Шленский Александр Семенович
Все новеллы в одном файле + Введение

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:

Издевательские новеллы


 
 
 

Пролог


 
 
  О время, злосчастное наше время! Что ты сделало с литературой? Во что ты превратило святое некогда занятие, коим было в не столь стародавние времена писание книг? Трудно поверить, что всего несколько десятилетий назад книга еще была открываема человеком со священным трепетом, с дрожью в пальцах, и с непередаваемым, чудесным ощущением причастности таинству.
 
  Ушли безвозвратно те непередаваемо сладкие дни, канули в печальную полноводную Лету как капли датского короля. Литература былых времён окончила свои дни тихо и неприметно, писатель потерял индивидуальность и мутировал в разновидность пиар-мэйкера, а читатель деградировал до уровня потребителя. Общество потребления настойчиво внушает человеку, что он - потреблядь, и что в мире всё должно быть продажно как в борделе. Читателя ныне заставляют не внимать печатному слову, а потреблять оное как туалетную бумагу.
 
  Акт индивидуального потребления, названный именно этим, а не иным словом, означает не что иное как бездуховное действо. Слово "потреблять" в индивидуальном применении уместно разве что по отношению к зубной пасте, геморройным свечам и некоторым другим париям человеческого потребления. Зато в массе... О, в массе слово "потреблять" получает неограниченную свободу и пользуется этой свободой нагло и беззастенчиво. Итак, массы потребляют! Они потребляют тепло и электроэнергию, предметы роскоши и медицинский кислород, досужие сплетни и свежие новости, лекарства и яды, алкогольные и прохладительные напитки, пистолетные патроны, жвачную резинку, порнографические фильмы, рефераты по физике, наручники, бигуди, гробы, костыли, мерседесы и цветные фломастеры - короче, всего не перечислить. Усерднее всего массы потребляют печально знаменитый Макдональдс.
 
  Макдональдс, если кто не знает или забыл, - это такая свинья быстрого приготовления, выведенная генным инженером по фамилии Фастфуд для стремительного и бездуховного потребления. Блюда, приготовленные из этого нечестивого животного, отличаются от нормальной еды тем, что их не вкушают и не смакуют, а стыдливо и поспешно сжирают, не разбирая ни вкуса ни цвета, примерно с той же скоростью, что их приготовили - то есть, максимум за четыре секунды.
    
  Не пощадил мистер Фастфуд и святая святых - кухню, в которой готовилась духовная пища, подложив в неё такую же точно свинью, только категорически больших размеров. Несмотря на то что блюда из этой свиньи готовят в кошерной посуде и под тщательным наблюдением раввина, их вкус и запах вызывает приступы тошноты и бессильной ярости.
 
  Тем не менее, эра всеобщего потребления воспитательную роль литературы отнюдь не отменила. Изменились лишь идеалы, на которых воспитывается общество. Дети трех обманутых поколений утвердились во мнении, что мораль, в основе которой лежит желание получить от жизни всё лучшее сполна и немедленно за счёт других - такая мораль не подведет.
 
  Общество расхотело стремиться к высоким идеалам. Оно взалкало таких идеалов, которые можно запросто и без усилий "потреблядь", получая максимум удовольствия безо всяких усилий. Новое поколение выбрало себе завидную участь - потреблять жизненные идеалы как потребляют шоколадные фаллоимитаторы с начинкой из жареных орешков, вибрацией и подогревом.
 
  Новые жизненные идеалы созданы по стандарту "плаг-энд-плэй" и покрыты силиконовой смазкой для лучшего проникновения внутрь. Они невероятно легки в употреблении и вызывают пожизненное пристрастие с одной затяжки.
    
  Рядовой член общества еще не осознал до конца, что с утерей ортодоксальных идеалов он потерял единственный в своем роде презерватив нравственности и морали, предохранявший его от заражения бледной спирохетой порока и разврата и, что ещё опаснее, вирусом душевной лености и утраты чувства нужности и ценности своей жизни, как только она перестает приносить плотское удовольствие.
 
  Общество разучилось брать и давать в долг. А ведь если подумать, то долг - это единственная вещь, которая делает время человека долгим, почти вечным. С утратой умения брать в долг и отдавать свой долг, с утратой чувства долга, на смену человеку вечности былых времен пришел человек-однодневка. Для человека-однодневки пишут книги писатели-однодневки, воспевающие модную сиюминутную дрянь. Процесс чтения их книг напоминает пожирание дерьма. Изврашенцам, безусловно, нравится его вкус, но что же делать нормальным-то людям?
 
  Авангард нашей современности пытается превратить в извращенцев всё общество, потому что извращенная потребность, как правило, является ненасыщаемой, и обслуживание такой потребности - наиболее прибыльное и беспроигрышное дело. Беспроигрышное для частного бизнеса, но абсолютно проигрышное для общества в целом, ибо интересы частного бизнеса и общества совпадают далеко не во всём.
    
  Итак, механизм всеобщего духовного заболевания примерно таков: сперва длительный обман всего общества "во имя высших интересов", затем разочарование и безверие, и в заключение - потреблядская мораль как реакция на обман. Это, если так можно выразиться, мораль обманутой девственницы, решившей от обиды пуститься во все тяжкие, как Бесприданница у Островского. Бедняга Карандышев не мог удержать её от греха, иначе как застрелив. Мыслимо ли удержать всё общество от столь пагубной и печальной решимости?
    
  Потеряв девственность, изрядно поголубевший читатель решил наплевать на моральные устои и здоровую духовную диету. Он жрёт за обе щёки вонючий свинтохрюкбургер, который состряпали пройдохи-повара из литературного Макдональдса, и по его подбородку толстым слоем стекает голубое сало.
    
  Гениальной находкой нашего времени является открытие новой технологии организации хлеба и зрелищ для толпы. Было установлено, что достаточно приучить толпу подглядывать за тем как составляющие ее элементы мочатся, испражняются и совокупляются - и толпа на вечные времена обеспечена зрелищем, к которому никогда не потеряется интерес. В качестве же хлеба организаторы зрелища предлагают толпе поедать экскременты друг друга. Заправилы этого бизнеса получают от него небывалый доход, тратясь при этом только на взимание билетов за зрительские места и на упаковку содержимого отхожих мест в пластиковые пакетики с логотипом "Духовная Пища TM".
    
  Каждая эпоха преподносит своему современнику свой генеральный обман, который из тайного становится явным лишь тогда, когда эта эпоха или уже окончена или вот-вот. В этот трагикомический момент появляются новые жулики, которые честно и подробно объясняют обывателю, как прежнее жульё водило его за нос почем зря. Рассерженный обыватель плюётся в сердцах и стремглав бежит туда, куда его поманили расторопные проходимцы новой эпохи, в одночасье пробравшиеся к вершинам власти.
 
  Венценосные мошенники новейших времён полностью оправдали возложенные на них надежды. Из безгласного колесика и винтика государственной машины ушедшей эпохи обывателя торжественно произвели в массового потребителя новой эры. Что именно он должен потреблять, и сколько, и зачем, он пока еще толком не понял. Разоблачение нового обмана наступит еще не скоро, и поэтому новоявленный потребитель с энтузиазмом топчется у корыта, наполненного общечеловеческими ценностями и хавает из него всё без разбора, радостно при этом повизгивая.
    
  В итоге всё общество тотально жрет дерьмо. Пресыщенная элита делает это для получения необременительного и вместе с тем остро пикантного удовольствия, а у низов просто нет денег ни на что другое.
    
  Взяв курс на новые идеалы, общество захотело, чтобы литература сделала их легитимными и воспитывала читателя в соответствии с ними. Разумеется, литература немедленно отозвалась на новые потребности общества и принялась насыщать массового потребителя потребным ему товаром. Ортодоксальные понятия о нравственности были разрушены отнюдь не литераторами, а теми апостолами Диавола, что швырнули литературу на потребу низменным вкусам толпы, распалённым грамотным пиаром.
 
  Понятия о добропорядочности разрушились сперва в обычной жизни, в глубине ее каждодневной прозы, а лира... Стоит ли винить лиру в том, что её чистые, благородные струны стали щипать блудливой рукой? Рада бы она, страдалица, сыграть и нежно, и сильно, и проникновенно, и правдиво, как она умела когда-то прежде, а ее вместо того заставляют визжать по-собачьи и реветь по-ослиному, как дешевую, осыпанную перхотью скрипку ярмарочного скомороха.
    
  Что же осталось на долю литератора, сохранившего верность классическим традициям? Как ему общаться с читателем, возжелавшим удовольствий, доступных быстро и легко, и призвавшим на свою голову демона современной массовой литературы? Как он может соперничать с этим пухлым голубым монстром, весело гадящим на мозги читателей вожделенным калом новых общественных ценностей через отверстия, заранеее пропиленные в их черепах специалистами по рекламе?
    
  Бессмысленно в наше время писать "Назидательные новеллы" на манер великого Сервантеса. Моральные и нравственные ориентиры надёжно потеряны, и уж непонятно теперь, что плохо, а что хорошо, и кто плох, а кто хорош.
    
  Общество цементируется прежде всего единством идеалов. Когда же общество разделено на тех, кто низвел свои идеалы до беззастенчивого обогащения за счет других, духовного промискуитета и внутривенного употребления западного образа жизни, и тех, кто борется с ними под растоптанным и выцветшим флагом ушедшей эпохи - а выше этого просто ничего нет - то литератору старой закалки, воспитанному на классических ценностях, становится неуютно на душе. День за днем копится у него обида на жизнь, и в конце концов происходит различие желчи, в которую раздосадованный Апеллес начинает макать свое перо, словно в чернильницу.
    
  С желчной горечью в душе начинаю я писать Издевательские новеллы, дабы очистить свой ум от обид и разумно употребить накопившуюся желчь для восстановления пищеварительных процессов в заболевшем чреве общественного организма. Я надеюсь, что напитав общество своей желчью посредством своего пера, я в какой-то мере споспешествую его духовному выздоровлению, чтобы поколение спустя оно вновь смогло питаться настоящей духовной пищей, каковою является хорошо пропечённый хлеб достойного бытописания, мёд и молоко любовных и романтических историй, и многолетней выдержки вино героических свершений и высоких идеалов.
    
  Относительно же идеалов нынешних я могу сказать лишь словами бабушки друга моего детства Изи Окштейна: "дрек мит фефер", то есть "говно с перцем". Именно эти ингредиенты и входят в состав того продукта, который желает потреблять современный массовый читатель, и который ему угодливо поставляется модными литераторами под марочным названием "голубое сало".
   
  Итак, верное моё перо обмакнуто в чернильницу, оно резво ходит по бумаге, подгоняемое девятью сестрами-волшебницами, и если движения держащей его руки не будут прерваны свыше, то "Издевательские новеллы" вскорости увидят свет.
 
  Да здравствует ядовитая писательская желчь, да истребит она литературное дерьмо. Приятного аппетита, дорогой читатель-потребитель, приятного аппетита!
    
    
 

Подозрительная труба,

Логика

 и Пунтиллятор Шмульдерсона


 
  С какой бы стороны ни подойти к огромному наследию ленинизма, убеждаешься в том, что благодаря своему колоссальному размаху оно имеет существеннейшее значение не только для прогресса, но и для спасения самой цивилизации и рода человеческого.  
   
  Анри БАРБЮС
   

Часть I. Подозрительная труба


  Почтовый ящик лязгнул и со скрежетом открылся, выплюнув из своей ржавой утробы порцию ежедневной печатной дряни, написанной нечестивыми авторами для нечестивых читателей, без зазрения совести и без малейшего намека на скромность, стыд и иные чувства, хотя бы отдаленно напоминающие человеческие. Я брезгливо взял в руки цветастую рекламную газету "Без базара" со знакомым девизом на первой странице: "Кто ничего не покупает, тот ничего не ест!". Ублюдочное дитя дешёвой полиграфии громко воняло типографской краской и копеечной рекламой, и по этой причине напоминало привокзальную проститутку, благоухающую грошовой парфюмерией. Но основной аромат в подъезде создавал, конечно же, мусоропровод - громадная труба, пронизывающая пролёты этажей, исторгающая инфернальный запах из грязных замызганных люков, украшающих каждую лестничную площадку. Мусоропровод был как бы "визитной карточкой" нашего подъезда. Вензелями на этой визитке были, разумеется, непристойные надписи и рисунки на стенах, а рассеянные там и сям плевки в различной степени высыхания вполне могли сойти за узорчатое тиснение бумаги.
  Внезапно труба мусоропровода вздрогнула, завибрировала, затарахтела сильнее, и наконец загремела в полный голос, наполняя подъезд иерихонским грохотом. Без сомнения, кто-то на верхнем этаже с размаху бросил в нее цветной телевизор. То, что телевизор был цветной, а не черно-белый, я сразу определил по звуку. Технические характеристики черно-белого телевизора, в частности его габариты и вес, не позволяют ему взять звуковой барьер в середине полёта по трубе. Это вам объяснит любой телевизионный мастер, изучавший в институте автоматику и телемеханику. Стало быть, телевизор выбросили именно цветной, со злобой швырнув его в открытую грязную пасть богомерзкой трубы. И я хорошо знал, почему его выбросили. Его выбросили от бессильного бешенства, по той же самой причине, по которой мне хотелось изорвать в клочья и швырнуть на пол вынутую газету.
  Ну разумеется - из-за рекламы.
  С некоторых пор стало совершенно невозможмо нормально жить, ездить в лифте и в метро, посещать салоны, поправлять прическу, любить женщин, потому что нельзя это делать без содрогания, когда тебе старательно напоминают по много раз в день с телеэкрана, по радио в перерывах между музыкой и новостями, и черт знает из каких еще кричащих, вопящих и моргающих неоном несусветных дыр, о том, что существует перхоть, менструация, молочница, грибок на ногтях и между пальцами ног, вонючий пот подмышками, учащённое мочеиспускание, грызение в желудке, громкая зловонная отрыжка, дурной запах изо рта, запор, понос и вредные кишечные газы, которые рвутся наружу в самый неподходящий момент. А также изжога, головная боль, мозоли на ногах, зуд в заднем проходе и в половых органах, унылая потеря волос на голове и произрастание вульгарной растительности на тех местах, где она не радует взор. Наличие великолепных, замечательных, суперэффективных патентованных средств от этих проблем уже не утешает: вера в человеческое совершенство подорвана так основательно, что аппетит к жизни, чистота и свежесть восприятия испорчены безнадежно и навсегда. От огорчения и горькой обиды за растоптанные эстетические чувства и безжалостно изгаженные представления о мире, хочется немедленно заказать рекламу суперэффективной верёвки, гарантирующей надежное, быстрое и безболезненное повешение, которое избавляет раз и навсегда от тотального разочарования в жизни.
  Напоследок мерзкая труба брызнула через этажи царапающим уши звуком стеклянного взрыва - видимо лопнул кинескоп - и затихла, как вулкан после извержения.
 
  -- Чтоб тебя в один прекрасный день разорвало, блядское отродье! - пожелал я трубе, и брезгливо отставив подальше от себя руку с ублюдочной газетой, поднялся в свою холостяцкую квартиру. Вообще-то, мне кажется, в последнее время я стал слишком желчен и чересчур раздражителен.
  С тех пор как прекратил свое существование экспериментальный театр "Нейротравма", и мне пришлось пойти работать в магазин-салон менеджером по торговому залу, моя жизнь стала гораздо более сытой и солидной, но значительно менее интересной и духовно насыщенной. У меня внезапно исчезло противоядие к мерзостям современной жизни, которое каким-то образом защищало мой внутренний мир от их разрушительного влияния, пока я работал в театре. Там, вблизи театральной сцены, в моей режиссёрской келье у меня было свое лицо, свои жизненные задачи, были творческие планы, была вера, стремления и надежды. Случались, конечно, и проколы, были досадные неудачи, но были и замечательные находки. В последнем спектакле Дмитрия Набутова "Жизнь и смерть Славы КПСС", в самом начале первого акта в авторском тексте стояла ремарка: "Призрак коммунизма бродит по Европе, наводя уныние и тоску". Нам вдвоем с Валерой Дементьевым, моим помощником и лучшим другом, долгое время не удавалось найти подходящего режиссерского решения и актерского воплощения для Призрака. Я позвонил Диме Набутову и спросил, что он думает по этому поводу. Дима был неумолимо лапидарен: "Матюша! Мои идеи и мой текст - а твоё воплощение. Ты, Матвеич, режиссер, а не я, и тебе лучше знать, как именно бродит Призрак. Всё равно лучше вас с Валерой никто не сделает".
  Сперва мы с Валерой, не сговариваясь, решили, что Призрак должен танцевать. Но Призрак упрямо не желал вытанцовываться. Саша Дубравин, конечно, талантливый актер, и с танцем у него все в порядке, ну просто от Бога. Но почему-то его зловещая пляска по огромной карте Европы, расстеленной по сцене, скорее напоминала о коричневой чуме. В конце концов мы решили, что этот жуткий инфернальный танец больше подходит Берии, который тоже должен был танцевать во втором акте. Саша Дубравин получил роль Берии и так вошел в образ, что от его вида, и особенно от его танца, всем становилось немного не по себе.
  Но что делать с этим проклятым Призраком? Гениальная мысль пришла мне в голову, как всегда, совершенно неожиданно, когда наш рабочий сцены Паша Тренчук явился после выходных с большого бодуна и, ничего не соображая, топтался за кулисами с выражением дикого похмельного страдания на лице, и под конец чуть не свалился в оркестровую яму.
  Я пошептался с актером Андреем Панталыковым, мы изготовили нехитрый реквизит, и в результате пролог стал выглядеть следующим образом: на сцену выходил весь актерский состав, включая статистов. Они были одеты в балахоны с нарисованными на них флагами европейских государств. Андрюшу Панталыкова, игравшего Призрака коммунизма, обрядили в дырявый лоскутный плащ с портретом Маркса и надписью "Karl Marx Superstar" на спине. Он неожиданно для зрителя спускался сверху по канату и стремительно приземлялся на сцену - примерно так, как брякается паук с потолка на обеденный стол. Поднявшись и отряхнувшись, Андрюша-Призрак начинал нелепо перемещаться по всей сцене, натыкаясь на людей и предметы, после этого спрыгивал со сцены в зрительный зал и бродил по нему, спотыкаясь об стулья и искательно заглядывая зрителям в глаза, а затем возвращался вновь на сцену, докучая стоящим там европейским государствам непристойной пантомимой. Они же в ответ посылали его в общеупотребительное место, используя все известные виды неприличной жестикуляции. В заключение Андрюша мастерски падал задом в оркестровую яму, из которой торчала ободранная табличка с надписью "Россия". Там его заботливо ловила российская интеллигенция. Андрюша бодро проходил по ее спинам, забирался на плечи, делал там стойку на руках и безобразно дрыгал голыми волосатыми ногами, возвещая победу идей коммунизма в отдельно взятой стране. В этот момент под громкий звук трубы на сцену выходил Бисмарк в ботфортах с раструбами и в пожарной каске со шпилем, и провозглашал: "Для того, чтобы совершить революцию, необходимо сначала выбрать страну, которую не жалко!" Затем Бисмарк с омерзением плевал в оркестровую яму, из которой торчали дрыгающиеся Андрюшины ноги, и уходил за кулисы, грохоча ботфортами и непристойно ругаясь по-немецки.
  Вообще, пьеса вышла очень забавная, веселил даже сам состав действующих лиц: наряду с Марксом, и Энгельсом, там был также и Анти-Дюринг с лицом, раскрашенным под фотонегатив, были Материализм с Эмпириокритицизмом, которых мы сделали похожими на Кэрроловских Траляля и Труляля, Капитал с огромным надувным брюхом,  в цилиндре, фраке и белых перчатках, Плеханов с ослиными ушами тащил на веревке броневик с надписью "Аврора", выструганный и склеенный Пашей из дерева и картона, а на броневике сидел Ленин в мятой грузинской кепке с матросскими ленточками, с якорем и надписью "РСДРП" на околыше.
  Ленин в пьесе говорил очень мало, всего две фразы: "Чаще расстреливайте, чаще расстреливайте, дорогие товарищи!" И разумеется, общеизвестную фразу про кухарку, которая должна уметь управлять государством. Знаменитая Кухарка тоже была в составе действующих лиц. Они вдвоём с Лениным изображали нечто вроде тодоса из фигурного катания, а затем становились в позу мухинской статуи рабочего и колхозницы. Статуя зрителям очень нравилась. Еще больше им нравилось, когда на сцену выходили Зураб Церетели и Сальвадор Дали и начинали обвинять друг друга в плагиате. Один утверждал, что "Ленин и Кухарка" - это его знаменитая скульптура, а второй доказывал, что это его знаменитая картина.
  Артисты исполняли по ходу действа множество ролей, им приходилось часто и быстро переодеваться и на ходу перевоплощаться. Впрочем, проблем с этим не было. В начале первого акта на сцене появлялся Гегель, значительно поднимал вверх указательный палец и говорил: "Диалектика - это вам не хрен собачий, а собачачий!" - и делал стойку на голове, а Маркс выходил на сцену, шатаясь, как пьяный и старательно держался за ноги стоящего на голове Гегеля, чтобы не упасть в болото поповщины и идеализма. Ренегат Каутский периодически перебегал со сцены в зрительный зал и назад, путаясь под ногами у других исполнителей, а Дзержинский выходил на сцену в тяжелых средневековых латах, лязгая и громыхая. На шее у него болталась большая масленка, как у Железного Дровосека, а на масленке было написано "КГБ". Было и еще много приятных мелочей.
  Дима посмотрел первый акт, и Призрак в прологе ему очень понравился. Зато Валера был прологом сильно недоволен, считая его чрезмерной буффонадой, которую зритель не примет. Он по-прежнему настаивал на зловещей пляске по карте Европы. По его мнению Призрак должен был танцевать что-то типа ирландской джиги, расшвыривая по карте Европы талоны на сахар, водку, спички, соль и маргарин. Мы также долго ругались и спорили, как лучше обставить роды Славы КПСС. По пьесе Слава КПСС рождался в результате партийно-группового полового акта, и таким образом он унаследовал от Ленина манеру грассировать, от Сталина - грузинский акцент, от Крупской - глаза навыкате, а от Дзержинского - металлическое позвякивание в штанах при ходьбе. Весь вопрос был в сценической подаче, и мы спорили и ругались до упаду. Впрочем мы с Валерой редко когда не спорили, и очередная рабочая ссора между нами могла вспыхнуть по любому поводу. Но на личные отношения это не влияло, и когда у одного из нас было, на что купить пиво, мы шли пить его вместе в пивной бар под названием "Техасский рейнджер", который находился прямо напротив нашего театра.
  Три года назад директор Пучков сотоварищи приватизировал театр. Тогда театр давал очень неплохие сборы. Когда же сборы упали, а Госкомимущество взвинтило плату за аренду помещения в несколько раз, директорская команда поняла, что дело - труба, и подозрительно быстро объявила театр банкротом, слиняв подальше с остатками денег, а коллектив остался без средств к существованию и стал спасаться поодиночке, кто где мог. Купить убыточный театр никто не пожелал, и помещение было сдано в аренду мебельной фирме, которая устроила там салон-магазин. Оставшись без работы, мы с Валерой обосновались сперва в "Техасском рейнджере". Ближе к вечеру мы заходили со служебного входа, я одевался ковбоем, а Валера - рейнджером. Я садился  за специально отведенный нам столик, в стороне от других, и наливал себе виски (спрайт, конечно) из огромной рекламной бутылки высотой в метр двадцать. Но это было еще не все. Когда в баре собиралось побольше народа, я выхватывал бутафорский пистолет и начинал палить в потолок. В это время в бар врывался Валера, набрасывался на меня, мы долго и зрелищно дубасили друг друга, потом катались по полу, шикарно опрокидывали стол, а затем Валера с торжеством надевал на меня старинные наручники и уводил в служебную дверь, где мы переодевались, и отдышавшись, получали свои деньги и шли домой. Плюс бесплатное пиво и порция стейка.
  Я со страхом думал, как бы посетителям бара не надоело наше представление, и однажды предложил поменять реквизит. Я стал изображать крутого, а Валера - милиционера. Первое наше выступление с новым реквизитом вызвало в баре небывалый ажиотаж. Народ поверил в реальность событий и вел себя соответственно. Когда мы вставали с пола, Валера снимал с меня наручники, и мы раскланивались посетителям, сперва никто ничего не понимал. На четвертый день нам пришлось за это сильно поплатиться.
  В тот вечер мы начали представление как обычно, но не успели мы дать друг другу несколько пробных, разминочных оплеух, как вдруг могучая рука отодвинула меня в сторону, и я увидел ужасающих размеров морду. Крутой братела, во всем своем прикиде, с мобилой, весь в коже, с желтой собачьей цепурой, казаках с загнутыми носами и черепом орангутанга, пришел мне на помощь:
  -- Браток, отдыхай, я сам с ментярой разберусь!
  Валера едва успел сгруппироваться, как по его корпусу был нанесен удар кулаком ужасающей силы. Валера - бывший военный, прошел Афганистан, разумеется он не был новичком в драках, не только сценических, но и самых настоящих, но массы противников были слишком не равны. От удара Валера отлетел шагов на десять и упал рядом со стойкой. Крутой подошел к нему, поднял и схватил за горло с такой силой, что у Валеры глаза выкатились из орбит. На ближайшей ко мне стене висели различные рейнджерские атрибуты - конское седло, стремена, наручники, и среди них - старинная медная раздвижная подзорная труба, которая устанавливалась на треножник. Не теряя ни секунды я сорвал со стенки трубу и что было сил треснул ей по бычьему затылку. Тяжелая труба ударилась о мясистую шею с тупым звуком  и разлетелась на две половины, одна из которых осталась у меня в руках. Туша качнулась, выпустила Валеру и повернулась ко мне. Братела посмотрел на меня замутившимся от удара, ошеломленно-укоризненным взглядом:
  -- Браток, ты чё в натуре, охуел? За что пацана ударил?
  -- Уйди отсюда, урод! Мы же не по-настоящему! Ты что, не врубился? Мы же здесь актеры! Для рекламы!
   На тупом, зверском лице бандита вдруг появилась широкая, ласковая, по-детски добродушная улыбка:
  -- Правда?.. Настоящие актеры?! Для рекламы? Что же ты, братишка, сразу-то не сказал? -- Громила всё с той же добродушной улыбкой молниеносно размахнулся:
  -- Ну получи, браток! Для рекламы!..
  Сильнейший удар отшвырнул меня обратно к моему столику. Я снес столик и, крутясь, лёг на пол. Я не мог ни подняться, ни дышать. В глазах у меня потемнело, но все же я каким-то образом заметил, что бандит быстро развернулся в сторону Валеры и занёс над ним громадный кулак. Валера поднырнул под удар и ответил точным, сильным ударом в пах. Громила согнулся пополам  и упал. Валера, ощупав горло, хлебнул воздуха, подбежал ко мне и помог мне подняться:
  -- Матюша, ты в порядке?
  -- Да вроде,- неуверенно ответил я, массируя ребра и убеждаясь, что они не сломаны.
  -- Ну тогда бежим, пока не легли!
  Мы нырнули в служебный выход. Вслед нам донёсся озлобленный рык:
  -- За трубу ответишь, сука!
  В тот вечер мы так и не получили свой гонорар, спасаясь бегством. Только через пару недель Валера потихоньку проскользнул в служебный вход, но ему не дали ни копейки, ссылаясь на то, что хозяевам бара пришлось улаживать конфликт и заплатить братве за обиду, нанесенную трубой в область затылка, намного больше, чем все, что мы заработали в этом баре за четыре недели выступлений.
  После этой истории я перебивался с хлеба на квас месяца полтора. Покупая на последние деньги газеты по трудоустройству, я овладевал торгово-коммерческим слэнгом, и трясся от каждого звонка в дверь и по телефону, боясь, что бандиты придут ко мне домой мстить за ушибленный подзорной трубой бычий затылок - отберут квартиру, а самого изобьют и выкинут вниз головой в грязную вонючую трубу мусоропровода, и я буду долго лететь, разбивая себе голову, коленки, локти и бока, а когда долечу наконец до самого низа в крайне искалеченном состоянии, то непременно разобьюсь в мелкие дребезги, как цветной телевизор.
  Иногда жизненные лишения заставляют человека стать неимоверно наглым, чтобы выжить. Именно в этом состоянии я сумел совершенно неожиданно для себя устроиться в шикарный обувной салон менеджером по торговому залу. Я пришел на интервью в солидном костюме, который надевал только на премьеры, и тщательно скрывая голодный блеск в глазах, вдохновенно наврал коммерческому директору про свой торговый опыт такое, что меня сразу взяли на неплохой оклад без испытательного срока. Голод делает с человеком чудеса. Я принял зал не то, чтобы с достоинством, а скорее даже с апломбом. Собрав своих новых подчиненных, я прошелся по вверенным мне владениям и громко орал, что все не так, и что торгуя в таких условиях, фирма обязательно вылетит в трубу. Я явственно представлял себе эту грохочущую трубу, с несущимся по ней со сверхзвуковой скоростью цветным телевизором, и потому мой голос звучал громко, нагло и уверенно. В результате моих воплей в зале перенесли зеркала, развернули секции, изменили освещение, поменяли драпировку и еще много чего другого.
  И зал преобразился - исчезла кричащая нелепая реклама, свет перестал бить в глаза, в расположении товара появилась осмысленность и соразмерность, и во всем облике зала появилась спокойная, величавая, взвешенная солидность. Зал ненавязчиво, уважительно и с достоинством показывал покупателю весь свой ассортимент. Зал перестал быть затрапезной сценой, он обрел характер и стал действующим лицом, пожалуй даже главным действующим лицом в магазине. Через полтора месяца после моих нововведений оборот по залу возрос почти в три раза, причем преимущественно за счет дорогой номенклатуры, в то время как оборот по филиалам не изменился, а кое-где даже уменьшился. Мне прибавили оклад сразу на триста долларов в месяц и поручили курировать три филиала. "Режиссёр - всюду режиссёр" - злорадно подумал я.
  И всё-таки боль по театру не проходила. Устроиться в другой театр мне было абсолютно без мазы. Меня слишком хорошо знали, мои постановки были чересчур скандальны, да и вообще театральная профессия переживала трудные времена. И я решил устроить себе театр прямо в торговом зале. С разрешения администрации я начал обучать продавцов и младших менеджеров, как следует двигаться, как надо улыбаться, что следует и чего не следует говорить клиенту, и что надо сделать, чтобы клиент всегда был доволен. Я не могу точно сказать откуда это было известно мне самому. Я просто воображал себе ситуацию, пользуясь системой Станиславского, и нужные вещи приходили в мою голову незамедлительно.
  Однажды в магазин с помпой прикатила на шестисотом Мерседесе потрясающая красотка в изумительном платье, в бриллиантовом колье на изящной длинной шее, и с таким бюстом, что кровь бросалась в голову. Ее сопровождал шикарный смуглый господин с множеством перстней на пальцах, в великолепном костюме, и угрюмый детина с кобурой под мышкой. Примерка продолжалась больше двух часов, и Виктор Анатольевич, наш коммерческий директор, который сам вышел к важным покупателям, никак не мог склонить их к покупке. Красавица брезгливо примеряла очередные тысячедолларовые туфли и надувала коралловые губки, складывая их пухлой очаровательной трубочкой и выражая этим свое недовольство фасоном и ценой. Я вышел в зал и сделал вид, как будто просто иду мимо по своим делам. Проходя мимо красотки, я мило улыбнулся и сказал:
  -- Я прошу прощения, мадам, но вы выбрали самые дорогие туфли в нашем магазине. Они далеко не всем по карману, да вобщем и не нужны. Я вам посоветую взять вот эти: точно такой же фасон и качество - их почти не отличить, а цена почти в три раза меньше.
  Я снова улыбнулся, откланялся кивком головы и сделал вид, что направляюсь к двери напротив.
  -- Молодой человек, вы меня за кого держите?! - разгневанно сказала красавица, чуть не задохнувшись от возмущения.
  Ее великолепный бюст поднялся, глаза метнули молнии, а на нежной шее заиграли жилки. Боже! Как я люблю вот такую женскую красоту, даже просто посмотреть! Зачем идти в Лувр и разглядывать там неподвижное безрукое тело? Разве можно променять это гневное содрогание жилок, эти молнии в глазах, этот живой, пышный, дышаший бюст, этот отточенный нерв, эту энергию красивого, полнокровного животного, бьющую через край, на любые, самые совершенные пропорции, застывшие в мертвом мраморе? Если бы этот зал, этот товар был моим, я упал бы на колени и умолял красавицу взять все, что ей нравится, за право прикоснуться к этой очаровательной ножке моим почтительным поцелуем! А я стою рядом с ней, и моя задача - вовсе не восхищаться ее красотой, а пробудить в ней азарт покупательницы. Боже, какая пошлость!
  -- Жорж! - повернулась она к своему импозантному спутнику -- Я беру именно эти! Две пары! Быстро плати, увалень!
  -- Конечно-конечно, дорогая! - ответил Жорж и повернулся в мою сторону. -- Сколько? Штука за пару? Говно вопрос!
  Шикарный Жорж, сверкнув многочисленными перстнями, взглянул на меня с уничтожающим презрением и пошел к кассе, вынимая на ходу кредитную карту. Виктор Анатольевич перевел дух и побежал к кассовому аппарату, делая прелестной кассирше Светочке страшные глаза, сам встал за кассовый аппарат, принял кредитку, проверил и упаковал коробки с обувью и выдал чек, улыбаясь и раскланиваясь, как японец на приеме у императора.
  -- Ну Матвеич, ну ты даешь, сукин ты сын! Настоящий режиссер! -- прохрипел он, уважительно глядя на меня и отирая с лица пот, когда Мерс с покупателями отчалил, увозя в багажнике две тысячедолларовые коробки.
  Я вопросительно воззрился на директора
  -- Ты что, Матвеич, серьёзно думаешь, что я не в курсах, кем ты раньше работал? - сказал директор, пряча в карман батистовый платочек с нарисованными на нем бабочками и стрекозками. -- Я ведь и сам - бывший театральный критик, чтоб ты понимал! По театру, небось тоскуешь? Да, в театре совсем другая жизнь... Но и здесь тоже кое-что увидишь! Вот ты глянь, например, что только деньги не делают, растакую их мать! Ведь у этого Жоржа, не считая его тёлки, даже Мерс шестисотый - как мечта знойного мужчины! На одну только выхлопную трубу глянь - какая она блестящая, кругленькая, с губками по краешку - посмотришь и сразу думаешь о минете. А тёлка у него какая - вообще отпад! Ты видел, как она губы трубочкой делает? Отпадные губищи! Когда она их вот так в трубочку собирает, только и думаешь, как бы в эту трубочку засадить... Сердце кровью обливается! А я ей, ебёна мать, туфли упаковываю и даже за сиську взять не могу!
  -- Не, Анатольич! - рассудительно ответил я. - Не горячи себя понапрасну. Как говорил мой одноклассник Женька Вставилов, таких супердевочек ебут только отличники. Отличники, Анатольич, они живут как небожители, а все остальные - так себе, коптят кое-как небо через трубу. Хули это за жизнь!
  Я представил себе закопчёную трубу, через которую зря улетает в небо моя жизнь, и мне стало грустно. Начальник махнул рукой и пошёл горевать к себе в кабинет. От грусти мне захотелось заплакать или хотя бы поссать от души.
  Я пошел в туалет, вынул свою собственную небольшую трубу и вонзил острую, злую струйку в решетчатое дно писсуара. Да, работа - это всегда напряжение, хоть в театре, хоть в магазине... Поссать вовремя забываешь. Хрен знает что за жизнь пошла... Выхлопная труба, минет, губы трубочкой... И почему это с трубой всегда ассоциируется либо, с позволения сказать, хуй, либо что-то еще более грустное? Из всех подозрительных вещей самая подозрительная вещь - это труба.
  Постепенно я начал понимать, что здесь, в торговом зале, я так и остался режиссером, только частично сменив амплуа. Теперь моим актером стал продавец, товар стал расходной частью реквизита, а процесс купли-продажи - спектаклем. Авторская и режиссерская сверхзадача сократилась до задачи втюхать товар покупателю так, чтобы он пришел в наш театр снова и привел друзей, потому что покупатель был моим зрителем, который платил или не платил деньги, в зависимости от того, нравился или не нравился ему мой спектакль.
 
  Денежные проблемы перестали меня мучить, а вот боль по утраченному театру не проходила: наоборот, она только усилилась. И надо сказать, что это не была боль по безоблачному счастью. Его не было в моей прежней режиссерской жизни. Скорее это была ноюще-саднящая боль по той прежней, пронзительно-сладкой боли, которую приносило мне мое ежедневное копание в собственной душе и в чужих душах, в надежде найти в их неведомых глубинах объяснение причин человеческих поступков, метаморфоз наслаждения, боли и страсти. И конечно же, объяснение причин всеобщей повальной дури. Мы с Валерой не зря назвали наш нежно любимый театр "Нейротравма", ведь это действительно была нейротравма, это была боль раненных всеобщим абсурдом мозгов, боль, пронизывающая воздух, которым дышали мы все, и излечивающаяся только могучей очистительной силой сценического абсурда и гротеска, спонтанно рождавшегося в нашем нездоровом воображении под влиянием изматывающего душу дикого абсурда повседневностей реальной жизни.
  -- Вот попомни моё слово, Матюшкин! -- торжественно-мистическим голосом вещал Валера во время наших редких попоек. - Во всяком хаосе, даже в самой идиотской дури, обязательно есть своя логика. Если мы её не понимаем, то это вовсе не значит, что её нет. Когда-нибудь, рано или поздно, должен найтись кто-нибудь, кто знает эту логику и, может быть, сумеет нам, дуракам, объяснить.
  -- Валерик! - отвечал я. - Ну какому ослу придёт в голову мысль потратить свою жизнь на то, чтобы понять логику всей той дури, которую мы с тобой видели и еще, дай бог, увидим?
  -- Придёт, Матюша! Обязательно придёт кому-то в голову. И это должен быть именно осёл, потому что осёл существо упрямое и работящее, а без этих качеств заниматься логикой бесполезно. Ты знаешь, о чём мечтал Валери Жискар д'Эстен перед смертью? Чтобы после смерти ему сказали: "Теперь ты понял?". Чтобы милосердный создатель, или хоть кто-нибудь, объяснил ему смысл всего, и его самого в том числе, хотя бы задним числом. Вот представь себе, что есть где-нибудь какой-нибудь Пунтиллятор Шмульдерсона, в который попадают все люди после смерти. И там им всем популярно объясняют, что в мире есть, и для чего оно в нём есть, и зачем они сами прожили свою жизнь. Ведь не может же быть так, чтобы никогда и нигде никакого объяснения не было! Обязательно должен быть какой-нибудь осёл, который просто не может жить, чтобы не докопаться до истины и не рассказать всем остальным.
  -- Какой Пунтиллятор? - удивился я. Какого Шмульдерсона?
  -- Да это я так, от фонаря сморозил. Ну вот, разве ты, Матюшкин, не хочешь узнать сам про себя и про свой режиссёрский гений - откуда и что в тебе взялось, и почему оно такое, и для чего это надо?
  -- Кому надо? - уточнил я.
  -- Да в том то и дело, Матюш, что не кому надо, а зачем вообще надо! Есть такое слово: телеология... Что, разве тебе не хочется узнать телеологический смысл своей жизни и своей души?
  -- Конечно, хочется, Валерик. Очень хочется! Только желательно без этого твоего Шмульдерсона.
  Валера тоже проболтался три месяца без работы, живя по очереди у всех своих приятельниц, которые его кормили, а затем через друзей-афганцев устроился в частную охранную фирму, и с той поры дома у него висела на стене камуфляжка и пистолет. Валера поздоровел, подкачался и тоже развлекался на работе, как мог, пытаясь сделать ее хоть немного похожей на театр. По выходным мы с ним встречались и шли куда-нибудь поразвлечься и попить пивка.
  Итак, я сидел в своей холостяцкой квартире и с отвращением листал вонючую газету, пока не нашел нужный мне раздел "Досуг для друзей и подруг", который кто-то из наших продавцов-острословов называл "Досуг для кобелей и для сук". Так-так: спектакли, музеи, концерты, кинопремьеры, народные гуляния, пеший поход в Архангельское, рок-кабаре... все не то! Ага, вот что-то поинтереснее: Компьютерный лунапарк, парад экзотических аттракционов. Ого, даже перечень аттракционов есть: Катание на виртуальном слоне, Говорящий осёл, Вызывание духов по телефону, Эротический массаж гаечным ключом и Подозрительная труба... Я вздрогнул: опять труба! Всюду эта подлющая труба! Что за труба может быть на этот раз? Я быстро набрал Валеркин номер:
  -- Алё?
  -- Валера, привет!
  -- Матюша, ты?
  -- Я, я! Хочешь покататься на говорящем осле и посмотреть в подозрительную трубу?
  -- Ну! А где это?
  -- В Парке культуры. Приезжай через час. Ты как?
  -- Встречаемся, где обычно?
  -- Ну да.
   Через час мы с Валерой, вооружившись каждый бутылкой Балтики, уже пробирались сквозь густую толпу, разыскивая Лунапарк. Нашли мы его довольно быстро, он состоял из одного единственного большого и мрачного павильона. Ни открытой площадки, ни качелей, ни каруселей, ни традиционного чертова колеса, с которого сходишь, качаясь как пьяный. Короче, ничего, что можно было ожидать. Мы обошли павильон кругом, отыскивая вход. Ни стрелок с указателями, ни рекламы - совсем ничего. Голые стены. Наконец мы обнаружили большую железную дверь с надписью:
 

Виртуальный Лунапарк.


 
  Новейшие супертехнологии на службе у индустрии развлечений. Администрация не несет ответственности за жизнь и здоровье посетителей.
 

Развлекайтесь на ваш собственный риск.


 
  Внизу была еще одна небольшая надпись мелкими буквами, которая гласила:
 
  "Разработчик экспериментального оборудования и виртуальных животных - Научно-Исследовательская  Группа ПШ 21/134 - 117 H"
   
  -- Ну что, Матюша, поразвлекаемся на свой собственный страх и риск? - улыбнулся Валера.
 
-- Конечно! - ответил я - Риск оправдан, когда результат гарантирован! Нам надо, чтобы хоть на время стало жить не так тошно. Пошли!
  Мы вошли внутрь павильона. Изнутри он напоминал что-то типа склада. Металлические полы и стены, двери, коридоры, редкие люминесцентные лампы под потолком, не рассеивающие мрака, запах затхлой сырости и железа. У входа стояла тумба, а рядом с ней сидел на стуле молчаливый охранник в темно-синей форме, с рацией и резиновой палкой на боку. На тумбе стояла пластмассовая коробка со связками входных билетов с обозначенной стоимостью: пять рублей. Я протянул пять рублей, а Валера - удостоверение ветерана-афганца. Охранник-билетёр разглядел удостоверение, взял деньги, кинул их в коробку и молча протянул нам два билета.
  -- Что, Валера, ты теперь тоже вот так вратарем стоишь? - спросил я, кивая на охранника.
  -- Нет, у меня работа посложнее, я либо слежу за мониторами, либо хожу по объекту, а на воротах я не стою.
  -- А что у тебя за объект?
  -- Да ну тебя на фиг, Матюша! Я же не спрашиваю, что у тебя за обувь! Ты вон лучше на слона посмотри. Ты когда-нибудь такого слона видел?
  Я только теперь обратил внимание, что мы оказались рядом со слоновьим вольером. К его редким толстым прутьям был прикреплен большой плакат с надписью "Путешествие по сюрреализму. Катание на виртуальном слоне". Слон и в самом деле был очень необычный. У него были длинные тонкие суставчатые ноги, как у паука-косиножки, причем суставов на каждой ноге было не менее десятка, в результате чего голова слона возвышалась примерно на уровне седьмого этажа. У слона на спине стояла ажурная кибитка, и видимо от необходимости постоянно держать ее на спине и стоять на этих длинных тонких ногах, у слона была очень печальная, отрешенная морда, и он смотрел куда-то вдаль, грустно помахивая небольшим гофрированным хоботом. Я обратил внимание, что решетка у вольера была только спереди. Сзади не было ни решетки, ни стенки, ни крыши - там просто не было павильона. Под роскошным синим безоблачным небом, простиралась бескрайняя, слегка холмистая южная равнина, покрытая сочной зеленой травой, и кое-где виднелись группы тропических пальм. В этом синем бархатном небе светило явно не московское солнышко, страдающее бледной немочью в последней стадии, а мощное южное солнце, раз в двадцать ярче. И еще там, на этой равнине паслись тучные стада, и ездили на лошадях пастухи. Это было очень странно, потому что я точно помнил, что мы обошли весь павильон вокруг в поисках входа, и в нем не было ни окон, ни проёмов. Откуда взялась огромная латиноамериканская прерия в небольшом крытом павильоне, находящемся в московском парке Горького, я понять не мог. Валера тоже растерянно хлопал глазами. Тем временем я обнаружил, каким образом посетителей усаживают на  высоченного слона неизвестной породы. Для этого имелся специальный подъемник, похожий на тот, на котором доставляют горнолыжников в верхнюю точку трамплина. Рядом с подъемником дремал на стуле служитель. Вокруг его головы с жужжанием описывал круги огромный полосатый шмель.
  -- Откуда у вас тут прерия? -- задал я вопрос спящему -- Похоже на Латинскую Америку. Прямо как Мексика или Аргентина.
  Служитель проснулся, дико разинул рот в широчайшем зевке, и проглотил шмеля:
  -- Нет, это Сальвадор. -- служитель полез в стоящую рядом металлическую тумбочку и, достав пару буклетов, протянул один мне, а другой Валере, после чего откинулся на стуле и снова уснул.
  Я посмотрел на свой буклет, озаглавленный: "Сюрреалистическое гала-путешествие в дали Сальвадора".
  -- В какие дали, какого Сальвадора? -- завопил я -- Какой тут в Москве может быть Сальвадор?
  Служитель вздрогнул и открыл глаза:
  -- Обыкновенный. Вот -- и служитель показал нам на полосатый пограничный столб метрах в пятидесяти с той стороны от решетки, с прибитой к ниму табличкой.
На табличке виднелась четкая надпись
 
  "EL SALVADOR".
 
  И чуть пониже и помельче:
 
  "Hola! Se habla Espan`ol".
 
  -- Никогда бы не поверил, что у России есть общая граница с Сальвадором, да еще прямо посередине Москвы! -- изумленно сказал Валера, качая от удивления головой.
  -- Ну, если не веришь, так не фига туда и смотреть! -- бесцеремонно отрезал служитель и немедленно захрапел, положив голову на тумбочку..
  -- А сколько стоит ваше гала-путешествие? -- спросил я служителя.
  Тот снова проснулся, широко зевнул и встряхнул головой, пытаясь прогнать остатки сна. При этом у него изо рта вылетел шмель и опять закружился вокруг головы служителя. Соня-служитель открыл тумбочку, со вздохом вынул из нее спелый пурпурно-коричнево-розовый гранат и начал зубами и пальцами сдирать с него шкуру:
  -- На, жри, мучитель!
  Шмель нетерпеливо впился в гранат и стал пожирать его с жужжанием, а под конец даже с урчанием, все увеличиваясь в размерах, и в заключение превратился в тигра средней величины. Тигр беззвучно висел в воздухе и вызывающе скалил пасть. Валера схватился за то место, где у него теперь часто висела кобура. Служащий наконец окончательно проснулся и при этом дико вздрогнул. В то же мгновение тигр снова превратился в шмеля и с громким жужжанием унесся высоко вверх.
  -- Когда-нибудь эта тварь обязательно сожрет меня за секунду до пробуждения -- мрачно резюмировал служитель. -- Сто баксов с носа. Пенсионерам и адвокатам скидка.
  -- А почему именно адвокатам?
  -- А потому что они никогда сюда не ходят.
  -- А пенсионеры ходят? - спросил Валера.
  -- Нет, и пенсионеры тоже не ходят.
  -- А кто вообще сюда ходит? - спросил я.
  -- Да никто не ходит! Вы первые.
  -- Валера, у тебя есть двести баксов?
  -- Матюша, я как раз хотел тебе задать именно этот вопрос.
  -- В таком случае -- сказал служитель -- идите вдоль вольера, пока не дойдете до перегородки, там поверните налево. Пообщаетесь с говорящим ослом. Презанятное животное, правда настроение может испортить на неделю вперед. Зато аттракцион совершенно бесплатный.
  Служитель снова широко зевнул, проглотив в очередной раз шмеля, вынул из тумбочки еще половинку граната, откусил, сморщился и сделал глотательное движение, а затем стрельнул изо рта гранатовыми косточками через решетку вольера в сочную густую траву. Вместе с косточками у него изо рта вылетел шмель и с сердитым жужжанием закружился вокруг недоеденного граната. Служитель откинулся на стуле и уснул, чтобы однажды оборотень тигро-шмелевой породы слопал его за секунду до пробуждения.
  -- Я, кажется, понял. Это такой художник был, Сальвадор Альенде -- сказал Валера, растирая шею кулаком и часто помаргивая левым глазом. Это означало, что Валера решил постебаться -- он таких слонов у себя на даче разводил.
  -- Валера, ты перепутал. Художника звали Аугусто Пиночет, а Сальвадор Альенде - это один из популярных псевдонимов известного чилийского патриота Луиса Корвалана. Он же Сальвадор Дали, он же Сальваторе Адамо, он же Че Гевара, он же Ясир Арафат. Выдающаяся, многосторонняя личность! Похищен советской разведкой, то ли из Чили, то ли из Палестины, от сотрудничества отказался и был зверски замучен в застенках КГБ.
  -- Да кто же его замучил-то?
  -- Такие вот, Валерочка, как ты, жлобы в камуфляжках и мучили. Забили лидера ООП и отца сюрреализма насмерть прямо в камере.
  -- Ага! Подзорными трубами по башке забили, как Троцкого. И врешь ты все, в КГБ камуфляжки не носили.
  -- Ну не носили... А кстати, Троцкого убили вовсе не подзорной трубой, а этим... ну как его... Теодолитом! Я и вправду запамятовал, как назывался геодезический инструмент, которым пристукнули Троцкого.
  -- Троцкого убили, Сальвадора Дали насмерть замучили, так что он в камере повесился в тридцать седьмом году, задолго до того, как написал последнюю картину. Ну не козлы!
  -- Кто козлы? - последний голос принадлежал явно не Валере. Впрочем, я и сам уже не знал, кто козлы.
  -- Это смотря, кто спрашивает - отозвался Валера.
  -- Если Вы намекаете на меня, то намекать бесполезно, потому что я не могу быть козлом по определению.
 
