для разного там сминания, обойти ещё куда не шло, но чтобы смять... Вероятность такого масштабного трансцендирования близка к нолю и то, что случилось с Семнадцатым, вполне вероятно, более уже никогда не повторится. Это можно сравнить, ну не знаю, скажем со Вторым пришествием: в принципе оно не невозможно, но все мы прекрасно знаем, что подобное недоразумение просто обречено никогда не осуществиться.
Факт подобного происшествия, я имею ввиду наш скачок в пространстве, уже само по себе чудо, но чтобы снаряд дважды угодил в одну и туже волшебную воронку - это уж извините. Появление немецкого крейсера в данной точке континуума абсолютно беспрецедентно, хотя и это пояснить можно. Разумеется, естественным ходом это случиться не могло, подобное мыслимо только в случае если кто-то целенаправленно использовал случайно возникший эффект - так сказать, выстрелил дуплетом. То, что это произошло по воле слепого случая, я не верю, только по указке сверху.
- То есть как это "по указке сверху"? - командор сидел в своём инвалидном кресле, словно оно и не инвалидное вовсе. Затягиваясь сигареткой, он с хозяйским прищуром слушал профессора. - С божьего соизволения что ли?
- Ну, то есть, по чьей-то наводке, кто-то обязательно должен был, по крайней мере, указать координаты нашего входа в прыжок, так просто вслепую его не нащупаешь. Ведь можно выскочить где угодно, Вселенная предоставляет бесконечное множество вариантов, а выскочили у нас перед носом.
- Да уж, у нас перед носом, я бы даже сказал "у нас из носа". Как сопля на морозе, - с готовностью согласился командор. - И, если бы я оказался не на своём месте, хрен его знает чем бы всё обернулось, - после произведённого выстрела Охреневший ходил в заслуженных героях, уж больно удачно бабахнули, один выстрел и наповал. И хотя стрелял не один Охреневший, но лавры, само собой, достались единолично ему. Теперь он этими лаврами многим колол глаза, прежде всего - Велосипедову, чудом выжившему во время всей этой катавасии. Командор не на шутку воспарил, не упуская возможности пустить пыль в глаза окружающим и помянуть, и кстати, и не кстати о своём "без пизды героическом поступке". Так что да - колол, ещё как. Такое ощущение, что не лавром была увенчана голова командора, а венцом из верблюжьей колючки. - Я всё понимаю, кроме одного - как? Это же край Галактики, самая что ни на есть жопа мира, чтобы допрыгнуть сюда нужно было совершить хуеву кучу транс-переходов. Никакому трансценденту за столь короткое время это не по зубам и если нам "повезло" и Марийка случайно сгенерировала аномалию подобного масштаба, то что помогло фрицам сделать то же самое: один рывок и в дамках?
- Марийка и помогла, одним выстрелом, так сказать. Я же говорю - дуплетом, хотя это всего лишь наша гипотеза. Мы не уверенны, но большая вероятность того, что аномалия, которую спровоцировала Марийка, обладает, хоть и ограниченным, но достаточно длинным периодом жизни, имеет, если так можно выразиться, свой срок годности. И пока он не истёк эффектом возможно воспользоваться вторично. Разумеется, аномалии такого уровня не возникают и не исчезают моментально. После произведённого нами Т-перехода, в ткани нашего и смежного бытия образовалась пробоина в форме воронки, с характерным для подобных конструкций всасывающим эффектом. Помните, как непосредственно пред появлением крейсера в небо выскользнул лёгкий немецкий танк?
- Ну.
- Так вот - всосало, и трупоидов, которых мы поначалу приняла за немецкий десант, тоже. Их всех, оказавшихся в непосредственной близости от точки нашего входа, просто втянуло в воронку. С немецким крейсером примерно такая же история: он канул в пробоину, оставшуюся после нашего рывка. То есть, чтобы попасть к нам фашистам даже не пришлось трансцендировать, они просто воспользовались остаточным явлением, которое породил наш прыжок. На халяву, можно сказать. Не успевшая срастись ткань бытия пропустила их безвозмездно, они, так сказать, успели прошмыгнуть в щель медленно закрывающейся за нами двери. Трансцендентация Марийки оказалась столь грандиозной, что её хватило на двоих.
- Постойте-постойте, - командор с ленцой выплюнул остаток сигареты прямо на стальной пол каюты, - а разве то, что вы говорите - не гипотеза?
- Гипотеза.
- Тогда получается, что тот, кто направлял немецкий крейсер, знал обо всём этом заранее и то, что для вас до сих пор гипотеза для него уже давно нет. И не просто знал, но и сумел найти этому практическое применение.
- Получается, что так, - как-то вяло согласился Белевский, с неохотой, как будто его уличили в очевидной для всех глупости.
- А вам не кажется, товарищи учёные, что это уже перебор. Исходя из ваших слов, мы должны не крота ловить, а какое-то высшее существо, как минимум, на десяток лет опережающее нас в познании. Перебарщиваем-перебарщиваем, товарищи учёные.
- Не обязательно, - робко вставил своё слово Химич, - может петля времени какая-то. Этот кто-то, к примеру, из недалёкого будущего и отстоит от нас впереди на несколько дней. Всего-то.
- Вот это я понимаю, - злобно возрадовался командор, - вот это по-нашему, по-учёному. Петля времени, твою дивизию. Не петля времени, а хуйня времени, мне нужны реальные ответы, а не ваши притянутые за уши теории.
Белевский и Химич только и сумели, что с несчастным видом пожать плечами, мол такое дело, может и дали маху, а иначе как объяснить, а иначе объяснить никак. Да уж, нелёгкая задачка досталась командору: может действительно перебарщивают, а может и нет. А что если нет? Что если враг, окопавшийся на борту Семнадцатого, настолько умён и прозорлив, что мы ему в пуп дышим - шпик беспрецедентной категории, вундеркинд среди суперагентов, воистину, мать его, сверхчеловек. Конечно выглядит всё это достаточно надуманно, но чем чёрт не шутит. Скажете сказочка, ницшеанские бредни, а что если их грёбанный Заратустра прав? Что если нацисты научились выращивать себе на потребу сверхчеловеков, что тогда? Селекция там, хуекция и всё такое прочее. Да нет же, бред конечно, и Охреневший набросился на ещё одну ни в чём неповинную сигарету.
Здесь другое, размышлял он, глубоко до головокружения затянувшись табачным дымом. Не сверхчеловека боялся командор, в которого в глубине своей прокуренной души не верил, а иной цивилизации. Да, да, иной цивилизации, в неё-то командор верил. Что если Кшенн или даже сами Йобу помогают в этой войне нацистам, предоставляют им, скажем, разведданные или помогают с научным обоснование для проведения далеко опередивших своё время армейских операций. Это уже не сказочки, не побасенки ницшеанских беллетристов. В таком случае всё стаёт на свои места, и то, что их крота невозможно вынюхать, и то, что их шпионские выкрутасы опережают возможности советской контразведки. Конечно опережают, ибо выкрутасы эти внеземного происхождения, другого уровня выкрутасы-то, высшего порядка. Товарищ Жуков давно опасался подобного поворота дел: вопреки заявленному нейтралитету, одна из сверхцивилизаций выбирает сторону конфликта и помогает той захватить мир. Рано или поздно, это должно было случиться, правда наши генералы надеялись, что это будет сторона советская, как более прогрессивная и устремлённая в будущее, но разве этих инопланетян поймёшь. Не-а, не поймёшь и в голову не залезешь, кого захотят того и выберут. Может они выбирают на нюх, а может чисто из чувства юмора, так сказать, по приколу. Не удивлюсь, если от нацистов пахнет получше чем от наших кондовых иванов. Похоже сбылся самый жуткий кошмар главной ставки командования: инопланетяне по другую сторону баррикады. Внеземных цивилизаций-то мало, раз-два и обчёлся, на всех не хватает, вот и Советскому Союзу, кажется, не хватило.
От поверженного гитлеровского крейсера мало что осталось, прямое попадание с такого расстояния - не шуточки. Останки разных размеров раскидало на многие километры, в том числе и останки недобрых немецких военнослужащих. В эпицентре падения ещё долго дымилась огромная, исковерканная до неузнаваемости гора металла. Снаряжённые туда советские космонавты тщательно и с азартом там копались в поисках чего-то ценного, какой-то неисповедимой золотой жилы, секретных ископаемых залежей. Нашли несколько живых фашистов, которых спасло чудо, обгоревшие бумажки документов, судя по всему, незначительной важности и ещё множество всякого разного по мелочёвке, спёкшегося и оплавленного до полной потери ценности. Фашисты обнаружились еле живыми и перепуганными, все сплошь птицы невысокого полёта, низшие чины. Они шпрехали на своём немецком какую-то околесицу, просили христианского милосердия, несли горячую религиозную чепуху, клянчили себе жизнь и клялись всеми арийскими богами Вагнера в верности великому советскому народу. В общем вели себя бездарно и бестолково, и Гитлер, и Вагнер были бы не в восторге, ничего путного вытянуть из них так и не получилось. "Сцыкунва" как определил их командор после очередного допроса с пристрастием, на котором фашисты истошно верещали и плакали обильными бабскими слезами. Они искали сострадания, но за красивые глазки кормить их никто не собирался. Жить впроголодь и делить пайку с белобрысыми бестиями - ещё чего. К сожалению, кроме красивой радужной оболочки за душой у нацистов более ничего не нашлось. Трансцендента среди них тоже не оказалось, пал, по всей видимости, с большинством экипажа - не повезло и ему и нам. Немецкий трансцендент на вес золота, да ещё в таких стеснённых обстоятельствах ему бы цены не было, золото бы отдыхало.