 

Часть II. Логика


 
  Я подошел к решетке, из-за которой доносился голос и увидел там обычный вольер, а в нём - довольно симпатичного ослика. Ослик грустно покачивал головой. Я внимательно огляделся: никого из людей ни в вольере, ни рядом с ним не наблюдалось. Я еще раз повертел головой туда и сюда, отыскивая взглядом говорящего, но никого не нашел.
  -- Да где же этот козёл? - удивленно и раздосадовано воскликнул я, так никого и не обнаружив.
  -- Тут нет никакого козла. Тут только я, и больше никого нет - ослик внимательно и печально взглянул мне в глаза, произнося эти слова.
  -- А, так это Вы и есть Говорящий Осёл?
  -- Да, это я и есть - печально подтвердило серое длинноухое животное.
  -- Поразительно! - Валера даже поперхнулся от удивления и восторга.
  -- Не понимаю, чему вы так удивляетесь. Вот ваш друг с вами разговаривает, вы же не удивляетесь?
  -- Так то ж человек, а вы, извините, осёл! - я почему-то снова обратился к ослу на вы.
  -- А чем, собственно, осёл хуже? - спросило животное, внимательно глядя мне в глаза.
  Я призадумался. Действительно, чем осёл хуже человека? Пожалуй, еще и получше некоторых людей будет. Я вспомнил бандита из "Рейнджера", которого я приласкал подзорной трубой, а вслух сказал:
  -- Дело не в том, что осёл хуже. Просто ослы не говорят!
  -- Но я же говорю! Причем мой родной язык - английский. Я также неплохо знаю латынь. Теперь я говорю уже и по-русски. А Сюр недавно обещал научить меня испанскому.
  -- Вы очень хорошо говорите по-русски, - похвалил я ослика - почти без акцента.
  -- А кто такой Сюр? - спросил Валера.
  -- Так зовут моего друга. Он здесь рядом, в соседнем вольере, работает слоном.
  -- Это который живет в Сальвадоре?
  -- Ну да, это он. Сюр такой большой и такой несчастный... Он все стоит у этого дурацкого столбика, покрашенного в полосатый цвет и ждет, когда надо будет возить экскурсантов по Сальвадору, а экскурсантов все нет...
  -- Полосатого цвета не бывает - резонно заметил Валера.
  -- Ошибаетесь, бывает - ответил ослик - По-вашему, зебра какого цвета? Или шлагбаум?
  -- Черного, в белую полоску - ответил я.
  -- Белого, в черную полоску - ответил Валера.
  -- Оба неправы - мягко, но настойчиво сказал осёл. Цвет столбика не черный и не белый, а полосатый.
  -- Цвет не может быть полосатый - не сдавался я - это сам столбик может быть полосатый.
  -- Сам столбик может быть деревянный или, например, железный, а полосатым может быть только цвет столбика - упорствовал ослик.
  -- Хорошо, а почему?
  -- А потому что слово "деревянный" говорит нам о том, каков сам столбик, а слово "полосатый" дает нам представление о том, каков его цвет. Надеюсь, Вы представляете себе, что такое отношение между субъектом  и предикатом?
  -- Честно говоря, нет - ответил Валера.
 
  -- Хорошо, я поясню -терпеливо сказал ослик - Вот смотрите: если столбик будет не полосатый, не черный и не белый, вообще никакой, в смысле никакого цвета, то столбик все равно существует. А вот если столбик будет не деревянный, не железный, вообще никакой, в смысле ни из чего, то столбика просто не будет. Это очень принципиальная вещь. Понимаете, слово "деревянный" по отношению к столбику означает, что столбик - это некоторое количество дерева определенной формы, в то время как слово "полосатый" отнюдь не означает, что столбик - это некоторое количество черных и белых полосок. Дерево может существовать само по себе, а полоски не могут, они могут быть только на чем-нибудь. В этом смысле слово "деревянный" мне кажется чрезвычайно удивительным, ибо по форме оно является предикатом, а по содержанию - безусловно субъектом. Вероятно, это издержки языкового способа выражения мысли. Хотя, к сожалению, другого способа просто не существует.
  -- Но если столбик будет не полосатый, не черный и не белый, вообще никакой, в смысле никакого цвета, то мы его никогда не сможем увидеть. Это значит, что столбика тоже не будет - возразил я.
  -- Это как раз еще ничего не значит - возразил ослик - Вы действительно не можете увидеть столбик никакого цвета, но вы можете случайно на него наткнуться, когда гуляете себе по своим делам.
  -- Если только мы гуляем в правильном месте - добавил я.
  -- Но мы можем гулять в неправильном месте, и поэтому не наткнуться на столбик, и так и никогда не обнаружить, что он есть. А это все равно, что столбика вообще нет - закончил мою мысль Валера.
  -- Молодые люди, не пытайтесь подменять понятия! - строго сказал ослик - Между столбиком, которого вообще нет, и столбиком, который никогда нельзя обнаружить, существует огромная разница!
  -- Для нас - никакой разницы нет! - ответил я, усмехаясь.
  -- Для вас - действительно разницы никакой, а вот для столбика - разница принципиальная.
  Ответ ослика показался мне чрезвычайно убедительным. О столбике-то я и позабыл! Валера тоже притих.
  -- И поэтому, уважаемый ослик, Вы говорите не "полосатый столбик", а "столбик полосатого цвета", чтобы точно  выражаться, да? - спросил я.
  -- Совершенно верно, на этот раз Вы меня совершенно правильно поняли - удовлетворенно ответило умное животное и потерлось боком об металлические прутья ограды - Это моя маленькая борьба против логических парадоксов, которые несет в себе субъектно-предикатное отношение. Понимаете ли, в моем представлении и субъектом, и предикатом в отношении должны являться слова, либо обозначающие то, что есть предмет сам по себе, либо обозначающее то, как мы этот предмет воспринимаем. То есть деревянный столбик и полосатый цвет. Но к сожалению, в языке принадлежность к субъекту или предикату определяется только грамматической формой слов, и это создает очень неприятную путаницу. Понимаете, столбик состоит из дерева. И именно наличие дерева делает возможным существование столбика. Поэтому деревянный - это то, что есть столбик сам по себе, и логично так и сказать: деревянный столбик. А цвет - это субъективная категория, это не то, что есть столбик, а то, как мы его видим, причем только те из нас, у кого нет, скажем, дальтонизма. Поэтому нельзя относить качество цвета непосредственно к предмету. Только несовершенство языка делает возможным существование такого ущербного субъектно-предикатного отношения, в котором смешиваются объективное и субъективное начало. Предмет может восприниматься как черный, белый или полосатый, потому что он имеет субъективный атрибут - цвет. Поэтому именно цвет и только он может быть серый, белый или полосатый. Цвет, мои юные друзья, а никак не сам предмет! В данной субъектно-предикатной паре субъективны и субъект и предикат, то есть "цвет" и "полосатый". В этом случае явной путаницы уже нет. Есть только скрытая путаница, в том плане, что непонятно, в каком отношении находится цвет к столбику. То ли столбик имеет цвет, то ли столбику приписан цвет. Непонятно, как объективный предмет, каковым является столбик, может иметь субъективный атрибут, каковым является цвет. Это опять путаница. С другой стороны, если мы приписываем столбику цвет, то чтобы избежать путаницы, мы должны приписывать цвет не самому столбику, а нашему субъективному представлению о нем. Это в высшей степени логично, но на этом, к сожалению, путаница не кончается, а запутывается еще сильнее. Во-первых, никого не заставишь говорить "Я вижу мое полосатое субъективное представление о столбике", а во вторых, даже если и удастся убедить всех говорить именно так, то тогда все равно остается непонятным, какого цвета сам столбик. Видите, как скверно получается, когда мы пытаемся распутать путаницу и сделать все правильно. Ведь мы стараемся сделать все правильно не просто так, а чтобы было лучше. А в результате выходит, что то, что сделано абсолютно правильно, абсолютно никому не нужно. Я долго думал над этим и пришел к выводу, что это не случайность, а следствие определенного закона. И я открыл этот закон.
  -- И что же это за закон? - спросил Валера.
  -- Ослик поставил одно копытце на решетку, выдержал значительную паузу и торжественно произнес:
  -- Первый закон запутывания путаницы: Путаница никогда не запутывается просто так.
  -- А как же она запутывается? - удивился я.
 
  -- Хорошо, я постараюсь проинтерпретировать этот закон на том же самом примере с цветом столбика. Так вот, вся путаница в этом случае происходит не просто так, а потому, что непонятно, как охарактеризовать с точки зрения классической логики отношение между столбиком и цветом. То, что оно не субъектно- предикатное - это абсолютно понятно. Пока никто не додумался ни до чего более умного как называть это отношение функциональным. А под этим отношением можно понимать все, что угодно. Одним словом, если Вам не удается решить проблему, назовите ее так, чтобы никто ничего не понял. Тогда каждый будет понимать ее так, как ему представляется удобным, и проблема исчезнет сама собой. Это общее правило, и придумали его вовсе не логики и не философы. Это правило придумала жизнь. Но весь фокус в том, что проблема исчезает не потому, что исчезает сама проблема, а потому, что ее перестают замечать. Таким образом, для того, чтобы проблема исчезла, надо уметь ее правильно назвать. Но я считаю такое положение вещей чрезвычайно унизительным, и поэтому замечаю все те проблемы, которые обычно никто не замечает. Как видите, проблем чрезвычайно много, но когда я говорю "столбик полосатого цвета", их становится, по-крайней мере, на одну меньше..
 
  -- Извините, уважаемый ослик, но появляется новая проблема. Дело в том, что нельзя сказать "полосатый цвет" просто потому, что по-русски так не говорят.
 
  -- С этим я спорить, конечно, не могу. Но я могу сказать по-английски: striped color. И перевести на русский как "полосатый цвет".
 
  -- Наверное, на русский это можно перевести как "полосатая раскраска", или может быть "полосатая окраска".
 
  -- А в чем разница между "цветом" и "окраской"?
 
  -- По-видимому, как раз именно в том, что окраска может состоять из нескольких цветов - ответил я.
 
  -- Вот видите! -- ничуть не огорчился, а даже скорее обрадовался ослик -- Язык все время создает разграничения в самых несущественных мелочах, там где они не нужны, и не улавливает разницы в важнейших вещах. Вот отсюда и идет вся явная путаница. И главный источник путаницы - это те метаморфозы, которые претерпевает субъектно-предикатное отношение в различных языках. А самое неприятное в этой путанице - это наличие в языке множества слов, которые могут быть, в принципе, и субъектом и предикатом, как грамматически, так и логически.
 
  -- Это как? -- спросил я.
 
  -- Очень просто. Есть слово "зад" - это субъект, и логический, и грамматический. А вот слово "задний" - это предикат. Точно так же обстоит дело со словами "круг" и "круглый". А теперь, молодые люди, попробуйте мне объяснить, чем отличается "круглый зад" от "заднего круга".
 
  -- Ну тем, что для круглого зада важно прежде всего то, что это зад. А то что он круглый - это детали - ответил я.
 
  -- Понятно. А для круга - самое важное, что он круг, а то что он задний - это детали -- резюмировал ослик -- Хороший ответ, но не полный. А вот представьте себе, что кому-то просто исключительно важно, чтобы круг был именно задний. И что тогда делать?
 
  -- Ну наверное, я должен был употребить не слово "важный", а слово "первичный" -- сказал я.
 
  -- Правильно, Матюша! -- поддержал Валера -- тут всё дело в том, как мы будем его искать. Не важно, что для меня более важно, а важно то, что если я ищу круглый зад, то я захожу с задней части того, чему этот зад принадлежит, и нахожу этот зад, который, как и всякий зад, должен быть сзади. А там, круглый он или нет - это уже другая песня. Даже если и не круглый, то другого зада быть уже не может. Двух задов у одной и той же вещи не бывает.
 
  -- А почему это не бывает? - удивился я.
 
  -- А потому, что если позади зада есть еще один зад, то этот первый зад уже не будет сзади, и значит он уже больше не зад.
 
  -- Не канает, Валера! - ответил я - Вот глянь. Мы же говорим: "второй подбородок". А по твоей логике получается, что под бородой может быть только один подбородок. А второй подбородок уже и не подбородок, потому что он не под бородой, а под подбородком. Но мы же не называем его "подподбородком". А теперь представь себе, что у кого-нибудь под задом свисает нечто вроде второго подбородка. И как ты это назовешь?
 
  -- Так и назову, как ты сказал: "подзад". Понял, Матюша? Будет "зад" и "подзад", а двух задов никак не получается.
 
  -- Ну а с кругом что будете делать? - подал голос ослик.
 
  -- Ну, тут вроде все ясно - сказал Валера - сперва надо отыскать на той вещи зад, перед, и все круги, а потом выбрать самый задний круг. Так что получается, что все дело в том, что сначала искать.
 
  -- Если бы на этом и заканчивались все трудности, это было бы еще ничего, -- грустно сказал ослик -- но дело в том, что трудностей намного больше. Тут дело не только в том, что искать первым. У логических субъектов есть еще одна принципиальная штука, которая отличает их от предикатов. Одним словом это не объяснить. Но вот смотрите: давайте рассмотрим несколько настоящих предикатов.  Возьмем слово "круглый". Что делает круглое круглым? Его круглость. Правильно? А что делает серое серым? Его серость. А теперь возьмем для сравнение настоящий субъект. Хотя бы даже и шкаф. Что делает шкаф шкафом, как вы думаете? Ведь не шкафость же? Понимаете, шкаф, осёл, автомобиль, они уже с самого начала являются чем-то отличным от всех других предметов, еще до того как им приписано какое-то свойство - круглый, серый, мягкий и так далее. Так вот, что делает вещь этой вещью, а не чем либо другим, вот что непонятно. То есть в каждом конкретном случае, конечно, понятно. Шкаф делает шкафом его "шкафость", велосипед - "велосипедость", а решетку - "решеткость". Но ведь это глупость! Должно же быть во всех предметах что-то общее, что делает их предметами.
  -- По-моему, все вполне понятно. Это общее называется "предметность" -- ответил я, чрезвычайно довольный собой за ум и находчивость.
  -- На симпатичной морде ослика появилось кислое и угрюмое выражение. Ослик нахмурился:
  -- Вы думаете, что нашли чрезвычайно остроумный выход из положения? Ну тогда пожалуйста, будьте добры, продемонстрируйте мне эту предметность так, чтобы я ясно видел ее так, как я вижу, скажем, цвет. И постарайтесь мне доходчиво объяснить, почему эта предметность проявляется в одних случаях в виде "шкафости", а в других случаях - в виде "велосипедости". Но этот вопрос, я думаю, покажется Вам слишком сложным. Я задам Вам гораздо более простой вопрос: чем отличается шкаф от велосипеда?
  -- Понятное дело -- тем, что в шкафу хранят вещи, а на велосипеде ездят или катаются -- ответил Валера.
  -- Похоже, Вы плохо расслышали вопрос -- строго сказал ослик -- Вы мне ответили на два вопроса: "Зачем нужен шкаф?" и "Зачем нужен велосипед". Но на мой вопрос вы ответить даже и не подумали.
  -- Ну тогда, наверное, формой -- сказал я.
  -- А что такое форма? -- не сдавался ослик.
  -- Ну, форма -- это то самое первое и основное качество, которым проявляет себя предметность -- сказал я. -- И вообще, что такое форма - это гораздо легче показать, чем объяснить.
  -- Вот-вот! -- ехидно подхватил ослик. -- Это именно то, что я и утверждал. Форма - это такая скверная вещь, что каждый думает, что он-то уж точно знает, что такое форма, а на самом деле все только тем всю жизнь и спасаются, что показывают её друг другу, а словами объяснить не могут, и поэтому никто до сих пор ничего не знает. Изобрели слово "остенсивность" и закрыли проблему, как всегда. А именно эта проблема и является причиной чрезвычайно печального явления, которое я называю "логический чвяк".
 
  -- А что значит "логический чвяк"? - поинтересовался я.
 
  -- А то, что мы вправе говорить о строгости и точности логических законов только пока дело касается логических высказываний. Но как только от высказываний мы переходим к настоящим вещам, вот тут и начинаются большие неприятности. Логика, мои юные друзья, рассуждает о не вещах, а всего лишь о словах, обозначающих вещи. Но поскольку никто не может сказать, что делает вещь этой самой вещью, а не чем-то другим, или даже вообще ничем, то возникает путаница между словами и вещами, и эта путаница ужасно путает всю логику. Ведь если мы не знаем, что делает вещи ими самими, то мы никогда не можем быть уверены, что выполняется закон тождества.
 
  -- А что это за такой закон? -- поинтересовался я.
 
  -- Это закон, который назвается по латыни Lex Identiatis. Он требует, чтобы в течение всего процесса рассуждения слово всегда указывало строго на одну и ту же вещь. Но если мы даже и без слов не уверены и не знаем, как отличить эту вещь от других вещей и не знаем, та ли это вещь, или уже другая, то всё сразу становится очень плохо. А еще хуже становится, когда мы начинаем понимать, что постоянных вещей не бывает, и вещь меняет свои свойства по ходу её узнавания. Ну скажите мне, как в этом случае соблюсти закон тождества? Не выходит! Ничего не получается! А без закона тождества формальная логика - это уже никакая не логика, а всего лишь часть математики, вроде немонотонных логик, семантик Крипке и прочей математической ереси. Впрочем, я прошу прощения, вас это не должно беспокоить. Всё равно логики, как таковой, то есть как объективной вещи, на белом свете не существует. Логика - это всего лишь человеческий способ понимать вещи. А сами вещи!.. сами вещи... боже милосердный...
 
  Ослик понурил голову и тяжело задумался.
 
  -- Как это, логики не существует? - неожиданно возмутился Валера - Каждый пользуется логикой! Ну хотя бы до той или иной степени. А Вы говорите, что она не существует...
 
  -- Так в том то всё и дело, мой юный друг, что никто не может определить, до какой степени ей можно пользоваться! А самое печальное состоит в том, что этого просто нельзя определить в принципе. Но и это ещё не самое печальное. Самое печальное  - это то, что пока мы рассуждаем о том, что, как и почему в мире происходит, то в этом ещё присутствует какая-то логика, хотя, как вы правильно заметили, только до определенной степени. Но как только мы делаем попытку понять, кому и зачем всё это надо, вот тут и выясняется, что логики, как таковой, на белом свете не существует.
 
  -- Кому и зачем надо что? - спросил я.
 
  Ослик обвёл окружающий его мир невыразимо грустным взглядом и ответил, пожалуй больше самому себе:
 
  -- Если бы я только был в силах понять, что, я может быть, в один прекрасный день понял бы, кому и зачем это надо...
  Мы помолчали. Валера глубоко вздохнул. Ослик грустно покачивал головой.
  -- Извините, уважаемый ослик, а как Вас зовут? - спросил я.
  -- Буридан, к вашим услугам.
  -- Как! Неужели? -- не сдержался я. -- Этого не может быть. Ведь принято говорить "Буриданов осёл". Это же классика. Всем известно, что есть Буридан, а у Буридана есть осёл. Почему же вы, будучи ослом, утверждаете, что вы и есть сам Буридан?
  -- Но именно так и есть. Я действительно и есть Буридан. У меня есть осёл по имени Буридан, а у него, в свою очередь, тоже есть осёл по имени Буридан, и так далее, до бесконечности.
  -- Да не может такого быть! -- воскликнул Валера. -- Откуда может взяться столько ослов? Тут какое-то явное противоречие!
 
  -- Ну вообще-то, ослов пока хватает.-- флегматично заметил длинноухий софист. -- Но они в данном случае вовсе и не нужны, потому что никакого противоречия нет, и осёл всего один. Этот осёл - я, и зовут меня Буридан. А Буриданов осёл - это тоже я. Ведь вы сами сказали, что у Буридана был осёл, не так ли? Так вот, этот осёл - я. Вы ведь, надеюсь, не станете отрицать, что я сам у себя есть?
 
  -- Ну, совсем отрицать не буду, -- задумчиво ответил я, -- но думаю, что вы хотя и есть, но вы не у себя есть, а просто есть - вот и всё.
 
  -- Странно как-то получается. -- не согласился ослик. -- Если я не у себя есть, то откуда я тогда могу знать, что я есть, если я есть не у себя, а у кого-то еще или вообще ни у кого? Ведь согласитесь, что если речь идет о столбике, который у кого-то есть, или хотя бы просто есть, то я, вообще говоря, имею право об этом не знать. Но если я у кого-то есть, или я просто есть, и при этом у себя меня нет, то это, мягко говоря, предосудительная вещь, потому что в этом случае я никогда не узнаю, что я вообще есть.
 
  -- А ведь и действительно!-- согласился я.-- Получается, что если я не у меня есть, а у меня тоже есть кто-то, но не я, то это тогда и буду не я. И как тогда я узнаю, что я - это на самом деле вовсе не я, если у меня нет настоящего меня, а есть только кто-то другой? Ведь этот другой не знает, кто такой настоящий я! Но может быть даже хуже: например, если я у кого-то есть, а у самого меня меня нет, и вообще никого у меня нет, то тогда получается, что я - это уже и не я, и не кто-то другой, а вообще никто. А разве никто знает, что он есть?
 
  -- Никто никак не может знать, что оно есть. - убеждённо заявил Валера. - Это некто знает, что он есть, но не знает кто он есть, потому что он не никто и не кто-то, а просто некто. А вот никто точно знает, что его нет, потому что если я не знаю, что я есть, то это всё равно что я знаю, что меня нет. А если я точно знаю, что меня нет, то мне уже всё равно, как меня зовут.
 
  -- Совершенно справедливо сказано, молодой человек. -- похвалил ослик моего друга. Кстати говоря, если вас так смущает имя Буридан, вы можете звать меня Абеляр или Джон Гоббс или Фрэнсис Бэкон - я нисколько не обижусь.
 
  -- А какое из этих имен - ваше настоящее имя? - полюбопытствовал я.
 
  -- А что вы подразумеваете под словом "настоящее"? - ответил вопросом на вопрос наш длинноухий собеседник.
  -- Ну то имя, которое действительно Ваше - решил мне помочь Валера.
 
  Ослик повернулся к Валере и внимательно глянул ему в лицо:
 
  -- Дело в том, что если кто-то откликается на произнесенное имя, или если Вы назвали кому-то чьё-то имя, и тот, кому Вы его назвали, знает, кому оно принадлежит, то это имя вполне действительно. Непонятно только, почему Вы считаете, что действительное имя может быть только одно.
  -- Ну хорошо - сказал я - пусть будет по-Вашему, уважаемый Буридан, действительных имен может быть много, но настоящее имя может быть только одно.
 
  Ослик многозначительно повернулся ко мне и спросил с изрядной иронией в голосе:
 
  -- А чем собственно, по Вашему, действительное имя отличается от настоящего?
 
Я некоторое время подумал. Действительно, а чем собственно, оно отличается? Наконец я дал ответ, в котором я был не совсем уверен.
 
  -- Я думаю, что все действительные имена какой-нибудь вещи - это то, как её можно называть, а настоящее её имя - это сама вещь, как она есть на самом деле. Вот поэтому настоящее имя и может быть только одно.
 
  Ослик радостно хихикнул и взбрыкнул копытами. Вид у него был преехиднейший.
 
-- Если настоящее имя - это сама вещь, как она есть на самом деле, то что же тогда из себя представляет сама вещь, как она есть на самом деле? Другими словами, чем тогда, по-Вашему, настоящая вещь отличается от своего настоящего имени?
 
  -- Я думаю, что эта вещь представляет из себя то же самое, что и её настоящее имя, только до того, как её назвали этим именем - ответил я, нимало не задумавшись.
 
Теперь пришел черед задуматься ослику. Он бродил по вольеру взад и вперед, бурча себе под нос: "Весьма оригинальная трактовка! Ни в классическом номинализме, ни в классическом реализме я такой не встречал. Бертран Рассел необычайно обрадовался бы открытию такой интересной формулировки, а вот Готлоб Фреге, пожалуй бы расстроился еще сильнее. Удивительно, что такое остроумное построение делает абсолютный неспециалист, походя повторяя парадокс Витгенштейна. Неужели несколько веков так сильно могут двинуть вперед общественное миропонимание? Нет, я был слишком неблагодарен к своей судьбе! Если бы не реинкарнация, я не наслаждался бы сейчас этой беседой. Какая разница, что на мне за шкура, главное - мой разум при мне. Шкура может сгнить, а разум - никогда! Cogito ergo sum. This is eternal and ageless, and it encompasses all the worlds! Ради этот можно согласиться поносить и ослиную шкуру! Anyways, facta clariore voce quam verba loquuntur. Я все же обязан припереть юношу к стенке неумолимой силой фактов и логики".
 
Ослик подошел к решетке и вкрадчиво обратился ко мне:
 
-- Вот Вы сказали, что вещь когда-то была впервые названа своим настоящим именем. Я правильно Вас понял?
 
-- Да вроде бы правильно - ответил я.
 
-- Нет-нет, я попросил бы Вас уточнить: вроде правильно или просто правильно? Это принципиальный момент.
 
-- Ну, пусть будет просто правильно - сказал я.
 
-- Я убедительно Вас прошу не делать мне одолжений. Если Вам что-то кажется сомнительным - выскажите свои сомнения, если с чем-то не согласны - спорьте!
 
  -- Хорошо, уважаемый Буридан. Вы меня поняли правильно.
 
  -- Чудесно! Ответ принят. Значит Вы признаете, что настоящее имя вещи не является ни свойством этой вещи, ни частью этой вещи, а присваивается вещи в момент ее называния, точно так же, как присваиваются действительные имена? Правильно?
 
  -- Да, конечно.
 
-- А тогда, уважаемый, я вновь возвращаюсь к уже заданному вопросу: чем настоящее имя отличается от действительных имен?
 
-- Настоящее имя - это то, которое дали в самом начале, а действительные - это которые придумали потом и добавили к настоящему для удобства. - убежденно сказал Валера.
 
-- Вы сказали, "для удобства"? Это интересно. А для какого удобства?
 
-- Ну вот, взять например, водку. У водки есть одно настоящее имя - "водка". Но ведь вовсе не кадый раз удобно называть водку ее настоящим именем. Ну например, когда ты на работе договраиваешься о выпивке. Или когда ты уже и так пьяный, а хочется выпить еще, чтобы догнаться как надо... Или вот, когда ты с девушкой... или вообще. Ну так вот - для этого и придумали все прочие имена. Бутылку водки называют "пузырь", или там, бутылку поменьше - "шкалик" или "чебурашка", а саму водку - ну там горючим, или ситром, или лимонадом, или еще как-то, чтобы кому надо было понятно, что это водка, но чтобы настоящего имени при этом не называть. Очень удобно.
 
-- Весьма сомнительное удобство - не согласился ослик - Я бы предпочел пить водку только в тех ситуациях, когда вполне удобно называть водку ее настоящим именем.
 
  -- Многие бы так хотели -- мечтательно сказал Валера -- только жизнь у нас, к сожалению, такая, что не всегда это получается.
 
-- Если бы это хотя бы касалось только водки -- добавил я -- было бы еще ничего. Жизнь, к сожалению, такая, что синонимов хоть отбавляй, а эвфемизмов вообще пруд пруди! Чем тяжелее становится жизнь, тем больше придумывают всяческих эвфемизмов. Люди всё чаще спорят о разных вещах, а под конец оказывается, что все имеют в виду одно и то же, только называют по-разному. Дело в том, что неприятности со всеми случается всегда одни и те же, но только случаются они при разных обстоятельствах. Я думаю, что именно в этом и есть причина появления такого количества синонимов. Вот поэтому я и считаю, что у каждой вещи обязательно должно быть свое настоящее имя, и притом только одно. Когда все устанут прятаться от своих невзгод и называть вещи иносказательно, тогда кто-нибудь самый смелый обязательно предложит начать называть вещи только их настоящими именами, и тогда сразу всё станет ясно!
 
-- Что станет ясно? -- решил уточнить ослик.
 
Я задумался. А действительно, что станет ясно? Что водка называется водкой? Так это и сейчас ясно...
 
-- А кстати, как они узнают, какое именно имя настоящее? -- спросил Буридан с большим интересом.
 
-- Ну как, Валера же сказал, что то имя, которым назвали вещь в самый первый раз, и есть настоящее.
 
-- И что, вы всерьез считаете, что у всех без исключения совпадут мнения по этому вопросу? Какие у Вас для этого есть основания?
 
Оснований, вобщем, не было никаких, и я как-то сразу растерялся. Валера оказался посообразительнее:
 
  -- Ну полноте, уважаемый Буридан, безвыходных ситуаций не бывает. Соберут комитет по стандартам и быстренько установят правильные имена.
 
  -- Ну конечно! -- в восторге завопил осёл, взлягнув копытами от избытка чувств. -- Я так и думал! Комитет по стандартам! Я оставляю в стороне моральную сторону дела, связанную с поручением какому-либо комитету переписывать историю. Подойдем к вопросу только с рациональной стороны. Скажите мне, молодые люди, а как этот ваш комитет будет разбираться со словами, не имея перед собой всех соответствующих им вещей? Если бы можно было принести в комитет образец каждой вещи и приклеить к ней ярлык с ее настоящим именем, все было бы еще вполне поправимо. Но как Вы принесете в комитет вещь под названием "философия" или "пространство" или "нравственность"? Значит, Ваш комитет сможет работать только со словами. Но согласитесь, что никакой комитет не может знать все слова. Значит, Ваш комитет по стандартам проблемы не решит. Кроме того, если уж начнут разбираться с проблемой, то одного комитета покажется мало, организуют несколько, и каждый комитет решит всё по-своему, и тогда уж точно никто не будет знать, как что правильно называть, и чему верить.
 
  --  Но ведь кроме имени-звука еще есть имя-идея! - отчаянно воскликнул я - Понимаете не название вещи, которое, в отличие от ее имени, может меняться, и не сама вещь, а идея вещи!
 
  -- Замечательно! - восхитился Буридан - если бы не эти копыта, я бы Вам поаплодировал. Так мы скоро до треугольника Фреге доберемся! Но только сразу возникают вопросы: Во-первых, уверены ли вы, что идея каждой вещи существует вполне отдельно от идеи другой вещи? Во вторых, считаете ли Вы, что идея вещи существует в самой вещи, или отдельно от этой вещи, сама по себе, или же только в мыслях того, кто думает об этой вещи? Если идеи вещей существуют отдельно от мыслей, сами по себе, то как эти идеи проникают в мысли, скажем в Ваши или в мои? А если идеи вещей существуют только в мыслях, и не существуют в самих вещах или сами по себе, то как мы можем быть уверены, что эти идеи у разных людей ничем не отличаются? Понимаете, о чем я говорю? Представьте себе, что несколько человек показывают на одну и ту же вещь, называют ее одним и тем же словом, и думают одну и ту же мысль, то есть они думают об этой вещи. Но при этом идея этой вещи у каждого своя. Вот почему они никогда не могут толком договориться между собой, и даже если бы у каждой вещи было настоящее имя, это ничуть не улучшило бы ситуацию. Вы сейчас можете мне не поверить, но если Вы вдруг познакомитесь поближе с нашей Подозрительной трубой, Вы сами в этом убедитесь. Но вообще, лучше держитесь от нее подальше. Туда Вы всегда успеете. Спасибо Вам, молодые люди, за исключительно приятную беседу и прощайте. Время вышло, и мне уже пора возвращаться обратно в Пунтиллятор Шмульдерсона, а  то моей шкуре может непоздоровиться.
 
С этими словами необыкновенный ослик ушел вглубь вольера, цокая копытцами, и скрылся в темном дверном проеме.
 
-- Ты знаешь, Матюша, а ведь самой скверной штуковины этот осёл нам не сказал.
 
  -- По-моему, он нам и так ничего хорошего не сказал. - пробурчал я - Как ты думаешь, Валера, что это за Шмунтиллятор Пульдерсона?
 
  -- Да черт с ним, с этим Шмунтиллятором! Ты подумай, Матюша, если у каждого человека идеи каждой вещи в голове разные и не совпадают с идеями о вещах в головах других людей, то где гарантия, что люди говорят об одной и той же вещи и имеют дело с одной и той же вещью, когда они пытаются это делать? Вот смотри: я могу рассказывать тебе про какую-то вещь и думать что ты видишь именно эту вещь или представляешь ее себе. А ты в этот момент можешь представлять себе или даже смотреть совсем на другую вещь, то есть, совсем не на ту, которую я имею в виду, и думать, что я говорю именно о ней. И я никак не могу этого проверить и об этом узнать, потому что идеи вещей у нас в головах не совпадают. Страшное дело! И самое страшное, что я никогда раньше об этом не думал, а теперь, возможно, больше не смогу об этом не думать.
 
-- Не думал - и не думай! - ответил я - Ничего страшного! Я об этом и думать не собираюсь. Мне достаточно того, что с некоторыми людьми у меня эти идеи совпадают. Вот с тобой, например, потому что мы друзья.
 
-- А почему мы тогда всю дорогу в театре ссорились? Какое же тут к черту совпадение?
 
-- Валера! Ты никогда не занимался философией, а хочешь сразу что-то понять. Вот если бы ты ей занимался, ты бы сразу понял, что когда идеи вещей в голове у разных людей не совпадают, то им и спорить не о чем. А у нас с тобой идеи вещей совпадают, а не совпадают только наши представления об этих идеях, вот из-за этого мы и спорим с тобой по каждому пустяку.
 
Разговаривая таким образом, мы двигались дальше по павильону. Мы шли по металлическому решетчатому полу довольно узкого коридора, по обеим сторонам которого располагались секции с металлическими дверями. Все двери были заперты, и мы не могли найти ни кабинета, где делали эротический массаж гаечным ключом, ни пресловутой трубы. Впрочем, одна из дверей оказалась открыта, и мы зашли внутрь. Внутри секции не было никакой мебели, замызганные стены из гофрированного металла тускло отражали неровные вспышки  мертвого люминесцентного света. В воздухе воняло дешевым ковролином, которым был обит пол, и на этом пыльном и грязном ковролине валялась чья-то брошенная визитная карточка. Я поднял карточку и прочитал: "Пописташ Пафнутий Парфёнович, профессор черно-белой магии". Я переложил карточку из руки в руку, и машинально взглянув на нее еще раз, неожиданно обнаружил, что на карточке написано "Розенкранц Вальдемар Самуилович, врач-венеролог. Дискретность гарантируется". Я немедля сообщил о своем открытии Валере, который в ответ на мое заявление о том, что карточка управляется нечистой силой, покрутил пальцем у виска и показал мне по очереди обе стороны карточки. На одной стороне было написано черным готическим шрифтом "Пописташ", а на другой выведено золотистым курсивом "Розенкранц". Только и всего! Я со злости попытался порвать паскудную карточку, но она не рвалась, а в ответ на мои усилия растягивалась как жвачка, а стоило мне ее отпустить, как она собиралась обратно в нормальную целую, нерастянутую карточку. Я продемонстрировал этот фокус Валере. Валера опять, не говоря ни слова, достал из кармана большой и острый перочинный нож, аккуратно разрезал карточку пополам и молча отдал мне две половинки. Я посмотрел на половинки разрезанной карточки. На одной половинке я обнаружил все ту же надпись: "Пописташ Пафнутий Парфёнович, профессор черно-белой магии", только в два раза мельче. На другую половинку,  как и следовало ожидать, переехал Розенкранц. Обычную визитную карточку так ни за что не разрежешь, при всем желании.
 
-- Валера, дай-ка мне твой ножик - попросил я.
 
Валера протянул мне нож. Я разрезал половинку с фамилией Пописташ еще пополам и быстро уставился на четвертики, но прочитать ничего не мог: буквы прыгали, как на вокзальном табло в момент смены текста. Наконец, буквы устаканились, и я прочитал на одной четвертинке: "Попис Пафнутий Парфёнович, профессор черно-белой магии", а на другой - "Ташновская Виолетта Адамовна, фасонная стрижка собак". Я собрал в стопку половинку и обе четвертинки карточки, и протянул Валере вместе с ножиком. Валера взял их у меня из руки, разглядел и спросил:
 
-- Матюша, ты что, еще одну карточку нашел?
 
  -- Нет - ответил я - я тебе разрезанную дал, там опять фокус какой-то. Надуваловка, а не карточка!
 
-- Как это разрезанную? - возмутился Валера - Ты мне опять целую дал!
 
-- Может быть, это части обратно склеились? - предположил я.
 
Валера стал изучать карточку, чтобы понять, как половинкам удалось склеиться. Изучив карточку, Валера вновь покрутил пальцем у виска, но уже совсем с другим выражением лица. Я взял карточку у Валеры и прочитал. На одной стороне было написано: "Пописташ Самуил Парфёнович, врач-венеролог", а на другой стороне теперь значилось "Розенкранц Пафнутий Адамович, профессор черно-белой магии".
 
-- Ну ни хрена же себе! - удивился Валера и снова вынул нож - Ща я ее на мелкие кусочки изрублю!
 
-- Ты что, Валера, решил "Жёлтые страницы" издавать?  -- сказал я и сунул странный кусок картона себе в карман -- С карточкой мы потом разберемся. Я почему-то думаю, что эта карточка - это такая специальная иллюстрация к словам Осла насчёт того, что вещи не такие, как нам кажется, и что они меняются по ходу того, как мы их узнаём.
 
  -- Ладно, Матюша. Пошли трубу искать. Хотел бы я всё-таки знать, что это за Пунтиллятор Шмульдерсона... Не нравится он мне...
 
  Мы вышли в коридор и двинулись вперед. Коридор казался бесконечным: мы шли и шли, лампы на потолке встречались все реже, и поэтому становилось все темнее. По всем разумным понятиям мы уже давно должны были упереться в какую-нибудь стену, потому что мы двигались явно по прямой и прошли не менее километра, ни разу никуда не сворачивая. Постепенно темнота так сгустилась, что мы почти перестали различать, где мы идем. С обеих сторон были сплошные металлические стены, без дверей, вдобавок и сам коридор сильно сузился.
 
-- Может назад повернем? - спросил я Валеру.
 
-- А как же Труба?
 
-- Может она вовсе и не здесь, может мы зря ее тут ищем?
 
-- А где же по-твоему эту чёртову трубу искать? В Пунтилляторе Шмульдерсона?
 
-- Валера, ты зря смеешься! Я тебе говорю, не нравится мне это. Ну её к чертям, эту трубу, пошли отсюда назад, пока не поздно!
 
  -- Может еще пройдем чуть-чуть? А, Матюша! Ну обидно, столько времени уже проискали!
 
  Но больше нам искать Трубу не пришлось. Труба нашла нас сама. Пока мы шли вперед, обсуждая паскудную карточку и непонятный Пунтиллятор Шмульдерсона, мы не замечали, как пол становился все более наклонным и скользким. Обнаружилось это слишком поздно, когда я вдруг неожиданно поскользнулся и поехал вперед и вниз со все увеличивающейся скоростью. Звук падения и сопение сзади подсказало мне, что с Валерой случилось то же самое. Мы катились вниз по наклонному жёлобу все быстрее и быстрее, и жёлоб становился все круче. Через какое-то время я обнаружил, что падаю отвесно вниз по огромной трубе, больно задевая твёрдые гладкие стенки трубы локтями, коленками и головой. Воздух сразу стал твердый и упругий, как невидимая подушка, и засвистел в ушах. От ощущения невесомости меня слегка затошнило. Рядом со мной, чуть выше, сопя и страшно матерясь, падал Валера.
 
  Я проваливался вглубь неведомой трубы, крутясь и периодически ударяясь о гладкие стены, и вспоминал летящий вниз по трубе мусоропровода цветной телевизор.
 
  -- Валера, как ты думаешь, куда мы падаем? - проорал я.
 
-- Не знаю, Матюша! Наверное, в Пунтиллятор! - ответно завопил Валера откуда-то сверху.
 
  -- Шмульдерсона? -- уточнил я.
 
  -- Дык, мать его ёб! -- подвердил Валера, крутясь и извиваясь в воздухе, судя по задыхающемуся, прерывистому голосу.
 
  Вокруг было совершенно темно, хоть глаз выколи. Неожиданно что-то больно ударило меня между ног, в самое интимное место. Я взвыл и, схватив ударивший меня предмет, ощупал его в темноте руками. Это оказался огромный разводной гаечный ключ. Я, не подумав, со злобой отшвырнул ключ от себя, и немедленно услышал Валерин вой, а затем злобную матерщину.
 
 -- Валера! Не бросай ключ - заорал я, но было поздно. Валера ключ уже бросил.
 
  На этот раз разводной ключ больно ударил меня по копчику и промежности и застрял между ногами.
 
-- За такой эротический массаж убивать надо! - в ярости завопил я.
 
-- Ты сначала из трубы выберись - резонно ответил Валера, ойкая от ударов об стенки.
 
  -- Главное до низа долететь и не разбиться - сказал я.
 
-- А ты вообще уверен, что в этой трубе низ есть?
 
-- Что ж нам теперь - всю жизнь лететь по этой обоссывательской трубе?
 
-- Матюша, ты кого - меня спрашиваешь?
 
Я попытался стабилизировать свое тело в пространстве, чтобы как можно реже задевать стенки, но добился только того, что ключ выскользнул у меня между ног, отскочил от стенки и больно дал мне по голове.
 
-- Узнаю, чей это ключ, убью падлу! - в гневе завопил я от боли и обиды.
 
-- Ключ, наверное, того же, чья и труба - ответил Валера.
 
-- А труба чья?
 
-- Да этого, блядь, Шмульдерсона!
 
По счастью, ключ, который в меньшей степени испытывал сопротивление воздуха, постепенно обогнал нас и позвякивал где-то внизу. Зато появилась другая неприятность: труба перестала быть абсолютно вертикальной. В ней появились небольшие отклонения от вертикали, колена и извивы, и каждый из них награждал нас чувствительным ударом. Постепенно мы с Валерой приспособились проходить закругления. Ключ к тому времени обогнал нас секунды на три. Услышав звук удара ключа об стенку очередного колена, мы с Валерой сжимались в комок и закрывали голову руками. Колена в трубе постепенно учащались и вскоре стали попадаться почти непрерывно. Внизу под нами с грохотом нёсся разводной ключ, а за ним падали мы с Валерой, аккомпанируя ключу воплями, стонами и отборным матом.
 
 
   

Часть III. Пунтиллятор Шмульдерсона


   

  Избитые об стенки трубы бока, локти и колени немилосердно болели, и, как пишут в нежных дамских романах, в моем сердце поселилось отчаяние. Дурацкая и в то же время пугающая ситуация падения в бездонную трубу не внушала ничего хорошего и напоминала кошмарный сон. Ругаться мне расхотелось, к тому же, от боли я уже не мог придумать ни одного стоящего ругательства и замолк. Притих и Валера. Теперь мы терпели удары и толчки молча, сопя и стиснув зубы. Так прошло еще минут пять, и тут разводной ключ, грохотавший где-то далеко внизу, неожиданно затих, а через несколько секунд мы почувствовали, что труба стала идеально ровной и гладкой. Наше стремительное падение как будто бы немного замедлилось, а потом стенки трубы вообще куда-то пропали, во всяком случае, руками и ногами я до них дотянуться не мог. Зато я кое-как дотянулся до Валеры и ухватил его за рукав, а затем за обе руки, и мы продолжали падать вместе. Потерять друг друга в такой малоприятной обстановке очень не хотелось. Затем я почувствовал, что воздух перестал свистеть в ушах. Вероятно, наше падение еще замедлилось.
 
-- Валера, давай о чем-нибудь поговорим, - предложил я - а то уж больно тоскливо падать молча. Мысли всякие нехорошие в голову лезут.
 
-- А о чем ты хочешь говорить?
 
-- Ну вот я книжку недавно прочитал. Фантастика, сюрреализм - короче шиза.
 
  -- Как книжка-то называется?
 
-- "Человек, который хотел знать все".
 
-- А, ну знаю, это Евгения Бенилова. Прикольно, только как-то уж очень грустно.
 
-- А ты ее давно читал?
 
-- Да месяца три назад, когда у Люськи жил. Она всю фантастику подряд читает. Я у нее и прочитал.
 
-- Ну и как?
 
  -- Что как? Люська как? Нормальная тёлка!
 
-- Да нет, не Люська. "Как" - это в смысле, как ты думаешь, что этот Франц понять хотел? Зачем он на четвертый ярус попёрся?
 
-- А ты бы что сделал на его месте?
 
-- А я бы остался на третьем до тех пор, пока не понял бы, что я хочу понять. Ты понимаешь, знать всё, то есть вообще всё на свете, как хотел Франц - нельзя. Головы не хватит всё понять и всё запомнить. Значит, ему вовсе не надо было знать вообще всё, ему надо было понять то, что для него лично интересно и потом через этот свой личный интерес разбираться во всём остальном.
 
-- Ты понимаешь - задумчиво проговорил Валера - ведь как раз для него лично и было интересно разобраться сразу во всём на свете.
 
-- Так и мне интересно разобраться во всём на свете. Я и пытался разобраться во всём, только я разбирался конкретно, через театр. А ты?
 
-- Я, Матюша, человек скромный. Мне бы в самом театре как следует разобраться. Ну а в чем ты хочешь разобраться через театр? И почему именно через театр?
 
-- Я не знаю, почему. Это нельзя объяснить. Просто хочется разобраться именно через театр, и с этим ничего не поделаешь. Это судьба. Ты вот разбирался в театре, а я пытался разобраться через театр с человеческой душой, с жизнью, что ли...
 
-- Это как?
 
-- Ну когда пытаешься понять, что за всем этим стоит, почему люди ведут себя в каждом конкретном случае именно так, а не по-другому, то театр уже становится вроде не как цель, а как средство. Типа как инструмент. И я пытаюсь этим инструментом залезть в душу и что-то там померить, пощупать, потрогать. И когда добрался до чего-то, открыл для себя, почему оно так, а не по-другому, то как-то легче становится. Помнишь, как осёл сказал, что нет никакой логики в том, кому и зачем всё это надо? Вот я и пытаюсь в театре быть режиссером всего этого. Когда ты сам режиссер, то тебе поневоле приходится понять, зачем тебе всё это надо. Ты должен сам себе ответить на этот вопрос и сам себя спросить, как Жискар д'Эстен: "Теперь ты понял?". Я только так и надеюсь получить ответ на ослиный вопрос, на который логика ответить не может. Одним словом, театр - это моя точка входа.
 
-- Какая точка входа?
 
-- Ну, это наш программист на работе так говорит: "потерял точку входу" или "нашел точку входа". Это что-то такое в компьютере, куда надо попасть, чтобы начала работать программа. Я так для себя понимаю, что точка входа - это как бы место, через которое ты можешь попасть куда тебе надо, чтобы узнать или сделать что тебе надо. Но для этого надо сперва попасть в свою точку входа. Без нее ничего нельзя ни узнать, ни сделать. Когда наш с тобой театр закрылся, тогда я и потерял свою точку входа в жизнь, а без нее, Валер, жить очень плохо. Точку входа никакие деньги не заменят. Для жизни эта штуковина - поважнее денег.
 
-- Ты не совсем прав, Матюша. Для многих людей деньги - это как раз и есть точка входа в жизнь.
 
-- Нет, Валера, вовсе нет. Просто многие люди думают, что с деньгами им будет легче найти свою точку входа. Они думают, что за деньги до этой точки можно вроде как на такси доехать, с удобствами. А пешком им неохота, ломает, да и долго.
 
-- Так что, ты считаешь, что Франц просто не мог найти свою точку входа?
 
-- Конечно, Валерик, это же очевидно! Вот у нас с тобой точка входа - это театр. У программиста - компьютер. У банкира - банк и капитал. У астронома - телескоп и звездное небо. А у Франца... У Бениловского Франца, Валер, не было точки входа! Он хотел пройти к своей истине напролом, прямо через стену. Вот поэтому на четвертом ярусе его и посадили в одиночку - чтобы он в себе разобрался. Чтобы нашел свою точку входа. Смотри, ведь там на четвертом ярусе у него был полный комфорт - библиотека, музыка, кинозал, всё было. Всё ему дали, кроме других людей. Чтобы никто не отвлекал, чтобы можно было покопаться в себе. А он струсил, не стал изучать себя и разбился из окна. Поторопился.
 
-- Я понимаю, Матюша, о чем ты говоришь. Прав ты, конечно. Можно искать истину снаружи и рваться куда-то вовне, а можно наоборот - углубиться в себя и искать ответ там, глубоко внутри. Как Бодхидхарма. Как Руми... Как Иисус... Только искать ответ - силы нужны, а Франц под конец книги уже все силы истратил. Помнишь, ты как-то слушал Макаревича: "Теперь ты устал, и тебе все равно, Как жизни остаток дожить". Помнишь, ты тогда вспомнил Монтеня, как он писал, что устал от жизни, и больше не хочет искать истину, а хочет спокойно дожить остаток жизни и умереть без тревог? Ведь и в этом есть своя логика!  И потом, ты пойми, он же раненый был, ему еще какие-то таблетки давали на третьем ярусе, у него крыша поехала.
 
-- Ты знаешь, Валера, я не думаю, что это от табле...
 
Тут я осекся. Мое тело резко вздрогнуло в воздухе, как у парашютиста при раскрытии парашюта, и мои руки оторвало от Валериных. Одновременно темнота вокруг нас начала расступаться, появилось слабое розовое свечение, которое постепенно стало оранжевым, затем желтым, а еще через какое-то время белым. Меня плавно развернуло и с размаху плюхнуло на что-то мягкое. Затем я почувствовал еще один толчок - видимо, рядом со мной плюхнулся Валера. Несколько минут мы озирались по сторонам и протирали глаза, пытаясь прийти в себя. Придя в себя, я обнаружил, что сижу на огромном кожаном диване офисного типа в большом зале, залитом ярким люминесцентным светом, от которого резало глаза, а рядом со мной сидит Валера и ощупывает ушибленное в трубе колено.
 
-- Валера, ты как? - спросил я - Попробуй наступить на ногу.
Валера встал, пошатываясь, и с трудом сделал несколько шагов.
 
-- Да не, старик, все нормально, синяк только, переломов нет. А ну, теперь ты встань.
 
Со мной оказалось сложнее. Как только я встал, у меня закружилась голова с такой силой, что я рухнул обратно на диван.
 
-- Матюша, не волнуйся, подыши глубоко, расслабься и еще раз попробуй.
 
Я глубоко подышал, затем уперся руками в колени и стал потихоньку приподниматься. Голова кружилась уже меньше, но глаза, привыкшие к темноте, еще сильно резало от света. Я осмотрелся вокруг. Зал был большой, с высоким белым потолком, усеянным множеством казенных люминесцентных ламп, которые я ненавижу. Напротив дивана стоял громадный письменный стол, на котором не было ничего кроме телефонного аппарата, а на дальней стене почему-то висел большой портрет Ленина. На ближней к нам стене находилось огромное табло. Я поднял трубку телефона, хотя сомневался, что по нему можно будет куда-то позвонить. Неожиданно я вспомнил название аттракциона: "вызывание духов по телефону".
 
-- Дежурный по сто семнадцатой секции у аппарата. Назовите ваш личный код и код вызова - послышался в трубке бестелесный голос.
 
-- Извините, мы сюда из трубы свалились! Нам нужна помощь - с трудом выговорил я.
 
-- Какая труба? О чем Вы говорите? Обращайтесь согласно текущему протоколу. Назовите свой личный код.
 
-- У меня нет никакого кода! Нам нужна помощь!
 
-- Специфицируйте проблему в рамках классификатора сто двадцать семь бета и укажите код помощи.
 
-- Я не знаю никакого кода! Я не знаю никакого классификатора! - отчаянно завопил я - Мы здесь случайно оказались!
 
-- Хорошо, вызов принят. Код помощи - "общий". Ваш номер сервиса двадцать один дробь сто тридцать четыре тире сто семнадцать тире двадцать один эйч. Записали?
 
-- У меня не на чем записать. Мы здесь случайно оказались! Мы даже не знаем, где мы!
 
-- Кто вы такие? Как вы здесь появились?
 
-- Я же сказал - из трубы!
 
Голос в трубке недоуменно хмыкнул, а затем его обладатель обратился к кому-то рядом мимо трубки:
 
-- Послушай, Крис, похоже, какие-то живые растяпы свалились к нам через трубопровод Брэкстона. Они сейчас звонят из приемного шлюза биоуловителя в секторе Эйч. Ты когда-нибудь видел живых людей в Пунтилляторе Шмульдерсона?

  Ответа Криса я не расслышал. Дежурный снова обратился ко мне прямо в трубку
 
-- Хорошо, сервисная бригада уже в пути. Расчетное время следования четыре минуты двенадцать секунд. Конец связи.
Вдруг ожило табло на стенке. Оно осветилось голубоватым светом, и на нем появился текст: "Добро пожаловать в Пунтиллятор Шмульдерсона. Пожалуйста, не предпринимайте ничего самостоятельно, оставайтесь на месте, за вами скоро придут".
 
-- Валера, ты знаешь, что такое Пунтиллятор Шмульдерсона?
 
-- Не знаю, но это название мне не нравится.
 
-- А мне не нравится, что мы с тобой в нём - единственные живые люди. Я так понял из слов дежурного, он там сказал какому-то Крису, что мы попали сюда через трубопровод Брэкстона.
 
-- Мне тоже ее нравится мне всё это, Матюша. Ой не нравится! -- сказал Валера. Пожалуй, это будет похуже, чем в "Техасском рейнджере".
 
-- Ты думаешь, опять драться придется?
 
-- Да нет, Матюша, не в драке дело. Тут что-то гораздо более тухлое намечается, а вот что, я пока не знаю.
 
Табло погасло, в зале раздался мелодичный звонок, и дальняя от нас стена беззвучно поднялась вверх, обнажив черный провал тоннеля. В глубине тоннеля метнулся яркий свет фар и послышалось жужание электромотора и шорох протектора о бетон. Пузатый серый транспортёр на резиновых гусеницах подкатил к самому краю тоннеля и встал. Сбоку открылась небольшая металлическая дверь, из которой вышли два рослых человека в черных комбинезонах и направились к нам.
 
-- Здравствуйте,-- вежливо сказал я подошедшим, которые были к тому же еще и в масках, так что их лиц не было видно совсем.
 
  Ответа на свое приветствие я не получил, и чтобы не затягивать тишину, я спросил:
 
-- Скажите пожалуйста, где мы находимся?
 
Из-под маски того, что был повыше и покрупнее, и скорее всего, был старшим из них, раздался бестелесный, чуть дребезжащий голос:
 
-- Вы находитесь в приёмном шлюзе трубопровода Брэкстона в секторе Эйч сто семнадцатого яруса филиала номер двадцать один дробь сто тридцать четыре Пунтиллятора Шмульдерсона. Ваш личный код будет сто семнадцать эйч дробь тридцать четыре ноль сто пятнадцать. Возьмите Ваш нагрудный жетон и наденьте прямо сейчас.
 
Я взял в руки легкий жетон из прозрачного пластика на металлической цепочке из рук второго черного человека.
 
-- Ваш личный код будет сто семнадцать эйч дробь тридцать четыре ноль сто двадцать четыре - сказал первый, подойдя к Валере.
 
-- А почему не следующий по порядку? - удивился Валера
 
-- Потому что биоуловитель перемещал Вас из трубопровода Брэкстона в приемный шлюз поочередно, и в промежутке между срабатываниями биоуловителя в сектор Эйч прибыло восемь умерших через ЦПТ. Порядок поступления объектов регистрируется счетчиком и заносится в файл поступлений.
 
-- А что такое ЦПТ? -- спросил я.
 
-- ЦПТ - это Центральный Посмертный Телепортатор, официальный канал, по которому все вновь умершие прибывают в Пунтиллятор Шмульдерсона.
 
-- Но мы же живые! - не выдержал я - зачем нам эти номерки для покойников?
 
-- Проблему вашего физического состояния будет решать уполномоченный дежурный по сектору Эйч. Если будет найден протокол, согласно которому вас необходимо умертвить немедленно, вам будет предоставлено право выбрать для себя наиболее удобный и привлекательный вид смерти, а после умерщвления вы пройдете стандартный набор процедур для новоприбывших. В него прежде всего входит полная стерилизация организма гамма-излучением. После того как излучение уничтожит все микроорганизмы в вашем теле, вы пройдете фиксацию, в процессе которой ваши ткани будут зафиксированы навечно и защищены от саморазрушения путем полной деактивации всех ферментов. Далее вы пройдете нейроактивацию, которая реконструирует разрушенные нейронные связи. В этот момент у вас восстановится сознание, и вы почувствуете, как бы пробуждение от глубокого наркоза. К этому моменту вы будете оставаться мертвы. Абсолютно, совершенно мертвы. Но только биологически. В то же время, ваши психические функции будут восстановлены в полном объеме, за исключением вредных неконтролируемых эмоций, которые будут элиминированы на трансмолекулярном уровне. Разумеется, это только начальные процедуры. Существует таже стандартный набор индивидуализированных периодических процедур. В случае если протокол, требующий вашего немедленного умерщвления, не будет найден, вы можете решать сами, хотите ли вы умереть сейчас или желаете остаться в живых и ждать естественного наступления смерти от старости или от болезни в одном из резервных блоков тридцать четвертой секции сектора Эйч. Так или иначе, личный код и жетон мы вам выдадим прямо сейчас, хотя вы и прибыли к нам досрочно, то есть до наступления смерти. Без личного кода вас будет невозможно идентифицировать.
 
-- А зачем нас идентифицировать? - подозрительно спросил Валера.
 
-- Во-первых, вам должны выделить персональную капсулу Стьюти. Она будет закреплена лично за вами и в нее будут подавать стабилизирующий раствор Лангерганса-Соболева, индивидуализированный под основные постбиологические характеристики вашего препарата.
 
  -- Моего... чего?
 
-- Я еще не полностью ввел вас в курс дела. Мы не называем себя мертвыми. Мертвые не имеют сознания. Но мы также и не называем себя живыми, поскольку мы не живем в биологическом понимании этого слова. Мы существуем как разумные постбиологические единицы, обладающие сознанием. Поэтому мы называем себя постбиологическими существами. Это название зафиксировано протоколом номер двести сорок один эн часть первая пункт третий. Мы не называем свою физическую оболочку "телом", мы называем ее "препаратом", потому что слово "тело" используется нами для обозначения физической оболочки вновь прибывших через ЦПТ, какой она является до обработки. Выражаясь по иному, словом "тело" мы называем только свежий труп, поступивший на регенерацию. Протокол номер двести сорок один часть кью пункт двенадцать.
 
-- Тогда как же вы называете физическую оболочку живых людей?
 
-- Поскольку живых людей в Пунтилляторе Шмульдерсона нет, то мы ее никак не называем. Нет никакой логики в том, чтобы зря тратить слово на то, чего всё равно нет. Лучше использовать это слово, чтобы называть то, что есть.
 
-- Но мы же есть!
 
-- Здесь вас быть не должно. А раз вас здесь быть не должно, то это все равно что вас здесь нет.
 
-- Но мы же здесь есть!
 
-- Принято считать, что вы находитесь там, где нас нет, а мы находимся там, где вас нет. Поэтому мы полагаем, что вас нет, а вы, в свою очередь, полагаете, что нас нет. Вы можете для удобства считать, что это и есть наше взаимное соглашение о сотрудничестве.
 
-- А для чего эта капсула и стабилизирующий раствор?
 
-- С течением времени в постбиологических препаратах, являющихся носителями трансмолекулярного сознания, происходят постбиофизические и постбиохимические сдвиги. Раствор-стабилизатор Лангерганса-Соболева несет активные молекулы, которые воздействуют на ткани препарата, приближая их к исходным индивидуальным постбиологическим стандартам, установленым в момент получения препарата из тела. Препарат должен проводить в капсуле не менее двухсот часов в месяц для поддержания постбиологических параметров в пределах допустимых отклонений от рекомендованных индивидуальных стандартов.
 
-- А что Вы делаете в капсуле? Спите?
 
-- Постбиологические существа не спят. В капсуле Стьюти нельзя двигаться и получать периодические процедуры, поскольку препарат жестко зафиксирован в капсуле механически. В капсуле можно только думать.
 
-- Думать о чем?
 
-- Характер процесса мышления и содержание мыслей протоколами не регламентируется. Приложение семнадцать ди к техническому протоколу использования капсулы Стьюти за номером шестьсот семьдесят два рекомендует во время процесса стабилизации думать о вечности. Но приложения к протоколам не носят обязательного характера. Поэтому в капсуле вы можете позволить себе свободное течение мыслей. Теперь, пожалуйста, наденьте ваши жетоны, а также вот эти изолирующие комбинезоны. Мы сами вынуждены были надеть такие комбинезоны, чтобы избежать контакта с живущими на вас микроорганизмами. Нам было бы гораздо удобнее, если бы вы согласились подвергнуться посмертной обработке немедленно. Это позволило бы вам намного более качественно сохранить ваше сознание на постбиологическом уровне, чем если вы будете ожидать своей естественной смерти. Если вы примете правильное решение, то в качестве умерщвляющего агента я бы рекомендовал вам большую дозу цианистого калия. Он хорошо блокирует тканевое дыхание, и этот фактор весьма улучшает качество посмертной обработки и повышает индивидуальный постбиологический стандарт полученного препарата.
 
Мы с Валерой облачились в оранжевые комбинезоны с респираторами, которые подал нам второй живой мертвец, и прошли в транспортер. Не успели мы сесть на жесткие металлические сидения, как электромотор взвыл, и транспортер понесся, делая плавные виражи. Мы сидели в трюме транспортера, окон не было, поэтому мы не имели ни малейшего представления о том, куда нас везут. Впрочем, откуда нас везли, мы тоже не знали, ибо когда мы попали в эту комнату, наверху не было даже следов извергувшей нас страшной трубы, там был обычный потолок обычного, ничем не примечательного офиса.
   
 Транспортер взвыл двигателем, взбираясь круто вверх, вероятно, по пандусу,  затем двигатель замолк, и дверь трюма, где сидели мы с Валерой, открылась.
 
-- Прошу выйти из машины и следовать за нами - раздался голос снаружи.
 
Мы с Валерой вылезли из транспортера, покачиваясь и разминая затекшие ноги. Тело ныло и болело. В животе раздавалось голодное урчание. Я огляделся. На этот раз мы оказались в огромном помещении, напоминающем подземную парковку для автомобилей, только вместо разномастных автомобилей здесь рядами стояли одинаковые серые транспортеры, такие же как и тот, на котором нас привезли.
 
-- Сейчас мы с вами проследуем к уполномоченному дежурному по сектору Эйч для выяснения рабочего протокола по вашему случаю - сказал наш старший провожатый.
 
Второй молча стоял рядом, держа в руках две пары роликовых коньков. Оба живых мертвеца тоже стояли на роликах.
 
-- Наденьте, пожалуйста, ролики и следуйте за нами.
 
-- А зачем ролики? - спросил Валера.
 
-- Для скорости и удобства передвижения.
 
Мы кое-как надели ролики. Надо сказать, ролики были просто супер, я на таких никогда не катался. Старший подъехал к ближней двери и прислонил свой жетон к считывающему устройству, на котором мигала красная лампочка. Красный свет сменился зеленым, и дверь ушла вбок. За дверью открылся бесконечно длинный тоннель, освещенный люминесцентным светом. Тоннель чем-то напоминал переходы между станциями Московского метро. Старший мертвец проехал вперед, а второй пропустил нас перед собой, нажал на тумблер, и дверь закрылась. Старший провожатый тренированным движением оттолкнулся от пола на своих роликах, беря старт, и быстро набрал скорость, двигаясь по гладкому пластиковому полу коридора. Мы помчались за ним, стараясь не отстать, а второй "постбиологический" замыкал шествие. Временами первый плавно тормозил и поворачивал в другие коридоры.
 
На стенах тоннеля светились разнообразные знаки, попадались какие-то табло со схемами, потолки были увиты толстыми кабелями, а по бокам в тоннель впадало множество более узких коридоров, с рядами металлических дверей. Пересечения транспортных тоннелей напоминали перекрестки дорог. Под светофорами и знаками "уступи дорогу" стояли живые мертвецы, одетые в облегающие комбинезоны. У всех были мертвенно-бледные, маскообразные лица, по которым нельзя было определить ни возраст, ни пол. Большая часть мертвецов стояла на роликах, но попадались мертвецы и на скэйтбордах, на разнообразных велосипедах и самокатах, и даже на роликовых лыжах. В некоторых коридорах траффик был довольно интенсивный. Живые мертвецы ездили по своим делам.
 
  -- Скажите, а почему у вас все ездят на роликах? -- спросил я.
 
  -- Это наиболее эффективный вид передвижения на ближние дистанции. Наши специалисты подсчитали, что передвижение на транспортёре на дистанцию до трех километров не даёт ощутимого выигрыша по времени и обходится гораздо дороже. А перемещение на индивидуальных мускульных транспортных средствах обеспечивает тренировку мышц препарата и позволяет быстро попасть в нужную точку. Наши инженеры очень эффективно планируют дорожные сети для ближнего сообщения.
 
  Мы с Валерой уже слегка запыхались, в то время как наши спутники дышали совершенно неслышно, а может быть, и вообще не дышали. Иногда мы попадали в довольно плотный траффик. Я оглядывался и видел, как призраки с бесстрастными лицами мерно едут на роликах по тоннелю. Все ехали с одинаковой скоростью. Никто не пытался обгонять или подрезать соседей. У перекрестков наш провожатый направлял на светофор устройство, похожее на небольшой фонарик, свет перемигивал на зелёный, и мы проезжали без задержки. Наконец мы подъехали к большой металлической двери, которой закончился очередной перегон. На двери сияла мягким серебристым светом прямоугольная табличка с ярко-зелёной надписью "Сектор Эйч. Уполномоченный дежурный".
 
Старший провожатый прижал свой жетон к глазку считывателя, и дверь открылась. Мы въехали внутрь. По виду комната напоминала что-то типа компьютерного зала с множеством мониторов, расположенных на стойках в несколько рядов вокруг полукруглого стола. И здесь на стене тоже висел портрет Ленина. На столе стоял десяток телефонов, а за столом сидел во вращающемся кресле сухощавый мужчина с необычайно бледным восковым лицом без признаков возраста. Лицо это напоминало искусно изготовленную посмертную маску. Увидев нас, дежурный выкатился из-за стола и подъехал к нам поближе на своем кресле.
 
-- Можете снять Ваши комбинезоны и расслабиться. Встроенный анализатор не обнаружил у вас патогенной микрофлоры.
 
Мы с Валерой сбросили с себя душные комбинезоны и с облегчением вздохнули.
 
-- Давненько не видел я живых людей -- сказал дежурный, вглядываясь в наши лица -- думал, что уже никогда и не увижу. Ужасно странно вы выглядите на мой нынешний взгляд. Хотя было время, когда и я выглядел точно так же. Впрочем, перейдем к делу. Как вы сюда попали?
 
Мы добросовестно рассказали о том, что с нами произошло. Дежурный выслушал нас, не перебивая, а затем сказал, обращаясь к тем, кто нас привёл:
 
-- Я много раз говорил, что научно-исследовательская группа сто семнадцатого яруса чересчур самонадеянна и проводит рискованные эксперименты. Особенно этот дробь двенадцать ноль семь тысяч тридцать пять. Этот Гарольд Брэкстон со своими подозрительными изобретениями. То они зачем-то сконструировали слонопаука, с картины Сальвадора Дали, потом залезли в средние века и реинкарнировали сознание какого-то известного философа в тело осла, украв его из Московского зоопарка. Но больше всего мне не нравилась эта труба. Она мне казалась чрезвычайно подозрительной с самого начала. Я еще десять лет назад говорил им, что в один прекрасный момент к нам по этой трубе непременно свалится какая-нибудь дрянь. И вот извольте - свалилось сразу двое живых людей! И что нам теперь с ними делать, ума не приложу. Если не найду никакого подходящего протокола, отдам их Брэкстону. По его трубе они к нам свалились, вот пусть он теперь и держит их у себя в исследовательском блоке и делает с ними что хочет, в пределах существующих протоколов... Можете идти - кивнул дежурный нашим провожатым и те быстро выкатились из кабинета на своих роликах. Дверь мягко вернулась на свое место.
 
-- А вы не можете просто выпустить нас отсюда обратно в Москву? - спросил я.
 
-- Мы никому и ничего не будем рассказывать о том, где мы были и что видели. - сказал Валера - Можем дать любую подписку.
 
-- Не в этом дело. Дело в другом. Куда, извините, мы вас отсюда выпустим? Мы никого не держим силой. Просто отсюда, из этой системы никого нельзя выпустить физически.
 
-- Как никого? Почему нельзя?
 
-- Потому что выпускать некуда.
 
-- Как некуда? А что находится вокруг системы?
 
-- Вокруг системы находится тройная синфазная оболочка из сверхвысокотемпературной кристаллической плазмы, способная выдержить напор протуберанцев хроносинклатической инфандибулы любой мощности.
 
-- А что вокруг этой оболочки?
 
-- В том то и дело, что абсолютно ничего. Только временные вихри.
 
-- А где он вообще находится, этот ваш Пунтиллятор Шмульдерсона?
 
-- Я ведь уже объяснил, что нигде. Он не находится ни в обычном времени, ни в обычном пространстве. Именно поэтому, попав в Пунтиллятор Шмульдерсона, уже нельзя вернуться обратно в же самое место и в то же самое время.
 
-- А что это вообще такое?
 
-- Пунтиллятор Шмульдерсона - это сложное инженерно-физическое сооружение. Впрочем, мы говорим с вами совсем не о том, о чем следует говорить. Я прежде всего должен задать вам вопрос: желаете ли вы стать бессмертными в ближайшие несколько часов? Это крайне упростило бы всё - и для вас и для нас. Для этого вам надо всего чуть-чуть: пересилить глупый, нелепый страх перед смертью. Вам надо умереть и пройти через ряд процедур. Через четыре часа, которые вам покажутся долей секунды, вы уже будете сидеть в очередной группе новоприбывших, как полноправные обитатели сектора Эйч, и вам будут давать первые ознакомительные инструкции.
 
-- А чем вы занимаетесь? Что у вас тут за жизнь? - спросил Валера.
 
-- Да нет тут у нас никакой жизни! Ну, в том смысле как ее понимают живые люди. Мы обладаем сознанием, но биологически мы мертвы. Поэтому мы не живём. Мы ведём размеренное и рациональное существование бессмертных существ. Мы несём службу, каждый в соответствии со своей специализацией, думаем, общаемся между собой, а также проходим периодические процедуры.
 
-- А какие это процедуры?
 
-- Прежде всего, это рестандартизация препарата в персональной капсуле Стьюти. Затем - нормированное воздействие на психические функции средствами электронной трансмолекулярной калибровки волновых составляющих индивидуального сознания. Кроме того, имеется четыре обязательных базовых периодических процедуры: электрошок, электросон, электросмех и электрооргазм. Дело в том, что постбиологические существа не могут испытывать ни чувства боли, ни чувства юмора, ни  чувство удовольствия любого вида, как это могут делать живые организмы. Они также не могут самопроизвольно погружаться в сон. Поэтому нам приходится модулировать эти психические процессы искусственно, чтобы удерживать нейропсихические параметры в пределах стандартных значений. Впрочем, к этой особенности можно привыкнуть очень быстро. Я бы очень рекомендовал вам согласиться, тогда мне не придется тратить времени и искать нужные протоколы, собирать межсекторный совет и так далее. Ну как? Согласны?
 
-- Мы все же предпочли бы остаться в живых - сказал я.
 
-- Да-да, по возможности - добавил Валера.
 
-- Ах, как же эти живые цепляются за жизнь! Ну хорошо. Я запущу систему электронного поиска документов, может быть найдется нужный протокол.
 
Дежурный забарабанил пальцами по клавиатуре компьютера. Компьютер немного подумал и пискнул в ответ.
 
-- Итак, специального протокола по поводу проникновения живых людей в Пунтиллятор Шмульдерсона не обнаружено. - подытожил дежурный. Будем использовать протокол номер одиннадцать "Решение спорных ситуаций" часть три, пункт семь. Это как раз то, что нам нужно. При расхождении мнений при дискуссии, в отсутствии иных регламентирующих протоколов, мнения нумеруются по порядку, начиная с единицы, и запускается генератор случайных чисел в рамках полученного числового отрезка. После выпадения случайного числа, необходимо принять мнение, соответствующее по номеру выпавшему числу, и в дальнейшем придерживаться только его. Итак, решим вопрос, не откладывая. У нас всего два мнения. Моё мнение - немедленное умерщвление и посмертная обработка. И ваше мнение - сохранение вас в теперешнем состоянии. Соответственно, единица и двойка. Сейчас мы запустим генератор случайных чисел.
 
  -- Не верю я вашему генератору - угрюмо сказал Валера - Лучше подбросим монетку.
 
-- Ну что же, помнится, среди живых действительно практиковался такой метод. Хорошо, подбрасывайте вашу монетку.
 
Я вынул из кармана металлический рубль слегка дрожащими руками:
 
-- Орел - жизнь, решка - смерть - сказал я, чуть дыша от напряжения, и подбросил монету в воздух.
 
Монета сверкнула в воздухе и брякнулась об пластиковый пол. Мы склонились над ней. Орел! Жизнь!! Уфф!.. Я вытер пот с лица. Валера с облегчением вздохнул.
 
-- До сих пор не могу понять, почему живые так держатся за жизнь - задумчиво произнес дежурный - Страх,  пот, масса страдания... Я специально поставил маленький эксперимент. На самом деле, протокол существует, и это протокол номер один, и этот протокол в числе прочего гласит: "в Пунтилляторе Шмульдерсона больше никого не убивают, потому что в нем больше некого убивать". Ваше падение в трубопровод Брэкстона не было предусмотрено протоколом номер один, потому что трубопровод появился сравнительно недавно, а протокол номер один - это самый старый протокол в системе. Никто не собирался вас умерщвлять насильственно, но мне было интересно посмотреть на реакции живых людей, когда им предлагают не смерть, не страх с болью и вечное забвение, а безболезненное забытье и быстрое воскрешение навечно. Другими словами, превращение в бессмертных через смерть. Оказывается, даже в этом случае живые люди боятся и потеют от страха. Поэтому мы всегда имеем дело только с мертвыми. Должен вам сказать, что сам я - один из старейших призраков в этом замке, и я принял смерть добровольно, поверив Рафаэлю Надсоновичу, когда проект только зарождался.  Надо быть смелее, уважаемые!
 
Я собрал всю волю, чтобы не бросится на дежурного с кулаками за его подлый эксперимент с использованием нас вместо морских свинок, но вместо этого спросил:
 
-- А кто такой этот Рафаэль Надсонович?
 
-- Рафаэль Надсонович Шмульдерсон - это гений, перевернувший представления о времени и о смерти. Это первый в истории бессмертный человек, сделавший себя Богом после смерти, главный архитектор системы, автор и руководитель всего проекта по воскрешению мёртвых и дарованию им посмертного вечного существования в виде постбиологических существ в системе, обладающей неограниченными ресурсами.
 
-- А что если человек не желает воскресать, если он не хочет бессмертия, если оно ему в тягость?
 
-- Эта возможность также предусмотрена. По окончании всех начальных процедур и появлении стабильного трансмолекулярного сознания у вновь прибывшего, ему задается вопрос, желает ли он пребывать в своем нынешнем состоянии или чувствует себя не готовым к бессмертию и предпочел бы отказаться от данного ему постбиологического сознания и раствориться в вечности. Отказы принимаются согласительной комиссией, и в случаях, когда не удаётся убедить новоприбывшего сохранить сознание, отказ фиксируется в регистрационный файл отказов, после чего сознание безболезненно дезинтегрируется, а освободившийся препарат используется как реципиент сознания других людей, тело которых было сильно повреждено в момент смерти и не может быть использовано для создания качественного препарата. У нас здесь ничего не пропадает. Вы наверное сейчас испытываете голод? Мы будем насыщать ваши организмы чистейшими белками, нуклеотидами, витаминами и всеми прочими компонентами, полученными из органов и тканей, непригодных для создания препаратов и дезинтегрированных на основные компоненты.
 
-- Вы что, мертвечиной нас кормить собираетесь? -- хрипло спросил Валера. Его горло стянул спазм страха и отвращения.
 
-- Да нет, мы вообще не собираемся вас ничем кормить. Мы поместим вас в капсулу Стьюти, настроим её на ваш биологический стандарт и будем его поддерживать. Капсула настраивается на любые параметры.
 
В это время на столе мелодично зазвучал один из телефонов, стоявший поодаль от других. Дежурный взял трубку, послушал и ответил трубке:
 
-- Хорошо, я распоряжусь, доставят, но желательно было бы отсрочить встречу на десять часов. Им необходима рестандартизация немедленно. Легкие, но многочисленные физические травмы, уровень глюкозы в крови понижен, сильный психологический стресс, видно прямо на глаз. Что поделать, это же несовершенные живые существа, скоропортящийся товар. Короче, в данный момент нормальной беседы не получится.
 
Затем дежурный поднял другую трубку и сделал какие-то краткие распоряжения вполголоса по-английски.
 
-- Сейчас вас отвезут в лабораторию Брэкстона и займутся вашей рестандартизацией.
 
-- Что это значит? - подозрительно спросил я.
 
-- Да то, что, говоря языком живых людей, на вас смотреть тошно. Побитые, оцарапанные, потные, злые, бледные и испуганные. Ладно, через десять часов будете свеженькими и бодрыми.
 
В это время дверь в кабинет открылась, и мы увидели на входе маленький транспортер, на котором были установлены два округлых футляра, похожих на красивые заграничные гробы.
 
-- Полезайте в контейнеры, вас сейчас отвезут в научно-исследовательский отдел. После рестандартизации вам предстоит аудиенция у Рафаэля Надсоновича. Он вами заинтересовался, хочет побеседовать. Вероятно, он, также как и я, давно не видел живых людей. Не пугайтесь и не волнуйтесь. Рафаэль Надсонович, конечно, также мертв, как и мы все, но тем не менее в некотором смысле он и поныне, как говорится, живее всех живых. Наш Рафаэль Надсонович - это самый человечный человек во всей системе.
 
Мы тем временем залезли в металлические гробики, отделанные изнутри мягким упругим пластиком.
 
-- Желаю успеха. Закрывайте контейнеры и отправляйтесь.
 
 Последние слова предназначались уже не нам, а водителю транспортера. Крышка моего контейнера мягко щелкнула, и я почувствовал, как внутрь подается кондиционированный воздух. Ехали мы минут двадцать, и от усталости я успел вздремнуть, к тому же в контейнере было абсолютно темно. Неожиданно я очнулся от того, что кто-то железной хваткой ухватил меня за плечи и поволок куда-то назад и вниз. Я попытался сбросить со своих плеч бесцеремонные руки грубияна, но обнаружил, что это не руки, а рычаги какой-то машины. Немедленно в меня вцепилось еще с десяток рычагов, которые стали стаскивать с меня все предметы моего туалета по очереди, держа мое бренное тело на весу. Затем рычаги потащили меня  по какому-то скользкому жёлобу и плюхнули в теплую липкую жидкость с неприятным запахом. Одновременно на меня навалилось что-то тяжелое, с такой силой, что я выдохнул и больше совсем не смог дышать. В висках у меня застучало. В это время что-то больно впилось мне в шею и не отлипало. Тяжесть отпустила мою грудную клетку, но в этот момент какая-то мерзость присосалась к моему рту, плотно как загубник акваланга, и по этому загубнику стала поступать в рот жидкость. Я захлебнулся и мучительно закашлялся, стараясь не дышать, но жидкость все прибывала, и я стал булькать и тонуть, как когда-то в детстве на речке, в деревне. Тогда дедушка вовремя успел вытащить меня из речки. Теперь дедушки рядом не было. Я не вытерпел и набрал полные легкие жидкости со вдохом, который я уже не мог подавить. В этот момент что-то твёрдое, вероятно какая-то труба, с силой воткнулось в мой задний проход. Было очень больно и противно. Я дёргался, пытался орать, но вместо этого булькал и давился жидкостью, набирая ее в легкие все больше и больше. Мне было ужасно неудобно. Рычаги цепко держали мои руки, ноги, таз, шею и голову, так что я был распялен и полностью обездвижен. Что-то по-прежнему больно впивалось в мою шею. В задницу как будто вставили кол. Но как ни странно, я был жив. Через некоторое время я обнаружил, что я совсем не дышу, и тем не менее, не задыхаюсь. Потом мне неожиданно стало несколько легче, даже как бы комфортнее, хотя ничего не изменилось в моем положении. Что-то изменилось внутри. Наконец я понял, что именно изменилось. Я почувствовал приятную ломоту, идущую по жилам и радостное облегчение в голове, как будто выпил стопарь хорошей водки и закусил хрустящим огурчиком. Рычаги и металлическая пиявка в шее отошли на второй план. Прошло некоторое время. Капсула (то, что я был в капсуле, я не сомневался) мерно гудела, жидкость булькала. Я снова ощутил изменения в своем состоянии. Определённо, мне стало еще лучше. Видимо капсула ввела в мой организм ещё стопарик. Я стал напряженно думать о том, как было бы хорошо, если бы капсула не жадничала, а влила в меня граммов триста водки и дала расслабиться по-человечески. Капсула сердито зажужжала, когда я об этом подумал.
 
-- Ну хоть стакан, железка проклятая! -- подумал я с озлоблением.
 
Капсула снова зажужжала, но на этот раз жужжание было уже вроде бы как одобрительного тембра. Вскоре я почувствовал внутри себя просимый стакан, обмяк и окончательно расслабился. Мне стало совсем хорошо, рычаги перестали беспокоить, и я незаметно задремал, а затем отключился намертво.

  Очнулся я от того, что мне в лицо ударил яркий свет. Я лежал в таком же контейнере, в каком нас отвозили в капсулу. Надо мной показалось бледное маскообразное лицо, и бестелесный голос произнес:
 
-- Пожалуйста, просыпайтесь и выходите из контейнера.
 
Я легко поднялся и выбрался наружу. Чувствовал я себя просто великолепно, как будто был месяц на курорте и вел там исключительно здоровый образ жизни. Я быстро осмотрел себя: ни синяков, ни ссадин не было в помине. Есть не хотелось. Одежда на мне выглядела так, как будто она побывала в хорошей стирке или химчистке. Валера уже стоял рядом с транспортером и тоже удивленно оглядывал и ощупывал себя. Наш провожатый подошел к большой двери со светящимся парадным портретом вождя мирового пролетариата и прижал свой жетон к считывателю. Дверь плавно ушла вверх.
 
-- Заходите. Рафаэль Надсонович уже ждет вас. Я буду ожидать вас здесь, в коридоре -- сказал наш постбиологический провожатый.
 
Мы с Валерой одновременно вошли в дверь, которая плавно вернулась на место. Мы огляделись вокруг и обомлели. Нам показалось, что мы попали в кабинет Ленина в Смольном. Обстановка, так сказать, знакомая с детства по картинам и музеям. Стол, стулья, старинный казённый диван, доисторический телефон. Но тот, кто сидел за столом, заставил нас обомлеть окончательно. Лысый человек поднял голову от каких-то бумаг и бодро сказал, мягко грассируя:
 
-- Пгоходите, пгоходите, молодые люди, гаспологайтесь. Чегтовски гад вас видеть у себя в кабинете. Сто лет не видел живых людей. Да и сейчас было очень непгосто выкгоить вгемя. Вы знаете, здесь в этом оггомном цагстве мёгтвых полно сгочных, агхиважных дел, вопгосов, которых кгоме меня, никто не может гешить. Садитесь вот сюда, на диванчик, или на стулья, как вам удобнее. Я действительно гад, ужасно гад вас видеть!
 
-- Здравствуйте, Владимир Ильич! -- хором сказали мы с Валерой, не сговариваясь -- Вы живы?
 
-- Разумеется, нет - ответил человек с лицом, удивительно похожим на мертвое лицо вождя мирового пролетариата, которое я когда-то видел в Мавзолее. Неожиданно вождь перестал грассировать и сменил интонацию:
 
-- В системе нет живых людей. Единственное исключение - это вы, да и то ненадолго. Кроме того, я не совсем Владимир Ильич, я его сегодняшнее воплощение.
 
-- В каком смысле, воплощение - спросил Валера.
 
-- Сейчас я расскажу вам всю историю по порядку. Родители назвали меня Яковом. Отца звали Нохум-Бэр. А меня записали в метрики Яковом Наумовичем. С этим именем я прожил всю свою юность, пока по дурости не вступил в РСДРП и не стал двойником Владимира Ильича. Я был похож на него как брат-близнец. Товарищи по партии это заметили, и от некоторых из них поступили соответствующие предложения. Вот так я стал двойником Владимира Ильича. Я всегда подменял его, когда надо было выступать перед народом или принимать ходоков, короче, когда охрана не могла обеспечить безопасность вождя. И я, знаете ли, неплохо справлялся. Кроме того, мне везло. Самым скверным приключением в роли вождя для меня было ввёртывание лампочки Ильича в деревне Кокушкино. Лампочка тут же перегорела и лопнула, и раздосадованные крестьяне меня сильно побили и изваляли в свинячьем навозе. Владимир Ильич очень смеялся, слушая мой рассказ, но мне тогда было совсем не до смеха.
 
-- А как же ваше ранение после выстрелов Фанни Каплан? - спросил я.
 
-- Фанечка промахнулась. Разумеется, намеренно. Она же знала, что это буду я! Свои люди у эсеров вовремя предупредили. Фанечка очень ревновала меня к Владимиру Ильичу. А я его - к Инессе Арманд. Боже, какая это была женщина! Однажды она приняла меня за него... Но Фанечка - еще и мой дгуг. Когда я не сильно занят, я пгиглашаю ее в гости, и мы пгинимаем электгосмех и электгооггазм с ней вдвоем. Знаете ли, дегжимся за руки, вместе смеемся, вместе кончаем, вспоминаем дни нашей геволюционной молодости, Владимига Ильича, штугм Зимнего... Иногда мы вместе принимаем электрошок, слушаем Аппассионату, держим друг друга за руки, вместе скорбим и мучаемся от боли, переживаем, вспоминаем трагические дни революции, погибших товарищей. Бывает, мы приглашаем в гости некоторых из них, когда они свободны от несения службы по своему ярусу.
 
-- Кого это - погибших приглашаете? -- удивился Валера.
 
-- Да-да, конечно! Это же так романтично! Понимаете, их воспоминания о революции обрываются в день их трагической гибели... А мы приглашаем их и рассказываем, что происходило дальше, уже без них. Для них зто - как роман с продолжением. Ведь каждый хочет, чтобы ему рассказали, зачем существует этот мир, и для чего они прожили в нём свою жизнь, зачем боролись за лучшее будущее для человечества, и что это за лучшее будущее. Каждый хочет узнать это, хотя бы задним числом, после собственной смерти. Несколько лет назад к нам в сектор Пи поступил любопытный француз, профессиональный политик по имени Валери Жискар д'Эстен. Он сказал, что всегда мечтал, чтобы после смерти ему объяснили всё и спросили: "Теперь ты понял?". Так вот, мои юный друзья, именно это мы и делаем. Мы объясняем людям, зачем они прожили жизнь, и для чего эта жизнь была нужна. Большинству из приглашенных то, что они узнают, архиинтересно! Но бывают и такие, которых мало волнует прошлое. Они уже всё поняли сами, и гораздо больше озабочены своими посмертными делами и заботами - текущими проблемами нашей системы, порядками на ярусе. Тоже, знаете ли, дел хватает!
 
-- А почему вас называют Рафаэль Надсонович? - спросил я.
 
-- Это, знаете ли, всё Владимир Ильич. Его неповторимые хохмочки. Такой был проказник, такой противный шалунишка! Вы знаете, я любил его, не как вождя, и даже не как личность. Я любил его как мужчину. И вот как-то, держа его в своих объятиях, в пылу любви я признался ему, что обожаю картины Рафаэля и стихи Надсона. С тех пор Владимир Ильич меня никогда иначе и не звал. Он сделал это имя и отчество моей партийной кличкой. Он тоже по-своему меня очень любил. Хотя как-то раз он хотел меня расстрелять. Ему вдруг почему-то померещилось, что я изменяю ему с Дзержинским. Однажды Владимир Ильич пошутил, что когда-нибудь я буду выполнять последнее и самое важное задание партии - лежать вместо него в мавзолее, который когда-нибудь построят. Ой, он был такой шалунишка, такой озорник!.. Мы тогда очень смеялись, а вот представьте себе - ведь так оно и вышло!
 
-- Рафаэль Надсонович, - сказал Валера - если вы находитесь здесь, то кто же тогда лежит в Мавзолее? Вы же не можете быть одновременно в двух местах.
 
-- Разумеется, не могу. Поэтому в Мавзолее сейчас лежит постбиологический препарат, полученный из тела Владимира Ильича и дополненный фрагментами тканей, взятыми от других тел. Правда, у этого препарата почти отсутствует сознание. Ведь как вы знаете, Владимир Ильич умер, уже потеряв речь, в состоянии полного слабоумия. Перед смертью он мог только слабо шевелиться, пускать слюни и мычать "Наденька". К сожалению, именно это состояние сознания и зафиксировалось в постбиологическом препарате, добиться большего нам не удалось. Зато теперь там лежит, так сказать, подлинник, первоисточник живого марксистско-ленинского духа. Но тем не менее, было время, когда на этом самом месте лежал я...
 
-- А как? То есть, почему, зачем?
 
-- Да очень просто. Я уже говорил, что болезнь было очень тяжелой и разрушительной, и когда Владимир Ильич умер в Горках в двадцать четвертом году, его тело в результате болезни было в таком жутком состоянии, что не годилось ни на препарат, ни уж тем более, на витрину самого важного магазина в стране. И тут Лев Давыдович вспомнил про меня.
 
-- Троцкий?
 
-- Ну а кто же еще! Конечно же он, этот сраный пидор, Лёва Розенфельд! Понятное дело, чего проще - поймать Яшку Шмульдерсона, придушить, замариновать и выставить в Мавзолее! И придумывать ничего не надо. Что тут поделаешь? Я даже и прятаться не стал - всё равно бы чекисты меня нашли. Так что я пошел на смерть сам и умер вслед за своим любимым императором, как китайская конкубина.
 
-- И кто же вас оживил, Рафаэль Надсонович?
 
-- Меня не оживили. Я по-прежнему мёртв. Мне вернули сознание. Получилось это совершенно случайно. То есть, абсолютно непреднамеренно. Моим телом занималась  группа выдающегося биохимика Б.И.Збарского. Они работали с моим телом длительное время, изменяли параметры, ставили тысячи опытов. Одновременно шли работы по автономизации НИИ Мавзолея. Советское правительство отпускало на это огромные средства, поэтому на Мавзолее поднялась вся советская биохимия, биофизика и экспериментальная физиология. Затем были образованы секретные отделы. К тому времени я уже обладал сознанием и мог двигаться, но я лежал тихо, как мышка, и тщательно это скрывал. Сам Владимир Ильич, знаете ли, учил меня конспирации. У меня была великолепная память и при жизни,  а после постбиологического пробуждения она стала абсолютной, эйдетической. Я слушал и впитывал знания, не подавая виду, что я могу видеть, слышать и двигаться. Таким образом, за несколько лет я выучил всю технологию и шаг за шагом узнал всё расположение системы. Я знал, даже, где находятся трупы политзаключенных, которые доставлялись туда для экспериментов. По ночам я потихоньку вставал и "оживлял" их тела в своей капсуле, а затем инструктировал их, как себя надо вести. Ведь мой стеклянный саркофаг, изготовленный командой Збарского, был прообразом современной капсулы, которую потом создал наш инженер Майк Стьюти. Редкий талант, эдакий матерый человечище! Но это было уже намного позже. А тогда по ночам я беззвучно метался по Мавзолею, как тень, и у меня в голове уже был четкий план, как использовать его автономию и превратить его в полностью изолированную от внешнего мира систему. Для этого надо было незаметно умертвить всех служащих и затем "оживить" их в капсуле. Никто даже не подозревал, что я могу ходить, видеть, слышать, держать в руках удавку и нож. Кстати, Вы любите корриду? Так вот, знаете, кто в ней самый главный?  Это не матадор, не пикадор, даже не бык, а маленький невзрачный человечек, которого называют пунтиллеро. Он не делает ничего напоказ. Он подходит к быку незаметно и убивает быстро, как молния. Я стал таким невидимым пунтиллеро в своём Мавзолее. Медленно и верно я завалил всех быков в системе, а затем оживлял их в капсуле и включал в мою команду. В качестве постбиологических существ все они подчинялись мне беспрекословно. Когда все игроки в системе Мавзолея перешли в мою команду, я издал первый протокол, по образцу ленинских декретов. И этот протокол гласил: "Пунтиллятор Шмульдерсона отделяется от Советского государства и становится полностью автономной системой. Отныне в нем больше никого не убивают, потому что в нем больше некого убивать". Вот так и получилось, что я в шутку назвал нашу систему Пунтиллятором. Шуточное название неожиданно прижилось. Система с тех пор разрослась просто неимоверно. Десятки тысяч филиалов, каждый состоит из тысяч ярусов, секций и блоков, не считая складов и рабочих полигонов. Наши физики перенесли систему из Москвы в какую-то межвременную дыру и оставили снаружи только заборники трупов - ЦПТ, по которым в систему продолжают поступать мертвые тела.
 
-- А зачем Вам это надо? - спросил Валера.
 
-- То есть как это - зачем? Вы что, смеетесь? Должен же я как-то исправлять то, что напортачил Владимир Ильич! Он обещал всему народу рай при жизни, а сам умер от сифилиса, оставив мне расхлебывать своё говно! А я лежал в Мавзолее много лет и такого от народа наслушался! Что только обо мне не говорили, как только не обзывали. Козёл и педераст - это еще самые безобидные слова! Я, в отличие от Владимира Ильича, никому ничего не обещал, но я пытаюсь обеспечить всем, кому имею возможность, приличное существование после смерти.
 
-- А Вы уверены, что Вы идете правильным путем? - спросил я - Владимир Ильич вот пошел другим путем, а в результате пришел не туда. Не нравится мне тут всё у вас, если честно. Вымороченное существование. Всё искусственное, жуткое какое-то, мертвечина сплошная. Я бы лучше навсегда умер, чем вот так очнуться, вы уж меня простите за прямоту!

  -- Вы знаете, батенька мой, спасибо вам за вашу замечательную, агхичестную кгитику! Что-то подобное я и ожидал от вас услышать. Мы все тут, конечно, немножко пготухли. Но только я вам сейчас в два счета докажу, что вся земная жизнь ничего не стоит, и настоящая жизнь начинается только после смегти. Во-пегвых, об этом же говорил Хгистос, имея в виду цагствие небесное, газве не так? Только где оно, это цагствие небесное, поди его поищи! А Пунтиллятог Шмульдегсона - вот он! Можно потгогать гуками. Готов к пгиему неогганиченного количества умегших. А умегшим, батенька мой, совегшенно все гавно, кто их посёлит в гаю и даст их душам благодать - Иисус Хгистос, или добгый дедушка Ленин, или Яков Шмульдегсон!
 
-- Хорошо, а вы уверены в том, что сознание этих людей действительно восстанавливается? Может быть, после смерти сознание пропадает, а то, что вы восстанавливаете у ваших трупов, не имеет к этому сознанию никакого отношения? - спросил я.
 
-- Как это, не имеет? Восстановленная память хранит всю информацию обо всей предшествующей жизни, наши клиенты вспоминают даже то, что не могли припомнить, будучи живыми.
 
-- Вот это и настораживает - сказал Валера - Ведь даже если они вспоминают свою прежнюю жизнь, то нет никакой гарантии, что всё это вспоминают именно они, а не кто-то другой, искусственно образованный. В том смысле, что человек умер и навеки провалился в чёрную дыру, в небытие, а то, что вы восстановили - оно думает, ходит, вспоминает, оно как бы выходит из той же точки, в которую вошел тот, кто умер, но оно не есть тот, кто умер. Тот, кто умер, тот умер навеки, и его сознание обрывается навек в этой точке, а затем из этой точки выходит чье-то совсем другое сознание. Вы понимаете, о чём я говорю?
 
-- Ну, полноте, батенька мой, я вас прекрасно понимаю. Но ведь я не чувствую себя так, что я только что вышел из этой самой точки в момент постбиологического пробуждения. Я точно всё помню, что было до того.
 
Я возразил:
 
-- Конечно, вы всё помните, потому что тот, живой человек оставил вам свою память. Но все ваши слова и ощущения не могут доказать нам наверняка, что чувствует сейчас тот живой человек, которым вы были до своей смерти и постбиологического пробуждения. Может быть, он действительно сейчас чувствует то, что чувствуете вы, то есть может быть, это вы и есть, а может и нет. Может быть он так и провалился в небытие. Или может быть его сознание перешло еще куда-то, куда мы не знаем.
 
-- Мы ведь только видим вас и слышим ваши слова, Рафаэль Надсонович - добавил Валера - Но каким образом то, что мы видим и слышим, может доказать, что сознание того прежнего Шмульдерсона не умерло, а вместо него не возникло новое сознание? Этого проверить никак нельзя.
 
-- Почему же? Вы можете это проверить на себе лично.
 
  -- Мы бы предпочли этого не делать - ответил я.
 
-- Ну нельзя быть такими неверующими! Вот подумайте: когда вам делают операцию под глубоким наркозом, и вы приходите в себя, то это же все равно вы. Ведь и в этом случае тоже есть точка входа и точка выхода, и течение вашего сознания полностью прерывается. Но вы ведь нисколько не сомневаетесь, придя в себя, что это ваше сознание, а не какое-то новое сознание, хотя за это время ваше сознание вполне могло улететь в эту самую черную дыру, а потом, согласно вашей гипотезе, могло возникнуть что-то другое. Но ведь это не так, правда? После наркоза и полного перерыва в течении мыслей и ощущений, это же все равно вы, это ваше сознание. Так почему после биологической смерти и последующей постбиологической регенерации сознания всё должно быть иначе? Откуда у вас такая уверенность?
 
У меня и вправду не было такой уверенности, все выглядело весьма логично, и я обескураженно замолчал.
 
-- Я вам уже рассказывал, что несколько лет назад к нам в сектор Пи поступил крупный французский политик по имени Валери Жискар д'Эстен. Он рассказал нам, что всю жизнь больше всего желал, чтобы после смерти ему сказали: "Теперь ты понял?" Чтобы милосердный создатель, или хотя бы кто-нибудь, объяснил ему смысл всего, и его самого в том числе, хотя бы задним числом.
 
  Мы с Валерой коротко переглянулись.
 