- Жаль, очень жаль, - сокрушался командор, многозначительно поглядывая на Ганцеву, - Хороший немецкий трансцендент было бы самое то, - и приказал расстрелять всех выживших. - А что? Толку от них, как от козла молока, только обжирать нас будут. В глубоком космосе не до соплей гуманизма.
И всех шестерых кокнули; вывели подальше на каменистую пустошь и так посредине планеты всех и порешили, без всяких фанфар, по-домашнему под сурдинку. Немцы народ якобы культурный, а умирать совсем не умеют, не научились за века культуры, даже жалко стало. Пересилив дурную славянскую жалость так и расстреляли. А трансценденты у них, надо сказать, высшего качества, вышколенные педантичные, по ним часы сверять можно, не то что итальянские - небо и земля. Для Охреневшего на сегодняшний день главною проблемою оставался годный к употреблению рабочий трансцендент пофиг какой национальности, ибо без него и не туды, и не суды. Надо было что-то решать, а что ты решишь, где ты его здесь у чёрта на рогах надыбаешь? Как не крути, а остаётся только Ганцева, она хоть в теории шарит. И прокручивая в своём сером веществе все варианты, Охреневший вновь и вновь возвращался к старпому, как к главному и по сути единственному движителю корабля.
В отличии от немцев, своих командор наказывать не стал, помиловал. Соблазн конечно был, но, крепко подумав, Охреневший ему не поддался: трупоиды трупоидами, но живые члены экипажа нужнее нужного, их ничем не заменишь, они - соль любого космического аппарата. Ну заблудились хлопцы, с кем не бывает, не ангелы же, главное, что осознали и вернулись, пусть и под дулом пистолета, в лоно родимой марксистско-ленинской идеологии. Вернулись, словно и не уходили.
- Но смотрите, - сурово пожурил он бывших заговорщиков, - если узнаю, что молитесь другим богам, а не Марксу и не Ленину, пощады не ждите. Живьём закопаю, отымею в десятикратном размере.
Насчёт Корчеватого всё тоже сложилось очень удачно: он и ещё четверо его ближайших приспешников сгинули под обломками рухнувшего немецкого крейсера, нашли только раздавленное в слякоть кровавое мясо. Осталось от Великого магистра только мокрое место. И слава богу, что только оно, потому что кого-кого, а Великого, блин, магистра командор бы не пожалел, взыскал бы по полной, чтобы другим не повадно было, образцово показательно. Если нужно, самолично капнул бы ему в затылок свинцовую пульку. Но нет так нет, сгинул чаклун и на том спасибо, не пришлось руки марать, обошлось без суровых мер пресечения. Хотя нет, не обошлось, не все отделались лёгким испугом, политрук не отделался: Велосипедова командор таки наказал, взыскал-таки с иудушки-комиссара.
- Сука ты, Антон Антонович, - милостиво, по-семейному лаял его Охреневший. - Родина доверила тебе идеологический фронт, самый возможно важный из всех, а ты его просрал на корню. Мало того что просрал, так ещё, собака, и сам перебежал. Переметнулся на религиозную сторону, только пятками сверкнул, - политрук только безвинно хлопал внимательными глазами, бес мол попутал. - Ну как тут тебя не накажешь, прошмандовку эдакую, - и наказал: разжаловал в техперсонал, посадил на тряпку со шваброй.
Надо признаться: наказал очень по-иезуитски, изобретательно, с уклоном в психологию. Вроде и не больно взыскал, а вроде и больно, как посмотреть. Такие как Велосипедов в огне не горят и в воде не тонут, а вот произвести над таки психологический фокус-покус, подловить на крючок самолюбия - дело гораздо более перспективное. Вот и Охреневший думал, что подловил, сцапал за самую мякоть губы, но политрук оказался куда гибче и пластичнее чем предполагал командор. Низринутый на самое дно общественных отношений, Велосипедов без нареканий взялся за швабру и начал с усердием драить полы. Гальюн тоже оказался на совести политрука и каждый раз, заставая его там с тряпкой в руках, душа Ганцевой пела от радости. Хотя на месте командора она бы непременно его шлёпнула, такому вылизывать гальюн слишком много чести. Велосипедов претерпевал наказания просто, без жалоб, с непоказной христианской покорностью воле всевышнего, ничего мол мы люди не гордые, можем и унитазы полизать. Выполняя самую грязную работу на корабле, он выполнял её, как правило, бодро насвистывая какой-то нехитрый кинематографический мотивчик. Политрук настолько естественно выглядел в амплуа уборщика, что многие даже усомнились наказание ли это для него вообще. Настоящие удары судьбы так органично не сносятся, от них зубы крошатся и дымок жопой, а этому хоть бы хны. Бодро насвистывают мотивчики не под ударами судьбы.
Есть люди, для которых удары судьбы - ни фига не удары. Ты ему мочеиспускаешь на голову, а но говорит: смотрите, дождик. Кажется, Велосипедов был из таких. Ганцева одна из первых усомнилась в таком наказании, видеть политрука драющим сортир ей конечно было в радость, но этого явно не хватало для полноты настоящего увесистого удары судьбы. Судьба - не кисейная барышня, она не бьёт с такой лёгкостью, детсадовский кулачок - не её орудие. Правда скоро у Ганцевой нарисовалась другая проблема, посущественней и судьбу насвистывающего политрука, с её ненастоящим ударом, очень скоро выдавило на обочину её сознания. Однажды, встретив старпома в коридоре, Охреневший, находясь в редком хорошем настроении, мимоходом обмолвился:
- А-а, товарищ старпом. Хорошо, что я тебя встретил. Поздравляю, у нас ведь теперь новый трансцендент - ТЫ. Так что принимай хозяйство, стартуем через два дня. Не подкачай, Родина на тебя смотрит, - и укатил как ни в чём не бывало. И всё это так походя и непринуждённо, что Ганцева в первую секунду даже не осознала во всей полноте о чём собственно речь, и только потом, на вторую, до неё, наконец, дошло.
Старпом осталась стоять, как поражённая громом. Поразив, ветвистое дерево электричества вышло с другой стороны ганцевского естества. До последнего она надеялась, что чаша сия её минует, но чёрта с два - не миновала. Да и как она могла её миновать, такие чаши неумолимы и неминуемы, чудом разве что, да только в последнее время с чудесами недетская заминка. Легко сказать "Родина на тебя смотрит", а ей-то что делать? Нельзя же так просто заставлять человека умирать. Умереть - не стакан воды выпить, между прочим, это конец всего сущего, здесь в случае неудачи назад не отмотаешь.
И, конечно, сразу же на ум пришла Марийка - несчастная крохотуля, удерживающая на своих плечах всю тяжесть последствий Большого взрыва. Но как, как, когда даже такая матёрая баба как Ганцева прогибается до земли от одной только мысли о подобной ноше. Ведь это же немыслимо, невозможно, для этого нужно быть чем-то большим чем человек, для этого нужно быть МАРИЙКОЙ. Но она не Марийка, она не сдюжает. Под слоистой громадиной бытия её телячьи косточки просядутся и старпома расплющит в тоненькую пластинку мясца, в кровоточащий блинчик. Теперь Ганцевой даже не верилось, что она знала эту девочку, водила с ней дружбу, держала за руку, дышала одним воздухом, ибо с расстояния сегодняшнего дня это выглядело так, как будто не девочку она держала за руку, а какое-то непостижимое двужилое существо, упрятанного в девочку компактного титана, армированного веществом нейтронных звёзд.
Старпом молчала над маленьким горбиком могилки. На могилке не было даже таблички, кто похоронен, когда похоронен, кем похоронен - ничего. Те, кто похоронили Марийку, просто насобирали поблизости камней и абы как свалили их над мёртвой. Они своё дело сделали, отцепитесь. Если бы Ганцева заранее не знала, она бы приняла этот горбик за естественную возвышенность местного ландшафта. Могилка Марийки очень органично вписывалась в инопланетный пейзаж, она была ей в пору, такая же заброшенная и неприметная, как само небесное тело. Почти не принадлежа ей, эта звёздная система миллиарды лет прозябала на самой периферии Млечного Пути. Миллиарды лет ничто живое не посещало этот богом забытый планетоид и никогда бы, Ганцева была в том уверенна, не посетило, если бы не несчастный случай, запендюривший Семнадцатый съезд в самый анус Мироздания. Это даже не жопа мира, ибо жопа мира предполагает наличие какого-то минимума жизни, какого-то ничтожества бытия, здесь же, на Рульке, не было и этого. Рулька мертва, как сама смерть. Под этим инфракрасным небом, сквозь которое космос кажет людям в лицо бескультурные фигы звёзд, жизнь никогда бы не зародилась, но смерть Марийки всё изменила. Парадоксальным образом смерть Марийки оживила эти места, вдохнула в них смысл, облагородила. И вот советский человек, потерянный среди времени и пространства, топчет это каменистое бездорожье, чёрствое, как ссохшаяся корка чёрного бородинского. Это воистину чудо и Марийка заплатила за него жизнью. Подобное никогда не должно было случиться, весь вышколенный ньютоновский механизм Небесной системы работал таким образом, чтобы подобное никогда не произошло и всё же произошло: нога советского человека стала на чёрствый корж местного зубодробительного грунта. Спасибо Марийке, стала-таки, а ведь могла и не стать, весь Универсум до последнего винтика был против, упирался этому всеми копытами своих законов термодинамики и всё же был вынужден уступить маленькой десятилетней девочке, в которой и жизни-то было с гулькин нос.