  -- И я объяснил этому милому вздорному смешному французу, -- продолжил теоретик и основоположник загробной жизни -- что вся его жизнь была ничем иным как подготовкой к бессмертному будущему в Пунтилляторе Шмульдерсона, и в этой подготовке заключается весь смысл человеческой жизни. В самом деле: должны же откуда-то браться трупы! Сами понимаете, трупы на деревьях не растут. Труп должен родиться живым, вырасти, поумнеть, набраться жизненного опыта. С появлением нашей системы человечество в корне изменилось. Отныне человек рождается для вечности. А иначе зачем вообще рождаться на свет, набираться опыта? Чтобы однажды всё это сгнило? Нет, дорогие товарищи! Только Пунтиллятор Шмульдерсона придает человеческому существованию его конечный, великий и вечный смысл! Правда француз этого не понял. Он почему-то пришёл в крайнюю степень разочарования и потребовал немедленно дезинтегрировать его постбиологическое сознание. Он сказал, что желает предстать для последнего отчёта перед господом Богом, но никак не перед Шмульдерсоном. Наше постбиологическое существование показалось ему бессмысленным и скучным. Ну что поделать, что поделать... Обычный буржуазный вздор. Бога нет! А если он и есть, то его фамилия Шмульдерсон, и никак иначе.
 
Человек с лицом вождя мирового пролетариата встал из-за стола и прошелся по кабинету, потирая руки:
 
-- Вы знаете, молодые люди, я пожалуй, расскажу вам поподробнее, как всё происходило. Я сперва хотел бы вам напомнить некоторые вещи, которые должны натолкнуть вас на кое-какие интересные догадки. Помните, в каких годах происходили массовые сталинские репрессии?
 
-- В тридцать седьмом. А еще в пятьдесят третьем - ответил я.
 
-- Правильно! Именно так. Вы помните про странную привычку товарища Сталина не спать по ночам? Тогда целые министерства не спали, все большие начальники, которые хоть немного были на виду, должны были быть готовы к неожиданному звонку. Вам эта странность ни о чем говорит?
 
-- Да нет пока. -- ответил Валера.
 
-- Ну хорошо. Тогда слушайте дальше. Когда наши физики перенесли систему в межвременную зону или как там они ее называют, они, воплощая мою идею, также построили систему ЦПТ, то есть центральных посмерных телепортаторов, по одному на каждый ярус. Каким-то образом они добились того, что как только на Земле умирает человек, его труп немедленно оказывается в приёмном шлюзе одного из ЦПТ, и при этом тот же самый труп остаётся на Земле. Так что люди там, на Земле, абсолютно ничего не замечают. Наши физики называют этот процесс с образованием копии трупа ядерно-магнитным клонированием или как-то так, в технические детали я уже не вникаю. Недавно наш ученый Гарольд Брэкстон построил трубопровод, который может перемещать не только трупы, а в принципе, любой объект. Просто перемещать, а не копировать. В порядке эксперимента я разрешил им засосать в трубопровод разводной ключ, из павильона, арендованного нашими агентами для лаборатории Брэкстона. Брэкстон сказал, что защитил заборник трубопровода от проникновения случайных объектов полуторакилометровым тоннелем. Вы не поленились пройти весь этот тоннель и свалились в заборник трубопровода. Впрочем, вернемся к моему рассказу.
  Как теперь всем известно, Коба, как и Старик, в средствах не стеснялся, и когда надо было кого-то шлёпнуть для пользы дела, сомнений не возникало. Коба всегда говаривал: "Есть человек - есть проблема, нет человека - нет проблемы". И отстреливал, не стесняясь, всякую сволочь. Только видите ли, молодые люди, поймите меня правильно: как только у Кобы становилось на одну проблему меньше, так у меня немедленно становилось на одну проблему больше. Ведь я - человек с гуманистическими идеалами, и в моей системе в постбиологическом пробуждении не отказали ещё ни одному трупу. Это наш святой и незыблемый принцип. Но когда к тебе сплошным потоком поступают трупы подлецов, отщепенцев, бессовестных негодяев, шпионов, антиобщественных элементов, заговорщиков, стяжателей, шантажистов, мошенников, казнокрадов, наконец просто бандитов, и всех их надо включать в нормальное рабочее существование - это почти что форсмажорная ситуация. Понимаете, принять такое количество человеческого отребья и воспитать из них нормальных постбиологических индивидов было для нас чрезвычайно тяжело. Это ставило под угрозу существование системы. А отказываться от дальнейшего приёма трупов, не пробуждать их - это было бы ещё гораздо хуже, потому что это ставило под удар саму цель системы, её основные идеалы.
 
И я нашел блестящий выход, то есть, что надо делать, чтобы сохранить нашу систему. Необходимо было обуздать Кобу и заставить его делиться с нами не только всякой сволочью, но и хорошими людьми. Коба довольно часто заглядывал в Мавзолей. К тому времени в саркофаге уже лежало настоящее тело Ильича, которое мы нашли в одном из подвалов и тщательно отреставрировали. Но иногда я подменял его на его посту в саркофаге. Хотелось послушать, что говорит народ. Я и сейчас довольно часто это делаю.
 
-- Рафаэль Надсонович, Вы же сказали, что систему перетащили куда-то в тартарары, откуда на Землю выход заказан - сказал Валера.
 
-- Именно так. Еще не хватало, чтобы мои живые мертвецы стали разгуливать по Москве. Выход им заказан, причём заказан крепко и навсегда. Из системы выход заказан всем, кроме меня и моих специальных агентов. И выходят они через мой Мавзолей. Я попросил физиков перенести систему так, чтобы из неё можно было попасть в Мавзолей прямо через дверь. И они всё исполнили в точности. Эта дверь находится здесь, в моём кабинете, и я иногда ей пользуюсь.
 
  Но я Вам рассказывал совсем о другом. Так вот, у Кобы была замечательная привычка заходить иногда в Мавзолей проведать своего старого соратника, посидеть рядом с саркогфагом, покурить трубку. В такие моменты все оставляли его одного, и даже охрана ждала снаружи. И вот однажды я взял с собой одного из своих людей с похожей фигурой и прической, одетого в такой же китель и велел стоять наготове. Иосиф Виссарионович, как всегда, сидел рядом с саркофагом, курил трубку и думал о своем. И вот тут-то я его и подкараулил. Я чуть-чуть приоткрыл крышку, высунул руку из саркофага, а в руке у меня был маленький шприц с цианистым калием. Я ведь был профессиональным пунтиллеро, вы помните. Товарищ Сталин умер мгновенно. Вместо него к моему саркофагу сел мой загримированный агент, а товарища Сталина унесли вниз другие мои люди.

  -- А почему не через ЦПТ? - спросил я.
 
-- Да, разумеется, труп поступил и через ЦПТ, само собой. Но ведь нужно было убрать труп с места убийства, правильно?

  -- Логично -- сказал Валера. -- И какой же труп вам пришлось потом уничтожить -- настоящий или копию?
 
-- А зачем уничтожать? Я вам уже говорил: мы еще никому не отказывали в постбиологическом пробуждении. Мы провели через процесс регенерации оба трупа, так что у нас в системе благополучно существуют два товарища Сталина. Я могу позвонить, и сюда приведут сразу обоих. Мы можем пообщаться впятером. Оба они в курсе последних событий в посткоммунистической России, и представьте себе, у них совершенно разная оценка этих событий и разные мнения. Так что, позвать их сюда, пообщаемся вместе?
 
-- Да нет, спасибо - ответил Валера. Нам бы скорее выбраться отсюда, Рафаэль Надсонович!
 
-- Ну хорошо, только уж не откажите мне в любезности, дослушайте сперва мой рассказ. Так вот, все это случилось как раз в тридцать седьмом году. Никто ничего ровным счетом не заметил, и любимый всеми товарищ Сталин продолжал свое правление страной уже в качестве постбиологического существа. Мне, с помощью моих учёных-некропсихологов, пришлось хорошенько внушить Кобе, каких именно людей мы желаем видеть у себя в системе, и результат не замедлил сказаться. Коба даже немного переусердствовал с этими лагерями и так далее. Но результат был поистине блестящий. Какие замечательные люди поступали к нам через ЦПТ в те годы! Ленинская гвардия, великолепные организаторы, люди кристальной и благородной души, талантища к нам пёрли сплошным потоком. Это была плеяда гениев. Было с кем работать! В те годы Пунтиллятор вырос, появились тысячи новых филиалов с тысячами секторов. Лагеря работали на полную мощь, так что эти сектора было кем заполнять. Коба делал своё дело, а вернее, наше дело, как надо! Трудился круглые сутки, ведь постбиологические существа не спят. Теперь поняли, к чему я клонил, когда спрашивал, знаете ли Вы о странной привычке товарища Сталина не спать по ночам?
 
-- Рафаэль Надсонович! Вы! Вы... - Валера покраснел и задохнулся от обуревавших его чувств - Вы просто чудовище!!
 
-- И вовсе нет! - весело ответил глава и идеолог государства мёртвых. -- Если хотите знать, я  - великий гуманист. Чудовищем был мой двойник. Коба тоже был чудовищем. Кстати, Коба страшно боялся, что я посажу вместо него в Кремль Троцкого. Я много раз объяснял Кобе, чтобы он успокоился, что в роли главы Коммунистической партии и Советского государства меня гораздо больше устраивает мёртвый Сталин, чем живой Троцкий. Коба при всех своих недостатках был гораздо большим реалистом и практиком. У Троцкого в жизни главной была идея, а решать её он был готов просто на ура. Я объяснил это Кобе, и он сделал вид, что мне поверил. Конечно, он знал про систему ЦПТ, знал многое другое, и он сумел обмануть систему. У Кобы в Мексике была своя сеть, они следили за каждым шагом Троцкого, зачем-то убили в Лондоне его сына. А самого Троцкого они могли отравить в любую минуту. Но Кобе не нужен был не только живой, но и постбиологический конкурент. Он хотел избавиться от Троцкого навсегда. Это было у него как паранойя. И он-таки додумался, как обмануть ЦПТ наипростейшим способом.
 
-- Так что, оказывается Меркадер именно поэтому и убил его теодолитом? - спросил Валера.
 
-- Не теодолитом, молодой человек, а альпенштоком. Пробил голову и выковырял половину мозгов, прежде чем наступила смерть. Разумеется, после смерти ЦПТ переправил к нам его безмозглое тело, которое уже не годилось для регенерации сознания.
 
-- И чего он этим добился? - спросил я.
 
-- Да ровным счетом ничего, о чем я много раз ему говорил. После того как Коба выполнил свою задачу, и Пунтиллятор получил требуемое количество трупов хороших людей, ему было приказано инсценировать смерть и возвращаться в Пунтиллятор. Коба вернулся в систему в пятьдесят третьем году, но упросил меня построить ему саркофаг рядом с ним. Я был очень благодарен ему за последний подарок в виде трупов тех, кто погиб в давке на его похоронах - это всё тоже были хорошие, преданные люди. И я отдал необходимые распоряжения своим земным агентам. Несколько лет мы лежали с ним рядом - я тогда часто подменял Владимира Ильича, чтобы быть в курсе земных дел. Но Коба оказался недисциплинированным товарищем. Несколько раз он порывался встать, когда ему не нравились высказывания посетителей. Я с трудом смог его удержать. И вы знаете, всё, что я рассказывал про Кобу - это был рассказ про тот самый экземпляр, который притащили из Мавзолея. У него процесс регенерации почему-то так и не истребил до конца врожденных недостатков характера. А вот тот, который прошёл через ЦПТ - совсем другой человек, организованный, дисциплинированный, ответственный. Он всё это время активно руководил работами по организации новых филиалов. Наши некропсихологи продолжают изучать этот феномен.
Кстати, именно он спас положение зимой сорок первого года, когда фашисты подходили к Москве. Это был единственный в истории системы случай, когда я разрешил постбиологическим существам взять в руки оружие и сражаться с живыми людьми. Пользуясь своим личным авторитетом, Иосиф Виссарионович, я имею в виду того, который прошел через ЦПТ, собрал и организовал прекрасное ополчение из рядового и офицерского состава, погибшего на фронтах с июня и по декабрь. Наши инженеры вооружили их, и они по ночам выходили из Мавзолея и дислоцировались вокруг Москвы. Вот вам настоящая правда о зимнем наступлении под Москвой в сорок первом году. Мы сами создали и поддерживали эту версию о таинственных сибирских дивизиях. На самом деле, никакой переброски войск из Сибири не было и в помине. Если бы их действительно перебросили из Сибири, японцы устроили бы на Дальнем востоке такое, что Пёрл-Харбор показался бы детской игрушкой. Конечно, я помог большевистской Москве вовсе не из любви к коммунистам, а чтобы сохранить в их руках Мавзолей. Ведь если Гитлер занял бы Москву, он бы её немедленно уничтожил вместе с Мавзолеем, и у меня возникли бы большие проблемы со связью с Землей.
Поймите наконец, молодые люди, я - вовсе не чудовище. Я даю людям если не жизнь вечную, то по крайней мере, вечное существование, причем довольно комфортное существование. Кроме того, мы теперь уже не нуждаемся в усиленном притоке трупов. Теперь у нас всё - сугубо добровольно. Случаются, конечно, отдельные частные нарушения, но мы их сурово пресекаем.
 
  -- Какие нарушения? - спросил Валера.
 
  Ну вот например, с появлением Интернета многие наши товарищи нашли для себя интересным переговариваться с живыми людьми, обсуждать различные проблемы. И ведь - вы понимаете - ничто человеческое нам не чуждо, даже и после смерти. Возникают романы, привязанности. Некоторые наши молодые товарищи проявляют эгоизм и уговаривают живых подростков - юношей и девушек - покончить жизнь самоубийством, чтобы поскорее свидеться с ними в Пунтилляторе, любить друг друга и вместе получать электрооргазм. Разумеется, руководство во главе со мной, не приветствует такую безответственность. Мы лишаем этих товарищей средств связи, а в особо тяжелых случаях направляем их на полную рестандартизацию психических функций. Связь с внешним миром должна быть подчинена не индивидуальным прихотям, а главной, позитивной идее посмертного коммунизма - установлению посмертного братства, посмертного равенства и посмертного счастья.
 
  И в этой великой задаче у меня есть множество живых последователей из числа нынешних неокоммунистов. Они мне верят, и таких людей довольно много. Уж они-то наверняка знают, куда именно они попадут после смерти, и вполне этим счастливы. Вот, можете посмотреть.
 
Рафаэль Надсонович подошел к одной из стен и нажал хитро замаскированную кнопку. Стена раздвинулась, и за ней обнаружился огромный, чуть ли не во всю стену экран. Рафаэль Надсонович пробежался пальцами по пульту, и на экране возникло помещение, напоминающее сельский дом культуры. Большой зал, на стене портрет Ленина, а под портретом, как водится, цитаты. Я прочитал:
 
  "Только потеряв жизнь, человек может найти ее настоящий смысл".
  В.И.Ленин "Одной ногой там - двумя ногами здесь".
   
  "По-настоящему мертвый человек никогда не захочет снова стать живым".
  В.И.Ленин. "Психология мёртвого пролетария".
 
  Зал был набит народом до отказа. Все дружно и воодушевленно аплодировали. Затем народ встал со стульев и устроил настоящую овацию, и под эту овацию на сцену вышел Ленин, то есть конечно, Рафаэль Надсонович.
Выйдя на сцену, он выждал, пока затихнут аплодисменты, сделав поистине ленинскую паузу, а затем по-ленински поднял руку и патетически произнёс:
 
-- Товагищи! Ггаждане! Дгузья! Вся ценность человеческой жизни заключается в том, чтобы человек в конце концов умег, и его тгуп попал в Пунтиллятог Шмульдегсона. А сама по себе жизнь никакой ценности из себя не пгедставляет, потому что без нашей замечательной системы она только загаживает планету тгупами и отходами жизнедеятельности, с котогыми уже давно пегестала спгавляться планетагная экология! Поэтому Пунтиллятог Шмульдегсона - это есть единственно вегный путь газвития для мигового пголетагиата!

  Люди в зале в едином порыве вскочили со своих мест и устроили такую овацию, что наверно, отбили себе все ладони и сорвали голос.
 
Наконец овация поутихла, и вождя сменила на трибуне дородная дюжая баба:
 
-- Дорогие товарищи! Я как доярка передового колхоза "Заветы Рафаэля Надсоновича" и беззаветно преданная Ленинским идеям, скажу Вам, дорогие мои друзья: все мы знаем, что Ленин и Шмульдерсон - близнецы братья, и поэтому наша с Вами задача как коммунистов и революционеров - это не только сознательно и организованно попасть самим в Пунтиллятор Шмульдерсона, но и захватить с собой как можно больше народа, христиане они, или мусульмане, или даже евреи. Счастье в загробной жизни заслужил весь пролетариат!!! Поможем ему обрести это счастье! Ура!!!
 
-- Ура!! Браво!!! - раздались крики из зала.
 
Люди в зале вновь поднялись с мест и воодушевленно запели нестройными голосами:
 
  Смело мы все уйдём
С этого света,
Умрём, но не умрём -
Мы знаем это!
 
  Рафаэль Надсонович щелкнул пультом, и экран погас, а затем стена вновь сошлась.
 
-- Вот видите, воленс-ноленс мне приходится продолжать свою карьеру двойника. Для них я по-прежнему вождь и учитель. Эти люди к новым русским на поклон не пойдут. Скорее, они заберут их с собой, ко мне. А мы их здесь перевоспитаем. Пролетариат способен перевоспитать любого.
 
-- Рафаэль Надсонович, а почему вы говорите "пролетариат"? -- запоздало удивился я - Ведь с тех пор все поменялось, и пролетариат уже не является тем, чем он был раньше, да и мнения по поводу его роли сильно изменились.
 
-- Именно так. И мое мнение тоже кардинально изменилось. Говоря "пролетариат", я больше не имею в виду промышленных рабочих, а имею в виду всех людей без исключения, в том смысле, что они пролетают сквозь жизнь прямиком в Пунтиллятор Шмульдерсона. Понимаете, жизнь человеческая коротка. Образно выражаясь, можно сказать, что жизнь - это своего рода большая труба с родильным домом на одном конце, и Пунтиллятором Шмульдерсона - на другом. И все люди без исключения пролетают в эту трубу, и именно в этом смысле все они - пролетарии. Так что, старый термин, ласкающий уши народных масс, приобрел совсем новое звучание, новый смысл. Я никогда не отрывался от масс, даже в те годы, когда я лежал вот в этом месте... - тут вождь загробного мира показал рукой на какой-то большой макет, находящийся под стеклом в дальней части просторного кабинета.
 
  Макет показался мне странно знакомым. Мы с Валерой подошли поближе и стали его рассматривать. Под стеклом находился фрагмент кремлевской стены с Мавзолеем Ленина, все было сделано один к одному - вход, трибуна, гранитные плиты, за одним только исключением. Сверху над Мавзолеем подозрительно торчала большая неприятная труба, напоминавшая своим мрачным видом Освенцим и Бухенвальд.

  -- А что это за труба над Мавзолеем?
 
-- Ага, уже заметили! -- сказал Шмульдерсон, подойдя к нам поближе и потирая руки. -- Это самая главная труба в моем Мавзолее - труба крематория. Я уже вам рассказывал, что в поисках оптимального метода консервации трупов, наша группа биохимиков проводила множество опытов с трупами, многие из которых поступали в ведение НИИ Мавзолея еще живыми людьми. Это сейчас у нас в Пунтилляторе безотходное производство, и в дело идет абсолютно все. А тогда трупы просто сжигались в печи крематория. В свое время большая группа физиков-оптиков и не меньшая группа архитекторов были привлечены к разработке такой системы зеркал, чтобы труба крематория не была видна над Мавзолеем. Когда они изготовили нужную систему зеркал, их выпустили из Мавзолея через эту самую трубу, которую они сделали невидимой. Туда же отправили и рабочих, которые проводили монтаж сооружения. Особисты скоренько побросали их в печь живьем, и поэтому их трупы были потеряны для Пунтиллятора. Такая вот печальная история. Их сознание, данное им для вечности, сгорело вместе с их телами. Зато у Вас, молодые люди, с телами все в порядке, поэтому я думаю, что разумнее всего для Вас будет остаться у нас в Пунтилляторе навсегда... Я думаю, мы с вами решим этот вопрос очень просто ...вуаля!

  Тут у Рафаэля Надсоновича неожиданно появился в руке маленький шприц, и его рука метнулась к Валериному плечу как жалящая кобра. Валеру спасла только бдительность человека, несколько лет подряд рисковавшего жизнью каждый день. Ну и конечно, реакция бывшего афганца и командира разведроты. Валера моментально поставил блок и отвел жалящую руку, а другой рукой провел мощный апперкот в челюсть любимого двойника вождя мирового пролетариата. Рафаэль Надсонович взмахнул руками как крыльями и отлетел прямо на макет. Падая, он с силой разбил спиной стекло и упал прямо на трубу, которая пронзила его насквозь, воткнувшись в спину и выйдя из живота. Шприц выпал из руки Рафаэля Надсоновича, а сам он, насаженный на трубу, весь в стеклянных осколках, дико дрыгал руками и ногами и уже не говорил, а шипел:
 
-- Молодые люди, всё равно у Вас ничего не выйдет. Вам от меня никуда не деться. Даже если вы сейчас уйдете через Мавзолей, вы же всё равно когда-нибудь умрёте и попадете назад в систему, только в гораздо худшем состоянии. Я не испытываю к вам никаких враждебных чувств, наоборот - вы мне так понравились, что мне не захотелось с вами надолго разлучаться. Я хотел всё быстро сделать, так чтобы вы даже испугаться не успели. Ведь я профессиональный пунтиллеро!..
 
-- Валера, тут где-то должен быть выход в Мавзолей, давай искать его скорее! -- я раздавил шприц ногой, и от него пахнуло горьким миндалём. Я для верности изо всей силы ударил Рафаэля Надсоновича каблуком в лоб, чтобы он не позвал на помощь своих живых мертвецов. В шее у нее что-то хруснуло, и он затих, повиснув на трубе макета своего Мавзолея, как кузнечик, надетый на соломинку.
 
Мы лихорадочно обшарили кабинет. Никаких дверей не было, кроме той, в которую мы вошли. В отчаянии я заглянул в старинный шкаф и неожиданно увидел в нем небольшую металлическую дверь.
 
-- Валера, скорее сюда! Дверь здесь!
 
Я надавил на ручку, и дверь открылась, обнаружив крутую металлическую лестницу, ведущую наверх. Мы с Валерой выбежали, закрыв за собой дверь шкафа, и помчались вверх по виткам темной лестницы, кое-как освещенной синими загробными лампочками. На самом верху лестница закончилась другой дверью, побольше чем была внизу, в Пунтилляторе.
 
-- Только бы не было закрыто на замок - простонал Валера и осторожно нажал на дверную ручку.
 
  Дверь бесшумно открылась, обнаружив очередные ступеньки, ведущие вверх. Поднявшись по этим ступенькам, мы увидели, что находимся внутри Мавзолея. В освещенном мягким светом зале с торжественным убранством стоял на возвышении стеклянный саркофаг, а в нём находилось тело с хорошо знакомым восковым лицом. Я сперва даже подумал, что увидел Рафаэля Надсоновича, которого в данный момент, вероятно, снимали с трубы и везли в капсулу на долгую и тщательную рестандартизацию после полученных повреждений. Тело под стеклом не выглядело вполне мёртвым: оно беспокойно ворочалось на своем просторном ложе и даже порывалось ползать. Вокруг стояла толпа новых русских, с мобилами и золотыми цепями, и они громко гомонили:
 
-- Смотри, Колян, за бабки картавый даже после смерти по гробу ползает.
 
-- Васёк, прикинь! А давай его чисто вытащим и поставим повыше - пусть он речуху толкнёт. Я когда слышу его пиздёж, всегда уссываюсь! Типа: "Товаищи! Миовая еволюция победила! Уа, товаищи! Уа!". Ща я его сам вытащу, нехуй ему там ползать, мы не за это столько бабок заплатили.
 
-- Господа! Как представитель коммерческого отдела Мавзолея Владимира Ильича Ленина, я вас уверяю, что тело Владимира Ильича пока обладает лишь набором двигательных функций, а речь восстановить ещё не удалось. Но вы можете сняться рядом с саркофагом. Кроме того, еще за пятьсот долларов каждый из вас может залезть внутрь саркофага и сняться вместе с Владимиром Ильичом. Если среди вас есть, прошу прощения, гомосексуалисты, мы можем также раздеть тело вождя и тщательно подмыть. Вас могут при этом заснять на видеокамеру, а также сделать серию фотографий. Это обойдется вам в пять тысяч долларов.
 
-- Козёл, ты за базаром следи, а то и ответить придется! Если ты сам пидор - еби своего Ленина в жопу бесплатно! Ты понял? А нам за бабки покажи что-нибудь нормальное, чтобы все было по-пацански! Хули он у тебя ползает? Колян прав - пусть он или речуху толкнет про мировую революцию, или, бля, Интернационал споёт, или барыню спляшет. А так просто лежать нехера, ползать мы и сами умеем! Бабки в натуре отрабатывать положено! Ты понял, козёл?
 
-- Постой, Вован, мне мысля пришла в голову. Я вот сейчас сам вместо сухофрукта туда лягу, а вы меня на Полароид снимете. Должно круто получиться!
 
Колян, поигрывая массивной золотой цепью, подошел к саркофагу, легко поднял крышку огромной ручищей и замахнулся на тело вождя рыжим волосатым кулаком:
 
-- А ну пошел на хуй отсюда! Уступи место пацану!
 
Тело Владимира Ильича испуганно заморгало, поднялось на четвереньки и заметалось по саркофагу. Колян поймал его за обшлаг пиждака и рванул на себя, стараясь вытряхнуть из саркофага. Тело, едва ворочая языком, с усилием выговорило:
 
-- Наденька, дгужочек! Мне плохо!
 
Товарищи Коляна радостно загомонили:
 
-- Ты глянь, ни хуя себе! Ах ты бля, козёл вонючий! А говоришь, он у тебя не разговаривает! Пиздишь, сука, как Троцкий! А ну, Колян, тряхни его еще разок, он щас и про мировую революцию загнёт.
 
Валера неожиданно вышел из-за стены, за которой мы стояли, на открытое пространство и сказал:
 
-- Мужики, а ну быстро прекратили измываться над телом и съебали отсюда подальше!
 
-- Это кто так тявкает?
 
Колян выпустил ленинский пиджак из руки, подошел к Валере и многообещающе сказал:
 
-- Сейчас я тебя, козёл, рядом с Лениным положу -- и лениво-злобно размахнулся кулаком.
 
Валера легко поднырнул под кулак и нанес сильнейший удар локтем в переносицу, а затем всадил остро сложенные пальцы в горло противника. Тот мешком осел на пол, изо рта и из носа у него хлынула кровь. Толпа ринулась на нас с Валерой. Я увертывался от кулаков и ног, бил в чей-то пах, не стеснялся ударять пальцем в глаза и кажется сломал напрочь несколько чьих-то коленных чашечек. Валерины ноги летали как бабочки. Последнему из нападавших, вытащившему из кармана пистолет, Валера с хрустом свернул шею. Представитель коммерческого отдела в ужасе спрятался за саркофаг, наблюдая внезапно начавшуюся бойню. Валера достал его режущим ударом кулака в лицо, и тот с кудахтаньем сел на корточки:
 
-- Товарищи, пощадите! Осмотр тела вождя - это один из основных источников поступлений твёрдой валюты в партийную кассу. Геннадий Андреевич выкупил Мавзолей с расчётом поправить с его помощью финансовое положение Коммунистической партии и использовать полученные средства для финансирования своей избирательной кампании на выборах президента России! Умоляю, пощадите!
 
-- Матюша, подними крышку, я этого козла продажного туда засуну. Пусть он сам рядом с Лениным полежит.
 
Коммерсант от Мавзолея взвизгнул и быстро пополз на четвереньках подальше от взбешённого Валеры. Валера сильно пнул ногой в голову одного из лежащих, который сделал попытку подняться:
 
-- Всё, Матюша, пошли отсюда! Пускай тут менты порядок наводят. Или ребята Шмульдерсона. Кто раньше придет...
 
Мы быстро вышли из Мавзолея на Красную площадь и пошли, не оглядываясь и не глядя вперед. Пришли мы в себя только у Александровского сада. Мои и Валерины часы показывали пол-одиннадцатого утра, но на улице уже вечерело. Впечатлений было столько, что говорить о чём-либо по свежим следам было бесполезно. Мы помолчали. Валера задумчиво почесал затылок:
 
-- Как бы это сделать так, чтобы когда я умру, у меня рядом с головой взорвалась боевая граната?
 
-- А зачем, Валера?
 
-- Да неохота мне туда, к Шмульдерсону, понимаешь!
 
-- Граната тебе ничего не даст. ЦПТ тебя скопирует раньше, чем она взорвется, а пока ты живой, тебе нет смысла ее взрывать. Но ты не переживай - ты же всегда можешь отказаться от сознания, если тебе там у них не понравится. И потом, оно ещё может, и не восстановится. Так что не переживай понапрасну. Помнишь, осёл говорил, что логики ни в чём нет, и что никто не знает, кому, зачем и что надо? А это значит, что всё еще может как-то устаканится. Может быть этот Брэкстон нормальный мужик, а? Может, он когда-нибудь отберет у Шмульдерсона Пунтиллятор и сделает там более человеческое существование.
 
-- Матюша, да ты что в самом деле! Еще и в Пунтилляторе революция? Потом там построят концлагеря для приверженцев Шмульдерсона, самых упрямых будут лишать сознания и разлагать на простые элементы, да? Устал я, Матюша от всей этой херни, как-то многовато её вышло за один день.
 
-- Так, Валерик, ты сам предложил поразвлекаться на собственный страх и риск. Вот и поразвлекались. А вообще, знаешь что? Прав был осёл, когда сказал, чтобы мы держались подальше от Подозрительной Трубы. А с другой стороны, куда ты от нее денешься? Сколько ни прячься, труба тебя всё равно найдет. А на другом конце у трубы - Пунтиллятор Шмульдерсона или ещё какая-нибудь мерзость похуже. Только я думаю, что лучше всего об этом просто не думать, а постараться всё забыть, как будто ничего не было. Давай, Валера, всё это забудем, а?
 
-- Нет, Матюша! У меня мысль другая на этот счёт. Давай-ка мы с тобой попробуем написать пьесу под названием "Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона". Пока мы будем её писать, мы во всём разберемся, и тогда нам, может быть, станет чуточку полегче. Правда, обидно будет, если никто не захочет её поставить. Или, может быть, давай напишем сценарий для фильма! Тоже будет нормально.
 
-- Ты знаешь, Валера, со сценарием мне как-то даже больше нравится.
 
-- Эх, пивка бы сейчас холодненького - помечтал Валера и облизнулся от жажды.
 
Я сунул руку в карман и вспомнил, что там нет ничего кроме паскудной визитной карточки. Тем не менее, я вынул её оттуда. Карточка увеличилась в размере, а бумага стала тоньше. На одной ее стороне была очень правдоподобно нарисована сторублевка, а на другой стороне почему-то была нарисована пятидесятирублевая купюра. Мы подошли к пивному ларьку, и я небрежным жестом всучил странную ассигнацию продавцу. Тот принял её, швырнув в кассу почти не глядя и дал сдачу как с сотни. Я попросил у продавца пластиковый пакет, сложил в него бутылки с Балтикой, и мы с Валерой уселись в сквере на лавочку. Я взял холодную запотевшую бутылку в руки:
 
-- Ты знаешь, Валера, что самое гадкое в трубе?
 
-- В какой конкретно трубе?
 
-- Да не конкретно, а вообще в трубе.
 
-- Что?
 
-- То, что в в трубе ничего не удерживается, и её нельзя наполнить. Она всегда пустая. А в бутылке самое ценное то, что она иногда бывает полная - сказал я и отхлебнул глоток пива.
 
-- Я всегда думал, почему пиво принято пить медленно, врастяжку, а теперь знаю точно - сказал Валера.
 
-- Ну и почему?
 
-- А потому что пока ты его медленно пьёшь, ты думаешь про полную бутылку, и тебе в это время плевать на пустую трубу и на Пунтиллятор Шмульдерсона.
 
-- Знаешь что, Валера? Давай с тобой никогда не вспоминать про Пунтиллятор Шмульдерсона, когда мы пьем пиво!
 
-- Годится, Матюша! А давай про него вообще не вспоминать!
 
-- Ну, вообше, пожалуй, не выйдет - задумчиво сказал я - но есть один выход.
 
-- Какой? - поинтересовался Валера.
 
-- Давай просто чаще пить пиво!
 
Валера с наслаждением сделал несколько глотков, и с трудом оторвавшись от бутылки, изрек:
 
-- И мимо Мавзолея никогда не ходить.
 
Я тоже отхлебнул как следует пивка, перевел дух и добавил:

  -- И применять логику только до определённой степени.
 
 
  ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ ТЫ ПОПЫТАЕШЬСЯ ПРИМЕНЯТЬ ЛОГИКУ ДО КОНЦА, ТО НЕПРЕМЕННО ПРОВАЛИШЬСЯ В ПОДОЗРИТЕЛЬНУЮ ТРУБУ И ПОПАДЁШЬ В ПУНТИЛЛЯТОР ШМУЛЬДЕРСОНА.
 

Эффект Заебека

или

Необыкновенное зеркало инженера Пыхтяева

1.

Было бы величайшей ошибкой думать...

В.И.Леннон.


  Удивительные мысли приходят мне в голову в предутренние часы, когда электронный будильник светится в темноте, ведя томительный отсчет минут и секунд. Не сон и не явь, так - одурь какая-то. Глаза открываются сами по себе и смотрят, смотрят на ядовито-зеленые цифры... Какие-то дурацкие слова всплывают в голове, тоже сами по себе... Слова-то какие!.. "Интеллект", "альтруизм", "совершенство"... Еще какая-то дрянь... Слова как бы проецируются на невидимый внутренний экран, сотканный из тончайшей эфирной материи, они синхронно визуализируются и звучат, как Скрябинская музыка... Кто подбрасывает мне все это в голову? Кто мне мешает спать? Объявись, неведомое! Покажись явно! Объясни, что хочешь поведать мне!
  Не показывается неведомое... Не объясняет... Мутные, липкие смерчи крутятся в голове, разбрасывая обрывки воспоминаний, и вдруг все внезапно стихает, и опять кто-то впихивает одурь в измученную голову, как мятые газеты в старый войлочный валенок. Цифры на часах сливаются в гадкое грязно-зеленое пятно, пятно гаснет, веки слипаются, и сон наваливается на голову, как клякса наваливается на тетрадь, придавливая ее тяжелым и неопрятным чернильным брюхом.
  Но бывает, что неведомое вдруг становится необыкновенно щедрым, оно врывается ко мне в сон, не спросясь, и приносит что-то такое, что потом не скоро забывается. И тогда я  веду во сне какие-то непонятные беседы: иногда с интеллектуалами, а иногда наоборот - с альтруистами. Слово "наоборот" я вставил не зря. Настоящий альтруист, как правило, обладает весьма средним интеллектом, а настоящий интеллектуал слишком озабочен вещами, гораздо более важными и интересными, чем альтруизм... И зачем моим мозгам решать во сне все эти проблемы? Нет бы - спокойно спать безо всяких фокусов. А может, это вовсе и не в мозгах дело, а в чем-то еще? Может, это кто-то или что-то со стороны действует на мой мозг тайными лучами? Например, господа Кандинский и Клерамбо с их страшным психотронным излучателем, именуемым в официальной психиатрии бредом дистанционного воздействия?
  Вообще, странная вещь - человеческий мозг. С одной стороны, ему подконтрольно огромное количество функций организма, а с другой стороны - сам он весьма и весьма неподконтролен. Конечно, если разобраться, то кому или чему человеческий мозг должен быть подконтролен? Если он самый главный, то ясное дело - никому. Тогда почему же мы то и дело говорим: неконтролируемое течение мыслей, неподконтрольные чувства и поступки? Кому неподконтрольные? Кем или чем не контролируемые? Самим мозгом? Так ведь это же он сам и порождает все "неконтролируемые" мысли, чувства и поступки, а стало быть, он их и контролирует. А мы все-таки говорим: "неконтролируемые". Так кем же тогда неконтролируемые? Обладателем этого мозга? А что, у обладателя мозга есть еще какая-то часть тела, которая способна контролировать его мозг? Какая же важная и сложная должна быть эта часть тела! Вот хорошо было бы узнать, что же это за часть такая?
  А ты, мой проницательный читатель, небось, уже подумал про себя: "Наверное, это жопа".
  Ну и конечно же эта мысль у тебя появилась совершенно неподконтрольно, потому что если бы она была подконтрольна, то она бы у тебя вообще не появилась. Если бы эта мысль была подконтрольна, ты бы понял, что она в корне неправильна, намного раньше, чем ты эту мысль подумал. Тебе бы даже и думать не пришлось, чтобы сообразить, что жопа управлять мозгом никак не может.
  Хотя, с другой стороны, что значит это "не может"? Может, конечно, и жопа управлять мозгом - почему бы и нет - но разумеется, не у всех людей, а только у дураков. Понятно, тем не менее, что ты, мой милый читатель, себя дураком отнюдь не считаешь.
  С другой стороны, если разобраться по существу и попробовать принять такую теорию, то получается, что у дураков существует две степени контроля над поведением: сперва мозг, а затем еще и жопа. А у умных - один только мозг, и дальше всё - привет! Понятное дело, что двухуровневая система контроля у дураков гораздо более совершенна. Она позволяет лучше, точнее и тоньше управлять ситуацией и целенаправленно добиваться желаемых целей. Вот поэтому очень многие дураки успешно сидят на высоких постах, а умные пишут им бумаги, готовят доклады и приносят свежезаваренный кофе.
  Давай мы с тобой, мой милый читатель, будем различать две совершенно разные позиции: (1) быть умным и (2) контролировать ситуацию. Так вот, можно быть умным, и не уметь ее контролировать. А можно быть дураком, и контролировать ситуацию как нельзя лучше.
  И вот теперь, когда мы развели между собой эти понятия, то выясняется, что жопа, контролирующая мозг дурака - это совсем не плохая вещь, потому что мозг у дурака слабо развит и сам по себе многого не добьётся. Беда только в том, что никто не контролирует жопу, которая контролирует мозг дурака. От этого в мире совершается много недальновидных поступков, и упускается масса возможностей. Впрочем, еще слава Богу, что к высшему руководству не подпускают умных людей с развитыми мозгами. Представьте себе, сколько вреда может наделать мощный интеллект, никем и ничем не контролируемый, даже собственной жопой. Ну как, представили? Вот то-то же!
  Вы, конечно, представили себе, что как только мощный интеллект начнет управлять важными вещами, так он обязательно что-нибудь взорвет. Не из вредности, конечно, а просто из нелюбви к унылым, несовершенным вещам, которые встречаются на каждом шагу и наводят сумчато-яйцекладущую тоску,  и люди, чтобы избавится от этой тоски, пьют водку, курят травку, горстями глотают транквилизаторы и антидепрессанты и вообще - отрываются, как только могут.
  Спрашивается, от чего они отрываются? Отрываются от того, на чем стоят, то есть, от почвы, а говоря прямым текстом, от вселенского дерьма, на котором, собственно, все и растет. Так вот, есть чрезвычайно существенная разница между тем, чтобы оторваться от дерьма, питающего корни твоей жизни, и тем, чтобы это дерьмо взорвать. Вы представляете, какой невкусный это будет взрыв? А главное - гибельный, непоправимо гибельный для всех и для вся.
  И вот этот мощный интеллект сперва разберется, как это дерьмо устроено, а потом возьмет  да и взорвет его к чертовой матери! Что, страшно? Страшно конечно, но особенно бояться не стоит:  вряд ли он его взорвет. Да нет, точно не взорвет! Не станет мощный интеллект ничего взрывать, потому что жить, по большому счету, хочется всем - не только жопе, но и мозгу. Ничего не взорвет, но легче от этого не будет. Потому что мощный интеллект может что нибудь такое изобрести, что окажется гораздо хуже любого взрыва. Вот хотя бы коммунизм, например. Понятное дело, что изобретет он это отнюдь не из альтруизма, а исключительно из стремления к совершенству.
  Ведь наша Вселенная - увы! - далеко не совершенна. Она хоть и огромна, но замкнута сама на себя, и главнейшая проблема в ней - теснота. Все перемешано, все толчется и трется друг о друга и во веки веков. Мы живем в этой извечной толчее, и продуктам нашей жизнедеятельности некуда деваться, кроме как упасть под ноги, и оттого почва под ногами подчас хлюпает и порой нехорошо пахнет. Многочисленные любители совершенства с отвращением смотрят себе под ноги, плюют в гущу самого плодородного слоя и цедят сквозь зубы: "дерьмо".
  Ну что ж тут поделаешь - а ведь и вправду дерьмо! В конце концов, бог с ним - если плюнуть в дерьмо раз-другой, оно от этого хуже не станет. Если в дерьмо усердно испражняться, выказывая тем самым своё к нему отвращение, оно только возрастет в количестве. Казалось бы, нет оснований для беспокойства за нашу первородную среду обитания, которую мы так мало ценим... Но не тут-то было! Мощный интеллект не дремлет и всегда найдет способ улучшить вещи таким замечательным образом, чтобы нагадить всем крепко и надолго. Так вот, изобретатели коммунизма оказались гораздо менее брезгливы, чем все прочие любители совершенства: они надумали радикально усовершенствовать дерьмо и начали столь усердно в нем копаться, что смешали с дерьмом все, что могли, подняли тучу брызг, перемазались по уши и перемазали всех. Хуже того, в ходе своих многочисленных экспериментов с дерьмом они утопили в нём пропасть народа, да и сами в конце концов в нём же перетонули.
  И до сих пор взбаламученная ими зловонная жижа никак не успокоится, не уляжется и не может дать твердого осадка, на который можно безбоязненно опереться. Этого осадка теперь еще долго придется ждать, и притом есть шанс дождаться только если ходить тихо и осторожно, громко не орать и резких движений не производить. Из всех видов органической материи, известных во Вселенной, дерьмо является самой тонкой и деликатной, и потому требует вдумчивого и бережного отношения.
  В качестве философского обобщения нельзя не заметить, что стремление к совершенству - это одно из наиболее явных проявлений нашего несовершенства, ибо именно это пагубное стремление таит в себе наибольшую вероятность вляпаться в дерьмо и застрять в нём надолго.
  Альтруизм же, со своей стороны, предлагает гораздо более простое решение проблемы: любить своего ближнего и не гнушаться подчищать за ним дерьмо. Ну и своего дерьма, разумеется, где попало не разбрасывать.
  А теперь скажи мне, милый читатель, ты ведь верно считаешь, что альтруизм и стремление к совершенству - это вполне родственные вещи. Ты вероятно думаешь, что альтруизм предполагает стремление жить для блага ближнего, а совершенство есть непременное условие для достижения всех наиглавнейших благ, какие только можно помыслить. Ибо благо есть добро, благо есть любовь, благо есть мир, и счастье, и гармония - но без подлинного совершенства невозможно достичь ничего из вышеназванного, ни каких либо иных благ, о которых сразу не вспомнишь и не расскажешь. Вот поэтому ты, мой читатель, без сомнения считаешь, что альтруизм и стремление к совершенству это вполне родственные вещи. Правильно?
  А вот и нет! Абсолютно, то есть, ну совершенно неправильно!
  Неправильно, потому что вовсе они, эти вещи, не родственные. Наоборот - это совершенно противоположные вещи. Подлинный альтруизм - это способность быть необыкновенно терпимым к своим ближним, принимать их такими, какие они есть, и стараться им бескорыстно помочь и поддержать в их несовершенстве, чтобы дать им возможность и дальше быть такими, какие они есть, не стараясь их усовершенствовать, если они сами того не хотят. Ибо подлинное совершенство есть несомненное условие для достижения высшего блага, но путь к нему долог и болезнен, и этот путь, эта боль длиною в целую жизнь может закончиться ничем. И если альтруист по какой-либо причине этого не понимает, то это просто дерьмовый альтруист. Настоящий альтруист это прекрасно понимает, и потому он участлив к своему ближнему здесь и сейчас, отказываясь от попыток дать ему безмерное счастье в далеком будушем, если оно может лишить его маленького счастья в настоящем.
  Вот это и есть подлинный, иррациональный альтруизм, который консервирует врожденные уродства, лишает стимулов для развития, культивирует реальную и показную беспомощность и эгоизм несчастной жертвы альтруизма. Альтруист вынужден потом всё это терпеть, потому что если избавить опекаемого от этих черт, то его забота станет излишней, а иного смыла существования, кроме заботы о ближнем у настоящего альтруиста нет. Поэтому настоящий альтруист всегда желает, чтобы его ближний, которого он опекает, постоянно чувствовал себя без его опёки очень дерьмово, чтобы он нуждался и в физической помощи, и в моральной поддержке,. При этом настоящий альтруист всегда помогает так, что помогаемому становится легче лишь ненадолго, и он вынужден обращаться за помощью опять и опять. Такова природа альтруизма. Проиллюстрируем его на примере преданной матери, пестующейся с ребёнком, страдающим крайней степенью ожирения. Она готова прыгать вокруг него, одевать, раздевать, сажать на горшок и собственноручно подтирать после оного, вытаскивать из ванны, из которой он не может выбраться вследствие полноты -- короче, делать всё, только бы ее сыночка, ее дитятко не мучился, сидя на голодной диете и теряя губительные килограммы: пусть лучше он нуждается в материнском уходе по гроб жизни - она любящая мать, и ей это только в радость.
  Вот такая неприглядная картина получается, с плесенью и гнильцой. Этот процесс получил название застоя. Застой, запах тлена и подступающей смерти... Бррррр! Прости меня, мой милый читатель, я не хотел. Ведь всё так хорошо начиналось...
  Значит, всё же, совершенство абсолютно необходимо для достижения подлинного блага, и к нему необходимо стремиться во всем и всегда, чтобы не загнить под опекой без движения, без стимулов к разумной и приятной активности? Получается, что именно на этом построена жизнь. Никуда не денешься - факт!
  С другой стороны, одно только голое стремление к совершенству, в отсутствие альтруистической компоненты, равномерно распределенной по всем членам общества, тоже перестает быть стремлением к абсолютному благу, а немедленно вырождается в само гадкое, самое отвратительное человеческое чувство - амбициозность. Амбициозные люди отличаются сильнейшим желанием отрываться от вышеозначенного дерьма за чужой счет или переустроить его чужими руками, чтобы вырваться из дерьма и дорваться до наивысшего блага самому. Давно известно, что  когда кто-то хочет, чтобы что-то стало лучше, а не оставалось так как есть, за это всегда приходится кому-то расплачиваться, и расплачиваются за это не те, кто стремится к совершенству, а те, кто вольно или не вольно вовлечен в орбиту их действий. Стремление к совершенству, таким образом, наиболее ярко выражается в виде азартной скачки вновь пришедших угнетателей по трупам старых угнетателей на спинах угнетенных - через потоки кровавого дерьма в Валгаллу. Этот процесс получил название революции.
  Я не сильно упрощу реальность, если скажу, что во времена застоя человеческим сообществом управляет преимущественно жопа, а во времена революций - преимущественно мозг. Жопа, бесспорно, значительно глупее мозга. Но зато у нее есть одно чрезвычайно ценное качество: она не протестует против наличия в мире дерьма и умеет к нему относиться терпимо и уважительно.
  Мозг амбициозен, жопа альтруистична.
  Мозг и жопа последовательно сменяют друг друга в качестве субстанций, детерминирующих общественное развитие, и только этот выработанный долгой эволюцией баланс спасает нас от скорой и бесславной гибели. Это очень простая мысль, и все нормальные мыслители ее великолепно понимают, но поступают по-разному, в зависимости от того, умные они или дураки. Ленин был умён и амбициозен, он с совершенно фантастической силой стремился к совершенству, истребил ради этой своей пагубной страсти пропасть народу и решительно ничего хорошего не добился, кроме того что после смерти попал в Мавзолей. Сократ был альтруистичный дурак, он лично для себя ничего не хотел, он просто любил граждан своей страны такими, какие они есть, желал им добра и пытался помочь отеческим добрым советом. А они его за это отравили. В моем понимании Ленин, безусловно, олицетворяет мозг, а Сократ, разумеется, жопу. Так-то то оно так, да только Сократ мне почему-то все равно гораздо более симпатичен, чем Ленин.
  Итак, мой милый читатель, мы с тобой только что выяснили, что ни альтруизм, ни стремление к совершенству, взятые в абсолюте, отнюдь не являются благом. Благо возможно только при соединении этих вещей в определенной пропорции, которая пока - увы - неизвестна. Эта метафизическая субстанция, порождающая благо, как философский камень золото, еще ждет своего изобретателя.
  И вот теперь, мой дорогой читатель - теперь, когда твоя голова уже опечалена знанием, ты вероятно, согласишься, что все, что изобретено человеком для других людей, носит чрезвычайно двойственный характер, и никогда нельзя сказать, больше ли от изобретения пользы или вреда, и это касается не только противопехотной мины и кредитной карты, но и памперсов, презервативов и напитка Кока-Кола. Вы спросите, почему? Да потому что абсолютное большинство изобретений делаются именно из стремления к совершенству, то есть представляют из себя инструмент, с помощью которого можно оседлать своего ближнего и скакать на нем через грязь и неудобья в царство собственного благоденствия. В то же время из альтруизма изобретают очень немногие вещи, такие, например, как прокладки "беруши". Сунул их в уши и - можно спокойно позволить соседям по этажу быть такими, какие они есть: пусть они себе орут, матерятся,  бьют посуду, топают как слоны и опрокидывают мебель. Имея в ушах такие замечательные прокладки, вполне можно проявить альтруизм и не вызывать милицию к не в меру шумным соседям.
  Может быть, если бы кто-то, движимый одновременно чувством альтруизма и стремлением к совершенству, изобрел прибор, какое-нибудь необыкновенное зеркало, которые показывало бы каждому человеку его душу в явном виде, раскрывало её тайные стремления, её предназначение в мире, указывало бы верный путь к духовному совершенству, источнику всех прочих благ - может быть, тогда соседи стали бы счастливы и перестали напиваться, ссориться и шуметь? Может быть, такое зеркало принесло бы неслыханное счастье всем без исключения людям?
  Впрочем, любая вещь может быть использована превратно, и нет никакой гарантии, что даже такое замечательное, альтруистичное зеркало окажется вполне безобидным.
  Большинство же изобретений ни капли не альтруистичны и поэтому уж точно небезобидны. Такие, например, как печатный станок, сотовый телефон, скоростной лифт, соска-пустышка, реактивная тяга, прецессирующие колебания с затухающей амплитудой, уксуснокислое брожение, эффект Заебека, а также двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс, открытый военным инженером Виктором Витальевичем Пыхтяевым. Вот про эти два последних явления и пойдет мой дальнейший рассказ.
 
   
 

2.


 
  Там за стеной за стеночкой,
За перегородочкой
Соседушка с соседочкой
Баловались водочкой,
Все жили вровень, скромно так,
Система коридорная,
На тридцать восемь комнаток
Всего одна уборная...
  В.Высоцкий
 
  Подполковник инженерных войск В.В.Пыхтяев не сразу родился подполковником. Даже, скорее, наоборот - он родился хилым и болезненным мальчиком у мамы-одиночки Марии Ивановны Пыхтяевой в городе Бурчанске, километрах в двухстах от Москвы. Не ищите его на карте - город закрытый, и неизвестно, открыли ли его с тех пор или так и не открыли. Америке повезло, ее-то в конце концов все-таки открыли, а вот откроют ли когда нибудь город Бурчанск - это еще никому не известно.
  Так вот, в городе Бурчанске центральная улица называется Первомайским проспектом. Вдоль всего проспекта посажены тополя, и все бурчанцы летом отплевываются от тополиного пуха и трут глаза. А когда глаза кое-как протерты и уже могут смотреть по сторонам, то взору их обладателя представляются трех-четырех этажные дома, с облупленными, давно не крашенными фасадами, вездесущие воробьи, вездесрущие голуби, ямы и трещины в асфальте мостовой и тротуаров, пошатывающиеся прохожие, а также сумрачные арки и ворота, ведущие во внутренние дворы. В одном из таких дворов, по адресу Первомайский проспект д.22А, стоит ветхий двухэтажный дом Бурчанской окружной квартирно- эксплуатационной части, или сокращенно КЭЧ, относящейся к ведению военного округа. Дом этот заполнен жильцами, как тараканами, и тараканами, как жильцами.
  В глубине двора находится склад военного госпиталя, и рядом с ним складская помойка, которая зверски воняет дустом и еще какой-то страшенной химией. Но жителей дома 22А дустом не убъешь - не те это люди. Они этого дуста попросту не замечают. Никому даже и в голову не придет набрать телефонный номер и пожаловаться, что их травят дустом. Да и набрать его было бы крайне затруднительно, потому что телефона в этом доме нет вовсе - никто и не подумал его туда подвести. Но и на это тоже никто не жалуется, потому что главная беда в этом доме не в том, что там нет телефона, а в том, что жить в этом доме можно, а вот срать - нельзя. Разве что в ведро или на горшок. Нет в доме 22А ни водопровода, ни канализации. Так что если бы в телефон можно было бы срать, его бы туда, конечно, подвели немедленно. Но в доме, где нет унитаза, телефон - это никому не нужная роскошь. Подумайте, разве логично иметь у себя что-то роскошное, не имея при этом самых элементарных удобств?
  Все удобства в этом доме находятся во дворе, хотя удобствами их назвать язык не поворачивается. Скорее, это неудобства, а если уж правду сказать - то форменные мучения. Покосившийся туалет, сколоченный из гнилых досок, постоянно измазан скользкой жижей. Стоит он прямо под окнами и в знойные дни радует жильцов особо полновесным ароматом, а рядом с туалетом стоит сколоченная из таких же гнилых досок деревянная помойка, наполненная отбросами, плавающими в мутной юшке, состав и запах которой близок к той жиже, что находится  в туалете. Перед обветшалым деревянным подъездом находится бугорок, покрытый липкой мокрой глиной и кошачьими экскрементами. На этом бугорке стоит водяная колонка. Колонка отстоит от туалета всего шагов на десять, но и это тоже никого не смущает. Набранную из-под колонки воду жильцы пьют, не кипятя. Впрочем, водку они пьют гораздо охотнее, чем воду. Не верите - можете поставить простой и убедительный эксперимент. Приезжайте к дому 22А с ящиком водки, а ещё лучше - с двумя, и попросите жильцов выпить все прямо у вас на глазах, и как можно быстрее. Часы для измерения результатов никак не годятся: необходимо иметь при себе секундомер фирмы "Касио".
  Дом газифицирован - это безусловная победа социализма. На каждом из двух этажей в коридоре стоит девять двухконфорочных газовых плит, по числу квартир. Плиты стоят прямо перед дверями и усердно чернят и без того уже черные потолки, а в воздухе висит мутное, душное марево, чад и копоть. Газ-то подвели, а вот про вентиляцию никто даже не вспомнил. Визжат грудные дети, мужики густо матерятся, бабы охают, вопят и тоже матерятся, летом в комнатах и коридорах жужжат полчища мух, залетающих с помойки и туалета... Короче - нормальная жизнь, как везде.
  И еще в жизни всех без исключения обитателей дома номер 22А была мечта. В жизни человека всегда должна быть мечта. Когда у нескольких людей есть одна общая мечта, которая всех объединяет, это просто здорово! У жителей дома номер 22А была мечта, которая объединяла всех их без исключения. Это была мечта о том, что когда нибудь городские власти снесут дом номер 22А, и расселят всех жильцов в отдельные квартиры со всеми удобствами, где есть ванны и раковины, и белоснежные фаянсовые красавцы унитазы, где вода "вольная", а не "невольная", то есть, не надо воду наносить руками в ведрах, а потом таскать помойные ведра и выплескивать их на помойку - вода приходит и уходит сама. В доме номер 22А была своя группа активистов, которая хотела приблизить мечту к жизни как можно скорее. Группа активистов добивалась того, чтобы городские власти поставили дом 22А на учет как барак. Она вела оживленную переписку с многочисленными инстанциями, в дом приходили с инспекциями разные комиссии, проводили замеры и уходили. Проходили месяцы и годы, но все оставалось по прежнему.
  Теперь эта мечта умерла вместе с прежней доперестроечной жизнью. Дом номер 22А так и стоит до сих пор, и в нем до сей поры не живут, а маются жильцы, у которых новая светлая жизнь, принесенная ветром перемен, отобрала последнюю и единственную светлую мечту, объединявшую жителей дома.
  Теперь в этом доме страшно. В нём нет больше общей мечты, в нём каждый сам за себя, и запах алкогольного перегара, в котором прожило жизнь старшее поколение, сменяется запахом анаши.
  В этом доме и вырос Витя Пыхтяев. Из этого дома ходил он в начальную, а потом в среднюю школу, из этого дома провожала его когда-то красивая и статная, но рано постаревшая мать в Сибирско-Ленинское военно-инженерное училище имени товарища Менжинского. Училище это находилось в крохотном городке под названием Ленинск-Сибирский, запрятанном где-то в таежной глухомани. В позднейшие времена городу вернули его историческое название Сибирская Язва. Училище это существует и поныне: теперь оно называется Сибиреязвенное военно-инженерное училище имени маршала Жукоссовского. Училище до сих пор ежегодно выпускает военных инженеров, молодых летёх, которых всюду в войсках называют сибирскими язвенниками.
  В поезде постриженный наголо Витя вспоминал, как мать сиротливо стояла на перроне, совсем одна, и все три дня пути тихонько грустил на верхней полке, в то время как будущие сокурсники, не переставая, жрали водку и самогон, рассказывали похабные истории и демонстрировали друг другу блатные татуировки, а также шары и усики, вмонтированные в их естество народными умельцами. Не то чтобы Витя не мог быть как все - скажем, выпить стакан водки и рассказать что-нибудь "про пизду". Да мог, конечно, чего там! Только Вите было очень грустно, а слова "пизда" и "хуй" еще больше увеличивали грусть, потому что он их слышал каждый день. Дело в том, что в доме номер 22А по Первомайскому проспекту эти слова произносились вслух ничуть не реже, чем в вагоне, где ехали будущие курсанты. Правда в доме 22А эти слова говорили либо со злобной, либо с печальной интонацией, а отнюдь не с веселой бравадой, и употребляли преимущественно метафорически. Вот поэтому Витя еще не успел уехать, как уже затосковал по матери и по своему родному дому. Тебе, читатель, наверное, удивительно, как это по такому дому можно тосковать? А ты перечитай "Принц и нищий" Марка Твена - и наверняка поймешь, в чем тут дело.
 
 

3.


  Опа! Опа!
Хуй, пизда и жопа!
А еще похлеще
Хуй, пизда и клещи!
А еще попозже
Хуй, пизда и дрожжи!
  Рязанская припевка
 
  А дело-то, мой милый читатель, чрезвычайно простое: уродливый натурализм бедного и неустроенного существования превращает каждую жизненную необходимость в мучительную проблему, острота которой сравнима с острой потребностью покакать, имея гнойный чирей на заднем проходе. Необходимость постоянно решать такие проблемы обнажает до предела сущность жизни. Раз познав и увидев эту сущность в голом и уродливом виде, без прикрас, уже невозможно отойти от этой жизненной схемы. Она останется образом мира и руководством к действию на всю жизнь. Фарфоровые удобства и плюшевая роскошь никогда уже не станут жизненной схемой для человека, выросшего и познавшего жизнь в доме номер 22А. Скорее всего, он будет относиться к ним, как относится врач-гинеколог к тем рюшечкам с бахромой и кружавчиками, которые снимает пациентка, перед тем как усесться на уродливое металлическое кресло, раздвинуть ноги, обперев их об холодные металлические рогульки-подставки, и показать доктору голую пизду. Рюшечки очень красивые, спору нет, и кружавчики тоже хороши, да только в представлении доктора они они не имеют к голой пизде никакого отношения.
  Но согласитесь, ведь нельзя жить без гармонии в душе. Спору нет, человеческая душа очень прочна, она многое может пережить, многое вынести, но только не отсутствие гармонии в мироздании. В отсутствии таковой душа становится хрупкой до чрезвычайности, и любое прикосновение может разбить ее в мельчайшую пыль - ту самую, из которой, по мнению ученых, состоит Млечный путь. Вот поэтому-то душа ищет гармонию постоянно и упорно, как рак-отшельник ищет подходящую скорлупку-раковину и актинию, чтобы спрятать от опасностей свое нежное тело. И если с детства лишить человека рюшечек и кружавчиков, обрамляющих голую пизду, то его отчаявшаяся душа в конце концов просто-таки вынуждена найти столь необходимую для жизни гармонию в одной голой пизде, безо всяких прикрас. Вот так и Витя Пыхтяев нашел свою гармонию в доме номер 22А.
  За тонкими щелястыми стенками-переборками невозможно скрыть никаких проявлений жизни, даже если очень стараться. Но никто из жильцов особо и не старался их скрывать. Витя был очень пытлив к жизни, он с детской любознательностью наблюдал за жизнью жильцов- соседей через щели в стенах, как врач-гинеколог наблюдает за деятельностью женского организма через щель, предоставленную природой отнюдь не для наблюдения. Таких замечательных щелей в природе, к сожалению, очень мало, и человек вынужден вести себя по отношению к природе крайне грубо и бестактно, прорубая и проковыривая необходимые щели и дыры для наблюдения и вмешательства, в случае отсутствия естественных отверстий. В сущности, любая информация, полученная разумом от природы - это новая свежая рана на теле природы с одной стороны и новая скорбь познающего разума - с другой. От постоянного и непрерывного взаимодействия человека и природы ни одной из воюющих сторон легче, в общем, не становится.
  Витя Пыхтяев понял эту простую истину очень рано, наблюдая, как жильцы воровали по мелочи друг у друга, как ошпаривались кипятком, чистили картошку и лук, как стирали вонючее белье в грязном корыте, как считали засаленные мятые рубли, пили водку, похмелялись и снова пили, как зачинали-наёбывали, рожали и нянчили детей, продавали краденое, садились в тюрьму, выходили из тюрьмы, ложились в больницу, в конце концов, просто умирали и переселялись на Сысоевское кладбище. "Эк ты хватился!",- говаривали бывало бурчанцы,- "Петрович-то уж полгода как на Сысоеве!".
  Витя Пыхтяев очень любил Сысоевское кладбище. Он любил бродить между могилами и рассматривать фотографии и надписи, любил смотреть, как угрюмые мужики копали новые могилы. Эти страшные ямы в земле не вызывали у Вити никакого ужаса. Все казалось ему очень простым и естественным. Несмотря на ранний возраст эти ямы манили Витю к себе, притягивали и очаровывали его своими зияющими пустотами и вывороченной из глубины мягкой клейкой глиной. Они рассказывали волшебные сказки о пушистой постели, нашептывали слова утешения и обещали последний приют усталому страдальцу. Витя любил сидеть на краю свежевырытых могил, болтая ногами, и слушать эти сказки под аккомпанемент гула и рокота большой автотрассы, проходящей почти впритирку к кладбищенской ограде.
  Когда нибудь, увы, мой читатель, похоронят и меня. Я хотел бы лежать на придорожном сельском кладбище у самого края дороги, под покосившимся камнем, и денно и нощно слушать гул моторов и шорох автомобильных шин. Как знать, может быть, и ты когда-нибудь проедешь мимо... Наша встреча будет коротка, и ты никогда о ней не узнаешь. А о многом ли ты вообще знаешь, мой милый читатель, многое ли ты можешь почувствовать? И если я скажу, что мертвые иной раз чувствуют и понимают лучше и тоньше, чем живые, что ты можешь на это возразить?
  Наискосок через дорогу от дома номер 22А по Первомайскому проспекту находится угрюмое трехэтажное здание, напоминающее своим видом тюрьму. На здании, однако, имеется мемориальная доска, на которой под слоем пыли и грязи можно прочитать надпись: "Эту школу окончил в 1937 году известный академик Иван Арсентьевич Клюшкин-Перхунов". Есть и вывеска с надписью "Средняя школа номер сорок пять с производственным обучением".
  Витя Пыхтяев был не только страстным и неутомимым наблюдателем жизни и тайным поклонником смерти.  Он был к тому же весьма любознательным учеником, правда с одной существенной оговоркой: его почти не интересовали такие знания, которые нельзя было применить сразу после урока. По этой причине история, география и обществоведение не были в числе любимых Витиных предметов. Зато никто из одноклассников не знал лучше Вити химию и физику. Витя постоянно что-нибудь изобретал. Нельзя сказать чтобы изобретения эти сослужили хоть какую-то пользу изобретателю или кому либо еще. Как правило, все эти изобретения либо взрывались чуть ли не в руках изобретателя, либо горели, светясь ярким цветным пламенем, либо ездили вкривь и вкось по столу или иной ровной поверхности, либо плавно летали под школьным потолком, либо мигали лампочками и издавали мерзкие звуки.
  Витя очень сетовал, что самые лучшие свои изобретения он не может претворить в жизнь из-за того что естественные законы этому препятствуют. К числу таких изобретений относился например прибор для мгновенного охлаждения предметов, черная лампочка, при включении которой все вокруг погружается во тьму, карманный телескопический лом, который можно вынуть из кармана, раздвинуть, как антенну, подолбить что-нибудь, а потом собрать и сунуть обратно в карман, а также мясорубка, которая в зависимости от направления движения шнека может смалывать мясо в фарш или наоборот восстанавливать смолотый фарш в цельное мясо, а еще - электронный микроскоп с цветным изображением, а еще вентилятор для развития быстроты реакции - с выключателем, расположенным на лопасти.
  Однажды, когда Витя учился уже в восьмом классе, ученикам неожиданно отменили уроки и отправили домой на час - переодеться в парадную форму. Оказалось, что известный академик Клюшкин-Перхунов приехал в Бурчанск по семейным делам и неожиданно решил навестить родную школу. Встреча со знатным земляком очень понравилась ученикам. Маленький подвижный старичок совсем не задавался и не чванился. Он задавал ученикам множество вопросов про их учебу и жизнь и сам отвечал на вопросы: почему муха умеет ходить по стене, а кошка нет, зачем американцы изобрели атомную бомбу, можно ли скрестить кита и носорога, что такое "экслибрис"... Дети любят задавать детские вопросы. Витя тоже задал свой вопрос:
  - Иван Арсентьевич, скажите, а откуда берутся изобретения и открытия?
  Известный академик неожиданно встал со скрипучего деревянного учительского стула и взволнованно заходил перед доской, потирая маленькие сухие ручки:
  - Вы знаете, молодой человек, а ведь и я тоже всю жизнь думаю, откуда берутся открытия и изобретения. И вы знаете, согласно одной из современных теорий, человек ничего нового не открывает и не изобретает. Он только повторяет природу, то есть то, что уже существует. Главное - уметь увидеть в природе то, что до тебя еще никто не видел и сделать так, чтобы это смогли увидеть все. Вот это, пожалуй, и есть открытие.
  Витя подумал и покачал головой:
  - Ну, Вы наверное, про Ньютона думали, которому закон всемирного тяготения на голову упал. А вот Бетховен где увидел в природе Лунную сонату?
  Известный академик внимательно посмотрел Вите в глаза, затем глянул в журнал и неожиданно назвал его по имени отчеству:
  - Видите ли, Виктор Витальевич, Вы сейчас задали мне чрезвычайно интересный и спорный философский вопрос. Я могу ответить на него приблизительно так: природа - это не только то что вне человека, но и то, что внутри человека. Осознать и выразить эту природу посредством высокого искусства - это значит не только увидеть что-то новое и важное в собственной природе, не только почувствовать это, но и выразить это так, чтобы почувствовали другие. Все люди чувствуют собственную природу, но к сожалению, не каждый может выразить ее посредством искусства и подарить это выражение людям на века.
  - Я понял, Иван Арсентьевич! Волки тоже смотрят на Луну и чувствуют свою природу. И Бетховен смотрел на Луну. Но Бетховен считал, что выть - это некультурно, и вместо этого сочинил Лунную сонату. А у нас в семнадцатой квартире, прямо через стену живет плотник Осип Данилович. Он как напьется, то воет как волк и матерится ужасно, даже без Луны. Вот я и думаю, если бы он мог тоже сочинить что-нибудь такое как Лунная соната, или хотя бы пластинку купил, он бы как выпьет, не выл, а слушал бы Бетховена. Только он пластинку не купит, он все деньги пропивает, он еще и у моей мамы занимает в долг до получки, и у других соседей...
  - Виктор Витальевич, Вы замечательно разобрались в существе вопроса! Честно признаюсь, намного лучше меня. Только один момент мне непонятен: ну почему же это надо пить водку перед тем как слушать Бетховена?
  Витя замялся с ответом. Он не понимал, зачем надо слушать Бетховена, если тебе не хочется выть от тоски. Осип Данилович невесть как давно сожительствовал с Витиной мамой, с молчаливого согласия соседей, и поэтому Витя весьма часто общался с хмурым плотником, смотревшим на мир исподлобным волчьим взглядом, и хорошо знал, что у него на душе. Он много раз видел, как Осип Данилович ходит по своей комнатушке как зверь по клетке, потому что ему не хочется выть, потому что вообще ничего в этой безобразной жизни уже не хочется, а это страшнее всего. Вот если выпить, то начинает хотеться выть, и это уже намного легче. Витя хорошо понимал пытливым, недетским уже умом, что трезвый Осип Данилович может порезать себе вены, как он уже сделал один раз, или кого-нибудь убить. А пьяный Осип Данилович - сам себе Бетховен. Витин разум, сформированный домом номер 22А, решительно отказывался понимать, какой смысл слушать Бетховена в трезвом виде.
  Но тут в академический спор вмешались Витины учителя и одноклассники, до этого безмолвно наблюдавшие, как восьмиклассник Пыхтяев на равных беседует с известным академиком. Все они немедленно и дружно стали произносить известные лозунги об абсолютном вреде и недопустимости пьянства и алкоголизма, а после этого беседа приняла совсем другое направление, и вскоре известный академик распрощался с ребятами и учителями, и черная обкомовская "Волга" увезла его в совсем другую жизнь, чем та, которую всю жизнь видел Витя Пыхтяев.
  Согласно завещанию академика Клюшкина-Перхунова, его похоронили на Сысоевском кладбище, где уже покоились его родители и другие родственники. Новоиспеченный лейтенант инженерных войск В.В.Пыхтяев, приехав в родной город на побывку, посетил его могилу и осторожно прикрепил к ограде титановую пластину с надписью: "Главное - уметь увидеть в природе то, что до тебя еще никто не видел и сделать так, чтобы это смогли увидеть все." Этой пластины, читатель, ты уже там не найдешь. Охотники за цветными металлами постсоветских времен вырвали ее с корнем и сдали в лом.
 
 

4.


 
  Как много нам ошибок трудных
Готовит просвещенья дух...
 
  Ас Пушкин
   
  Жопа: вид спереди.
  Анекдот времен развитого постмодернизма
 
  Лейтенант Виктор Пыхтяев последовательно получал очередные звания и благодаря своей неугомонной настойчивости сумел исхлопотать себе место в адъюнктуре, где посвятил несколько лет изучению прикладной физики и решению различных военно-технических проблем. После адъюнктуры кандидат физико-технических наук майор Пыхтяев был направлен для продолжения службы в научно-исследовательский отдел одного из больших и очень закрытых начно-исследовательских учреждений министерства обороны, которые в народе называли "ящиками". Там он продолжил работу по изучению физических явлений, известных в науке как эффекты Заебека и Пельтье, в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса, открытого им во время обучения в адъюнктуре и детально описанного в его кандидатской диссертации. Термоэлектричество и пьезоэлектричество, действуя совместно, должны было вызвать к жизни совершенно новое, поистине фантастическое физическое явление, не имеющее с электричеством ничего общего.
  Согласно новой физической теории, разработанной подполковником Пыхтяевым, принципиально возможно было сконструировать прибор, вызывающий релятивистские пространственные смещения и завихрения, без участия высоких энергий и околосветовых скоростей. Однако, просчитать в деталях, как будет протекать новый физический процесс, подполковник не мог. Прибор мог только создать начальные физические условия для протекания процесса, но предсказать, в каких координатах будет протекать явление, было пока невозможно. Могло случиться например, что в контуре прибора оказался бы маленький кусочек неизвестной галактики, к примеру, участок раскаленной звезды, или кусок древней скалы на далекой холодной планете, выстуженной вечным космическим холодом... Или вдруг показалась бы там голова собрата по разуму с пятью глазами и сказала бы что-нибудь десятью ртами...
  Виктор Витальевич горячо взялся за дело, чтобы поскорее открыть дверь в неведомое - надо было придумать техническое обоснование, убедить начальство, организовать новый проект... Через одиннадцать месяцев первый экспериментальный образец прибора был готов, но ни одна душа во всем институте, кроме нашего изобретателя, не знала истинного его назначения - в документах значилось что-то совершенно ординарное и невзрачное. Подполковник Пыхтяев сознавал всю важность своего открытия и не решался посвятить кого-либо в его истинную суть раньше времени. Он твердо решил попробовать первый раз открыть дверь в неведомое, не посвящая начальство в истинную суть своих экспериментов. Все-таки в нем было еще очень много от того мальчишки Вити Пыхтяева из дома номер 22А.
  Это очень романтично, невероятно любопытно и конечно же страшно - в полном одиночестве открывать дверь в неведомое. По форме и внешнему виду прибор напоминал большое зеркало на подставке, типа трюмо. С тем отличием, что никто не знал, что появится в его таинственном зазеркалье. Было и еще одно отличие. В зазеркалье можно было сунуть руку и потрогать неведомое. Да что там руку - туда можно было засунуть даже голову или любую другую часть тела. Правда целиком туда влезть было все же нельзя - объем наводящего контура был для этого маловат.
  Итак, Виктор Витальевич остался на службе допоздна, сославшись на необходимость закончить стандартную серию расчетов. Убедившись, что в лаборатории никого нет, он закрыл дверь на ключ и включил прибор бестрепетной рукой. Ничего особенного не произошло. Темная зеркальная поверхность осветилось мягким светом, и подполковник увидел прямо перед собой в "зеркале" обнаженный мужской зад, странно знакомый по форме. От неожиданности подполковник громко пукнул, и при этом увидел и услышал, как одновременно пукнула обнаженная задница в "зеркале". Виктор Витальевич был опытный экспериментатор, и поэтому сразу же смекнул, что эта задница могла принадлежать только одному человеку - тому самому, который проводил эксперимент. Было, правда, совершенно непонятно, почему задница в "зеркале" оказалась голой, в то время как на подполковнике был надет китель, и разумеется, форменные брюки, а под ними уставное белье. Эксперимент явно получился в традиции старых добрых школьных времен...
  И тут к чести нашего героя надо сказать, что подполковник Витя Пыхтяев нисколько не огорчился: он ведь был философ, взращенный в доме номер 22А по Первомайскому проспекту. Подполковник сунул руку в "зеркало" и задумчиво почесал собственную голую задницу. Из зеркала неожиданно раздалось довольное покряхтывание. Экспериментатор прислушался, пожал плечами от удивления, а затем вынул руку из зеркала и проделал тоже самое через брюки, без помощи прибора. На этот раз никто не кряхтел. Получалось, что с помощью эффекта Заебека можно почесать собственную голую задницу, просунув руку в "зеркало", где она как бы отражается, не снимая при этом кителя и брюк, и даже не ослабляя ремень. Что касается факта кряхтения, то этот эффект явно выходил за рамки того, что можно было хоть как-то объяснить.
  Многое передумал о своей жизни и о науке подполковник в ту самую ночь... Такой вот казус: хочешь увидеть сам и показать миру что-то совершенно новое, делаешь открытие всемирного значения, а потом проходит время, и оказывается, что ты не открыл ничего нового, а всего лишь научил человечество смотреть на собственную жопу под новым, неизвестным современной науке ракурсом, в результате чего никто не узнает истинной сути увиденного предмета. А тут такое счастье выпало: распознать жопу с самого начала. Нет, огорчаться тут решительно нечему, наоборот - радоваться надо!
  Однако, философия философией, а ведь есть еще и начальство, которому жопу в зеркале не покажешь, потому что научная тематика стоит в плане лаборатории, и под нее списывают средства и оплачивают рабочее время. Кто ж это позволит - вот так взять, да и похерить результаты экспериментов, целую научную тематику, под которые фонды выбирают? За такие дела, бывает, и погоны срывают! И наш подполковник сел писать отчет о возможности военного применения эффекта Заебека. Сто сорок семь страниц научного отчета родились как песня, и отчет был немедленно положен на стол вышестоящему начальству. Отчет был составлен по-военному четко и грамотно: выгода и перспективность применения двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса в военных целях были представлены со всей несомненностью, в результате чего выпуск "зеркала" инженера Пыхтяева был поставлен в план, а еще через полгода предприятие начало выпускать прибор малой серией.
  Ты теперь, читатель, верно думаешь, а с какой целью же подполковник Пыхтяев изобрел свое зеркало? Из альтруизма или из стремления к совершенству? Да только кто же тебе сказал, дорогой читатель, что все изобретения делаются либо из альтруизма, либо из стремления к совершенству? Ведь есть еще и просто любопытство, которого у Вити Пыхтяева всегда было хоть отбавляй. Простое, старое как мир, любопытство, которое, как гласит английская пословица, погубило кошку. Подозревать нашего героя в альтруизме или в стремлении к совершенству просто глупо или по меньшей мере нелогично. Ни то, ни другое просто не может быть в характере человека, высросшего в доме 22А, где торжествует жестокая жизненная правда. Эта жизненная правда чужда всякого альтруизма, потому что в ней каждый борется за свою собственную жизнь. Эта правда также не имеет ничего общего со стремлением к совершенству, потому что она сама по себе уже есть совершенство, во всей его убогости и неприглядности.
  Подлинное совершенство - это в первую очередь простота, и чем больше простоты - тем больше совершенства. И в этом смысле дом номер 22А - это образец совершенства. У жильцов дома 22А почти все время и все силы уходили на борьбу за успешное отправление их животных надобностей в отсутствие необходимых для этого условий, и в этом они достигли совершенства. В этом суровом и безрадостном совершенстве не было ничего лишнего, ничего наносного, лицемерного, никаких рюшечек и бахромочек: одна голая пизда. Ну и разумеется хуй, рот и жопа. Именно эти самые слова чаще всего и произносились в доме номер 22А и произносятся по сей день: четыре кратких, грубых, выразительных слова, дающие исчерпывающий ответ на вопрос о характере и способе связи животного естества с внешним миром - связи, обслуживание которой составляло альфу и омегу существования этих несчастных людей. Простое животное любопытство, под стать кошачьему, делало жизнь этих людей все же больше похожей на животную, чем на растительную. Это самое любопытство в конце концов и сделало мальчика, выросшего в убогом вонючем бараке, ученым-экспериментатором.
  Человек всегда шел к истине долгим и трудным путем. Сперва он учился отличать собственную жопу от остального мира визуально и наощупь, потом изобрел зеркало и научился рассматривал свою жопу в одно, а затем и в два зеркала. Кроме того, он изобрел напильник, и подумайте сами, как же можно было обойтись без знаний о том, что произойдет, если вставить напильник в жопу? И вставляли - сперва для того чтобы получить необходимые знания, и продолжают вставлять по сей день, потому что надо же полученные знания как-то применять, а иначе - кому они нужны!
  "Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда",- писала когда-то Анна Ахматова... А ведь открытия и изобретения произрастают, в сущности, из не меньшего сора, а точнее, из почвы, а еще точнее, из вселенского дерьма, на котором, собственно, все и растет. Подумать только, сколько изобретений и открытий было сделано только потому, что кому-то было чрезвычайно любопытно, что произойдет, если засунуть напильник в жопу. Человек обладает двойственной натурой, и поэтому он всегда должен понимать и быть готов к тому, что все, что бы он не изобретал, он изобретает на свою собственную жопу, и только с этим пониманием и с этой готовностью он может продолжать свой долгий и трудный путь к истине и совершенству.
  Человек и поныне идет к истине и к совершенству долгим и трудным путем. Иногда приходится по многу лет подряд изучать эффект Заебека в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса, чтобы в заключительном эксперименте увидеть собственную жопу под новым, неизвестным современной науке ракурсом. И в этом тоже есть глубокий смысл: жопа, увиденная непосредственно, то есть, обычным путем, еще не есть ни открытие, ни совершенство. Но когда ученый и философ, последовательно проходя через все стадии созревания идеи и ее технического воплощения, приходит в результате сложных рассуждений и экспериментов все к тем же фигурам, виденным, как писал всем известный классик,  уже миллиарды раз и отложенным в общественной практике, то жопа, увиденная в качестве одной из таких фигур - это уже значительное открытие. Я не стану утверждать, что остальные три фигуры - это рот, хуй и пизда, но если читатель это уже подумал, то и опровергать эту очень логичную мысль я тоже не имею права.
  Итак, необыкновенному зеркалу инженера Пыхтяева было присвоено кодовое название "Прибор КЗП-72/11", и под этим скучным названием оно стало выпускаться малой серией. Прибор очень походил на обыкновенное зеркало на треноге, и решительно ничего в его внешнем виде не говорило о наличии в его корпусе атомных батарей, а также о том, что в приборе используется эффект Заебека в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса. Как известно из популярной пословицы, "где начинается армия, там кончается порядок". Прибор инженера Пыхтяева не стал исключением из этого правила. При перевозке одной из партий были утеряны накладные, в результате чего груз приняли под опись, и не вдаваясь в детали, отправили всю партию ни больше ни меньше как на мебельный склад военного округа. К чему это недоразумение привело, мы скоро с тобой увидим, дорогой читатель.
   

5.


 
  Человеку, имеющему мечту, угрожают две опасности: первая -
что его мечта не сбудется, и вторая - что его мечта сбудется.
  Сен-Бернард Шоу
 
  А теперь, мой милый читатель, давай с тобой перенесемся из лаборатории и мебельного склада на сцену театра оперы и балета, где с большим блеском выступал кадровый офицер советской армии. Офицер в обтягивающем бледно-розовом трико бегал по сцене на цыпочках и совершал виртуозные пируэты, па и фуетэ. Никто этому не препятствовал, потому что сей офицер служил в ансамбле песни и пляски Советской Армии. То есть, он был артист. Точнее - танцор. Еще точнее - всемирно известный танцор. Офицера-танцора звали Халиван Хутебеевич Набздиев. В войсках офицер-танцор был более известен под именем Хуйливам Хуйтебеевич. Впрочем, это не сильно огорчало офицера-танцора. Гораздо больше его огорчала собственная неблагозвучная фамилия, которая звучала вполне благозвучно и даже мелодично на его родном чургун-кулбакском языке. Впрочем, само понятие "фамилия" не имеет смысла в чургун-кулбакских традициях. Родители назвали будущего советского офицера именем Халиван, по прадеду. А его полное чургун-кулбакское имя звучало так: Халиван Хуйтуп-Куюм Набзди бен Хутебей, где имя Набзди было родовым именем. Советская паспортная система лихо сделала из Набзди Набздиева, также как из Магомая она сделала Магомаева, из Муртазы - Муртазова, а из фон Каста - Фонкаста. И то сказать, если из имени Насрулла легко получается фамилия Насруллин, то чего уж там церемониться с Набздиевым - все один к одному...
  Сменить фамилию советскому офицеру сложно, почти невозможно - ведь необходимо отразить смену фамилии во всех документах. Поэтому всемирно знаменитый офицер-танцор Набздиев нашел выход. Он добавил к своей неблагозвучной чургун-кулбакской фамилии благозвучный сценический псевдоним и стал называть себя Душинским. Впрочем, чургун-кулбакская фамилия не захотела просто так уступить место новой и осталась служить своему хозяину, как верная собака, как он ни старался прогнать ее прочь пинками. На афишах военного танцора прочно обосновалась двойная фамилия Набздиев-Душинский. Вот под этой двойной фамилией он и завоевал всемирную славу великого танцора. Женщины всего мира млели при одном упоминании этой фамилии, а когда в городе появлялись афиши, возвещающие о предстоящих гастролях, они томно закатывали глаза, приходили в состояние, близкое к невменяемости, и со всех ног бросались покупать билеты.
  Впрочем, влюбленные девушки и женщины не имели абсолютно никакого шанса на взаимность чувств, даже чисто гипотетического. А вот лица мужского пола такие шансы вполне имени. Как вы уже догадались, помимо необычного чургун-кулбакского имени, Халиван Хутебеевич имел также нетрадиционную сексуальную ориентацию. Он был, как выражаются американцы, любящие краткие слова, гэй. Или говоря более привычным языком, педераст. Одним словом, гомосексуалист. Танцор-гомосексуалист Набздиев обожал хорошенькие юношеские и мужские попки. Он просто охотился за ними, где бы он ни был. Крепкие мускулистые попки накачанных мальчиков, нежные попки юношей-трансвеститов, носящих женские платья, белые попки, черные попки, попки шоколадного цвета... Наш нежный герой обожал гладить эти попки руками, ласкать их и целовать, массировать слюнявыми пальчиками задний проход, впиваясь все глубже, раскрывая все шире, и потом осторожно раздвинуть ягодицы и... Впрочем, наш герой сам обладал замечательно красивой задницей и с большой готовностью подставлял ее для подобных же манипуляций. У Халивана Хутебеевича была одна сокровенная мечта: совершить высший акт любви с собственной попкой. Он очень любил рассматривать в зеркало свой зад, обожал гладить и массировать свою попку, но дотянуться до нее, чтобы поцеловать, а уж тем более... нет! Безусловно, мечта великого танцора была обречена остаться всего лишь мечтой...
  А у тебя, дорогой читатель, есть сокровенная мечта? Есть ли у тебя зеркало, в котором ты видишь свои мечты, свои волшебные сны? Просыпаешься ли ты когда нибудь от непонятных подступающих слез, от ощущения, что жизнь твоя проходит мимо, и мечта твоя навсегда останется несбыточной мечтой? Если да, то я поздравляю тебя, мой милый читатель. Ты - хороший человек, и поэтому мечта твоя никогда не сбудется. Но жизнь твоя не проходит мимо, и эти слезы по ночам - они не зря. Проходит жизнь мимо у того, у кого нет мечты, или у того, чьи мечты осуществляются всякий раз легко и без боли. Ну что теперь поделать, если ты выдумываешь себе таинственное зеркало, где проецируются твои туманные мечты, и смотришь в это зеркало украдкой, уголочком глаза, чтобы не спугнуть таинственных химер, которые дразнят твое воображение, и это зеркало служит тебе верой и правдой. И оно будет тебе служить, мой дорогой читатель, до того самого момента, когда ты потеряешь терпение, повернешься к зеркалу своей мечты конкретно и грубо, и без стеснения взглянешь негнущимся взглядом в глубину туманного зазеркалья... Никогда не делай этого, мой милый читатель, если не хочешь обнаружить там ж... гм... даже не знаю, как и продолжить. Одним словом, мой милый читатель, грубая и жестокая реальность еще не убивает романтизма и очарования жизнью. Убить его можешь только ты сам. Не убивай его, я очень тебя об этом прошу. Обращайся бережно с зеркалом своей мечты и никогда не смотри в него трезво, расчетливо и цинично, если не хочешь, чтобы это зеркало сыграло с тобой нехорошую шутку.
  Генералы бывают разные. Бывают боевые генералы, закаленные в сражениях. Бывают ковёрные генералы, которые никогда сражений не видели, и ходят только по коврам военного министерства и Генерального штаба. Бывают также подковёрные генералы, которые плетут интриги и убирают со своего пути конкурентов руками своих коллег. Бывают также свадебные генералы. Но генерал, о котором я поведу рассказ, не был свадебным генералом. Скорее он был похоронным генералом, так как в его ведение входил расчет общих боевых потерь в войсках и человеческих потерь среди гражданского населения в случае различных видов глобальных и местных конфликтов. Сей бравый вояка отличался громким командным голосом и исключительно гадким, скверным, нетерпимым характером. Фамилия этого генерала была Громыхайлов, по видимому из-за особенностей его голосовых связок и манеры говорить. Генерал Громыхайлов не говорил, а лаял, вернее гавкал, как кавказская овчарка - гулко и басовито, и почти всегда злобно. Звали генерала Михаил Михайлович. Обычно людей с таким именем величают "Михал Михалыч".  Но в Генеральном штабе генерал-майора Громыхайлова никто так не звал - ни в глаза, ни за глаза. Скажу всем читателям по секрету: подчиненные офицеры за глаза звали своего начальника Громыхуйлов, а также для разнообразия "Михуил Громыхуйлович". В глаза же они обращались к нему по званию "товарищ генерал-майор", согласно уставу.
  Генерал-майор был вдовцом, а детей у него не было, и посему он проживал совершенно один в огромной генеральской квартире. Жена генерал-майора умерла лет десять назад, замученная и запиленная своим невыносимым супругом. Последний никогда не испытывал ни раскаяния ни сожаления по этому поводу. Смерть жены он отнес на счет боевых потерь в стане противника, так как относился к супруге с непримиримой ненавистью, и за все десять лет после ее смерти ни разу не побывал на ее могиле. Вот такой это был человек - лишенный романтизма, любви, даже простой потребности в обычной человеческой привязанности. И все же, как ни странно, у генерал-майора Громыхайлова тоже была мечта. Генерал-майору очень хотелось, чтобы однажды ему сказали: "Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!" и взяли при этом под козырек не одной, а обеими руками. Генерал-майор почему-то считал, что отдача чести только одной рукой - это явное кривление душой. Одна рука взлетает к козырьку, а другая висит вдоль тела, как сосиска. Никуда это не годится. Конечно же, к козырьку должны взлетать обе руки: вот тут никакой двусмысленности нет, и видно что честь отдается с усердием и без остатка - вся что есть в наличии.
  Обоих вышеописанных офицеров, столь разных по характеру, званию и роду службы, объединяло не только то, что у каждого из них была заветная мечта, а и еще одно гораздо более тривиальное обстоятельство. Оба они по странному совпадению решили прикупить себе мебели, которую они заказали на складе, и в числе прочего оба заказали себе зеркало на подставке. В один прекрасный день к дому каждого из них подкатил фургон защитного цвета с военными номерами, и солдаты быстро перетаскали мебель из фургона в квартиру. Я думаю, ты, мой читатель, уже успел догадаться, что у обоих офицеров кое-какая мебель оказалось не без подвоха. Ну конечно же, это было пресловутое зеркало!
  Вот тут-то и начали происходить вещи, которые, без сомнения, покажутся тебе, дорогой читатель, самыми удивительными в моем повествовании. В квартире генерал-майора Громыхайлова зеркало установили в полутемной прихожей, в дальнем от входной двери углу. В приборе, установленом в стационарное положение, автоматически подключились атомные батареи, и прибор пришел в рабочее состояние. В этом состоянии и застал его генерал-майор, вернувшись вечером со службы. Генерал разделся и прошел посмотреть, хорошо ли  расставили новую мебель. Неожиданно в зеркале показалась толстая солдатская рожа с отвислыми мясистыми щеками, которая уставилась на генерал-майора и лихо гаркнула: "Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!", после чего отдала честь обеими руками, с усердием взметнув их к козырьку.
  Ну что, дорогой читатель, ты уже догадался, кто именно приветствовал генерала из глубины необыкновенного зеркала? И разумеется, ты не веришь, чтобы такое могло случиться. Что ж, бывает. Я и сам не сразу поверил очевидным фактам, даже после тщательного знакомства с ними, и проверки каждого документа и каждого свидетельства на подлинность. Действительно, трудно себе представить, чтобы у генеральской жопы вдруг откуда-то прорезался голос. Мало того, трудно представить себе, чтобы жопа стала приветствовать своего хозяина вопреки Уставу - ведь кто-кто, а уж она-то отлично знала, что ее хозяин вовсе никакой не Маршал Советского Союза, а всего лишь генерал-майор. Между тем, генерал-майор пришел в совершенный восторг от неожиданного и полного исполнения своего желания, причем до такой степени, что ему и в голову не пришло поинтересоваться причиной этого явления. Более того, пройдясь гоголем перед зеркалом раз десять, он стал воспринимать происходящее как должное. А об основной функции зеркала - то есть отражать лицо хозяина и прочие части его тела - генерал даже и не вспомнил, да  и впоследствии не вспоминал.
  Возникает, конечно, еще один вопрос: откуда бы это у генеральской жопы взялись две руки, которые она прикладывала к козырьку. Более того, непонятно, откуда на жопе взялся сам козырек. Что ж тут поделать: во всей этой истории гораздо больше вопросов, чем ответов. Во всяком случае, нечаянный эксперимент, поставленный благодаря обычному армейскому головотяпству, показал, каким образом может проявляться эффект Заебека в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса в мирное время. И надо сказать, эффект в этом случае превзошел все ожидания. Прежде всего, удалось установить, что генеральская жопа прописалась в зеркале постоянно, то есть в отсутствие генерала она никуда из зеркала не исчезала. По прошествии некоторого времени жопа даже стала вылезать из зеркала в отсутствие хозяина и наводить в доме порядок: пылесосить ковры, мыть полы, драить ванну и унитаз. Предвижу, мой милый читатель, твой вопрос: "А зачем?". Ответ на него простой: ведь мы уже выяснили с тобой, что именно жопа является источником альтруизма и просто не может его не проявлять.
  Один раз генеральская жопа забралась на кухню и сварила там замечательный борщ, который генерал-майор мигом уплел, не поинтересовавшись тем, откуда он взялся и кого следует поблагодарить. Наработавшись, жопа забиралась обратно в зеркало и с нетерпением ждала хозяина, а дождавшись, приветствовала его с большим энтузиазмом. Дело дошло до того, что через пару месяцев после появления в доме новой мебели, генерал-майор почувствовал себя почти счастливым, чего с ним отродясь не бывало. Брюзгливая и злобная гримаса на его лице стала постепенно разглаживаться. Единственно, чего генерал-майор не мог понять, это отчего у него по ночам ноют ягодицы. Понятное дело, ныли они от того, что в течение дня его второе "я" из зазеркалья занималось физическим трудом, как и положено заправскому денщику, но генерал об этом, конечно, знать не мог, как не мог он ничего знать про эффект Заебека, и тем более, про двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс.
  Вообще, наука и практика соприкасаются друг с другом таким удивительным образом, что вся сумма знаний известна только тому, чье имя не принято призносить вслух, и только он один может знать, у кого и в связи с каким научным открытием болит голова или что-нибудь еще, как в нашем случае. Когда научно-техническая революция внедряет в повседневную практику что-то новое, почти никто не задается вопросом, какая часть тела от этого может заболеть. Да и по прошествии времени, после того как первоначальный энтузиазм уже поутих, и боль в определенных местах налицо, никто не предпринимает радикальных действий, если только боль можно худо-бедно терпеть. И только когда боль принимает повсеместный и совершенно нестерпимый характер, начинаются поиски причины. Но и в этом случае нет никакой гарантии, что причину устранят, потому что слишком много всего на ней уже завязано: одни эту причину производят и продают, другие делают вид, что устраняют наносимый этой причиной вред - то есть тоже что-то продают. И в результате все при деле. И если взять и уничтожить причину, то куда девать всю эту прорву народа, которая останется без работы? Ведь это  - социальный взрыв, то есть, крайне опасная вещь, и поэтому ни один политик не отважится устранить такую причину. Вот поэтому в нашем странно устроенном обществе такого рода боль предпочитают терпеть, и терпят до последней крайности, то есть - пока жопа не отвалится. И самое печальное в этом то, что это - единственно возможный для общества способ движения вперед.
  И нельзя не двигаться вперед, потому что нельзя стоять на месте. Попробуй только общество встать на месте - и сразу все покатится - думаете назад? Увы, даже и не назад, а в гораздо худшую сторону. И никто не сможет предсказать, что заболит в этом прискорбном случае. Может статься - вообще живого места не останется. Вот поэтому постоянное движение общества вперед - это не чье-то сумасбродное желание, а горькая объективная необходимость, не имеющая решительно никакой альтернативы. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Ведь мы не знаем не только рецепта получения или достижения абсолютного блага, но и надежного и достоверного способа избежать абсолютного зла, которое преследует нас по пятам и кусает за пятки. Мы всё бежим от него, бежим стремглав, очертя голову, и некогда нам остановиться и подумать, куда, от чего и к чему мы бежим, потому что жизнь наша короткая, а дорога кривая и скользкая. Мы боимся упасть и разбиться вдребезги. Так что, пока есть силы бежать, мы продолжаем спасаться бегством - бегством от собственного несовершенства. И мы бежим изо всех сил, неся его с собой по нашему стремительному и скорбному пути.
 
 
 

6.