Странно, но Ганцеву не покидало ощущение, что Марийка до сих пор продолжает с ней говорить, время от времени она даже слышала в своей голове знакомый голос, как тогда в каюте, где её содержали перед закланием. Голос что-то говорил, пытался донести, настаивал, но что именно он пытался донести старпом не могла разобрать как ни напрягала крылатые перепонки своего внутреннего слуха. Это была какая-то фраза, которая всё время повторялась, что-то очень важное, что казалось могла изменить ход всемирной истории, сумей только Ганцева одолеть свою человеческую глухоту. Но, увы, ход всемирной истории, судя по всему, был обречён на движение прежним курсом, немощь земного уха тому виной.
Старпом оглянулась, почти в полукилометре от могилки отсвечивал бронированным корпусом Семнадцатый. Его иллюминаторы теплели медовыми вкраплениями света, там сейчас кипела жизнь, шли последние приготовления к прыжку. Через час-другой корабль покинет планету, выйдет на орбиту, перегруппируется и аля-улю: сиганёт с места в карьер, в жуткую пасть раззявленного пространства, поминай как звали. И никто, и никогда больше не увидит этот холмик из камней, ни одна живая душа. Внутренности старпома сжались от смертной тоски, горло переклинило, наружу лезла тесная слеза. Ганцева последняя из всего живого во Вселенной видела эту могилку, дальше миллиарды и миллиарды лет никого, вплоть до холодной смерти всего сущего. Надеяться, что кто-то, даже не люди, а кто-то вообще, вторично прилетит на этот остывший кругляш костной материи уже не приходилось. Это был бы уже перебор, нахальство со стороны небесного тела. Когда-нибудь скончается последний член экипажа Семнадцатого и даже сама память об этом холмике из камней выветрится из сознания человечества, а могилка всё будет, никем не посещаемая, никем не видимая, забытая всеми во Вселенной она всё будет горбиться под злостными фигами звёзд и тысячелетия будут проносится одно за другим почти бесконечно.
Старпому не хотелось отсюда уходить. Она знала, что на борту Семнадцатого её ждут, что без неё Семнадцатый не стронется с места, не стартонёт, что Охреневший сейчас на взводе, кроет всех без разбора благим матом, вконец охреневший и вконец охрипший, но уходить всё равно не хотелось, пусть подождут. Ганцевой даже чудилось в этом какое-то предательство, неясное для неё самой, словно, оставив могилку, она навсегда откажется от девочки, отринет что-то родное, сделает непростительную уступку энтропии, которая и так наседает на каждом шагу. Старпом ещё раз оглянулась. Чуть поодаль в стороне громоздилась исковерканная гора металла - всё что осталось от немецкого крейсера. Гора уже не дымилась, она остыла, почернела и скоро её не отличишь от природных объектов местности - кость от кости мёртвой планеты. Белевский предполагал, что немецкий корабль появился через прореху Марийки, что именно девочка стала той скважиной, в которую крейсер скользнул сюда, как по маслу. Но странное дело, вокруг могилки не было никаких подозрительных следов, и сама могилка стояла целёхонькой, как ни в чём не бывало. Трансцендентный корабль, вынырнув из-под почвы, кажется не сдвинул ни одного камешка на её поверхности, прошёл километры глубин, как сквозь воду. После чего вагинальные складки бытия затянулись, не оставив даже шовчика. Остаточные явления от недавнего, перетряхнувшего всю Галактику транс-переноса уже рассеялись, местная ядовитая атмосфера стояла чистой, как слеза. Пробивая её насквозь, резали глаза острые предметы немногочисленных, хорошо наточенных звёзд. Ганцева поправила съехавший на бок металлический колпак гермошлёма, напоследок ещё раз оглянулась и, дав себе отмашку громоздкой рукой, вынужденно побрела к Семнадцатому. Пост сдал - пост принял, теперь её очередь лезть в камеру пыток. Марийка своё отрансцендировала. Спи спокойно, дорогой мой человечек.
Войдя на корабль, Ганцева сразу окунулась в кипучую жизнь подготовительных работ. В принципе, можно было улетать, ждали только её. Вот и дождались, охрипший от матерщины Охреневший яростно зыркнул на вошедшего старпома, но предусмотрительно промолчал. Понимал, не дурак: делать нервы трансценденту перед первым прыжком себе дороже. Ей сейчас не до того, у неё проблемы пострашнее: умереть и выйти сухим из воды. Он только злобно шаркнул пятернёй и приказал готовиться к старту. На Семнадцатом ещё более засуетились, люди рассовывались по своим местам, словно по шухлядкам шифоньера, стали серьёзными согласно расписанию. Предстояло выйти на околопланетную орбиту и уже потом грянуться во все тяжкие межзвёздного прыжка. Все боялись сбоя в работе механизмов, ведь ремонтировали в спешке, на скорую руку, то и дело отвлекаясь на разные бунты и жертвоприношения, но к удивлению всех стартовые двигатели сработали, как по писанному.
- Давай, давай, давай, - трудно говорил осипшим голосом командор, в то время как Семнадцатый на длинном столпе огня поднимался сквозь слоистый торт атмосферы.
Маневровые двигатель тоже не подвели и тоже ко всеобщему удивлению. Всё, кажется, складывалось к обоюдному удовольствию - корабля и экипажа. Троица, булькая в маслянистом растворе, выдавала утешительные прогнозы, но никто не обольщался, все на борту были уже тёртыми калачами и поэтому понимали: что хорошо начиналось, сплошь и рядом заканчивалось полнейшим фиаско. В данном случае считалось очень важным не обрадоваться раньше времени, не следовало даже показывать вида, чтобы, не дай бог, не сглазить. Куда же без них, без старых добрых классических суеверий. Так в напряжении нервного ожидания вышли, наконец, на орбиту, вышли просто залюбуешься, без сучка и задоринки. "Хм-м, - промычал в задумчивости командор. - А может ты у нас фортовая, Ганцева, а? Фортовый трансцендент похлеще козырного туза будет".
После выхода на орбиту начались настоящие подготовительные работы, предстояло всё и всех упаковать, затолкав в большую пористую память Троицы. Троица разминала свои извилины под приёмку колоссального объёма данных. Мнимая предновогодняя суматоха снова воцарилась на борту Семнадцатого. Экипаж задвигался по отсекам, засуетился, заёрзал, принимая наиболее удобные позы.
Раньше старпом обожала эту предпраздничную движуху, Новый год, воспоминания детства, дешёвые карамельки в подарках и всё такое, но то было раньше. Смотреть на всю эту суету-маету в качестве старпома одно, а в качестве трансцендента - другое, разные уровни ответственности, тяжесть бремени качественно отличалась. Всё изменилось с тех пор. И если раньше Ганцева могла позволить себе роскошь, потешив свою самость новогодней иллюзией, то теперь стало не до этого, не до новогодних чудес в общем.
Только теперь на собственной шкуре старпом ощутила насколько одинокой всегда оставалась Марийка. Это было особого рода одиночество, одиночество перед лицом неминуемой и близкой смерти - тотальное, тоталитарное. Выполняя свои старые, вдруг показавшиеся такими наивными и простоватыми, почти провинциальными обязанности, Ганцева проверяла готовность отсеков, заходила в кубрики, где царило нездоровое гомосексуальное оживление, но по-настоящему всё это уже не торкало, не грело её отдалившуюся душу. На всё происходящее она смотрела другими глазами и, если честно, теперь это имело вид совершенно жалкий и неуместный, выглядело как пришей к пизде рукав. Забавно всё это уже выглядело, очень миленько и смехотворно, если конечно за этим наблюдать под углом зрения человека, вот-вот обречённого отдать концы. Но вернутся в состояние до Ганцева уже не могла, что-то переключилось в её тошнотворных физиологических залежах, неназойливо щёлкнуло тумблером, и товарищ старший помощник внутри неё сгинул почти без следа, его выключило как и не было.
Мир сдвинулся, как цилиндр на голове почтенного джентльмена. Не шутейным образом он съехал в сторону - старый добрый закосневший мир. Ганцева чувствовала это: неведомая мощь столкнула его с насиженного миллиарды лет места. Затрещали континентальные плиты бытия и всё до селе прочное и очевидное пошло насмарку, к едрени фени. Порой старпом не могла расслышать даже обращённые к ней слова, поскольку слух Ганцевой был заполнен грохотом стронувшихся платформ существования. Разобрать что-либо в этом скрежете казалось невозможным, какое-то сплошное бу-бу-бу. Чтобы соблюсти своё официальное и человеческое Ганцевой приходилось сильно напрягаться, что-то отвечать, иной раз совсем невпопад, так что, заметив это, Охреневший зажал её в сторонке и, шипя, начал остервенело отчитывать, словно школьницу:
- Быстро взяла себя в руки. Ты что думала, всю жизнь будешь на халяву летать, на чужом горбу? Маленькие девочки и те лучше держаться, а ты, баба такая, пузырями пошла. Смотреть тошно. Ещё не хватало чтобы ты прыжок запорола. А ну подбери сопли, розмазня.
- Не могу. Не создана я для этого, страшно мне. Честное слово, не могу.
- Разумеется, а кто для этого создан? На то она и смерть, чтобы шугать до всирачки. Думаешь Марийка была для этого создана? Страшно ей, помолчала бы лучше. Марийка, можно сказать, на руках тебя носила, бабищу этакую, по всему космосу, от звезды к звезде, а ты, стоило тебе слегка напрячься, сразу и обосралась. И не совестно, постыдилась бы девочки. Бесстыдница.
Эта "бесстыдница" особенно больно резануло Ганцеву. Ей было бы гораздо легче, если бы командор, по своему обыкновению, обматерил её с ног до головы, но он, как нарочно, сказал "бесстыдница", выразился типа по-интеллигентному, тем самым укусив старшего помощника в самую нежную "кишку души". Знал же, сучара, что подействует. Хотя подействовало, если честно, не очень.