 
  Не бытие может кто-то иметь, а само бытие имеет всех, в том числе и кого-то.
  Эмма-Нуил Кант
  Между тем, подполковник Пыхтяев вовсю доводил свой прибор до ума. Он вычислял параметры слежения, сдвиги, поправки к траекториям смещения, поправки на теорию относительности и кривизну пространства, уточнял критерии распознавания и поиска объектов слежения и так далее и тому подобное. Все изменения и поправки немедленно передавались по специальному радиоканалу на пульты управления каждого прибора, вне зависимости от его местонахождения. Долетели эти сигналы и до мебельного склада Главного хозяйственного управления Генштаба, и до двух ничем не примечательных зеркал, стоявших в квартирах уже известных нам офицеров. Зеркальная поверхность на мгновение вспыхнула, по ней прошли мягие упругие волны, а затем все успокоилось, и никто ничего не заметил.
  Наш изобретатель задался целью перемещать удаленные объекты в пространстве с помощью своего прибора. Кроме того, он также рассматривал возможность физического воздействия на удаленные объекты. Дело осложнялось тем, что опытный прибор ничего, кроме жопы, показывать не желал. Но если подойти с умом, можно было использовать и этот эффект. Например, научиться отыскивать в приборе жопы членов высшего военного командования вражеской армии, чтобы в самый ответственный момент важного совещания во вражеском Генеральном штабе произвести диверсию. Представляете себе: вражеский бригадный генерал или, может быть, даже целый маршал стоит у карты и показывает на стрелки, обозначающие направления главного удара, и в этот момент неизвестно откуда прилетает и втыкается ему в жопу драчёвый напильник - по самую рукоятку. Согласитесь, что очень трудно излагать дальнейший план стратегического наступления, имея в качестве очевидной помехи прямоугольный напильник с грубой насечкой.
  Впрочем, вернемся к другому нашему герою, нежному и ласковому офицеру, который мечтал соединить орудие любви, находившееся у него, как и положено, спереди, с предметом своей безответной и неутоленной страсти, находившейся по противоположную сторону от орудия любви. В жизни великого танцора тоже произошли значительные перемены. Первой эти перемены обнаружила домработница, которая вела домашнее хозяйство Халивана Хутебеевича. Это была дама средних лет, молчаливая, добросовестная и беспредельно преданная. Она сопровождала  великого артиста на гастроли, сдувала пылинки с его костюмов, заботилась о его багаже, гладила его рубашки, начищала его ботинки, следила, чтобы нежно и преданно любимое ею божество было вовремя напоено, накормлено и уложено спать. Одним словом, настоящий ангел-хранитель. Имя у ангела хранителя было тоже подходящее: Ангелина Аскольдовна. Разумеется, уж кто-кто, а она знала обо всех слабостях и грешных страстях своего подопечного во всех деталях, но никогда ни один корреспондент или просто случайный человек не добился от нее хоть одного слова, которое бы добавило что-то новое к тому, что уже было в официальных коммюнике. На наглые или игривые или двусмысленные вопросы она отвечала, что по роду своей службы она не имеет с этим ничего общего, и потому сказать об этом ничего не может.
  Именно благодаря чрезвычайной скрытности и огромному такту этой удивительной женщины никто не имел ни малейшего шанса узнать, как изменилась жизнь ее патрона. А жизнь Халивана Хутебеевича изменилась чрезвычайно. Во-первых, были отменены все гастроли, сокращены репетиции, и симпатичные юноши совсем перестали посещать этот дом. Халиван Хутебеевич выглядел все более рассеянным и погруженным в себя, он часто блаженно улыбался счастливой улыбкой влюбленного, хотя его никто не посещал, и сам он никуда не ездил. Было ясно, что происходит что-то чрезвычайное. Нельзя сказать, чтобы Ангелина Аскольдовна была излишне любопытна, но она стала внимательно прислушиваться к звукам, доносившимся из комнаты Халивана Хутебеевича, в надежде найти объяснение происходящим переменам.
  И довольно скоро Ангелина Аскольдовна обнаружила нечто, что с одной стороны разъясняло причины столь значительных перемен, но с другой стороны, только добавило таинственности к происходящему. Впрочем, судите сами. Затаившись в очередной раз у двери будуара своего патрона, Ангелина Аскольдовна обратилась в слух. Из-за двери доносились негромкие звуки радио. Радио бормотало новости и играло классическую музыку. Было слышно, как Халиван Хутебеевич бреется электробритвой и подпевает радио, которое играло адажио из сороковой симфонии Моцарта. Побрившись под адажио, Халиван Хутебеевич залез под душ, который он принимал уже под звуки менуэта. Когда менуэт уже почти добрался до коды, Ангелина Аскольдовна услышала томные вздохи. О, она знала наизусть каждый вздох своего божества! И поэтому для нее было яснее ясного, что в данный момент нежный и чувственный кадровый офицер орошает отдельные участки своего кожного покрова духами "Ланком" и при этом томно закатывает глаза и тихонько вибрирует всем телом. Ангелина Аскольдовна тоже вздохнула и сглотнула слюну. Тем временем вздохи из-за двери прекратились, и из  репродуктора послышался голос дикторши: "А сейчас прослушайте хор пленных иудеев из оперы Верди "Набукко" в исполнении московского хора "Свободная Россия".
  Сквозь звуки хора Ангелина Аскольдовна различила легкие шаги - Халиван Хутебеевич вышел из ванны и прошел через комнату - туда, где стояло недавно купленное большое зеркало на подставке. Ангелина Аскольдовна почему-то чрезвычайно невзлюбила это зеркало, оно не понравилось ей с самого начала, как только его привезли. Не понравилось до такой степени, что она даже ни разу в него не заглянула и не вытерла с него пыль. Впрочем, пыль на него почему-то совершенно не садилась, видимо вследствие эффекта Заебека. Итак, Халиван Хутебеевич прошел к зеркалу, остановился и неожиданно произнес самым сладчайшим и вкрадчивым голосом: "Иди ко мне, моя отрада! Иди ко мне, моя нежная! Иди ко мне, моя сладкая!" "Здравствуй, любимый мой, радость моя, единственный мой!" - послышалось в ответ бархатное женское контральто удивительно приятного, волнующего тембра. В этом голосе была сдерживаемая страсть, и патетика, и сила, и тревога, и обожание, и просто обворожительная нежность.
  В первый момент Ангелина Аскольдовна изумилась. Она знала все голоса, которые могли звучать в этой комнате, и среди них никогда не было женских голосов - не было, и быть не могло. И вдруг - такие перемены. Ангелина Аскольдовна каким-то образом догадывалась, что наверняка в происходящем странном повороте событий виновато проклятое заколдованное зеркало. А может и не только зеркало... Но как? Но почему? И так неожиданно... Ангелина Аскольдовна судорожно вздохнула и осторожно поменяла позицию, разминая затекшие от стояния ноги. А из-за двери уже доносились звуки бурной и нежной любви под аккомпанемент первого концерта Чайковского для фортепиано с оркестром. Ангелина Аскольдовна могла поклясться, что никто не приходил в квартиру, и уж тем более женщина. Было также чрезвычайно сомнительно, чтобы кто-то мог залететь или залезть в окно, да и звук открываемого окна не укрылся бы от ее обостренного слуха. Нет, конечно же никого кроме хозяина в его комнате быть не могло, и тем не менее Ангелина Аскольдовна  ясно слышала, что любят друг друга двое, и при этом любят так нежно и так страстно, как будто это в последний раз в жизни. Ангелина Аскольдовна неожиданно заплакала, потом зачем-то перекрестилась и на цыпочках отошла подальше от двери, беззвучно хлюпая мокрым носом и вытирая слезы мужским клетчатым носовым платком.
  Да, мой дорогой читатель, случилось именно то, о чем ты, разумеется, подумал. Нечасто военные приборы, применяемые в мирных целях, дают такие необыкновенные результаты. К сожалению, мне ничего не известно о том, как выглядел новоявленный объект любви великого артиста, как они любили друг друга и прочие интимные вещи. Но это в конце концов вовсе и не важно. Важно, что оба были беспредельно счастливы, причем та, которая благодаря необыкновенному зеркалу получила право голоса и право на любовь, была счастлива едва ли не больше, чем ее обладатель. Ведь одно дело - когда тебя употребляют в процессе любви, и совсем другое дело - когда тебя нежно любят.
  А ты, мой читатель, способен ли на такую любовь? Можешь ли ты любить всю свою жизнь нежно, страстно и безответно? Или предпочитаешь употреблять объекты любви, как употребляют пищу и напитки? В моем вопросе нет ни пристрастности, ни предвзятости, и тем более нет ни грамма осуждения. Ведь в каждом способе любви есть как свои преимущества, так и свои недостатки. Если бы я волен был выбирать рассудком наиболее предпочтительный способ любви для себя самого, я бы наверное сошел с ума от ощущения абсолютной невозможности сделать такой выбор. И поэтому слава Создателю за то, что каждый из нас рождается со своими предпочтениями в вопросах любви, и не надо выбирать умом того, что требуется сердцу для счастья. Или наоборот, для несчастья - ведь это тоже кому как больше нравится.
  И еще: применение экспериментального военного прибора в мирных целях подтвердило в бессчётный раз, что любовь - это чувство, существование которого целиком зависит не от предмета любви, а исключительно от субъективного к нему отношения, от ощущения симпатии и близости, и от силы родственных чувств к любимому объекту. И даже если этот объект всего лишь жопа, можно, тем не менее, любить и ее, при условии, разумеется, что это своя родная плоть и кровь, своя родная жопа, которая гораздо ближе к остальному телу, чем любая рубаха. Впрочем, чтобы дойти до этого факта, вовсе не обязательно изобретать прибор, действующий на основе эффекта Заебека в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса.
 
 
 

7.


  Как у нас в родном НИИ
Проектирут хуи,
Сильные, могучие,
Страшно злоебучие
  Частушка, известная в научных кругах
 
  А теперь, мой милый читатель, я приступаю к самой грустной части своего повествования. Как известно, ничто не длится вечно, кроме самой вечности, потому что, как утверждают ученые-астрофизики, вечность не длится, а стоит на месте, и только по этой простой причине никогда не кончается. А всему, что длится, рано или поздно приходит конец. Пришел конец и недолгому счастью наших героев. И как это ни печально, произошло это в результате неустанной деятельности подполковника Виктора Пыхтяева, который неутомимо совершенствовал свой прибор. Виктор Витальевич разработал принципиально новую комбинацию настроек, с помощью которых прибор должен был показывать не только заднюю часть тела находящейся перед ним персоны, но и остальные части тела, а также и прочие тела и предметы и даже отдельные области пустого пространства. И не только показывать, но и перемещать предметы из одной области пространства в другую. Теоретически все было просчитано и проверено, и оставалось только опробовать комбинацию в эксперименте.
  Итак, подполковник-изобретатель сидел в своей лаборатории и колдовал над панелью, усеянной кнопками, тумблерами и разноцветными лампочками. Рядом гудел передатчик, а за окном во дворе возвышалась передающая антенна, которая как выглядела, я не знаю, потому что никогда ее не видел. Впрочем, и самого передатчика я тоже не видел, и поэтому не могу сказать наверняка, точно ли он гудел или нет. Но давайте будем с вами считать, что передатчик гудел, потому что так рассказ звучит гораздо интереснее. Ведь если я ограничусь одним лишь добросовестным пересказом только той части документов и личных свидетельств, за достоверность которых я ручаюсь, такое изложение событий уже нельзя будет считать художественной прозой, и тогда все мои предшествующие лирические отступления безусловно потеряют всякий смысл.
  А ведь эти лирические отступления - это и есть самое ценное в моем рассказе. Да-да, именно они, а вовсе не часто встречающееся в нем слово "ж..."....  "жжж..."  "жжжо..." Гм! Что-то никак не могу я в этот раз это слово повторить.  ...А впрочем, зачем повторять это считающееся неприличным слово без нужды? Ведь поверь, дорогой читатель, я всей душой рад бы обойтись без этих неприличных слов, да только нет у меня другого выхода, и в этом трагедия литератора, да вобщем и всей литературы в целом. Скажешь о том, что хотел сказать, прилично - получается и пресно, и главное - ненатурально. А скажешь неприлично - будешь немедленно бит по голове и по жо... Ох, блядь! Опять чуть это слово не произнес! Все, все, все... Все! Прости!.. Прости меня, дорогой читатель, больше не буду.
  Вот пообещал, а теперь пишу дальше и думаю: сидит мой читатель, читает мой рассказ, дошел до этого места и думает: "Ха! Не будет он больше, как же! Так я тебе и поверил!". И правильно! Никогда и никому нельзя верить! Ни в чем! Уж в этом то поверь мне, мой милый читатель. Поверь, последний и единственный раз, и больше не верь никогда и никому. А читатель думает: "Что? Поверить? Да уж, нет уж - хуечки!"  Но тогда что же в конце концов выходит? Выходит, тебе, мой читатель, дозволительно думать непристойные вещи, а мне их не то что думать, а даже и писать их нельзя? Боже мой, как все-таки все условно в этом мире!.. Впрочем, вернемся к событиям нашего с вами рассказа .
  ...Итак, Виктор Витальевич сидел в своей лаборатории и наблюдал за пляской линий на зеленом экране осциллографа и перемигиванием лампочек на панели приборов. Виктор Витальевич расходовал время весьма экономно. Пока автоматика вводила подготовительные настройки, он перелистывал инструкцию по эксплуатации некоего бытового медицинского прибора, которую его приятель майор Цуканов попросил посмотреть и отредактировать. Дело в том, что Виктор Витальевич несколько лет работал в содружестве с медиками и был хорошо знаком со многими типами медицинского оборудования.
  Прибор изготавливался по секретному спецзаказу одним из опытных цехов, как раз тем самым, в котором служил майор Цуканов. Секретный спецзаказ был, тем не менее, сугубо гражданским. Более того, спецификация требований к прибору, должному быть изготовленным опытным цехом, была, как бы это сказать... гм... вобщем, не совсем обычная не только с точки зрения военной, но и гражданской, учитывая особенности того времени и той страны, о которой идет повествование. Говорили, что заказ на прибор поступил по линии женской части семей высшего командного состава. То есть, заказ был инспирирован настояниями генеральских и маршальских жен, а может сестер или дочерей или племянниц - достоверно это никак не известно. Много лет спустя, когда лаборатория перестала быть секретной, мне удалось посетить ее и увидеть этот прибор, выполненный из никелированной стали и эбонита, весом под три килограмма и его прототип - изящную пластиковую штуковинку, выпускаемую фирмой Филипс. Инструкцию я прочитал очень внимательно и даже сделал ксерокопию на память. Этот прибор вместе с инструкцией и поныне хранится в музейной части лаборатории, и я предоставляю читателю возможность ознакомиться с этим характернейшим документом советской эпохи, в котором отразились едва ли не главные ее черты. В описываемый мной вечер инструкция лежала на столе у подполковника Пыхтяева, и мысль о необходимости её прочтения не вызывала у Виктора Витальевича никакого энтузиазма. Подполковник тяжело вздохнул и, открыв документ, приступил к чтению.
 
 

"Инструкция по применению вибратора-массажера
вагинального бытового электрического ВМВ-1К.


  Вибратор-массажер вагинальный бытовой электрический ВМВ-1К предназначен для проведения массажа стенок влагалища и шейки матки у лиц женского пола не моложе 18 лет в домашних условиях. Регулярное применение данного прибора позволит укрепить стенки влагалища, отрегулировать меструальный цикл, а также снижает боли при прохождении месячных и улучшает общее самочувствие женщины."
 

  Подполковник еще раз глубоко вздохнул и перевернул страницу.
  Заголовок на новой странице гласил:
 

 
  "1. Монтаж и установка."
 

 
  Подполковник сокрушенно покачал головой, и поглядывая время от времени на свою панель, углубился в чтение.
   

  "Сразу после приобретения тщательно очистите детали прибора от заводской смазки и приступите к сборке. Осторожно насадите виброакустический блок (1) на вал электродвигателя (2) и соедините шкив приводного механизма с ведущим валом виброакустического блока. Проверьте полярность подключения электродвигателя к понижающему трансформатору-выпрямителю (4), сверившись со схемой 2.1 (Принципиальная схема прибора). Удостоверьтесь, что выключатель находится в положении Выкл., а регуляторы частоты и амплитуды вибрации установлены на минимум. Выберите активную насадку (3) желаемой формы (насадка 3А цилиндрическая, насадка 3Б коническая и насадка 3В головчатая), продезинфицируйте ее прилагаемым двухпроцентным раствором уксуснокислого марганца и аккуратно вставьте хвостовик активной насадки в приемное отверстие виброакустического блока, а затем поверните против часовой стрелки до появления щелчка. Подключите понижающий трасформатор-выпрямитель к электросети и установите тумблер трансформатора в положение "Вкл.". Прибор готов к работе."

 
  Подполковник подумал, затем зачеркнул фразу "принципиальная схема прибора" и надписал сверху исправленный вариант: "схема прибора принципиальная", чтобы раза была составлена по ГОСТу.
 

 
"2. Техническая эксплуатация
  Перед применением прибора следует в течение четырех-пяти минут спринцевать влагалище теплым однопроцентным раствором двууглекислой соды. Для приготовления раствора рекомендуется использовать дистилированную или кипяченую воду. В случае отсутствия технических условий для спринцевания, следует тщательно подмыть наружные половые органы указанным раствором. Необходимо включить прибор посредством выключателя (5), до введения активной насадки во влагалище и удостовериться в его нормальной работе."
 

  Здесь Виктор Витальевич внес новое исправление: "удостовериться в нормальной работе прибора". Военный инженер, соблюдавший во всем точность, не мог допустить разночтения в тексте. Он сразу заметил, что в оригинальной редакции документа имелась двусмысленность в слове "его", то есть, было непонятно, необходимо ли удостовериться в нормальной работе прибора, или в нормальной работе самого влагалища.
   

  "Ни в коем случае не вводите активную насадку во влагалище быстро, грубо или с усилием. Это может привести к появлению спазмов, а также микротрещин в слизистой влагалища, огрублению слизистой и прилегающих кожных покровов, и в дальнейшем к хроническому кольпиту."

 
  Подполковник почесал авторучкой нос и зачеркнул слово "это".  Исправленная фраза звучала "Последнее может привести  к появления спазмов...". Слово "последнее" на взгляд подполковника оставляла меньше шансов для разночтений, чем слово "это". Ведь чего доброго, жены высшего комсостава могут обидеться, прочитав, что "это" может вызвать у них спазмы во влагалище и другие неприятные вещи, тогда как, например, за рубежом то же самое "это" вызывает у эмансипированных дам массу восторгов и приятных ощущений.
  Виктор Витальевич мельком глянул на свои приборы и продолжил правку.
   
 

  "Медленно и осторожно введите насадку во влагалище, после чего отрегулируйте частоту и амплитуду вибрации с помощью регуляторов "Частота" и "Амплитуда", соответственно. Осторожными возвратно- поступательными и круговыми движениями активной насадки проведите массаж стенок влагалища до появления приятного ощущения комфорта. Не рекомендуется задерживать насадку во влагалище более пяти минут. При появлении ощущений типа жжения, покалывания, стягивания, саднения или иного дискомфорта, рекомендуется немедленно прекратить массаж, извлечь активную насадку из влагалища и обязательно проконсультироваться у гинеколога."

 
  Здесь Виктор Витальевич заменил фразу "до появления приятного ощущения комфорта" на более разумную, как ему показалось, фразу "до появления оргазма". Правда, еще поразмыслив, он восстановил исходную фразу, решив, что так будет вернее. Создателям прибора лучше знать, что именно прибор должен вызывать: оргазм или просто ощущение комфорта во влагалище. Как военный инженер, Виктор Витальевич хотел во всем соблюсти максимальную точность.
   

  "3. Электробезопасность.
  Вибратор-массажер вагинальный бытовой электрический ВМВ-1К соответствует классу электробезопасности "А" в соответствии с ГОСТ 7737/ЭСТ1. Кожух электродвигателя, а также корпус прибора и большая часть деталей выполнены из негорючих электроизоляционных материалов. В случае задымления, искрения или возгорания прибора необходимо немедленно прекратить массаж, извлечь активную насадку прибора из влагалища и постараться отсоединить прибор от розетки электропитания. Не пытайтесь тушить прибор водой. При опасности распространения пламени подготовьтесь к эвакуации из помещения и оповестите пожарных по телефону 01."

 
  Тут подполковника осенило, что в инструкции ничего не сказано о заземлении прибора, а также о защите от поражения электротоком. Подполковник взял чистый лист и аккуратным почерком вывел на нем добавление к инструкции:
 

  "В целях профилактики поражения электротоком запрещается проводить массаж, находясь в ванне, стоя на полу с металлическим покрытием, а также касаться обнаженными частями тела защитных экранов токоведущих жил, металлических водопроводных труб и радиаторов парового отопления. Рекомендуется проводить массаж, находясь на коврике, выполненном из технической резины или иного электроизолирующего материала". 

 
  Пока Виктор Витальевич водил авторучкой по листу бумаги, осциллограф внезапно сошел с ума, стрелки на приборах заплясали, линии на мониторе закрутились в бешеной чехарде, а затем также внезапно всё успокоилось. Известно, что все неожиданные вещи случаются неожиданно. Именно так вышло и на этот раз, когда злополучная серия подстроечных сигналов ворвалась в  эфир. Зеркала опять отозвались на сигнал прохождением по их поверхности мягких мерцающих волн, только в этот раз волны были гораздо сильнее, а затем появился мощный всплеск, и в этот самый момент обитатели двух известных нам  "зеркал" были выброшены из своего зазеркалья и оказались вдалеке от своих хозяев, одни-одинешеньки, неведомо где. А поверхность самих зеркал внезапно стала непроницаемо черного цвета.
  К сожалению, подполковник не заметил свистопляски на приборной доске: он только что положил авторучку и бегло дочитывал заключительный параграф инструкции:
 

  "4. Технический уход за прибором.
  Раз в 6 месяцев необходимо смазывать подшипники 7.2, 9.11 и 21.3 (см. схему прибора кинематическую) смазкой ЦИАТИМ-25. При длительном неупотреблении прибора, отключите его от электропитания и подготовьте прибор к консервации, густо смазав движущиеся металлические части и узлы тавотом или солидолом."
 

 
  К тому моменту, когда Виктор Витальевич с облегчением положил отредактированную инструкцию в стол, оба знакомых читателю офицера почувствовали себя очень и очень плохо. Мало того, что один из них потерял любимого денщика, а другой - обожаемую любовницу, их физическое и психическое состояние стало крайне угнетенным и подавленным. Оба вмиг почувствовали себя несчастными, безнадежно больными людьми. Оба офицера давно уже успели разобраться с происходившей с ними ситуацией, свыкнуться с ней и привыкнуть, и  привязаться к своему второму "я". Мозг и жопа прекрасно ладили друг с другом, и если бы ученые-психологи из Института Психологии Академии наук СССР искали бы яркий пример декларируемого ими принципа "единства интеллекта и аффекта", они не нашли бы лучшего иллюстративного материала, нежели два замечательных симбиоза, сложившиеся в двух офицерских квартирах под сенью необыкновенного зеркала, под влиянием эффекта Заебека в условиях двойного синфазного пьезоэлектрического резонанса. И вот один нечаянный сбой в эксперименте - и счастье было быстро и непоправимо разрушено.
 
 

8.


 
  Ах вы девки, суки, бляди,
Оторвали хуй у дяди.
Дядя плачет и рыдает,
Хуй по воздуху летает!
  Рязанская частушка
  Ах, милый мой читатель! Я уже столько раз упоминал здесь о счастье, а ведь ты, верно, знаешь только слово "счастье", но не знаешь, что такое счастье само по себе, то есть предмет, которые стоит за этим словом. Ну так давай я тебе объясню. Так вот, счастье - это как раз и есть то самое уже упомянутое мной "единство интеллекта и аффекта", а попросту - состояние, когда чувства работают слитно с разумом, и рассудок хочет того же, чего просит душа. Рассудок человека безусловно имеет своим вместилищем мозг. Что же до души, то согласно давней исторической традиции почему-то считается, что она находится в небольшом полом органе где-то слева в грудной клетке. Но я надеюсь, что мне удалось доказать тебе в этом рассказе, насколько ошибочно это ни на чем не основанное архаическое представление. Как ты уже, надеюсь, понял из предшествующего рассказа, на самом деле душа человека физически находится несколько ниже спины, и анатомическим ее вместилищем служит гораздо более надежная и основательная часть тела, чем та, что отчаянно трепыхается в грудной клетке. Почему ум приносит несчастье? Потому что умный человек руководствуется в жизни своим умом, и в результате постоянно находит что-нибудь на свою задницу, и разумеется, его душа от этого страдает. Почему счастливы дураки? Потому что они руководствуются велениями души, а не рассудка. Поэтому сделать человека счастливым совсем просто: нужно каким-то образом научить его относиться уважительно к собственной заднице - носителю человеческой души, и тогда душа немедленно обретет желанный покой. Попросту, нужно сделать всех дураками, и тогда все будут вполне счастливы, как был счастлив Сократ, пока его не отравили, как счастливы бывают влюбленные, глупость которых увековечена в мировом эпосе, как счастливы мальчишки, играющие в оловянных солдатиков, и короли, принимающие парады своей любимой гвардии.
  Если же человек по несчастью родился умным и несчастным, его все же можно сделать счастливым дураком. Но конечно, необходимы предварительные эксперименты. Милый мой, дорогой читатель! Если ты ученый- экспериментатор, то приступая к своим экспериментам, трижды подумай о последствиях. Конечно, жестоко не давать людям счастье вовсе. Но дать, а затем отобрать неожиданно полученное счастье - это еще неизмеримо более жестоко. Уж лучше не показывать счастье человеку никогда, чем показав и единожды дав попробовать, отобрать затем на веки вечные... Другими словами, легче всего всю жизнь прожить дураком и не ведать проблем. Можно родиться умным и кое-как мыкать горе. Можно наконец родиться умным и стать дураком. Счастья от этого только прибавится. Но крайне тяжело умному стать на время дураком, увидеть как прост и прекрасен мир, как легко быть в нем счастливым, а затем вдруг неожиданно поумнеть и вспоминать свои многочисленные дурости со слезами на глазах и краской стыда на лице... Стыд, боль... Ведь счастье дурака у умного вызывает лишь горькую улыбку... Впрочем, вернемся к нашему повествованию.
  Итак, несчастные осиротевшие офицеры обратились в госпиталь и стали там рассказывать такое... Такое... А какой еще был у них выход? Единственный выход был - найти потерянное. А как быть, если твоя гм... превратилась в эээээ... в отдельную, самостоятельную личность, которая неожиданно появилась на свет и пожив ладом со своим гм... не знаю, как определить степень родства... неожиданно покинула своего гм... родственника? Один только был выход - заявить о пропаже и просить, умолять найти как можно скорее свет очей своих.
  Разумеется, сперва долгое время никто из официальных лиц не мог поверить, чтобы задняя часть тела сбежала от своего хозяина и стала где-то жить сама по себе, в качестве самостоятельной персоны, может даже статься, по поддельным документам. Это выглядело тем более нелепо в виду того, что известная часть тела у пострадавших офицеров была анатомически на месте и функционировала исправно. Официальные лица, которым было поручено расследование, сразу приводили в пример гоголевский Нос, который сбежал с лица своего хозяина и разъезжал по городу в чине коллежского ассессора. Но ведь в том то и вся соль, что по утверждению классика, описавшего сей знаменательный случай, сбежавшего носа на лице не было! А тут была в наличии полноценная мясистая военная задница у одного офицера и изящная балетная попка у другого. Поэтому все заверения пострадавших о том, что на самом деле никакой задницы у них нет, что она сбежала, и что оставшаяся видимая и ощущаемая плоть якобы "онемела", "задубела", потеряла чувствительность, а тем более утверждения, что она "не настоящая", а уж тем более, что "души в ней больше нет", вызвали только одну реакцию, которой и следовало ожидать: обоих офицеров незамедлительно отправили в психиатрическое отделение окружного военного госпиталя, где ими занялись квалифицированные военные психиатры и невропатологи.
  Врачи действительно обнаружили явное снижение чувствительности в нервных окончаниях кожи ягодиц и промежности, вялость мышц в указанной области, а также психическое состояние, известное в литературе под названием "моноидеарный паранойяльный бред". В переводе с медицинского языка на обычный, это состояние характеризуется тем, что человек ведет себя совершенно нормально, за исключением одного- единственного пунктика, где он явно неадекватен и несет совершенную околесицу. Как например, что его собственная задница покинула хозяина и ушла жить самостоятельно. Разумеется, о случившемся странном происшествии на всякий случай доложили в компетентные органы. И надо сказать, что органы проявили к случившемуся пристальный интерес. Дело, правда, было вовсе не в том, что сбежала и скрытно проживала в закрытом городе чья-то злокозненная задница, а в том, что каждый, кто скрытно проживает где-либо, нарушая паспортный режим и обманывая власти, является угрозой государственной безопасности, и должен быть незамедлительно изловлен и обязательно обезврежен: то есть, обезоружен, тщательно допрошен и посажен куда следует. Поэтому компетентные органы негласно приступили к скрытой проверке обстоятельств дела и поиску прямых и косвенных улик, свидетельств, а главное, документов. И вскоре они обнаружили копию документа, который подтвердил их худшие опасения. Ввиду чрезвычайной важности данного документа, я привожу его здесь практически полностью:
 


  Справка:


  Настоящая справка выдана задней части тела начальника Управления Стратегических Потерь и Лишений Генерального Штаба Вооруженных сил СССР генерал-майора Громыхайлова М.М., предъявленной в составе двух ягодиц и заднепроходного отверстия, от имени и по поручению вышеозначенного генерал-майора, а также согласно приложенному ходатайству (см. приложение на 1 листе), в подтверждение того, что указанная часть тела, визуально воспринимаемая и именуемая на внеуставном армейском лексиконе как "жопа", в действительности таковой не является, а является отдельной боевой единицей в количестве одного старшины сверхсрочной службы Жадова Ивана Петровича.
  На основании выданного документа вышеназванного старшину сверхсрочной службы запрещается именовать указанной частью тела устно, а также и в документах, как явное нарушение Устава внутренней службы, и в дальнейшем предписывается именовать по документам и обращаться лично строго по Уставу.
  В связи с фактом постоянной необходимости выполнения старшиной Жадовым поручений особой важности при генерал-майоре Громыхайлове М.М., как то большая физиологическая надобность, а также периодический выхлоп в атмосферный воздух отработанных кишечных газов, начальникам комендатур и патрулей запрещается задерживать вышеуказанного старшину, и по предъявлению данной справки должен быть немедленно отпущен и препровожден по месту несения службы.
  Начальник гарнизона
генерал-полковник       Ф.Н. Шкуцебякин
  Секретарь                       Д.И. Чихвостиков
 

 
  Когда казавшееся столь неправдоподобным происшествие получило столь существенное документальное подтверждение, компетентные органы немедленно приступили к операции по поимке скрытых жоп. Начальник гарнизона был деликатно, но тщательно допрошен. Также допрошен был и секретарь. К сожалению, полученная информация не давала решительно никакой зацепки в плане местонахождения старшины- сверхсрочника. Органы немедленно расширили масштабы операции. В качестве первого ее этапа была задействована мощная сеть внештатных осведомителей и секретных сотрудников, внедренных повсеместно на предприятиях и в общественных организациях.. Им было дано задание составить список лиц, внешний вид и поведение которых вызывает у большинства окружающих выраженную антипатию и очевидную неприязнь. Компетентное начальство в качестве начальной версии предполагало, что проживая в обществе в качестве отдельной персоны, скрытая жопа будет вызывать именно такую реакцию. Список был через некоторое время составлен и положен на стол начальству. Этот список я тоже привожу целиком ввиду его чрезвычайной характерности:
   

  Список подозрительных лиц:
 
  1. Брылевич Григорий Ефимович
  2. Глувштейн Илья Борисович
  3. Горелик Семён Исакович
  4. Зельдин Яков Израилевич
  5. Интрилигатор Вера Матвеевна
  6. Каплан Ефим Абрамович
  7. Лейзерович Аркадий Михайлович
  8. Натанзон Исаак Бенционович
  9. Ройтман Марк Самуилович
  10. Соловейчик Матвей Израилевич
  11. Стельмах Михаил Исакович
  12. Трахтенброд Наум Аронович
  13. Ценципер Борис Залманович
  14. Циперович Леонид Яковлевич
  15. Фишман Эсфирь Соломоновна
  16. Шайбес Фрума Хацкелевна
  17. Школьник Лев Ефимович
  18. Ярусский Лазарь Григорьевич

 
  Начальство прочитало список очень внимательно, после чего сказало, что список оно одобряет всей душой, но сейчас задание другое: поймать и обезвредить скрытно проживающие жопы, и поэтому все усилия надо сейчас направить на поиск скрытых жоп, а не на что либо другое, хотя бы и тоже на букву "ж". Что же касается списка, который был аккуратно положен в сейф, то начальство сказало, что дело это хорошее, и руки страсть как чешутся заняться им как можно быстрее, да только время еще не пришло. Так что надо пока, ребятушки, потерпеть, а уж как время придет, то мы и с этим списком непременно разберемся, то есть, поймаем и прищучим их всех - и скрытых, и явных.
  Тебе, мой милый читатель, вероятно, может показаться удивительным, почему лица, указанные в этом списке, все как один вызывали выраженную антипатию и очевидную неприязнь. Мне это тоже, вобщем-то, было чрезвычайно удивительно. Более понятен мне стал этот вопрос, когда я при совершенно неожиданных обстоятельствах, уже находясь в США, познакомился с Лазарем Григорьевичем Ярусским, подозреваемым номер восемнадцать по списку. Неприятности в отделах пропусков и отделах кадров для Лазаря Григорьевича всегда начинались с вопроса "Ваша фамилия". В ответ на этот вопрос слышался внятный ответ: "Я русский". Начальство выслушивало эту наглейшую ложь, и неприязненно оглядывая горбатый нос, выпуклые близорукие глаза и большие лопатообразные зубы Лазаря Григорьевича, брезгливо цедило сквозь зубы: с национальностью вашей мы потом разберемся, вы сперва фамилию скажите. "Ярусский" - горестно отвечал Лазарь Григорьевич, выговаривая букву "р" при помощи язычка, расположенного на заднем нёбе. И процесс повторялся далее по циклу. Лазарь Григорьевич рассказал мне эту грустную историю, и в его глазах читалась безудержная мировая скорбь, причем скорбь того самого, хорошо известного специфического качества, из-за которого она очень у многих вместо сочувствия вызывает выраженную антипатию и очевидную неприязнь.
  Я весьма сочувствую Лазарю Григорьевичу, потому что основой основ своих, печенкой своей знаю и понимаю, какие чувства скрываются за этим скорбным взглядом. По этой причине я не люблю смотреть в зеркало и не снимаю фильмов с собственным участием. Когда ребеночек родится на свет, ему обычно считают пальчики. На самом деле, неплохо было бы еще сосчитать количество лучиков у звезды, под которой он родился. Если в результате получилось четное число, то это уже само по себе подозрительно, ну а уж если их ровным счетом шесть, тогда даже и не надейся, что это счастливая звезда! Мировая скорбь - тяжелейшая ноша, которую нельзя бросить по своему хотению. Можно только иногда утешать себя, что это - почетная и необходимая ноша, но от этого нести ее не намного легче. Не дай Бог тебе, мой милый читатель, когда-либо чувствовать мировую скорбь!
 
 
 

9.


 
  Здравствуй, жопа, Новый Год!
  Пословица эпохи развитого постмодернизма
 
  А вот скрытые жопы, очевидно, не вызывали в обществе ни антипатии, ни неприязни. И никогда - я повторю - никогда бы не найти органам того, что они усиленно искали, если бы не было принято решение подключить к этому чрезвычайно важному делу армейскую контрразведку, и не помог бы случай. Случай этот явился в лице молодого лейтенанта Бориса Аркадьевича Кунина из контрразведки. Лейтенант Кунин был весьма наблюдателен и чрезвычайно сообразителен. Он первый сопоставил всем известные факты. А именно, дату обращения офицеров в госпиталь и дату появления в городе никому не известной, но ставшей в кратчайшее время чрезвычайно популярной певицы по имени Ашавия Апож. У нее было чудесное бархатное контральто и очень грустный репертуар. Самой популярной песней Ашавии Апож была печальная песня о потерянном любимом, которого она не может найти. Исполняя эту песню, певица плакала, казалось, натуральными слезами, и с тоской заглядывала в зал. Такая была глубокая и неподдельная грусть в ее томном голосе, что зал рыдал вместе с ней, и даже по окончании песни особенно чувствительные слушатели еще долго не могли успокоиться, а некоторые от волнения даже выходили в фойе - пить корвалол и валерианку в каплях. Ведь как известно, корвалол и валерианка в каплях - это вам не валидол в таблетках и не нитроглицерин в капсулах, которые можно засунуть под язык когда угодно и где угодно, без лишних эмоций.
  Но лейтенант Кунин никогда не пил ни корвалола, ни валерианки. Из всех лекарств он знал на вкус, разве что, медицинский спирт. Но как всем известно, спирт пьют вовсе не по причине недостатка здоровья, а скорее, по причине явного избытка последнего. А отменно здоровому военнослужащему, да еще и находящемуся при исполнении, как известно, неведома печаль. Вот поэтому лейтенант нисколько не печалился, слушая грустную песню, а напротив, хмурился и сосредоточенно разглядывал певицу подозрительным взглядом. Внезапно его взор остановился на программке, перевернутой кверх ногами. Борис Аркадьевич скользнул быстрым взглядом по напечатанному крупными буквами имени певицы и неожиданно замер как громом пораженный. Затем он еще раз прочитал фамилию и имя певицы спереди назад, выбросил лишнюю букву "и" перед буквой "я", и наконец переставил слова в получившейся фразе. Молниеносная догадка мгновенно пронизала мозг проницательного контрразведчика, и злодейский план вражеского агента (то, что певица была вражеским агентом, лейтенант понял значительно раньше) стал вполне очевиден.
  Лейтенант вспомнил, что лучшая группа технических специалистов КГБ и военной разведки уже несколько дней пыталась разобраться с зеркалами, вывезенными из квартир обоих офицеров, но безрезультатно: зеркала были мертвы, их поверхность была непроницаемо черного цвета, она не разбивалась молотком, и даже пистолетные пули с воем и визгом рикошетировали от непонятного зеркала, не нанося его поверхности решительно никакого вреда.
  Итак, размышлял Борис Аркадьевич, иностранный агент был трансформирован в заднюю часть тела и перенесен в пространстве неизвестной техникой (страну, заславшую агента и внедрившую неизвестный прибор, предстояло еще узнать на допросе). Затем прибор, вероятно, отказал. В результате агент потерял связь, а без связи он, разумеется, уже не агент, а абсолютно никто - сама бесполезность. Связь должна быть восстановлена любыми путями. Таким образом, песня о потерянном любимом - это, вне всякого сомнения, зашифрованное сообщение "Ищу связь". А в имени певицы была спрятана кодовая фраза: "Я - ваша жопа". Эта фраза, без сомнения, являлась суггестивным триггером для завербованных офицеров - то, что они были завербованы, в этом лейтенант тоже нисколько не сомневался. Вражеский резидент, который был каким-то образом совмещен с задней частью тела завербованного офицера, вероятнее всего, уже выполнил задание по сбору разведданных, но затем потерял связь и в результате внезапного отказа спецтехники не мог вернуться в исходную точку . Борис Аркадьевич изучал в разведшколе и встречал на практике многочисленные хитроумные виды легализации разведчиков во вражеской стране, принципы маскировки агентов, но чтобы какой-то разведчик замаскировался под задницу офицера вражеской армии и таким образом беспрепятственно проходил в Генеральный штаб и в другие закрытые от посторонних глаз и ушей места - с этим явлением лейтенант столкнулся впервые. "Грамотно работают, черти, ах как грамотно! То в задницу превратился, то в певицу... Эх, нам бы такую технику!" - думал лейтенант одной частью мозга, а другая в этот момент уже обдумывала план поимки коварной обладательницы знаменитого контральто. Таким образом, тучи над любимейшей частью тела Халивана Хутебевича - а это конечно была именно она - быстро сгущались.
  И снова я чувствую, что у тебя, мой милый читатель, возникло определенное беспокойство, и причиной этого беспокойства, конечно же, является вопрос: как могла обычная офицерская задница, пусть даже принадлежащая величайшему танцору, стать певицей? Был ли тому причиной эффект Заебека или двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс? И тут я должен разочаровать тебя, мой милый читатель. Я всего лишь пытаюсь рассказать тебе о достоверных событиях, происходивших в не столь далекие времена, и в моем распоряжении находятся далеко не все факты, и поэтому, к великому сожалению, я не все могу объяснить  в этой правдивой истории. Но если тебе, читатель, интересно мое мнение, то мне представляется, что физические явления сыграли в этом необыкновенном превращении лишь частичную роль. Нельзя забывать, что та, которая стала певицей, была страстно влюблена и нежно любима. Так неужели ты не можешь вдохновенно поверить, о мой читатель, что такая сильная и страстная любовь, к тому же взаимная, способна творить чудеса?  Где твой романтизм, где твоя вера в любовь - в то единственное вечное начало, в которое просто нельзя не верить? Я много раз был наказан за свою веру в это невозможное чудо, и тем не менее, по неизвестным мне причинам, продолжаю упрямо верить в него до сих пор. Именно поэтому появление в городе печальной певицы с нежным голосом не только не кажется мне чудом, но напротив, представляется мне совершенно естественным ходом развития событий. Безусловно, эффект Заебека сыграл свою роль, так же как и двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс. Но изначальной причиной появления певицы я все же считаю великую любовь, рожденную вдохновенной душой, и никто меня в этом не разубедит.
  Я не думаю, что лейтенант Кунин в своих выводах руководствовался теми же рассуждениями, что и автор этого правдивого рассказа, но тем не менее, выводы, сделанные им, были вполне правильны. Высокое начальство выслушало доклад лейтенанта с большим вниманием, и его версия была принята почти без возражений. На срочном объединенном совещании представителей органов и контрразведки немедленно был составлен план с привлечением опытнейших оперативников, спецтехники, и разумеется, приманки. Жопа должна была быть поймана с поличным. В качестве приманки в оперный театр был привезен из госпиталя Халиван Хутебеевич. Несчастного офицера перед этим допрашивали несколько раз, пытаясь узнать, кем он был завербован, когда где и как произошла вербовка, но бедняга танцор только безутешно плакал, стонал и не отвечал ни на какие вопросы. В этом плачевном состоянии он и был привезен в театр и усажен на первый ряд. Всегда живой, подвижный и улыбчивый, он сидел в своем кресле безвольно, как тряпичная кукла, а рядом с ним сидела расфуфыренная дама с шиньоном на голове и лорнетом в руках, облаченных в тонкие кожаные перчатки, по виду типичная театралка. И только очень немногие из тех оперативников, что сидели в других рядах или сновали по залу под видом театральных служащих, знали, что под этим платьем и умелым гримом скрывается опытнейший специалист в области контрразведки и антитеррора полковник Федор Антонович Дорин, от которого еще не удавалось ускользнуть никому из шпионской братии. Под видом дополнительных прожекторов в зале были установлены специальные пушки, стреляющие сетями, на случай если агент неожиданно начнет перемещаться в пространстве. Несколько снайперов сидели в заранее забронированных ложах, уставив глаза в прицел. Все с нетерпением ждали начала концерта.
  И вот концерт начался. Певица в этот вечер вышла на сцену в широкой светлой турецкой тунике, наподобие греческой хламидии со свободно свисающими складками, которая поэтому напоминала нечто вроде римской тоги. Зрители долго и возбужденно хлопали, а когда аплодисменты стихли, погас верхний свет, вспыхнули цветные прожектора, из оркестровой ямы раздались звуки музыки, и певица запела любимую всеми песню о потерянном возлюбленном. Оркестр играл божественно, а певица пела еще прекраснее, и все слушали, как зачарованные. Слушали зрители, слушали билетеры, слушал администратор и директор театра, слушали контрамарочники на галерке, слушали осветители, слушали оркестранты, держащие паузу. Слушали оперативники, забыв о том, что певица - это вражеский агент, которого предстоит поймать. Слушал даже полковник Дорин, вытирая настоящие крупные слезы уголком кружевного шелкового платочка, выданного ему гэрэушным костюмером в числе прочего реквизита. Слушал, забыв про операцию по взятию агента, забыв даже про Халивана Хутебеевича, безучастно сидевшего рядом. Все в зале забыли обо всем на свете и обратились в слух - уж такова волшебная сила настоящего искусства!
  Милый мой читатель! Как бы хотел я разгадать, в чем состоит сила искусства, повелевающего душами людей! Иные люди стремятся к светской власти, чтобы повелевать бренными людскими телами, другие алчут власти духовной, чтобы управлять чужой волей, а заодно наложить лапу и на тело, и на кошелек... Я ничуть не осуждаю эти стремления, так как без них не было бы у человечества никакой истории, и скучно было бы жить, потому что не было бы в жизни людей решительно никакой цели. Но мне не интересна эта власть, потому что она умирает вместе с властителем. А власть искусства вечна и неизменна, как человеческая любовь и ненависть. Искусство порождает новые идеи и новые чувства, изменяющие человеческую жизнь, изменяет само понимание жизни. Оно постоянно надстраивает все новые этажи над порядком надоевшими основами мироздания, а другими словами, над вселенским дерьмом, из которого, собственно, все и растет, и только этот процесс заглушает чувство безысходности, которое у умных людей является наисильнейшим чувством с момента рождения.
  Согласитесь, что развитие техники никак не помогает преодолеть чувство безысходности, а напротив, лишь усиливает это чувство, и одно только искусство в силах его преодолеть.  Ведь одно дело - в одиночку выть на Луну от вселенской тоски, а совсем другое дело - от той же тоски слушать Бетховена в концертном зале. И есть значительная разница в том, как вести бой со снедающей душу тоской. В одном случае тоскливые рулады воя проделывают робкие бреши в неприступной стене экзистенциальной тоски, а в другом случае ее пробивает несокрушимая симфоническая мощь Бетховенского гения, и когда я слушаю финальные аккорды Девятой симфонии, я чувствую как нескончаемая стена тоски падает и рушится с инфернальным Пинкфлойдовским грохотом. Впрочем, тяжелый и трудный катарсис лучше, чем совсем никакого...
  Искусство - это техника владения душой, и именно по этой причине у него не было, нет и никогда не будет формальных правил. И это просто замечательно! Ведь если кто нибудь сумел бы четко сформулировать эти правила, то что осталось бы от искусства? Решительно ничего, одна голая техника. Исчезла бы главная загадка искусства, и оно в один миг потеряло бы свою пленительность, очарование и таинственность на веки вечные. Что бы осталось тогда? Тоска, одна тоска... И даже завыть от тоски было бы невозможно, потому что какой смысл выть по правилам? Выть надо диким надрывным воем, так чтобы тоска рвалась и корежилась в душе. Но если уже заранее известны все правила, определяющие степень дикости и надрывности тоскливого воя, то стоит ли вообще начинать выть? С другой стороны - очень печально, обидно и даже страшно прожить всю жизнь и так и не узнать самой таинственной и главнейшей ее загадки, не постичь собственной природы.
  Хотя, надо еще разобраться, что означает это самое "постичь". Ведь для того, чтобы постичь что-то чувством, совсем не обязательно понимать формальные правила и уметь их выразить: достаточно чувствовать их душой и уметь правильно ими пользоваться. Но тайный страх постоянно снедает слабую душу: а вдруг мои чувства меня обманывают? А не поверить ли все же алгеброй гармонию? Видимо по этой самой причине я и пытаюсь всю жизнь понять, уяснить для себя хотя бы крупицу, хоть малую часть этих правил. Зачем?.. Кому они нужны, эти метания между Сциллой горького знания и Харибдой сладкого неведения? Смешное все же существо - человек. Смешное и нелепое.
  Но вот, певица взяла последнюю ноту, широко раскрыла руки и взглянула в зал, прямо в первый ряд. Внезапно она вскрикнула, как пойманная птица, и часто задышала. Затем она вскрикнула еще раз, но это уже был крик радости. И был некто, отозвавшийся на этот крик. Его громкий, страстный вопль прозвучал словно эхо из первого ряда, а в следующий миг Халиван Хутебеевич стрелой полетел на сцену, навстречу певице. Полковник Дорин рванулся за ним, отшвырнув в сторону лорнет. Повсюду в зале вскакивали замаскированные оперативники и неслись к сцене, толкая и давя перепуганных зрителей. Певица рванулась навстречу к вновь обретенному любимому, но тут рядом с ней с громким хлопком разорвалась петарда, распахнув крепкую густую сеть. Певица запуталась в сети, а к ней уже подбегали с яростными лицами запыхавшиеся оперативники, на ходу вынимая пистолеты и наручники. Зрители были в шоке от происходящего: так быстро оно происходило. Певица отчаянно рванулась из сети и от усилия слегка пукнула - этот звук был хорошо услышан всеми. И одновременно с этим звуком римская тога неожиданно свалилась с плеч певицы, и сами плечи пропали, а также пропала ее хорошенькая головка, руки, и вообще все, что выше пояса. Из сети высвободилась и металась по сцене отчаянными балетными прыжками обнаженная мужская задница. Подбежавший к ней ближайший оперативник беспомощно размахивал наручниками. Ну подумайте сами - на что их надевать, если выше пояса ничего нет! Публика ахнула в один голос и вовсе перестала дышать. А Халиван Хутебеевич был уже совсем близко от преобразившейся в задницу певицы. Полковник Дорин метнулся к скачущей заднице с намерением повалить и прижать к полу, но тут влюбленная пара синхронно прыгнула навстречу друг другу, и внезапно на сцене сверкнула исчерна- серебристая вспышка, воздух вокруг обоих наполнился упругими серебристыми волнами, а затем эффект Заебека также внезапно прекратился, наваждение исчезло, и голая задница тоже исчезла без следа, воссоединившись с возлюбленным в единое первородное тело. Халиван Хутебеевич, смертельно бледный, лежал на сцене в глубоком обмороке.
  Оперативники обступили его со всех сторон, крича: "Держи! Держи его! Смотри, не упусти!". Послышалось еще несколько громких хлопков, и раскрылось еще несколько сетей. Два или три оперативника запутались в этих сетях и повалились друг на друга и почти сразу же повалили и запутали остальных. На сцене моментально выросла огромная куча-мала, которая рвалась из сетей, бряцала пистолетами и наручниками и отчаянно материлась. Первым вырвался из кучи-малы испытанный полковник Дорин. Но не успел он отряхнуться и оглядеться, как ему в грудь ударила мощная струя из пожарного брандспойта. Кто и зачем включил этот брандспойт, навсегда осталось загадкой: вероятно, рабочие приняли вспышку за начинающийся пожар. Струя хлестнула по сцене, свалив с ног нескольких оперативников, ударила в оркестровую яму, а затем вонзилась в потолок, круша хрустальные подвески на люстрах. Зал взвизгивал от брызг, вопил, топал и улюлюкал. Наконец контрразведчики и бойцы из группы антитеррора кое-как освободились и убрались со сцены, унося мокрые порванные сети, пистолеты и наручники, а также Халивана Хутебеевича, который постепенно приходил в себя. Полковник Дорин, все еще в платье и в женском гриме, оглядел место побоища и, увидев, что добыча безнадежно ускользнула, смачно сплюнул на сцену, вложив в этот плевок всю свою злобу и досаду, а затем неожиданно склонился над оркестровой ямой и рявкнул жутчайшим военным басом: "Без паники!!! Всем оставаться на местах! Маэстро, вмандячьте польку-бабочку!" Дирижер оторопело глянул в его сторону, взмахнул своей палочкой, словно во сне, и обалдевший, несколько подмокший оркестр не грянул, и даже не хватил, и даже не урезал, а именно по омерзительному выражению полковника вмандячил, причем даже и не польку-бабочку, а какой-то совершенно разнузданный верблюжий галоп с похабного двугорбого затакта. Казалось, в воздухе звучит старинная разухабистая частушка советских времен:
  Эх ёб вашу мать
С вашим городишком!
Ваши девки не дают
Нашим ребятишкам!
  А может это были совсем другие слова, а может и вовсе не было никаких слов, и все происходило в каком-то диком сне... Да нет, не во сне, потому что всего несколько минут назад на сцене находилась прекрасная певица и пела о любви так трогательно и задушевно... Хотя может быть, именно певица и была во сне, кто его знает... Администрация театра изо всех сил успокаивала зрителей, возбужденных всем происходящим и напуганных тем, что по стенам и потолку метались красные точки лазерных прицелов: обескураженные руководители операции обалдели настолько, что позабыли вовремя снять снайперов с огневой позиции. А Халиван Хутебеевич, лежа на носилках в театральном вестибюле, окруженный со всех сторон контрразведчиками с оружием, щупал себя за зад, гладил, мял и щипал, и при этом смеялся радостно и заливисто, как ребенок. Его погрузили в машину скорой помощи с военным номером "32-77 ОХ" и увезли в военный госпиталь имени известного военного хирурга Николая Ивановича Бормотушенко.
  Между тем, помятые, изумленные и все еще несколько испуганные слушатели столь необычно закончившегося концерта валом валили на улицу через театральные двери, горячо и оживленно обсуждая детали увиденного, строя догадки и не переставая удивляться. А удивляться было чему, уж это точно. Да и не только удивляться...  Должен сказать, что настроение у многих чувствительных особ было весьма минорным. Далеко не все любят безобразные скандалы и всяческие непристойности, и поэтому на многих слушателей и очевидцев скандала происшедшее произвело крайне гнетущее впечатление. Как же! Была такая необыкновенная любовь, такая грусть и тоска, такая нежность, и все это неожиданно и грубо закончилось грандиозной и скандальной жопой, скачущей по сцене, наручниками, сетями для ловли шпионов и прочими гадкими спецэффектами. Всей этой истории  еще предстояло быть многократно перевраной и перетолкованной. Так уж заведено, что  в отсутствии действительных знаний рождаются легенды - иногда хорошие, иногда плохие, и ни те, ни другие не имеют абсолютно ничего общего с действительно происходившими событиями. Что поделать: такова наша странная, очень странная жизнь.
 