От страха Ганцева непроизвольно клацала зубами, словно находясь посреди арктических льдов, она и не знала, что такое возможно. Неспособная произнести ни слова, она позорно убежала к себе в каюту. Сев на убранную койку, Ганцева вспомнила Марийку. Та тоже убегала перед прыжком к себе, и, сидя поверх одеяла, безнадёжно ждала своего смертного часа. Сама того не желая, старпом шла по стопам девочки. Теперь она понимала Марийку как никогда и как никто. Раньше старпом думала, что девочка убегает, потому что не хочет никого видеть, но это оказалось не так: не потому что не хочет, а потому что не может - разница охренеть какая. Она может и хотела бы побыть с людьми, изжит среди них свой ужас, но ужас не оставлял шансов. Он топил в себе всё и люди становились его неотъемлемой частью, оказывались сподвижниками кошмара, его тайными агентами. В их окружении страх набирал оборотов, переваливал через край и выстоять в этом столкновении можно было только один на один, без свидетелей, только опираясь на основание из собственных потрохов.
Ганцева сидела на койке и чувствовала, как увеличивается зазор между ней и всем остальным миропорядком. Разломившись на две неравные части, бытие стремительно расходилось в разные стороны; от его треска и грохота можно было оглохнуть. Универсум трещал по швам и тот ничтожный пятачок, который в данный момент соответствовал старпому, покоился на ослепительной искре мыслительного процесса, миниатюрном термоядерном взрыве синопсиса. И вдруг, перемалывая реальность, грянула ужасающая тишина, всё смолкло в одно мгновение и безмолвие врезалось в Ганцеву, подобно железнодорожному составу. От резкости такой перемены у женщины немилосердно заломило зубы, и она только и могла, что выдавить из себя уродливое ы-ы-ы.
Всю жизнь она верила: верила-верила-верила. Не в бога конечно, но в учение Маркса, в хитрожопость Ленина, в ассирийскую мудрость Сталина, верила в свою страну, которая наперерез ходу всемирной истории, не отвлекаясь, строила мегалитический социализм. Но, боже мой, неужели нельзя строить социализм как-то по-другому, чуточку милосерднее, не так прямолинейно и зубодробительно. Почему страна, которая ваяет будущее, своё и человечества, такая до невозможности бездушная и маниакальная в каждом своём жести. Они не ваяют, они воняют. Неужели по-другому никак?
Прогресс, как и красота, требуют жертв, так их учили с младенческих ногтей и все фишки своих маленьких жизней они, не раздумывая, поставили на кон будущего, но оказывается на кон поставлены не только все их жизни, но и все их смерти тоже. У простых строителей социализма не осталось ничего своего, ни крохи за подкладкой души.
Родина поймала их всех на крючок - бедную доверчивую рыбёшку. С превеликим удовольствием она таскала людей за рваную губу по всем мыслимым и немыслимым кругам ада. Теперь не спрячешься даже в смерть, смерть ничего не гарантирует, Родина пролезла и туда, даже костная материя не держит данное ею слово. Родина достанет тебя из самых сокровенных глубин бытия, но что особенно страшно - и небытия тоже: достанет и, не перебирая харчами, сожрёт тебя без соли, чтобы потом выблевать, снова достать, извлечь из блевотины, и снова сожрать - и так до бесконечности. Всё сущее и несущее проснулись её жертвами, ни единого слепого пятнышка во всём Мироздании, вся архитектура Универсума теперь как на ладони. Длиннее рук Родины нет ничего, пожизненные и посмертные, они уходят по локоть в вечность.
- Пора, - сказала Валькентштейн, легонько мотнув ушедшего в себя старпома за плечо. Ганцева тут же очнулась от запрещённых мыслей, от верного безошибочного взгляда на мир. Раньше подобного рода мысли никогда не приходили ей в голову, она была из правоверных, марксистской до мозга костей, но то было раньше: близость смерти опрокинула привычный ход рассуждений. Опасные мысли въехали под её череп, подобно танковой колоне Гудериана, взрыхляя и перемалывая серое вещество землистого мозга.
- У нас ещё есть в запасе минут тридцать-сорок... в лучшем случае. Уж извини, подруженция.
Сказав это, Маргарита Климовна Валькенштейн извлекла из кармана белого халата какую-то занятную чёрную вещицу - маленький дамский пистолетик, и направила в грудь старшего помощника. Пистолетик был дивным, иссиня-чёрным, совсем миниатюрным - прелестнейшее созданьице рук человеческих. При необходимости бортовой врач могла бы легко спрятать его в своей роскошной валькенштейновской заднице: р-раз и нет пистолетика, фокус-покус. Очень некстати мелькнуло в голове у старпома. Она смотрела на Валькенштейн, всё ещё не понимая о чём речь, как бы приходя в сознание от увиденного. Увиденное казалось странным и никак не вязалось со знакомым образом сестры милосердия. Бортовой врач на этот раз была на себя не похожа. Да, понятное дело: сигарета в зубах, сложное прошлое, прокуренный взгляд, богатый бэк-граунд, но чтобы с анальным пистолетиком в лапках - это уже ни в какие ворота. И вдруг, после долгой похмельной паузы, до Ганцевой наконец дошло:
- Так это ты?
- Нет, не я, - Валькенштейн горько усмехнулась. - Фашистов мне только и не хватало, поменять одних ублюдков на других, покорно благодарю. Нет уж, увольте, у меня другие приоритеты.
- И какие же? Позволь угадаю: англосаксы?
- Надо же, с первого раза. Хотя чему удивляться, выбор невелик. Нормальных человеческих стран почти не осталось.
- Не хочешь же ты сказать, что кроме тебя здесь есть ещё кто-то? Два крота на один космический корабль как-то многовато, тебе не кажется?
- Если честно, я сама в шоке. И тот другой охрененно хорош, он меня удивил. Прекрасная работа, я даже боюсь, что он лучше меня. Его цель мне ещё не ясна, но что-то мне подсказывает, что мы с ним не сработаемся.
- Надеюсь, хоть твоя цель для тебя не является загадкой.
- Понимаю, на твоём месте я бы тоже ёрничала. Ты, наверное, по наивности не отдаёшь себе отчёт насколько важна миссия, возложенная на Семнадцатый. Ты же не думаешь, что два агента чужих разведок на обычном космическом крейсере это чистая случайность. Смею тебя заверить, что нет. Тебе, например, не кажется странным, то что на борту Семнадцатого находятся два запечатанных контейнера, о содержимом которых не ведает даже Охреневший и вообще никто не ведает, никто из находящихся на корабле, разумеется.
- Если никто не ведает, тогда в чём смысл?
- Хороший вопрос, один из тех, на который мне предстоит ответить. Моё руководство кинуло мне в разработку несколько рабочих гипотез происходящего. Первая - это токсические отходы трансцендент-промышленности.
- Приехали, какие ещё отходы? Шутить изволите?
- Святая наивность, впрочем, чему удивляться, каждое из государств держит в строгом секрете всё, что касается трансцендент-производства, даже количество и качество отходов. А то, что они есть можешь не сомневаться: каждый новый технологический рывок это, прежде всего, новый виток в решении проблемы утилизации производственных отходов, с этой технологией связанных. Вспомни некробиологию: наладили производство трупоидов и чуть не захлебнулись в гнилятине, сопутствующей производству биологически активной падали. А ведь это только цветочки, производственная цепочка, связанная с трансценденцией куда сложнее и серьёзнее и в аспекте побочных продуктов тоже. Это уже не какой-то потёкший со всех сторон трупный кисель, а вещество, дестабилизация которого, даже миллиграмма живого веса, может захлопнуть пасть всей солнечной системе. Такие отходы не зароешь у соседа под забором и даже не вынесешь на соседнюю планету. Как всегда, человечество в наглую злоупотребляет новейшими открытиями, трансцендентирование достигло таких масштабов, что под угрозу поставлено существование львиной доли нашей Галактики.
- Не преувеличиваешь? - криво усмехнулась старпом, хотя было заметно, что слушала она с интересом.
- Нисколько, поверь мне. Хотя лично я отдаю предпочтение другой гипотезе, связанной с цивилизацией Фантом. Ты, например, знала, что некоторые корабли, сгинувшие в области небытия, всё же вернулись обратно, какие-то спустя недели, какие-то спустя годы. Таких "возвращенцев" немного, но они есть, причём вернулись пустые корабли, без экипажа, ни одной молекулы останков живой сущности обнаружено не было, словно корабль был сделан заново без участия людей и вообще - живых. Может действительно это не тот корабль, который пропал в полости трансцендентного перехода, а совершенно иной, новенький, дубликат. Но зачем делать точную копию корабля и отсылать её обратно? Ответ только один: попытка контакта. С той другой стороны бытия кто-то таким образом стучит нам в дверь, пытается установить прямую связь. Скорее всего, в конструкцию скопированного корабля внесены некоторые незначительные, но очень показательные изменения. По наличию и характеру таких "правок" мы можем в общих чертах составить себе портрет отправителей. Вполне вероятно, что таким образом нам дают подсказки, подсвечивая на возможный путь выхода к непосредственному общению. Нужно только правильно считать конструктивные "дефекты" отосланных обратно кораблей.
- Всё это, конечно, замечательно и занимательно, но мы-то здесь причём?
- Моё руководство считает, что советские учёные сумели первыми дешифровать один из таких кораблей и то, что находится в трюме Семнадцатого, есть некая биомеханическая установка, созданная по чертежу иных. Собрав её в указанной ими точке пространства Советский Союз рискует первыми выйти на прямой контакт с гипотетической Ф-цивилизацией. Для моих работодателей подобное развитие событий, разумеется, нежелательно. Я обязана помешать контакту, во чтобы то ни стало его сорвать - это приоритет. Если нет, то, как минимум, достать и доставить чертежи приспособления ИНЫХ, с помощью которого контакт принципиально осуществим.