   
 

10.


  Все, что начинается хорошо, кончается плохо.
Все, что начинается плохо, кончается еще хуже.
  Первый закон Мерфи
 
  Только на четвертый день после описываемых событий подполковник Виктор Витальевич Пыхтяев был вызван к руководству и прикомандирован к составу группы специалистов, работающих над "зеркалом". Разумеется, он моментально узнал свои приборы и был чрезвычайно удивлен, каким образом они могли оказаться там, где они в силу своей секретности просто никак не могли быть. Наконец-то дело начало проясняться. В лабораторию, где стояли два "вражеских" прибора, быстро понаехали чины в лампасах, со множеством звезд на погонах, и начали словом и делом подтвержать давнюю армейскую пословицу о том, что "чем больше дуб, тем громче шумит".  После громких раскатов хорошо поставленных командных голосов и начальственных матюков, подполковник Пыхтяев все же сумел мягко, но весьма убедительно сказать, что сверхсекретный прибор КЗП-72/11 попал в квартиры пострадавших офицеров явно по ошибке, и что к этой ошибке он лично не имеет никакого отношения. Высокое начальство из контрразведки какое-то время выясняло все обстоятельства и переговаривалось с начальством Виктора Витальевича, после чего было устроено совместное совещание генералов из различных ведомств и демонстрация прибора.
  Само собой, на совещании присутствовало и начальство самого подполковника Пыхтяева, которое время от времени свирепо посматривало на доставившего ему столь неожиданные неприятности подчиненного, и даже один раз показало из-под стола громадный волосатый кулак. Виктор Витальевич примирительно и ободряюще кивнул в ответ, взял в руки пульт и продемонстрировал, как с помощью прибора можно перемещать объекты в пространстве. В качестве примера он переместил стоявший в лаборатории сейф в предварительно запертую комнату. Генералы, однако, пожелали увидеть процесс раздвоения задней части тела. Подполковник Пыхтяев невозмутимо набрал код на пульте управления, и из зеркала высунулась голая нога, за ней вторая, и голый зад Виктора Витальевича прошлепал в туалет. Потрясенные генералы во все глаза смотрели, как голая задница помочилась, стоя над унитазом, нажала на рычаг большим пальцем ноги, после чего возвратилась назад в зеркало. Подполковник снова нажал клавиши на пульте, и зеркало, вспыхнув, резко почернело. Генералы были в восторге, и контрразведка выразила желание взять прибор на вооружение.
  При этом, однако, генерал-майор Пустомелин, представитель отдела внешней разведки, решил усложнить задание. Он попросил, чтобы задняя часть тела, сгенерированная прибором, выполнила какое-нибудь разведывательное задание, например, сделала фотоснимки вокзалов или документов, или военного аэродрома. Разумеется, Виктор Витальевич согласился, но предупредил, что прибор задницы сам по себе не генегирует, а делает репликации с существующих оригиналов. В данный момент необходимо, чтобы кто-то из генералов согласился подойти к прибору и послужить матрицей для создания имиджа. Генерал-майор Пустомелин подошел к прибору и занял место на стуле напротив, а Виктор Витальевич принялся колдовать над пультом. "А что если я введу ей задание сделать портретные снимки каждого из присутствующих?" - предложил Виктор Витальевич. "А мы будем твоего разведчика ловить", - откликнулся один из генералов. "И пиздить!" - добавил другой. "Нет-нет! Ни в коем случае не бейте, а то у товарища генерал-майора потом будут синяки на ягодицах" - предупредил подполковник Пыхтяев и нажал на кнопку.
  Из зеркала бодрым пружинистым прыжком выскочила  задница, совершенно голая, но при этом почему-то обутая в дорогие и дефицитные кроссовки "Адидас". И у этой задницы из самой задницы торчал длинный черный объектив с гармошкой, тускло поблескивая линзами. И оптика, и гармошка были точь в точь как у старинного фотоаппарата "Фотокор". Задница развернулась, подскочила и непристойно раздвинула ягодицы. При этом объектив резко дернулся вперед- назад, издав характерный фотографический звук, столь любимый режиссерами шпионских фильмов. Генералы повскакивали с мест и бросились ловить охального фотографа. Но поймать его оказалось нелегко. Задница подпрыгивала, юлила и изворачивалась, увертывалась, кувыркалась и крутилась юлой, ни на секунду не прекращая фотографировать. Наконец, она сделала в воздухе непристойное сальто и размашистым нырком юркнула обратно в зеркало, как сурок в нору.
  Генерал-майор Пустомелин ощупал свои ягодицы и болезненно поморщился. "Ну что ж, оперативная выучка хорошая", резюмировал он, - "А где же снимки-то?". В это время из зеркала послышалось громкое "тьфу!", и одновременно с этим звуком оттуда вылетела толстая пачка фотоснимков, изображавших генералов в момент охоты на "фотографа". Все фотографии были безукоризненно отсняты, и вдобавок тщательно просушены и отглянцованы.
  "А каким образом аппарат создает этот зад?" "А почему именно задницу, а не другую часть тела?" - посыпались вопросы. Виктор Витальевич щелкнул пультом, и зекрало почернело. "Видите ли", - сказал он ,- "прибор не создает физической копии какой-либо части человеческого тела. Согласно моей рабочей гипотезе, прибор копирует какие-то пока неизвестные науке физические биополя, связанные с душевной деятельностью человека, и очертания  копии исходной матрицы повторяют контуры оригинала, то есть той части тела, где происходит основная масса душевных движений". "Вы что же, подполковник, хотите сказать, что душевные движения происходят в заднице?" - послышался вопрос. "По-видимому, у военнослужащих они именно там и происходят. Про гражданских лиц я ничего сказать не могу, поскольку гражданские специалисты и иные гражданские лица к этому проекту не допускались", - четко ответил подполковник Пыхтяев и щелкнул каблуками. "А каким образом результаты работы прибора  зависят от подготовки военнослужащего, от рода войск, от звания?". "Мы не имеем статистики относительно родов войск. Подготовка играет большую роль: знания и навыки копируются прибором. Звание также играет большую роль. При копировании у рядового и сержантского состава, а также у младших офицеров, необходимо направлять дополнительный контур на область головы, иначе копирования не происходит. Но во всех случаях, когда звание было выше полковника, голова переставала быть необходимой и становилось достаточно одной задней части тела".
  "Это почему так? Вы на что позволяете себе намекать, подполковник?" - возмутился генерал-полковник Бабаев, - "Звездочки Вам, надо понимать, надоели?!". Последние слова генерал-полковник проговорил уже с металлом в голосе. "Прошу прощения, товарищ генерал-полковник , но я ни на что не намекаю. Я прямо указываю на экспериментально обнаруженную нами разницу в типе мышления у военнослужащих высшего комсостава по сравнению с младшими офицерами. В то время как младшим офицерам, а также рядовому и сержантскому составу более свойствен рассудочный подход к решению штатных оперативно-тактических задач, высшие офицеры решают более сложные стратегические задачи. И они решают их уже не на рассудочном, а на чисто интуитивном уровне: в вопросах стратегии одним знанием учебников и уставов уже не обойтись. Необходимы не только знания, но еще и определенные врожденные свойства характера, благодаря которым человек может стать высшим офицером. А это не только повышенная интуитивность, но еще и хитрость. И интуитивность, и хитрость относятся отнюдь не к ведению рассудка, а к душевным движениям. Восточная традиция прямо направлена на развитие у воина в первую очередь именно этих интуитивных качеств как наиболее ценных. Известно, что тот, кто обладает хитростью, обычно побеждает того, кто полагается на один лишь рассудок. Интуитивный тип мышления в боевых условиях является гораздо более действенным нежели способность к схоластическим упражнениям ума. И те, кто обвиняет военных в тупости, просто не понимают, что военные люди - это особые существа, и ум у них тоже особый. Так вот, интуитивные качества являются компонентами душевных движений, а эти движения в свою очередь, как выяснилось в процессе опытной эксплуатации прибора КЗП-72/11, происходят в той самой части тела, которая..."
  "...так что, подполковник, язва ты сибирская! Согласно твоей науке выходит, что дослужиться до генерала может только самый хитрожопый подполковник?". Виктор Витальевич тактично кашлянул, чтобы ответить, но тут генерал Бабаев басисто захохотал, смех тут же подхватили дюжие генеральские глотки, и стекла в окнах мелко затряслись. Смеялись все, за исключением генерала Софронова, начальника подполковника Пыхтяева, который показал ему из под стола уже не один, а оба огромных кулака, выразительно постукав один об другой. Так или иначе, но обстановка разрядилась, и назревавшего скандала, связанного с как бы не совсем тактичным заявлением подполковника, удалось избежать.
  Таков печальный удел науки: не успеет ученый сделать какие-то выводы, как жди беды. Сколь бы объективны и беспристрастны не были бы результаты, всегда найдутся обиженные, которым начихать на науку, всю вместе взятую, а главное - сохранить свой авторитет, положение, доходы и много чего еще. И если эти обиженные в высоких чинах - считай, что этой науки больше не существует. Сметут ее вместе с учеными, и следа не оставят. Потом, может быть, когда нибудь кто нибудь повторит забытые открытия, но сути дела это не меняет. Не наука определяет лицо общества, а наоборот: общество определяет лицо науки, которая, в основном, только тем и занята, что рабски обслуживает общественные потребности, какими бы гнусными и убогими они не были. Вот так и появляется на свет нейтронная бомба, противопехотная мина, напиток кока-кола, презервативы с усиками и бородкой, памперсы, сникерсы, самоучитель игры на фондовой бирже, а также фаллоимитатор на цыплячьих ножках, умеющий скакать по столу с жалобным писком, продающийся в Лас-Вегасе на улице под веселым названием Стрип. Все благородные открытия и замечательные природные явления, в конце концов, используются для обслуживания какой-нибудь очередной человеческой гнусности, и конца-края этому не видно. Как ты уже знаешь, мой милый читатель, в число этих явлений попал в конце концов и эффект Заебека, и двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс.
   
 

11.


 
  А напоследок я скажу:
Прощай! Любить не обязуйся...
  Из романса
 
  А что же случилось со вторым пострадавшим офицером? После того как выяснилось, что прибор вовсе не вражеский, что потерявшиеся зады угрозы не представляют, появилась задача найти заплутавшую задницу генерал-майора Громыхайлова и вернуть ее законному владельцу. Именно такое задание получил Виктор Витальевич. К сожалению, он совершенно не представлял, как он может его выполнить, поскольку поиска объектов его прибор делать еще не умел. Оставалось только надеяться, что генеральская жопа проявит сообразительность, а также благоразумие и чуткость, и сама по своей охоте вернется к своему владельцу.
  Но она не возвращалась, и генерал-майору становилось все хуже и хуже. Он перестал есть, пить, двигаться, говорить и был переведен в реанимационное отделение и положен под капельницу, а затем переведен на аппарат искусственного дыхания, так как у генерал-майора развилось апное, то есть, он прекратил дышать самостоятельно. Вызван был невропатолог, кардиолог, другие специалисты. Собрался консилиум... Увы! После осмотра необычного пациента, военврачи лишь разводили руками и покачивали головой. В конце концов больному поставили для проформы диагноз "восходящий паралич Ландри", просто чтобы что-то стояло на крышке истории болезни.
  В госпиталях и в больницах есть много страшных вещей. Например, огромные стационарные стойки для капельниц в гематологическом отделении, стоящие в кабинете химиотерапии. Они стоят у каждой койки, сурово и непреклонно, как виселицы на эшафоте. Зимой в кабинете химиотерапии страшный холод, потому что больница плохо отапливается, а в окнах сплошные щели. Бледным обескровленным больным ставят в ледяной палате ледяную капельницу, к бутылке которой ни одна добрая душа никогда не привяжет грелку. После этой капельницы заледеневший больной встает и шатаясь бредет в туалет, где его рвет от самых печенок - такое уж побочное действие у этой химиотерапии. Посмотришь на эту палату, на этот ряд стоек - и мороз по коже продирает.
  Но есть в больнице вещи и пострашнее. И самая страшная из них - это больничная постель. Ложишься на нее - и Бог один знает, сколько мертвых тел заворачивали в эту простыню, сколько умирающих отдали в этот матрас свое последнее тепло. Вот больной вздохнул раз, другой, вспучился в последней судороге и затих. Подвяжут ему полотенцем нижнюю челюсть - это уж не для него, ему полотенцем не поможешь. Это для родственников делается, чтобы покойник не зиял открытым ртом в гробу. Свяжут ему простыней ноги, руки к телу примотают, чтобы в гробу красиво покойник лежал, а из палаты его сразу не унесут. Будет он по правилам два часа еще лежать среди живых на своей койке. Если ты нервный очень - выйди, да походи часа два по коридору. А не нервный - так лежи рядом и тихо радуйся что ты дышишь еще пока, а сосед - уже нет. Все там будем, да только сегодня ты, а завтра - я...
  А потом завернут твоего соседа санитары с головой в простыню, да сделают два узла - головной и ножной. Потом возьмут ловко за эти узлы, положат на каталку и увезут в морг. А потом и койку перестелят: старое белье сорвут с нее, отнесут в прачечную, а постелят новое, стираное, принесенное санитаркой из той же прачечной. Ложись, новенький, жди своей очереди. Все там будем... Только белье-то ходит по кругу долго, а нам с тобой двух кругов не пройти - одного в самый раз будет. Вот потому-то больничная постель для меня - это и есть самая страшная в больнице вещь. Заправлена коечка, простыночка где белая, а где с желтинкой. На ней и черные пятна найдешь, и серые, и коричневые тоже есть. По этой простынке всю историю болезней изучить можно, тех, кто на ней лежал. А только тому, кто на ней лежал, ему та простынка и не нужна уже. Лежит он в морге на мраморном столе с откинутой головой, странно неподвижный, и от той своей неподвижности, человеческому телу не свойственной, напоминает больше не человека, а вещь. И оттого нагота мертвого тела не стыдная уже никому. Бледное восковое лицо, трупные фиолетовые пятна на спине и ягодицах, желтые пятки, грубые швы, оставленные патологоанатомом после вскрытия. Вот так и лежал в морге уже известный нам генерал-майор Михаил Михайлович Громыхайлов, пополнив собой список боевых потерь, понесенных в мирное время.
  Посещай иногда морги, мой милый читатель. Удивительный у тебя вкус! Ведь я уверен, что по выходным ты ходишь куда угодно - в кино, в театр, в ресторан. Возможно ходишь даже в сауну или в кегельбан, или на горнолыжную базу, и только до морга все никак не дойдешь. А зря! Зрелище смерти в кино тебя почему-то будоражит, а в реальности ты отчего-то смотреть на нее не хочешь. Противно тебе и страшно. Непонятно, почему ненатуральные актерские и режиссерские выверты, целый кинематографический культ смерти, вызывают у тебя пряный интерес, а натуралистическое зрелище - рвотный позыв и похолодание конечностей. Как справедливо подметил немецкий писатель Бертольд Вральт еще в прошлом столетии, "самых больших курьезов в нашей жизни мы никогда не замечаем". И это сущая правда. Ведь перверсии восприятия и воображения касаются не только представления о смерти, но и представления о жизни. В любой области жизни, в любом аспекте человек создал огромное количество символов, образов, представлений, штампов и стереотипов, исковерканных и изломанных, противоестественных природе. Можно предположить, что какое-то время все это делалось в значительной степени безотчетно, в погоне за более современной и острой эстетикой. Можно поверить, что созданный в результате конгломерат условностей продолжал довлеть над развитием эстетики еше какое-то время столь же безотчетно, как и когда он создавался.
  Но я абсолютно уверен, что в наше циничное время искажение, заострение и посыпание красным перцем соли и сахара делается абсолютно сознательно, в погоне за влиянием и деньгами, а деньги и влияние в наше время - это абсолютно одно и то же. В генетических лабораториях современной массовой культуры направленно, методично и упорно выращивают жутких трансгенных мутантов от эстетики, и эти кошмарные создания с хрустом пожирают нормальные человеческие чувства, превращая нормальных людей в беснующееся стадо панков с зелено- фиолетовыми гребнями, в феерический розово-голубой марш лесбиянок и педерастов, непристойно празднующих однополую "любовь", а сухой остаток, уцелевший от этого дьявольского нашествия, тихонько дрочит под порнушку или под компьютерный чат, отчаявшись найти в реальной жизни партнера столь же желанного, как взращенные в голливудских лабораториях сладко-пряные химеры. Ты еще не успел очнуться, а тебя уже "сделали", из тебя уже выкачали живую кровь, а взамен налили эстрагонового уксуса непотребных желаний, а политтехнологи, имидж-мейкеры и рекламодатели вкупе с производителями рекламы успешно довершат остальное. Зачем так долго и так мучительно убивать живую ткань человеческого чувства? Зачем пропитывать ее по капле вонючим, грубым формалином суррогатной жизни? Не лучше ли сразу в морг? Не естественнее ли?
  О современное общество, куда несешься ты во тьме необузданных, старательно разожженных желаний, под косноязычную трескотню рэпа и пулеметные очереди железного Терминатора? Дай ответ! Не дает ответа... Оно и само не знает и не может знать этого ответа, а это значит, что создатели трансгенных чудищ перверсной эстетики - сами теперь их заложники. Давно, с самого начала, с того момента, когда люди открыли правила построения и пробуждения к жизни уродливых франкенштейнов современной культуры. Да лучше всю жизнь выть от приступов тяжелейшей тоски, чем придумать такие правила. Если хотя бы эти правила были созданы по ошибке слабым духом человеком в стремлении усовершенствовать духовность! Увы!.. Эти правила были вполне сознательно созданы для полнейшего истребления духовности как последнего форпоста независимости личности, для полного ее порабощения, для самого верного способа посадить на иглу. Сказать, что деньги убили духовность - значит ничего не сказать. Финансовый контроль, политический контроль, идеологический, эстетический... Идея уже не денежного обогащения, даже не финансового контроля, но тотального контроля, полной власти над человеческим существом, над каждым его нервом - вот имя того демона, которым одержим наш великий и злосчастный век... Милосердное желание завладеть деньгами ближнего и потерять к нему после этого интерес осталось в прошлом.
  Нынешний демон алчет вовсе не тех денег, что у тебя в кармане, а тех, которые еще не отпечатаны - тех самых, которые ты будешь делать для него всю жизнь, разрывая свои жилы и калеча душу, отдавая всю свою энергию без остатка, подстегиваемый распаленными этим демоном уродливыми желаниями. Вот почему этот демон не может управлять человеком раньше, чем он не разрушит каждую его здоровую клеточку, каждую здоровую молекулу, каждый квант здоровой энергии, который сопротивляется кощунственному, уничтожительному превращению в мерзкое ничто, управляемое ничем. И по этой простой причине современная массовая культура изначально антидуховна и античеловечна. Она исторгает из своих недр липкие уродливые фетиши, прообразы болезненных неуправляемых страстей, подменяющие природную эстетику и гуманистические идеалы, и убивающие душу. И создают их нелюди, которых этот демон уже съел до конца. Остерегайся этого демона, мой дорогой читатель! Не отдавай ему своих желаний и всегда оставайся самим собой.
  Современная культура продуцирует символы острейших и бесстыднейших наслаждений такой силы и глубины, каких не в состоянии выдержать человеческий организм. Получить такое наслаждение - это гарантированная смерть, оно просто взорвет человека изнутри, как граната, снятая с предохранителя и засунутая в задний проход. Поэтому символ этого наслаждения обречен всегда оставаться лишь символом несбыточной цели. Но это никого не останавливает, и поэтому создается впечатление, что никто этого не понимает. Или, скорее, делает вид, что не понимает. И поэтому смертельная игра продолжается, степерь ее напряжения растет, и символы становятся все острее, пронзительнее, и число их все возрастает. Вещи теряют свой изначальный смысл. Из простых и ясных предметов они становятся символами дикой, неуправляемой, агональной страсти, за которой следует только смерть. Обладание этими заветными символами становится тысячекратно важнее, чем обладание простыми, но реальными ценностями, необходимыми для нормальной здоровой жизни. Купить такой символ, стать его обладателем, становится делом престижа. Престиж обладания символом становится наслаждением, сопоставимым по силе с тем наслаждением, на которое непосредственно указывает сам символ. Покупка символов престижа, успеха и удовлетворения желаний становится делом всей жизни, а иногда и смерти. Передозняк и смерть - логическое завершение неуправляемой и неразборчивой страсти к наслаждениям,  индуцированной и тщательно культивируемой корпорациями по массовому производству и продаже этих наслаждений. Оргазм и смерть слиты воедино в руках чудовищного демона, взирающего с сардонической ухмылкой, с какой легкостью люди летят к своей смерти, словно мотыльки на огонь.
  При всем при том, этот разрушительный демон вполне цивилизован и очень современен. И вызывают его отнюдь не чернокнижники. Описание принципов работы этого рукотворного демона, мой милый читатель, ты можешь легко найти в учебниках маркетинга в разделах, посвященных психологическим аспектам создания и удержания рынков и формирования спросового поведения. Этот демон не только разрушает, он и созидает. Он опирается на самые современные технологии, он строит великолепные фабрики и чудо-конвейеры. Он создает самые притягательные, самые великолепные формы, чтобы вернее, точнее и тоньше разрушить несбыточным наслаждением души людей - создателей технологий, форм и символов, из которых состоит демон социального прогресса.
  У каждого вида наслаждения есть свой имидж, свой символ: человек окружил себя нескончаемым слоем материальных и нематериальных форм, невероятно уродливых от избытка односторонней, техногенной,  несбалансированной красоты, виртуозно искаженных противу природы, и называет все это "современной культурой". Он барахтается в этом "культурном слое", как мотылек на свечном столе. Стриптизерша никогда не покажет тебе просто голую пизду. Да что она может вызвать-то, обыкновенная голая пизда? Обычную нормальную эрекцию. А ведь от тебя совсем не этого хотят. От тебя жаждут нерассуждающего экстаза, наркотической потребности. Тобой, твоими желаниями, хотят завладеть раз и навсегда. Вот потому-то стриптизерша если и покажет кому-то голую пизду без всяких прикрас, рюшечек и кружавчиков, так не тебе, а своему гинекологу. А тебе, если ты не гинеколог, она никогда не станет открыто показывать просто голую пизду, потому что это противу жанра. Она лишь по временам будет выстреливать в зал голой пиздой из-под специального напиздничка такой виртуозной формы, да еще с такими танцами и вывертами, чтобы у тебя хуй не просто вставал, а чтобы он лопался от возбуждения, и кошелек раскрывался сам собой, как от эрекции.
  И пизда в этом контексте является уже не детородным органом, но символом вожделения, символом полной и неограниченной власти над желанием. На такую пизду встает уже не хуй, на нее должен вставать непременно кошелек! Эрекция, которая не поднимает хуй, а открывает кошелек - вот он тебе, мой милый читатель, символ современной культуры! Но и это еще не все. Сами деньги стали символом, вызывающим бешеный прилив крови не только к половому отростку, но и ко всем органам. Деньги, как символ всех возможных наслаждений и утех, вызывают оргазм еще до того, как их успели обратить в конкретные блага. Боже, как все-таки все условно в этом мире! И из-за этих условностей в кино всегда посетителей гораздо больше, чем в морге. А в том морге, где лежал наш покойный генерал-майор их и вообще не было. Не было? Нет, стоп! Был один. Он зашел тихонько с черного хода, со двора. Крупный мужчина с толстыми, отвислыми щеками, выпуклым лбом, крохотными глазками, жесткой щеткой редких усов под носом, пухлыми ручищами и погонами старшины- сверхсрочника. Посетитель подошел к покойному и долго смотрел на него печальным и укоризненным взором, время от времени тяжело вздыхая и что-то бормоча. Что говорил старшина, толком не известно, но кажется он упомянул какого-то Маршала Советского Союза. Заслышав в коридоре шаги, старшина вытянулся по стойке "смирно", отдал честь обеими руками, бросил печальный прощальный взгляд на недвижное тело и быстро вышел вон из морга.
  Да, слишком поздно нашел наш уважаемый старшина своего самого близкого человека, который был ему дорог, несмотря ни на что, каков бы он ни был. Сказать, что старшина любил своего генерала? Нет, это не то слово, не подходит оно здесь. Чувства старшины к генералу совсем не были похожи на любовь певицы к танцору, о которой я уже упоминал ранее. Скорее это была как бы сыновья почтительная преданность и родственная привычка. Ведь как родителей не выбирают, точно так и появившаяся на свет задница не выбирает своего хозяина и во всю жизнь свою не знает, о чем думает голова, которую она носит по белу свету, повинуясь ее желаниям. Конечно, она все чувствует, и притом, чувствует гораздо острее, тоньше и правдивее, чем о том же самом думает голова своими тяжелыми и неповоротливыми мыслями. Чувствует задница и опасность, и любовь, и тоску, и чужую неискренность и фальшь. Великолепно чувствует она также и предательство. Может она чувствовать даже азарт! Многие одаренные коммерсанты, без сомнения, обязаны своим состоянием своей задней части тела. Задушевный друг одного моего бывшего босса (оба одесситы), невероятно нажившегося на перепродаже нефтепродуктов в первые годы перестройки, бывало, обнимал его за плечо разгоряченной от водки ладонью и доверительно сообщал: "Лёпа! Я жёпой нажiву чую!".
  Всё чувствует человеческая душа, все она понимает, но по странной прихоти создателя она находится в самой бессловесной части человеческого тела, и поэтому к тонким, невесомым ощущениям, с трудом добирающимся вверх по позвоночнику, восприимчива только слабая голова не сильно умного человека. Такой человек с детства приучается слушать не свою голову, а свою задницу, и оттого все в обществе почитают такого человека за дурака и относятся к нему соответственно. А у умного человека голова вполне самодостаточна, и заднюю часть туловища она воспринимает исключительно как опору для сидящего тела, место для постановки уколов и отправления телесных наказаний. Я надеюсь, ты уже понял, мой милый читатель, почему в нашем обществе процветает жесточайшая дискриминация? Да как же ей не процветать, если она существует уже на уровне взаимоотношений между частями тела одного-единого индивида!
  Верховенство головы над задницей есть не что иное как верховенство интеллекта над чувствами. Но увы! К сожалению, изолированный интеллект, развивающийся в отрыве от естественных чувств, - это великолепная питательная среда и вернейшая предпосылка к развитию бездуховности и манипуляторских отношений в обществе. Естественные чувства при этом атрофируются и заменяются мерзкими суррогатами, распаляющими низменные желания, а интеллект торжествует: он указал путь чувству, он создал этот путь, по которому все бегут, толкая и топча друг друга. Но человек, бегущий по этому пути, быстро выедает себя изнутри, оставляя только кокон-оболочку, наполненный гадкими огрызками, растоптанными окурками, плевками и обрывками ярких афиш. А как красиво и нарядно все это смотрелось в фирменной упаковке еще совсем недавно! Что же осталось тебе, человече, по окончании этой гонки? Осталось тебе лишь одиночество. Один, совсем один среди чужой, враждебной толпы, в которой каждый также одинок, как и ты...
  Вот и старшина Иван Петрович Жадов остался на белом свете совершенно один. Со смертью генерал-майора у него исчезла возможность вернуться к той жизни, которой живут все его собратья, которых не коснулся эффект Заебека. Теперь ему предстояло научиться жить, не полагаясь на голову, а расчитывая только на самого себя.
 
 
 

12.


 
  Вмале и узрите мя, и паки вмале и не узрите мя.
  Ярослав Гашек
  Странные, волшебные иногда бывают в жизни обстоятельства! Я много лет по крупицам собирал факты, изложенные в этом правдивом повествовании, но никак не мог дойти в своих изысканиях до событий позднейших времен. С тех пор как подул сперва заманчивый, а затем все более холодный и тревожный ветер перемен, все закрутилось, завертелось, свидетели новых фактов перестали находиться, и все мои попытки анализировать периодику и архивы, чтобы найти недостающие факты, также перестали приносить результат. Цепочка событий обрывалась и уходила в неизвестность почти у самого завершения, и уже много раз я собирался прекратить свои поиски и удовлетвориться тем, что мне уже известно.
  И вдруг неожиданно, уже находясь в Соединенных Штатах, я случайно увидел рекламную афишу в концертной кассе. В одном из концертных залов Нью-Йорка выступали танцор Халиван Набздиев и певица Лоретта Душинская с сольными выступлениями. Я немедленно стал выяснять подробности по горячим следам, в результате чего мне удалось узнать, что это супружеская пара, что знаменитый танцор переехал в Соединенные Штаты в период российской перестройки, а затем к нему из России приехала его жена - великолепная певица, которую прежде никто не знал. И вообще вокруг супруги танцора и их брака существует какая-то большая и тщательно охраняемая тайна. Ведь не секрет, что знаменитый танцор раньше был известным членом всемирного гэй-клуба и активным сторонником гэй-движения, за что имел немало неприятностей в бывшем СССР.
  Мне пришлось проявить немало изобретательности, прежде чем я сумел попасть за кулисы и поговорить с Халиваном Хутебеевичем и его женой. Мы беседовали не слишком долго, и к моему удивлению, супруги не только не были против раскрытия их тайны, но и попросили меня всемерно ускорить написание и опубликование удивительной истории их любви и супружеского счастья. Оба они пребывали в уверенности, что если сделать эффект Заебека и двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс достоянием широкой общественности, то он сможет преобразить человеческие отношения в лучшую сторону, и вполне возможно, что благодаря новейшим техническим открытиям гэй-движение в скором времени изменит свой облик. Обворожительная Лоретта высказала также мысль, что появление симпатичных и влюбчивых зазеркальных конкуренток может заставить американских женщин отбросить изрядную часть своего феминизма и стать  более уступчивыми, милыми и открытыми в отношениях с мужчинами, если они не захотят утратить остатки их расположения и оказаться не у дел. Под конец беседы Халиван Хутебеевич вручил мне визитную карточку, которую я не читая, положил в карман. Я пообещал поторопиться с окончанием этого рассказа, и мы сердечно распрощались и расстались лучшими друзьями.
  Через пару дней, складывая белье для прачечной, я машинально обшарил карманы и обнаружил там визитку, полученную на недавней встрече после концерта. Я расправил карточку и прочитал на ней:
   

  "Victor V. Pykhtiaeff, Ph.D. 
  Full professor.
  MIT. Research and Development Center, 
Translocation Laboratories. 

 
  Далее значился номер телефона в Бостоне, который я набрал дрожащими от нетерпения руками. Через десять минут я уже мчался по девяносто пятому шоссе по направлению к Сторроу драйв и дальше в Бруклайн, где обосновался "сибирский язвенник" Витя Пыхтяев, бывший советский военный инженер. Я изо всех сил старался не нарушать "спид лимит", но от волнения у меня это очень плохо получалось. Отчаявшись бороться с дрожью в руках, я встал в крайнюю правую полосу, пристроившись за какой-то бабулькой, сидевшей за рулем белого Крайслера модели шестидесятых годов, вынул из сумки-кулера кусочек мягкого как вата американского хлеба, накапал на него купленного в русском магазине валокордина, не выпуская руля из рук, и проглотил полученный бутерброд. Минут через пять дрожь прекратилась, и я спокойно стал думать, о том, какие же вопросы мне задать Виктору Витальевичу, а главное, как мне объяснить ему свое неожиданное появление и свой нескромный интерес к его персоне и ко всей этой истории.
  Но объяснять ничего не пришлось вовсе. Виктор Витальевич встретил меня на пороге своей квартиры и мягко улыбнулся: "Ну что! Приехали за окончанием своего романа?" "Да какой там роман!" - смутился я, - "Рассказ... Ну в крайнем случае повестушка." "Да уж не скромничайте, Саша. Конечно роман. Ну как же может быть иначе? Раз про любовь, значит роман! Ведь дело не в размерах произведения, а в духе, в направленности. Возьмите, например Пушкина "Евгений Онегин". Ведь по размерам это небольшая поэма. А называется - роман в стихах. Уж коль вам вздумалось писать про мое изобретение, так пишите роман. Так оно и мне интереснее будет". "Ну хорошо, пусть будет роман" - согласился я. "Но откуда вам всё известно?" "Мне абсолютно всё известно, ведь я бывший контрразведчик. Меня вместе с моим прибором перевели в Аквариум сразу после той демонстрации. А вот вам вредно так волноваться". "Как?" - удивился я. "А вот так",- снова улыбнулся Виктор Витальевич, и его пальцы пробежались по клавишам компьютера. На противоположной от окна стене комнаты засветился огромный экран, и на этом экране я неожиданно увидел себя, за рулем своей машины, капающего дрожащими пальцами валокордин на хлебный мякиш. Зрелище было весьма жалким.
  Неожиданно я почувствовал легкий толчок в ноги пониже колен. Я поглядел вниз и увидел роскошную белую кошку, пушистую с зелеными глазами. Кошка подняла морду вверх, заглянула мне в глаза, после чего выгнула спину и вопросительно муркнула. Я погладил кошку. Кошка приняла этот знак внимания с холодным достоинством, после чего удалилась в глубину комнаты и мягко вспрыгнув на диван, улеглась в позу Клеопатры.
  "Знакомьтесь. Это Няпа. На данный момент единственный член моей семьи. Абсолютно все понимает, только по-человечески не говорит. Но я ее и на кошачьем языке хорошо понимаю." "Виктор Витальевич!", взмолился я,- "Не томите! Скажите, как Вам удалось перебраться в США? Как Вы сумели уйти из армии, тем более из контрразведки?" Бывший подполковник Советской армии, а ныне профессор одного из самых престижных университетов в Америке, походил по комнате, раздумывая над ответом, а затем повернулся ко мне, видимо на что-то решившись, и сказал, едва заметно улыбаясь: "А мне и не удалось. Я умер десять лет назад, и было мне тогда ровно тридцать три года. Нет, умер ни в коем случае не фиктивно. Совершенно по-настоящему умер. Был труп, всё как полагается. Труп мой сожгли в крематории Аквариума, а матушке моей сказали, что я геройски погиб при выполнении боевого задания и выдали кучку пепла в казенной капсуле". "А почему..." - начал я. "Да потому что я со своим прибором слишком много стал знать. В том числе и про высшее руководство страны. Вот Аквариум и решил обезопасить себя и своих хозяев". "Нет, я имел в виду, почему же тогда вы живы?" - удивился я. "А кто же вам сказал, что я жив? То, что вы видите перед собой - это ведь не совсем я, вернее даже, это совсем не я, это, скажем так, то что осталось после меня. Чтобы вы поняли, с чем имеете дело, позвольте вам кое-что продемонстрировать, так сказать, напомнить. Только уж, пожалуйста, в обморок не падайте",- ответил Виктор Витальевич и неожиданно стал уменьшаться ростом и менять очертания. У меня произошло легкое помутнение в голове: задняя часть тела, без всякого намека на верхнюю половину, прошла через комнату, занесла ногу вверх и полезла в большое зеркало, стоявшее в дальнем углу. Затем из зеркала высунулась рука, ухватила пульт, лежащий рядом с зеркалом, нажала несколько кнопок, и тут же из зеркала как ни в чем ни бывало вылез Виктор Витальевич, уже в своем обычном виде.
  "Так вот, знаете ли, полезно иногда предвосхищать события",- как ни в чем ни бывало продолжил профессор. "Когда я узнал, что меня собираются ликвидировать, я немедленно сообщил матушке, что меня посылают на разведку в другую страну, надолго, возможно на всю жизнь, и что отказаться никак нельзя - служба такая. Разумеется, я ее предупредил, что ей скажут, что я погиб. Так положено, и пусть она сделает вид, что поверила, а то и у нее будут неприятности. После этого я спокойно перенес все свое сознание без остатка в прибор, как раз в ночь перед ликвидацией. Я сидел в своем зеркале и конечно же видел, как в мое безмозглое и бездушное, но еще живое тело всадили четыре пули из пистолета с глушителем. Когда я убедился, что все кончено, я спокойно аннигилировал все свои приборы в Аквариуме, кроме одного, который я материализовал здесь. Мне как-то не хотелось оставаться в нынешнем своем виртуальном виде в своей стране, и я решил подсунуть свою задницу американцам. В Америке моя задница, как изволите видеть, стала профессором. Шучу конечно. Ведь я перенес в виртуальный мир не только свою задницу, то есть чувства, но все свои мысли - куда же мне без них, ведь я же ученый! Здесь в институте я потихонечку продолжаю делать науку, слежу за событиями. Пока что мне приходится использовать свой транслокатор, когда мне хочется побывать где-то на другом конце планеты.  Не лабораторный, разумеется, а вот этот". Виктор Витальевич кивнул головой на зеркало. "Тот, что я сделал американцам, пока что умеет только перемещать авторучки с одного края стола на другой. Американцы и от этого прибора в диком восторге. Но сейчас меня уже гложет другая идея - использовать для перемещения Интернет. Правда, сейчас он для этого еще не годится - скорость передачи слишком мала. Так что приходится совершать вояжи по свету по-старинке, через мой верный транслокатор. Мой позапрошлогодний вояж в Россию был очень печальный: я незримо присутствовал на похоронах своей матушки. Похоронили ее со мной в одной могиле". Виктор Витальевич грустно замолк.
  "А что стало со старшиной Жадовым? Вы нашли его?" - спросил я. "Да нет, в том то и дело, что это не я его, а он меня нашел. Выяснилось, что со временем у виртуальной личности, каковой является, кстати, и ваш покорный слуга, развиваются экстрасенсорные способности. Непосредственно после процесса копирования виртуальная личность - еще не личность. Это всего лишь физическое квазитело, которое по форме напоминает больше всего заднюю часть тела своего бывшего хозяина. Причины объяснять не буду - я знаю, что вы хорошо изучили мои документы. А вот то, как развивается это самое виртуальное тело, как оно превращается в настоящую личность, этого вы конечно ещё не знаете. Так вот, со временем Иван Петрович возмужал, набрался опыта и оказался в состоянии меня найти. Я тогда еще был живым человеком, а не виртуальным. Мы побеседовали, и я убедил его оставить военную службу и заняться наукой. Самое подходящее занятие для нас, виртуальных существ. Хотите знать, кем стал Иван Петрович Жадов?" "Ну и кем же?" - спросил я. "Профессором психологии в частном университете - ни больше ни меньше! Хотите послушать его лекцию?" "Конечно!" - воскликнул я. Виктор Витальевич вновь пробежал пальцами по клавиатуре, и на настенном экране показалась большая  университетская аудитория, наполненная студентами.
  На лекторскую трибуну взошел грузный мужчина в светлом костюме свободного покроя, с большой головой и выпуклым лбом. Под небольшим плоским носом топорщились жесткие усы. Студенты встали, приветствуя лектора. Профессор сделал аудитории короткий поклон, неожиданно изящный для его массы, и махнул рукой студентам садиться. Затем он быстро подошел к доске и взял в большую пухлую руку кусочек мела, а в другую - влажную тряпку.
  "Вы знаете, я ужасно ненавижу эти дурацкие слайдопроекторы и маркерные доски. Признаю только мел и тряпку. Без этих простых предметов я как-то и лекцию читать даже не могу. Дурацкая привычка, а! Впрочем, не в привычках дело, хотя и в них, конечно, тоже. Просто, я немного волнуюсь, у нас сегодня вводная лекция, мы с вами только знакомимся... Лет пять назад я начинал читать свою серию спецкурсов с психологии интеллекта. А теперь я решил, что никуда он не убежит, драгоценный наш интеллект, и решил начать читать с самого главного - с психологии чувств.
  Прежде всего, мои юные друзья, мне хотелось бы научить вас правильно понимать свои чувства. К великому  сожалению, в нашей культуре существует такое количество ложных идей, символов, образов, идеалов, что становится просто невозможно правильно понимать себя и других. И раньше всего мне хотелось бы, чтобы вы расстались с такими понятиями как альтруизм и стремление к совершенству. Нет их в природе, потому что нет ничего подобного во всем спектре человеческих чувств. У человека есть всего две разновидности высших чувств, не связанных напрямую с сексом, голодом, жаждой и оборонительным рефлексом. Эти чувства - любовь и любопытство. Вы спросите, а как же ненависть? Это всего лишь оборотная сторона любви. Вы спросите, а как же альтруизм? В основе истинного альтруизма лежит любовь, а все остальное альтруизмом не является. Вы спросите, а как же стремление к совершенству? Настоящее стремление к совершенству - это та же любовь, но не к отдельному предмету и не к людям, а ко всей нашей Вселенной. А любопытство делает любовь не созерцательной, а действенной, оно заставляет искать все более интересные и гармоничные отношения.
  И еще один миф, мои юные друзья, я должен обязательно разрушить в вашем сознании. Считается, что любовь - это самое альтруистическое чувство, самое бескорыстное. Это чушь! Любовь - это самое пристрастное, самое личностно-ориентированное чувство. Поймите одну простую вещь: человек не волен заставить себя полюбить и разлюбить. Не разум диктует любви, а любовь диктует разуму. Человек любит, а это значит, он заинтересован в объекте своей любви, он так или иначе отождествляет себя с этим объектом. Объект любви - самая важная часть жизни любящего, иной раз важнее, чем его собственная жизнь. Любящему человеку хорошо в этом мире постольку, поскольку хорошо объекту его любви, а теряя этот объект, он умирает. И это значит, что никакого альтруизма в любви нет и в помине. Борясь за благоденствие объекта своей любви, человек борется за себя, за самые основы своего существования. Вот почему любовь - это самое эгоистическое чувство на свете. Таким образом, альтруизм - это превращенная форма эгоизма. Называем мы любовь альтруизмом или эгоизмом - это обусловлено всего лишь разницей в выборе объектов любви.
  Но самая большая беда людей в том, что их любовь делает странный выбор и распространяется далеко не на все объекты. Люди любят только некоторых людей и некоторые вещи, а другие люди любят других некоторых и не любят тех, которых любят первые. Из-за этого несовпадения люди начинают сомневаться в своей любви, и эти сомнения ведут к ревности, а ревность быстро приводит к ненависти - оборотной стороне любви. Люди начинают враждовать и наивно думают, что причиной этой вражды является ненависть. Боже, как они глупы! Причиной вражды является вовсе не ненависть, а прихотливая, несовершенная любовь. Любовь, которая требует взамен ответной любви, любовь, которая не распространяется на всех, а только на некоторых, так что другие чувствуют себя обделенными,- вот что является истинной причиной человеческой вражды.
  Давным давно жил на белом свете один человек, который умел любить всех и пытался научить людей любить всех и не требовать ничего взамен. Он ходил по дорогам босой и проповедовал свою совершенную любовь - любовь ко всем, а не к некоторым. Этот человек был очень любопытен - он постоянно придумывал что-нибудь новенькое, интересное. И самым интересным, из того, что он придумал, был новый способ любви. А знаете, мои юные друзья, за что его распяли? За то, что он предлагал каждому безбрежный океан любви, а это совсем не то, что надо человеку. Человеку не нужен океан любви, он не в силах выдержать напор этого океана. Этот океан не сделает его счастливым, потому что человек не умеет оценивать абсолютных размеров. Человек может быть счастлив только тогда, когда ему кажется, что он отдает и получает больше любви, чем прочие люди вокруг. О человеческая любовь, как ты несовершенна! Ну как могли сильные мира сего, которые властью своей узурпировали любовь своих подданных, согласиться на равную долю с остальными, хотя бы и на целый океан?
  И еще один миф. Считается, что того проповедника предал всего один человек из числа его учеников. И это тоже чушь! Все, все люди его предали! Ведь первая мысль каждого была о том, что человек, умеющий любить всех, получит больше всех любви в ответ. Поэтому все и возревновали и спокойно дали распять несчастного изобретателя. Всю человеческую историю людей, которым отпущено природой больше любви и любопытства, казнят их ревнивые собратья. Весь смысл человеческой жизни состоит в том, чтобы отдать свою любовь миру, который вокруг тебя. А когда человек не может этого сделать, он своей ненавистью хочет истребить ту часть мира, которая мешает ему его любить. И когда рядом живет человек, чья жизнь наполнена великой любовью, многие начинают думать, что их собственная любовь к миру мелка и ничтожна. Их это оскорбляет, они ведь не ведают, что миру одинаково нужна любовь каждого человека, а не только самых великих в своем умении любить. И тогда человек, чья любовь столь велика, становится самым ненавидимым в обществе, и его убивают. Так случилось и на этот раз. Только после того, как его казнили, людям стало не по себе. А вдруг новый способ любить мир, в котором мы живем, лучше существующего, а вдруг он и впрямь может дать больше счастья? А вдруг эта новая, непонятная любовь и вправду может дать счастье вечное? И тогда некоторым стало стыдно содеянного, а других обуяла жалость - нет, не к казненному, - а по упущенному счастью, которое он хотел, но не успел дать людям. А многим другим стало просто страшно. Вот так люди, кто из страха, кто из нечистой совести, а многие просто из корысти, стали поклоняться несчастному изобретателю как Богу и думать, что он мертвый может им помочь. Уже две тысячи лет люди притворяются, что умеют любить, как умел он. А ведь они убили его раньше, чем он успел научить своему способу любви хотя бы одного человека. Человеческая любовь все так же несовершенна, как была до него, и насилие и войны, являющиеся следствием этого несовершенства, не прекращаются всю нашу историю. Любовь - повивальная бабка насилия. Любовь, мои юные друзья, а вовсе не ненависть, как вы думаете по своей наивности..."
  Виктор Витальевич щелкнул пультом, и экран погас. Няпа потянулась, вонзив когти в диванную подушку и вытянувшись длинной колбасой, спрыгнула с дивана, теранулась боком об ножку стола, а затем подбежала и ткнулась Виктору Витальевичу в ноги. Виктору Витальевич нежно погладил хвостатого члена семьи. Кошка муркнула, развратно изогнулась и заурчала, словно у неё внутри включили мотор. Профессор ласково потрепал Няпу за подбородок, а затем стал поглаживать по подставленному шелковистому брюху. Кошка разнеженно урчала, сжимая и разжимая лапы, а затем неожиданным быстрым движением схватила передними лапами гладящую руку и сощурившись, слегка куснула ладонь коротким, хищным укусом, по всеобщему кошачьему обыкновению.
  "Вот так!",- резюмировал Виктор Витальевич, "Коллега без сомнения прав. Любовь - это самая жестокая вещь на свете, но к сожалению, жизнь без нее абсолютно невозможна". "А как же любопытство?"- поинтересовался я. "Понимаете, дорогой мой друг, в слове "любопытство" ведь тоже есть корень "любо". Так что это тоже любовь, ни больше ни меньше. Только это особый род любви. Это любовь не к тому миру, который мы знаем, а к тому, который мы хотим узнать, который нам еще не известен и потому часто нас страшит. Любопытство - это любовь к миру, которая умеет преодолевать страх неизведанного".
  Попили чаю на смородинном листе с халвой, по вкусу явно купленной в русском магазине. Я даже и не уверен, есть ли у американцев халва. Пили не спеша, в полном молчании. Виртуальная личность, вероятно, могла и пить и есть, потому что поглощала чай и халву с заметным удовольствием. Няпа все время чаепития сидела у профессора на коленях, сдержанно поуркивая и неодобрительно щуря на меня зеленые крыжовенные глаза. Видимо, таким образом она хотела показать мне свое безусловное и исключительное право на внимание Виктора Витальевича, обусловленное статусом любимого члена семьи.
  "Виктор Витальевич",- неожиданно попросил я,- "А можете вы сделать меня виртуальным? Прямо сейчас?" "Разумеется, нет! Я не вправе вмешиваться в частную жизнь людей. Я - наблюдатель. Впрочем, покатать могу. На девяносто пятом шоссе сейчас жуткая пробка. Так я вас сейчас отправлю домой с ветерком. Вашу машину где запарковать?" "Да где обычно во дворе, подальше от деревьев, а то там мусор падает, птицы опять же..."
  "Ну ладненько! Спасибо вам за участие и за интерес. Заходите еще. Телефоны мои у вас есть. Побеседуем, чайку попьем. Роман свой где собираетесь публиковать?" "Да на Интернете конечно, где же еще!"- удивленно ответил я. "Думаете, там кто-то будет его читать?" "Право, не знаю, Виктор Витальевич!", честно ответил я. "Ведь я его написал не потому, что расчитывал, что кто-то будет его читать, а потому что не мог его не написать". "Прекрасно вас понимаю",- ответил профессор,- "Собственно, я занимаюсь своими исследованиями по той же самой причине. Садитесь вон в то кресло и расслабьтесь. Сейчас будете у себя дома сидеть на своем диване точно в этой же позе. Ну, до встречи! Звоните, когда хотите, буду очень рад с вами пообщаться!" - и пальцы Виктора Витальевича пробежали по клавишам.
 
 
 

13.


 
  Good bye, all you people,
There's nothing you can say
To make me change my mind,
Good bye...
  Pink Floyd, "The wall"
 
  Удивительные мысли приходят мне в голову в вечерние часы, когда мутная волна суетного дня уже почти добежала до берега полуночи, чтобы разбиться об него, раствориться и схлынуть без следа. Сна еще нет, но и мысли уже не дневные. Другой у них цвет, другой вкус, темп, размерность... Вечерние мысли, почти ночные.  Не сон и не явь, так - одурь какая-то. Глаза то открываются, то закрываются. Электронный будильник беззвучно отсчитывает время, но мне почему-то кажется, как будто я слышу какое-то дьявольское тиканье. О время! Неведомое, непонятное, удивительное время, зачем издеваешься ты надо мной? Почему не проходишь спокойно и гладко? Зачем роишь мысли в моей голове? Какие-то непонятные слова всплывают ни с того, ни с сего... Слова-то какие! "Любовь", "красота", еще какая-то ерунда...  Зачем ты будоражишь меня, время, почему не даешь мне жить, как другим? Чего ты хочешь от меня? Хочешь, чтобы я сказал, что нет на свете красоты, которая спасет мир, что есть на свете только любовь, которая рождает красоту? Что только благодаря любви мир, умирая, каждый раз возрождается вновь? Хорошо, я готов поверить тебе, о время, я готов это сказать, я уже это сказал. Да только кто же станет меня слушать? Ведь мир часто бывает груб, жесток и столь неизящен, что почти невозможно поверить в правдивость этих слов. Я и сам очень часто в них не верю. Так объясни мне, время, как же мне жить дальше, во что мне верить?
  Но время не отвечает: оно медленно тикает в голове и кружит, кружит смерчи мыслей, без начала и без конца... Время никогда и ничего не объясняет сразу. Бывает, долгие месяцы все думаешь и думаешь об одном и том же, и не можешь вырваться из привычного замкнутого круга рассуждений, чувств и убеждений. Собственные пристрастия, собственная память цепко держат тебя в плену и не хотят отпускать. Но иногда вдруг в память врываются всплески и сполохи новых, неведомо откуда взявшихся ощущений, и в этот всегда неожиданный момент надо остановиться, замереть и замолчать, чтобы не спугнуть этот миг, не дать новым мыслям и новым чувствам убежать, еще толком не появившись, исчезнуть без следа.
  Именно такое непонятное чувство возникало у меня много раз после той достопамятной беседы с Виктором Витальевичем в его небольшой квартире на Бикон стрит. Сперва я был абсолютно точно уверен, что мы пили чай в полном молчании, а потом мне вдруг начинало чудиться, что мы о чем-то говорили, и притом о чем-то чрезвычайно важном. Но каждый раз как только я пытался вспоминать про этот разговор наяву, я чувствовал, как будто чья-то неведомая рука мягко, но очень настойчиво уводит мои мысли совсем в другую сторону. А во сне я тоже не раз и не два вспоминал нашу беседу, и опять мне начинало казаться, что мы говорили за чаем о чем-то очень важном, и я даже припоминал свои чувства во время этого разговора, и один раз даже видел, как профессор спокойно и чуть иронично о чем-то мне рассказывает, но при этом я не слышал ни единого слова.
  Наконец, доведенный до полного отчаяния, я решился на крайнее средство. Я отсоединил усилитель от своего любимого синтезатора "Ямаха", подтащил его поближе к своей кровати и подсоединил к его микрофонному входу мощный электретный микрофон, который я использовал, когда записывал свои песни, а также для интернетовского чата. Я сунул микрофон под подушку, положил рядом наушники и уснул, внушив самому себе, чтобы ночью мне обязательно приснилась та памятная встреча с героем моего романа. Мне довольно часто удается заставить себя видеть во сне именно то, что мне надо увидеть, и надо сказать, что для писателя это бывает чрезвычайно удобно. Я надеялся, что если мне опять приснится этот беззвучный разговор, то я быстро поверну рукоятку громкости на усилителе до предела и таким образом все-таки услышу, о чем мне рассказывал Виктор Витальевич.
  И вот, я уснул, сунув микрофон под подушку, но вместо маленькой уютной квартиры виртуального профессора мне неожиданно начал сниться поезд дальнего следования, мерно перестукивающий колесами. Боже, как давно я не ездил на поездах! Здесь в Америке вообще почти не ездят на поездах. Часто летают на самолетах, ездят на автомобилях, а вот пассажирских поездов здесь днем с огнем не сыщешь. Вот я и отвык от поездной романтики за эти годы. И вдруг я неожиданно оказался в линялом купе с двумя рядами полок, поцарапанным откидным столиком и жеваными занавесками на неоткрывающихся окнах, и это напомнило мне что-то бесконечно родное, почти забытое, но до боли знакомое и узнаваемое. Я не мог вспомнить, откуда и куда ехал этот поезд, да в общем, особо и не пытался. Какая разница, куда везет тебя поезд, если он не наяву! Главное - не спугнуть сон, главное - дать поезду ехать и привезти тебя туда, где находятся разгадки тайн, которые тебя мучат наяву. А самое главное - не испугаться и не сойти с поезда раньше, чем доедешь до места назначения...
  И я расслабился и дал поезду ехать туда, куда он стремился, и отдался на волю колесного перестука. За окном мелькали поля и рощицы, жалобно звенели шлагбаумы на переездах, иногда поезд немного замедлял ход, грохотал на стрелках, а затем вновь наддавал, и мелькание за окнами восстанавливало прежний ритм. Неожиданно дверь приоткрылась, и в купе заглянул плечистый проводник в форменной фуражке и с пышными усами. Он широко и приветливо улыбнулся, не промолвив ни единого слова, осторожно поставил на столик два стакана горячего железнодорожного чаю в исчерна тускло-блестящих металлических подстаканниках знакомой с детства формы, положил рядом маленькие пакетики с железнодорожным сахаром, еще раз улыбнулся и вышел. Господи, каким вкусным казался мне этот чай во времена моего детства, когда уже один запах купе и дух путешествия пьянит и наполняет восторгом! Какая разница, чем заварен этот чай, какими вениками... Этот чай вкусен от того, что он заварен романтикой дальней поездки - ярким лучом тепловозного прожектора, прорезающим ночь, грохотом встречных составов, впечатлениями от множества пейзажей и лиц, проносящихся мимо, которых ты никогда больше не увидишь...
  -- Ну что, Саша, будем чай пить? -- раздался странно знакомый мягкий голос, и с верхней полки легко спустился мужчина средних лет. Среднего роста, очень интеллигентный по виду, с умным, грустным и ироничным взглядом. Я сразу его узнал. Ну конечно, это был Виктор Витальевич Пыхтяев, скромный и незаметный герой моего повествования.
  -- Здравствуйте, Виктор Витальевич! Сердечно рад вас видеть. Честно скажу, не ожидал вас здесь встретить. Я очень хотел увидеть во сне наш с вами разговор, чтобы вспомнить его содержание, но я думал, что этот поезд приснился мне совсем по другому случаю. Ностальгия, знаете ли... Как ни хороша Америка, а все же как вспомнишь матушку Россию, так нет-нет, да и набегает на глаза скупая мужская слеза, верите ли?
  -- Да-да, конечно! Конечно ностальгия! Вы правы, поезд вам приснился именно по этой причине. Он везет вас по стране, где вы хотели навек оставить свою грусть и печаль. Вы хотели перехитрить себя и уехать от себя подальше, а поезд вас догнал и привез вам вашу грусть и печаль - ведь вам без них плохо, я знаю. Ну а я решил воспользоваться попутным рейсом и сел в ваш поезд - каюсь - без билета. Уж вы меня простите!
  -- Да нет, что вы, я напротив, очень рад вашей компании! Я только хотел у вас спросить, почему я никак не могу вспомнить о чем мы говорили, когда пили чай с халвой у вас дома? Мне кажется, что это было что-то очень важное. Я не знаю, почему так получилось, но меня это мучит ужасно! Мне кажется, если вы мне дадите возможность вспомнить, мне сразу станет легче...
  -- Может, станет, а может и не станет... Почему вы все позабыли? Ну - это понятно. Это все - Няпины проделки. Кошка - это ведь вполне настоящая женщина, только маленькая и мохнатая. А женщины - народ ревнивый. После того как вы отправились домой, я ее, конечно, основательно пожурил. Но она посчитала, что я вам наговорил много лишнего и предприняла свои меры предосторожности".
  Дверь купе снова открылась, и усатый проводник сказал приятным сиплым басом:
  -- За чаёк, господа, сейчас рассчитаемся?
  Я вынул из кармана несколько мятых долларовых бумажек и протянул проводнику. Тот с сомнением помял деньги в руках, поколебавшись, рассмотрел одну из бумажек на свет, после чего смущенно пробасил, переминаясь с ноги на ногу:
  -- Я извиняюсь, конечно, но может у вас рубли найдутся, а то как-то сомнительно, когда пассажир валютой расплачивается. Упаси Бог, я не думаю, что они фальшивые, да только с рублями как-то спокойнее.
  -- А сколько стоит чай?-- поинтересовался мой попутчик.
  -- Ну, пять рублей в самый раз будет, а хотите еще по стаканчику, можете больше дать.
  Виктор Витальевич открыл портмоне строгого черного цвета и вынул пятидесятирублевую бумажку:
  -- А Вы не могли бы найти нам какого-нибудь варенья к чаю? -- попросил он.
  -- Да запросто! Вам какого? Есть клубничное, сливОвое, персиковое, из крыжовника есть, можно малиновое, если горлышко болит или какая простуда. И это... фейхуёвое варенье еще есть, говорят оно от сердца очень помогает.
  -- А откуда у Вас такая роскошь? -- удивился я.
  -- Дык во сне же, во сне-е-е! -- широко и радостно заулыбался проводник. -- Наяву так уже насобачишься в рейсе, что уж думаешь, хоть бы во сне-то нормально к людям подойти. Мне всегда только хорошие люди снятся - и пассажиры, и начальник поезда, даже ревизоры. Вот вы мне приснились, значит и вы тоже хорошие люди. А за доллары вы извините - так уж приучен никому не доверять, что и во сне иной раз нервы подводят.
  Проводник смущенно протянул мне назад мои долларовые бумажки. Я легонько отстранил его руку:
  -- Да вы оставьте себе, я полную гарантию даю, что доллары настоящие. Мне ведь тоже российский поезд только приснился. А наяву я в России испугался жить и убежал. Ну в смысле, уехал. Я теперь живу в Америке в городе Берлингтоне. Мне эти деньги дали на сдачу сегодня вечером, всего часа два назад  в местном магазине под названием "Берлингтон Молл". Посмотрите,  деньги-то все подерябанные, мятые. В России таких долларов почти и не бывает, они там все новенькие, хрустящие.
  -- А ведь и вправду! -- простодушно удивился проводник, вглядевшись в потертые зеленые бумажки. -- Ну спасибо, добрый человек! Я ваши доллары в другом сне потрачу. Вот как мне Севкин ресторан приснится, я там на них и погуляю чуток. Наяву я к Севке в ресторан никогда не хожу. Там всегда бандиты кучкуются, да и Севка сам ходит как бычара, на взводе, глазами туда-сюда зыркает - только и смотрит, как бы чего не случилось, драка не началась, не замочили бы кого. Ни отдохнуть, ни поговорить. А во сне там хорошо-о! -- тут проводник снова светло улыбнулся, показав несколько золотых зубов. -- Всё так же, те же цены, те же блюда, даже музыка та же самая, только публика другая. Все вежливые такие, радостные. Ни у кого пушки из-за пазухи не торчат, никто друг друга мочить не собирается. Прямо рай! И сам Севка тоже спокойный такой всегда во сне. А знаете, у него родственники в Махачкале живут, так он к ним в гости всегда только моим поездом ездит. Тоже во сне. Наяву-то он к ним никогда не ездит, куда там! В живых бы остаться, когда такой бизнес крутишь... Все время разборки, переделы, крышу постоянно приходится менять... Когда там про родственников каких думать!. Ресторан на полдня бросить нельзя. Бросишь, а кто другой подымет. А тебя уронит... Да и ехать наяву с моим поездом - тоже знаете... У границы, бывает, поезд из автоматов обстреливают, в вагонах часто с пистолетами шалят, а пограничники - те вообще звери. Убьют на хуй, пока доедешь!.. Не-е-е, во сне только и жизнь!
  Проводник еще какое-то время попенял на жизнь наяву, одновременно расхваливая жизнь во сне, а затем сбегал куда-то и принес поднос, на котором стояло множество розеточек с разными сортами свежего, пахучего варенья. Он хотел еще что-то сказать, но тут послышался лязг замка и грубый голос:
  -- Каданников, на допрос!
  Проводник вздрогнул, нахмурился, а затем смущенно улыбнулся и сказал:
  -- Я извиняюсь, мне срочно надо по делу отлучиться. Так что сон вместе досмотреть не получится, жалко! Приятно вам чайку попить! Там кипяточек возьмёте в титане, когда надо будет, а заварочка у меня в купе в тумбочке, берите, сколько хотите, не стесняйтесь. Ну дай вам Бог всего! -- и исчез.
  -- Куда это он заторопился так? -- не понял я.
  -- Дело в том, что в реальности Георгий Иванович Каданников, наш с вами проводник, уже девять дней не работает проводником. Один из пассажиров расплатился с ним за поддельную водку фальшивыми долларами. Проводник стал с ним разбираться, и они подрались. И в драке Георгий Иванович сбросил того пассажира с поезда на полном ходу, прямо под колеса. Прокурор настаивает на умышленном убийстве, а адвокат пытается доказать, что это было убийство по неосторожности. Так что наш проводник сейчас находится в камере предварительного заключения, и его водят на допросы. Он от этих допросов уже очень устал, поэтому и уснул, стоя у стенки камеры. Там ведь так тесно, что даже присесть негде. Но он уснул стоя и попал в наш с вами сон. Хороший человек. Все люди хорошие, но этот особенно душевный. Я, пожалуй, поприсутствую на суде потихонечку, хотя мое присутствие ничего не изменит. Дадут ему срок на всю катушку. У него ведь уже было раньше две судимости, и одна из них тоже за убийство.
  -- А кого он в первый раз убил? -- поинтересовался я.
  -- Любовника своей жены. Он очень любил свою жену и поэтому сильно расстроился, застав ее со своим другом. И от расстройста и потрясения он ударил своего друга кулаком в печень, а тот возьми да и умри от болевого шока. В тот раз ему всего четыре года дали. Потом, уже на зоне, ему еще два года подболтали, за то что раздробил челюсть охраннику, который его оскорбил. Но по понятиям по другому нельзя было - иначе бы его свои сокамерники до конца опустили. А так всего лишних два года - большая разница. Вот только теперь, вероятно, получит червонец и просидит от звонка до звонка. Очень жалко. Хороший, очень хороший, действительно добрый человек - да вы сами видели.
  -- Виктор Витальевич, а откуда вы всё про него знаете?
  -- Хм! Откуда? Вопрос, что называется, в самую точку. Чтобы это понять, я должен вам снова рассказать то, что уже рассказал вам за прошлым чаепитием, и за что Няпа на меня рассердилась.
  -- А как она рассердилась?
  -- Ну как кошки сердятся - очень просто. Распушила хвост, загнула его самым что ни на есть надменным крючком, забралась под диван и демонстративно просидела там весь вечер. Я уж и звал ее, и прощения просил, но она так и не вышла. И на следующий день тоже со мной не разговаривала.
  -- Так что же именно вы мне такое рассказали, что Няпа рассердилась?
  -- Ну, она посчитала, что некоторых вещей, касающихся моей личности, вам знать не стоило бы. Например, тех фактов моей биографии, которые вы знаете по документам, но которые прошли мимо вашего внимания.
  -- Ну а какие именно факты? Вроде, ничего необычного.
  -- Ну вобщем, да. Действительно, ничего необычного, бьющего по глазам в моей биографии нет. Я и сам так считал, вот только некоторые детальки мне казались необычными.
  -- Как то например?
  -- Ну хотя бы, например, имя моей матери - Мария. Отчим - Осип, почти Иосиф. Отец неизвестен. Моя матушка решительно не знала, как она стала беременной. Тогда она еще в деревне жила. Пошли они как-то раз по весне с девчатами гулять на свадьбе у подруги, перепились там самогонки, а что дальше было - Бог знает. Только месячные пропали, да живот стал расти. Пошла она к тамошнему фельдшеру. Он ее проверил, а потом по пьяни раззвонил на всю деревню - дескать, Машка Пыхтяева так забеременеть ухитрилась, что даже целка не поломана. Ну а народ в деревне всегда рад языком чесать - что мужики, что бабы. Машка Пыхтяева, мол, от святого духа понесла. Христа нам родить собирается. Вот такие перед моим рождением были пророчества. Надсмеялась деревня над моей мамкой, так что она со стыда уехала в город. Ну, а в городе у ней я родился, все как положено. А потом Осип Данилович мою матушку пожалел, потому что он и сам несчастный мужик, горький пьяница. Витей меня мама назвала по деду, своему отцу, а отчество "Витальевич" , можно сказать, она мне с потолка придумала. Интеллигентно звучит "Витальевич", по крайней мере маме так всегда казалось".
  Тут до меня что-то стало доходить: 
  -- Так Вы на самом деле не Витальевич, а Иосифович? - благоговейно произнес я.
  -- Экий Вы балда, Александр! Ну какой же я Иосифович? Вы что, совсем Библию не читали?
  -- Нет, отчего же, читал -- пробормотал я.
  -- Ну вот, видите! А в тридцать три года я получил четыре пули от своих ближних - две в спину и две в грудь, и от полученных ран скончался на месте. Потом кое-как воскрес, используя мной же ранее изготовленные подручные технические средства. Ну что, есть у вас какие-то мысли по этому поводу?
  Мыслей у меня решительно никаких не было, если не считать массу вопросов, которая немедленно стала роиться в голове как туча шершней над дуплом.
  -- Я и сам не знал, как мне следует относиться к этим фактам из своей биографии,-- продолжал Виктор Витальевич,-- пока не сумел переместиться со своим транслокатором на Ближний Восток, на две тысячи лет назад. Я всего лишь хотел уточнить, как там в действительности обстояло дело, и почему моя жизнь так упорно следует столь известному сценарию. Но стоило мне материализоваться на вершине Лысой горе, у подножия того самого креста, как тут же сработали мои резонансные эффекты, и произошло неуправляемое совмещение, как в случае с Лореттой и танцором, который вы достаточно точно описали. Неуправляемое резонансное совмещение тел происходит только в одном случае: если два тела являются различными формами материализации одной и той же сущности, одной и той же интенции той изначальной эманации, которую Гегель называл мировым разумом.
  Вот так я и узнал, воплощением какой сущности я являлся, и почему моя биография развивалась именно по этому сценарию. По факту своего рождения я изобретатель, как и тот, кого я невольно снял с креста. Конечно, он изобретал по-своему, совсем по-другому, чем я. Он упирал в первую очередь на человеческие чувства, а не на технику. Он неустанно проповедовал и надеялся научить людей жить и любить по-другому. Отчасти ему это удалось: люди действительно стали жить по-другому, да только совсем не так как он хотел. И любить они по-другому тоже не научились. Станиславский сказал на этот счет очень точно: "ничему нельзя научить, всему можно только научиться". Это правильно, да только ведь он жил задолго до Станиславского, и в то время были совсем другие представления и понятия о том, что можно, а чего нельзя.
  -- Так ведь он - это теперь вы -- выдохнул я почти шепотом.
  -- Ну вобщем, верно. Он - это я. Вернее, я - это он, во второй попытке. Я бы не назвал эту вторую попытку очень удачной, но на мой взгляд, она все же гораздо успешнее предыдущей. Удалось избежать ненужной огласки, помпы, толпы ничего не понимающих учеников-двоечников, многочисленных прихлебателей, выдающих себя за последователей. Удалось также избежать создания новой религии, армии церковных чиновников, очередного ареопага сытых иерархов. И поэтому удалось избежать религиозных распрей, войн, очередного передела мира. Правда, мне и ничего хорошего сделать, честно говоря, тоже не удалось. И хотя технически я был вооружен несомненно лучше, чем пару тысячелетий назад, мне это абсолютно никак не помогло. Я создал прибор, который совершенно явно и четко показывает человеку его бессмертную душу. Мне самому стоило немалого труда понять, что именно я изобрел. А когда я понял, то мне показалось, что я как никогда близок к успеху, но увы! Когда дело дошло до публичной  демонстрации прибора, толпа смогла увидеть только жопу в зеркале. Ничего нельзя показать со стороны. Все можно только увидеть самому, и никакая техника не изменит этого положения.
  -- А кто такая Няпа? -- неожиданно вспомнил я.
  -- Когда я ходил две тысячи лет назад по дорогам древней Иудеи, у меня был друг, голубь по имени Изя. Он всегда сидел у меня на плече. Мне остается только гадать, почему в последующих преданиях моей милой птице стали отводить какую-то совершенно мистическую роль. Изя был чрезвычайно любвеобильным и доверчивым существом, все время норовил поцеловать меня клювом. За это я его прощал, когда он гадил мне на одежду. Помните песенку: "Из края в край вперед иду, и мой сурок со мною". А у меня не было сурка, у меня был Изя. А когда меня взяли под стражу, Изя понял, что со мной происходит что-то ужасное. Он улетел в панике, и от страха позабыл об осторожности. В тот самый час, когда я умирал на кресте, моего бедного Изю съела кошка. Большая, белая, роскошная бестия. Кинулась на моего бедного друга как молния и моментально отгрызла голову. Я потом долго искал эту кошку своим транслокатором и по счастью нашел. Мне приятно иметь рядом что-то от своего старого верного друга, хотя и в новом обличье. Конечно, Няпа - не Изя, она совсем другая. Она умница, хищница и ревнивица, но я все равно ее люблю.
  -- Значит, ваше изобретение все-таки не было совсем бесполезным? По крайней мере, вы Няпу нашли -- сказал я.
  -- Ну почему же? Не только. С помощью спецтехники и армейского головотяпства мне в этот раз удалось спасти целых две души, и я считаю этот результат весьма неплохим. В прошлый раз не удалось спасти ни одной. Конечно, я сам себе сильно напортил в первый раз. Народ теперь чрезвычайно развращен, и во многом по моей вине. Никто не хочет работать над своей личностью, воспитывать свои чувства, дать себе труд понять себя и других. Ведь понимание и любовь - это в самом деле великий труд. Никто не хочет трудиться над своей душой, подготавливать ее к жизни вечной. Ведь для этого надо столько всего в мире понять, приспособиться к тому, что ты узнал, и не отвергать, а полюбить. Нельзя любить мир, не понимая его. Чтобы полюбить мир, надо понимать его в совершенстве. Как вы там у себя написали? -- тут на лице Виктора Витальевича заиграла лукавая улыбка.
  -- "Единство интеллекта и аффекта",- смущенно сказал я.
  -- Вот-вот. Да только достичь этого единства уж очень трудно, да и долго. А посланцы Сатаны постоянно нашептывают гораздо более легкий путь. Власть, престиж, богатство, целый сонм плотских наслаждений, не одухотворенных работой мысли... И люди слушают это нашептывание и поддаются ему чрезвычайно легко. А раз послушавшись сладко-ядовитого шепота и соблазнившись легкостью открывшегося пути, они уже ничего больше не хотят, кроме как преуспеть в этой земной жизни. Преуспеть  любыми путями, чтобы получать от жизни как можно больше наслаждений в единицу времени. Того же они желают и своим детям. Ради этих минутных наслаждений люди готовы искалечить себя и других. А лиши их этих наслаждений - и сразу наступит великий страх. Страх непонимания своих чувств, своего места в мире, страх незнания, что же делать дальше. Все страшно этого боятся, и поэтому предпочитают коротать свою жизнь, гоняясь за наслаждениями и престижем. И при этом постоянно они надеются на меня. Тот же сладенький голосок нашептывает им, что я их спасу от расплаты, что я всесилен. Этот голосок, разумеется, все врет, но люди верят! Потому что если есть выбор, во что верить, то предпочитают верить в то, во что удобнее верить, даже если это явная чушь, дичь и глушь. Временное удобство все еще остается главным критерием в поиске истины, хотя всем понятно, что временных истин не бывает. Невозможно найти временное и легкое пристанище в Вечности, но именно к этому люди и стремятся. И я им нужен именно для этого, то есть, для удобства. Они все две тысячи лет считают меня кем-то типа Харона, перевозящего мертвых через воды Ахеронта прямо в рай, и при том совершенно бесплатно.
  А в нынешний прагматический век люди вообще начали считать, что я им чем-то обязан, что это у меня должность такая, и в мои функциональные обязанности входит продолжать серию их наслаждений после их физической смерти. Да что там, им уже мало одного меня, и они решили расширить штат, благо зарплату выплачивать все равно не надо. Теперь каждый хочет иметь себе персонального заступника и спасителя. Дело дошло до того, что политики - циничнейшее из людей племя - избрало себе в официальные небесные заступники сэра Томаса Мора! Господи, какая чушь! Как я могу помочь людям, которые пустили свою душу по пути саморазрушения! Если они уж так боятся вечных мук или небытия, так пусть наймут себе программиста, который запустит их дурацкий фан, кайф и торч по бесконечному циклу - ведь именно так они представляют себе рай!
  -- Ну, вообще-то, я и сам программист -- ответил я. -- Но я совершенно не знаю, как подступиться к этой задаче.
  -- Так уж прямо и не знаете? А как насчет объектно ориентированного программирования? Каждый объект упакован полным набором методов, и в его собственных силах обеспечить весь цикл своего существования, от возникновения до уничтожения. Но может и не быть никакого уничтожения, может быть бесконечное саморазвитие. Все зависит от того, как построить алгоритм. Ресурсов хватит - ресурсы я могу обеспечить. Вы только научитесь ими грамотно пользоваться. 
  -- А грамотно - это как? - спросил я.
  Грамотно - это без каких либо упований на чудо, то есть на милосердное вмешательство внешних процессов. Внешний процесс - это всего лишь монитор. Монитор, господа хорошие, а вовсе не нянька! А задача монитора - экономить ресурсы и удалять процессы, в которых произошла неустранимая ошибка. Удалять, чтобы они зря не занимали ресурсов и не подвесили всю систему. Грех - это по вашей терминологии - error. Тяжкий грех - unrecoverable error. Удаление нагрешившей души из системы - это вовсе не наказание, это способ защиты системы от сбоев, от критического накопления ошибок, которое рано или поздно свалит всю систему, то есть уничтожит мировой разум, если источник ошибок своевременно не устранить. Элиминация неисправимо грешных душ - это не наказание и не месть. Это защитная функция системы, выражаясь вашим языком - crash protection. Чистилище - это security layer, а Ад - это post-mortem memory dump, кладбище мертвых процессов. За то, что творится в Аду система уже не отвечает, она использует его только для утилизации ресурсов. Грешные души разлагаются на исходные компоненты, и эти компоненты возвращаются в виде ресурсов в системный пул.
  -- А что чувствуют грешные души, когда их разлагают на исходные компоненты? -- спросил я.
  -- Читайте Библию. Там  и об этом написано. Это на данный момент самое полное Руководство пользователя. Я вижу, Саша, как у вас искорки в глазах мечутся, и поэтому сразу предупреждаю вашу просьбу. Я очень хорошо к вам отношусь, но Руководства системного программиста я вам не дам. Во первых, вы бы в нем все равно бы ничего не поняли, а во вторых этого руководства просто нет. Не для кого его было писать. Ведь система - это Мировой Разум, а он первичен. У этой системы нет исходного кода, ее никто никогда не писал. Есть только исполняемые модули и неплохой программный интерфейс, который используется людьми варварски. Каждый мнит себя хакером, а по жизни все ламеры как один. Я серьезно говорю. Хотите понять, как грамотно общаться с системой - читайте Библию. И хорошенько думайте над прочитанным, иначе польза от чтения - ноль. Мой коллега Мохаммед как-то изрек: "лучше час подумать, чем год молиться". Это даже в Коране записано. Кстати, можете и его почитать, худа не будет. Ведь система-то одна, просто - интерфейсы разные... Главное - думайте, чувствуйте, понимайте. Вся проблема в понимании, а не в показном усердии...
  И не пытайтесь подступаться к этой задаче с других позиций. Все равно, никто, никогда и нигде не останется довольным. Понимаете, все люди, в общем, добрые и хорошие. Но у них есть большая проблема - это страх и душевная лень, что вобщем-то, одно и то же. Таким людям всегда и всего будет мало. Им мало просто знать, что можно достичь вечного блаженства. Их не устраивает, что надо трудиться душой, надо преодолеть свои страхи и свою лень, чтобы его достичь! Поэтому очень многие с вожделением мечтают, чтобы  я явился во второй раз, взял их всех за ручки как детей и отвел в царствие небесное, парами, как в детском саду. А многие обленились уже до такой степени, что даже гоняться за наслаждениями у них душевных сил уже не осталось. Наслаждений такая масса, что получить их все не хватит сил и средств. Возникает изматывающая проблема выбора. Избыток наслаждений, кроме того, утомляет и расшатывает и душу, и тело. В результате возникает депрессия - самое массовое заболевание среди обеспеченной части населения планеты. Заметьте, те кто только рвется к наслаждениям, те, как правило, депрессией не страдают, у них есть стимул. А страдают депрессией именно те, кто уже получил массу наслаждения, и по прежнему имеет доступ и возможность продолжить их череду. Ну объясните мне, как я могу помочь таким людям? Ведь помочь можно только сильному в минуту слабости. Но нельзя, принципиально невозможно помочь человеку, страдающему от лени и от душевной немощи. Такой человек уже в полной власти Сатаны.
  "Сатаны -- ны-ны! Сатаны -- ны-ны! Сатаны -- ны-ны! Ны-ны! Ны-ны!.."- эхом ответили вагонные колеса. В пыльном замурзанном окне замелькали, с шипением проносясь мимо, фермы моста, а внизу на невообразимой глубине просвечивала серебряная гладь реки, и в ней, словно приклеенный башмак, торчал маленький грязный буксирчик со вздернутым носом в виде тупого овала. Я отодвинул мятую занавеску и глянул в окно по ходу движения поезда. Там вдали, где мост накатывался на противоположный берег, громоздилось пенно- кружевное море неяркой, блеклой зелени,  и это зеленое море быстро приближалось навстречу нашему вагону, а крутой скат берега весело блистал в солнечных лучах, разрезанный на серовато-коричневые, розоватые и свето-желтые слои. Солнце разливалось немыслимыми разводами на мурзатом стекле, искрилось в золотом ободке окаменевшего окурка, лежавшего между стеклами, и отсвечивало тусклой металлической зеленью на брюшке мёртвой мухи, лежавшей по соседству с окурком. У мухи были скрюченные жесткие пыльные лапки и скоробленные слюдяные крылышки, и они беззвучно, но громче любого крика, выражали одну непреложную истину: эта муха уже никогда не полетит и не поползет. Этой мухе также никогда не узнать, что место, ставшее ее могилой, вовсе для этих целей не предназначено, а предназначено совсем для других целей, которые ей при ее жизни было никогда и ни за что не понять. А после смерти ей тем более не узнать, что для кого-то ее крохотное тело в его прозрачной могиле не более чем мусор, и что сама могила движется со скоростью гораздо быстрее мушиного полета неизвестно откуда и неизвестно куда. Затерян ты в мире при жизни, затерян и после смерти...
  -- А кто такой Сатана? -- задал я вопрос, который давно вертелся у меня в голове.
  -- Выражаясь опять же вашим программистским языком, это наш QA, то есть отдел технического контроля, причем очень хороший.
  -- А что он тестирует? -- удивился я.
  -- То есть, как это "что"? Ваши души, конечно! Находит в них конструктивные недостатки типа лени, глупости, гордыни, сластолюбия и прочего, и запускает троянских коней и вирусы соблазнов, добиваясь саморазрушения отдельно взятой души.
  -- А зачем? - спросил я. -- Ведь это же невероятно жестоко!
  -- Да, вы правы. Действительно жестоко. Поэтому я и не работаю тестером. Я - системный администратор. Да, я согласен, испытания крайне жестокие - но как еще можно создать работоспособные, долго живущие, автономные, согласованно работающие процессы? Ведь душа - это не вещь, не предмет, душа - это процесс. Это Вы, надеюсь, понимаете?
  -- Разумеется, понимаю.
  -- Ну так поймите - другой технологии в природе просто нет.
  -- А как Сатана выглядит? -- спросил я.
  -- Совсем не так страшно, как его малюют. Вы ведь мою Няпу видели?
  -- Вы хотите сказать...
  -- Ну да, она и есть главный менеджер в нашем QA. И Вы знаете, пока что Няпа меня переигрывает. Коварная кошка постоянно преподносит мне всяческие сюрпризы. Например, она сумела модифицировать восприятие моего образа в душах людей так, что я сам себя не узнаю. Выражение "Джизус Крайст суперстар" люди воспринимают со всей серьезностью.  Мало того, они думают, что мое второе появление непременно будет связано с большой помпой. Если бы я вздумал объявиться открыто, из моего появления устроили бы нечто вроде последних Олимпийских Игр. Но извините, а кто-нибудь спросил у меня, есть ли у меня желание быть очередным поп-кумиром и выступать на стадионах с короткой проповедью типа циркового номера, втиснутого в программу между выступлением короля рэпа и порнозвезды? У меня нет никакого интереса помогать очередной кучке зарвавшихся проходимцев умножать капитал, приобретать власть и влияние, используя меня как одно из средств. Мне противно позировать для журналов, рекламировать кока-колу, чипсы и презервативы. А для других целей я никому просто не нужен! Любое появление на публике в нынешнее время однозначно расценивается как реклама. Сам факт появления на публике - это уже реклама. Публичная проповедь когда-то была квинтэссенцией достижений рекламной мысли, но она давно уже рекламирует не продукт, то есть способ веры, и даже не религию, а церковь и проповедника, и убеждает прихожан нести пожертвования именно в их приход, а не к конкуренту. В этом плане коммерческая реклама гораздо больше церкви озабочена тем, чтобы рекламировать не только компанию, но и сам продукт. Понимаете, спрос на Христа уже сформирован и устойчив, и дело за малым - разрекламировать магазин, то есть приход. А вот спрос на всякую жвачную дребедень в пакетиках надо еще сформировать. Надо добиться, чтобы имя "Кока-кола" звучало наравне с именем "Иисус Христос". Поэтому коммерческая реклама - это умелая проповедь о пользе чипсов, кока-колы и средства от розовых прыщей, и эта проповедь  выгодно отличается от церковных проповедей степенью профессионализма. В этих условиях действовать методами двухтысячелетней давности совершенно бесполезно. Эти методы давно оккупированы Сатаной и работают исключительно на него.
  -- Виктор Витальевич,-- неожиданно сказал я,-- А почему Вы не прогоните Сатану, то есть вашу Няпу? Ведь она издевается над тем, что Вам более всего дорого, она раздирает ваше сердце своими когтями, она хочет выгрызть его изнутри! Прогоните ее немедленно!
  -- Не все так просто, мой друг! - грустно улыбнулся мой собеседник. -- Вы еще очень наивны. А может быть просто все дело в возрасте - ведь я почти на две тысячи лет старше Вас. Так вот, в чем Вы правы - это в том, что Няпа действительно питается моим сердцем. Да только ей никогда его не съесть, оно у меня большое-пребольшое. И кроме того, вы ведь читали описание моих экспериментов и знаете, что моя душа находится совсем даже и не в сердце, а весьма далеко от него. Так что Вы за меня не бойтесь. Во вторых, пока Няпа под моим присмотром, мне спокойнее. Все же домашняя кошка, которую гладят, любят и кормят, гораздо более ласкова и менее хищна, чем одичавшая уличная бестия. А в третьих и в самых главных, зло в мире и в человеке неистребимо и многолико. Его можно контролировать, но нельзя уничтожить. А некоторые вещи вообще стоят на границе между добром и злом, и служат попеременно и тому и другому, в зависимости от пропорций между этими вещами. Стремление к комфорту, наслаждению, престижу, власти - это движущие силы прогресса. Уничтожь их - и общество замрет на месте и погибнет от застоя и вырождения. Но и избыток этих сил также крайне губителен. Разрушение сопутствует созиданию, зло - добру, ненависть - любви; во всем есть свой баланс, который необходимо соблюдать. В этом и состоит моя миссия, в поддержании баланса. Я должен каждый день кормить Няпу, брать ее на руки и гладить, чтобы она больше урчала и мурлыкала и не слишком часто рычала и шипела.
  -- Виктор Витальевич, вы извините меня, конечно, но мне кажется, вы своей миссией крайне облегчили Сатане его задачу. Няпа ведь и вам тоже не все говорит. Очень хитрая бестия. Вот вы сетуете, что современные люди более грамотно и усердно проповедуют о пользе Кока-колы, чем о пользе праведной жизни. Но ведь вы сами ввели публичную проповедь как метод воздействия на массы. Вы ввели харизму любвеобильного Бога. До вашего появления этого не было. Языческие боги были грозными и отнюдь не любвеобильными, и от их имени никто не проповедовал. Им проносили жертвы, потому что их боялись. От них откупались в страхе. Бог Моисея - тоже грозный Бог, внушающий скорее страх, чем любовь. Но ваше изобретение в корне изменило ситуацию. Вы подошли к людям с лаской и любовью, вы проповедовали добро. вы создали потрясающие идеи добра и любви, но вместе с тем вы создали новый метод воздействия на массы, посредством которого вы хотели донести до них эти идеи. Вы нашли способ воздействовать на людей не посредством устрашения, а путем устного внушения, рассказывая им, убеждая их в том, что для них есть добро. Виктор Витальевич, дорогой, это вы изобрели массовую рекламу в вашей первой попытке. Когда Синедрион и римский прокуратор увидели, какой инструмент власти над людьми у вас в руках, они распяли вас в великом страхе за основы своей собственной власти. А потом со временем ваше изобретение было использовано для публичного распространения воли господствуюшей элиты и тем самым повернуто против ваших идей. И это естественно: зачем элите делиться с вами властью!
  Но благодаря вашему приходу в мир изменился и способ формирования элиты в обществе! Вы первый сказали, что все люди равны, что они все - братья и сестры. Вы показали, что обществом можно управлять не только по праву самого сильного, но и по праву самого справедливого и доброго среди равных. Вы, Виктор Витальевич, именно вы, а не кто другой, заложили основы современной демократии, ее идеологии, ее духа.
  Полноте вам, ну право! -- скромно заулыбался мессия.--  Вы меня явно перехваливаете. Уж чего-чего, а демократии я никак не изобретал. Перечитайте учебник истории по древнегреческие полисы. Вот про Афины, например. Задолго до меня все атрибуты демократии уже были созданы и эффективно работали. Да какие атрибуты! Афиняне кидали своим кандидатам черные и белые камушки, прямо как у нас на ученом совете во время защиты диссертации.
  -- Ну может быть, я не совсем точно выразился,-- в задумчивости ответил я, а затем неожиданно моя мысль сработала четко, и я продолжил уже увереннее,-- Дело в том, что демократия в древнегреческих полисах была рабовладельческой, и в это плане она опиралась на другую идеологическую основу, совсем на другую ментальность. Это была форма правления, разновидность договора равных высших членов общества о том, как управлять низшими. Это была своего рода массовая привилегия, устанавливаемая людьми, и она же могла быть отобрана людьми.
  Равенство у древних греков опиралось только на данный людьми социальный статус. Как только этот статус отбирался за какую-то провинность, подвергнутый остракизму член полиса мог быть обращен в рабство любым другим членом этого полиса, может быть даже, вчерашним другом.
  Но только вы, Виктор Витальевич, вознесли идею равенства в те сферы, над которыми сам человек не властен. Вы связали эту идею не с социальным статусом, не с обладанием земной силой или земной властью, а с тем, что гораздо выше и величественнее самого человека, с тем что человек просто не волен изменить. Вы впервые сказали, что каждый человек наделен от Бога бессмертной душой, которую другой человек не властен отнять, и эта душа, а не что либо другое определяет всю ценность и величие человека. А поскольку все души уникальны, они одинаково ценны, и поэтому все люди равны между собой. И именно это равенство, данное от Бога не может быть оспорено и отменено человеком.
  Вы можете гордиться, потому что именно вы создали лицо современного общества. Все изначально зиждется на вашем изобретении - реклама, пиар, маркетология, политтехнологии... Вы создали метод, и этот метод работает уже две тысячи лет, он движет общество вперед. Конечно, у вашего метода есть большие издержки. И главная издержка состоит в том, что аппарат, метод, оказались инвариантны к решаемой с их помощью задаче. Сталин создал Ленину аппарат, и с помощью этого аппарата легко забрал власть в свои руки. Но следующий этап еще менее приятен: аппарат перестает подчиняться своему создателю, он сам начинает диктовать правила игры. Вы создали рекламу, чтобы рекламировать Бога, но произошло непредвиденное: сама реклама стала Богом, она заменила людям Бога. Сталин был выдающейся личностью. Но аппарат и политтехнологии дали возможность представить гением кого угодно, даже бровястого маразматика. Мне кажется, что Вы не смогли предугадать этого эффекта. А эффект оказался куда более мощным и длительным, чем Ваши нынешние эффекты. Я, Виктор Витальевич, имею в виду эффект Заебека и двойной синфазный пьезоэлектрический резонанс.
  -- Да, к сожалению, вы правы. Именно так все и получилось. Меня это обстоятельство ранит гораздо больше, чем меня ранили плети Ирода и мой терновый венец и гвозди вместе взятые. Не в моих правилах оправдываться, но однако я должен заметить: пиар я все же не изобретал, его изобрели уже без меня. Я имею в виду церковь как официальный и узаконенный орган, монопольно владеющий правом общения со мной и использующий это право в коммерческих целях. Мало того, этот монополист периодически организовывал презентации новых видов продукта в виде чудотворных икон, источающих слезы, вновь обнаруженных мощей, и получал дополнительную прибыль. Организовывались также утечки информации о конкурентах и о  новых видах продуктов, которые якобы обладают чудодейственными свойствами, и тому подобные трюки. Самая лучшая утечка информации - это та, которая создает новый сегмент рынка к выгоде того, кто эту утечку организовал. Или дает возможность раздавить конкурента. Саша, я добрый, но я не дурачок. Я внимательно слежу за эволюцией своих технологий. Так что я не хуже Вас понимаю, что мой прежний инструментарий больше на меня не работает. Он потерян для меня, и видимо навсегда.
  Вероятно, система каким-то образом учла это обстоятельство и изменила тактику. В этот раз была предпринята попытка добиться желаемого эффекта с помощью науки и технических средств. Но что я со своим прибором мог предложить людям, которых не интересует их бессмертная душа? Я думал, что в этот раз покажу людям настоящее чудо, а в действительности только и смог показать разведчикам и шпионам, как подглядывать в зеркало за жопами важных мерзавцев, чтобы кто-то нашел на них управу. Да только, к сожалению  управу на них желали найти такие же мерзавцы, желавшие присвоить себе их  власть и капитал. Других чудес не выходило, хоть убей! И тогда во мне разочаровались и убили, правда надо отдать должное, убили гораздо более гуманным способом, чем в прошлый раз. Так что, некий прогресс все же налицо. Но как правильно писал поэт: "Какое время на дворе, таков мессия". Ведь не в мессии все дело, а в людях. Я слишком люблю людей, чтобы иметь возможность дать им что-то насильно, помимо их воли. Я могу дать им только то, чего они сами от меня хотят, и в этом великий принцип настоящей любви, матери истинного альтруизма. И в этом же главная трагедия моего главного изобретения - моей всеобъемлющей любви. В ней нет места ненависти, а значит нет и насилия. Я не могу насильно изменить людей, заставить их принять мою любовь, потому что тогда я сам ее лишусь. Моя любовь перестанет быть таковой, если она станет порождать ненависть и насилие. Тот же самый принцип в вашей когнитивной сетке обретает иное звучание:  системный администратор не может вмешиваться в прикладные процессы, иначе он утратит функции системного администратора, и вся система разрушится. Значит, остается единственный выход: люди должны меня правильно понять и начать изменять свою природу в верном направлении. Прикладные процессы должны модифицировать себя в соответствии с законами системы. Моя скромная роль - объяснить людям эти законы, но ни в коем случае - не насаждать их силой, потому как применения силы эти законы как раз и не предусматривают. Вот это и есть воплощенная божественная, объектно-ориентированная любовь.
  Но к сожалению, люди не хотят самосовершенствоваться. То есть, разумеется, они говорят, что хотят, очень много говорят. И чем больше говорят, тем меньше хотят. И даже когда им кажется, что они хотят, то и тогда они всего лишь только хотят хотеть. Я могу дать людям вечное спасение, но за него надо заплатить сполна. Не мне, конечно. Себе заплатить. И не деньгами, а упорной, согласованной работой мысли и чувств, которая одна только и дает истинную веру, в коей и заключается ваше спасение. А от меня хотят вечного спасения на халяву, но еще гораздо больше от меня хотят кассовых сборов - ведь именно они дают власть, влияние, доступ к самым дорогим наслаждениям. Вот они и получают от меня в результате жопу в зеркале - самое кассовое зрелище на данный исторический момент. Что поделать - халява, она халява и есть!
  Виктор Витальевич грустно замолчал. Я внезапно бросил взгляд на его руки и увидел на запястьях рубцы от гвоздей.
  -- Вот видите, даже вам непременно нужно какое-то подтверждение, чудо. Просто словам и вы не верите,- перехватил мой взгляд Виктор Витальевич.- Стигматы, мощи, чудеса... Ну зачем? Почему надо верить знакам, а не фактам?
  -- Да,- с тяжелым вздохом согласился я.- Всё очень условно в этом мире. Настолько условно, что невозможно избежать всех условностей и отпустить свои мысли и чувства на свободу. Да и что она даст, эта свобода, ведь тоже никому не известно!
  -- Вот-вот! Именно так. Вы боитесь. А раз боитесь, значит - не верите в меня. Хотя, при чем тут я, в конце концов! Ведь я - это легенда! Вы в себя не верите, в ближнего своего не верите. Вы боитесь поверить в то, что каждый из вас - это порождение мирового разума, и стало быть является частью общего совершенства. Для того, чтобы поверить в меня по настоящему, не надо верить в меня. Не надо верить в мою любовь. Надо поверить в свою любовь, в силу и действенность своей любви к миру. Вы поняли, к чему я клоню? Тот, кто верит в меня, тот на самом деле в меня не верит, а кто в меня не верит, именно тот и верит в меня. То есть, не верит в меня... То есть, верит в меня...
  Тут поезд особенно сильно застучал на стрелках, и голос моего попутчика стал сливаться со стуком вагонных колес: "Верит... Не верит... Верит... Не верит... Верит... Не верит...Любит... Не любит..." А затем поезд тяжело и протяжно скрипнул, качнулся и встал. Я обернулся к своему попутчику и спросил:
  -- Виктор Витальевич, скажите, кем Вы явитесь на Землю в третий раз?
  Ответа не последовало, а вслед за тем я обнаружил, что Сын Божий непостижимым образом исчез, оставив меня одного на конечной станции. Я взял свой чемодан и посчитал оставшиеся деньги. В кармане оказалось ровным счетом тридцать долларов. "Ну что ж, на первое время хватит",- подумал я, вышел из вагона на серый грязный перрон и смешался с густой толпой пассажиров, встречающих и провожающих. Все мы пассажиры на этом свете. Кто-то встречает нас в этой жизни, кто-то нас провожает из нее. Кто? Куда? Зачем? В каком волшебном зеркале искать ответ на эти вопросы? Мыслимо ли получить на них ответ? Да и имеют ли смысл эти вопросы здесь, на Земле?
  Наверное поэтому душа, оплодотворённая настоящей, искренней верой, никогда не будет добиваться ответов на эти вопросы, а будет терпеливо взрослеть, неустанно проявляя любовь и любопытство к миру, в котором она живёт, чтобы со временем вознестись в высшие сферы, где ни вопросы, ни ответы будут уже не нужны.
  Dallas, TX  -- Boston, MA -- Dallas, TX - High Springs, FL
  Mar - 2000 - Oct 2005

Вяленый пидор


 
 
 
  Стою на асфальте, в лыжи обутый,
То ли лыжи не едут, то ли я ебанутый...
  Русский фольклор
 
  Во многой мудрости много печали,
и кто умножает познание, умножает скорбь.
  Экклесиаст
 
  Эту солнечную взвесь
С тонких пальцев не уронит
Здесь тебя никто не тронет
Здесь тебя никто не тронет
Здесь ...
  Юлия Р.
  Погожим октябрьским ранним вечером студент медицинского института Миша Шляфирнер вышел со стадиона "Буревестник", окончив занятия по физкультуре. Из трех часов занятий первый час был посвящен обязательной разминке, прыжкам в длину с разбега в яму с влажным песком, отжиманиям от асфальта на счет, подтягиванию на перекладине и бегу с ускорениями. Зато в течение двух оставшихся часов ребята всласть, до изнеможения пинали тугой футбольный мяч и гоняли его по огромному стадиону, залитому косыми лучами октябрьского солнца. Часть ребят осталась на стадионе, ожидая своего тренера: у них по расписанию была тренировка по легкой атлетике. Это были спортсмены, для которых побегать на обычном занятии по физкультуре было не более утомительно, чем прочим студентам сбегать в пивную. Побегав на благо физкультуры, эти крепыши собирались теперь побегать во славу советского спорта. Остальные студенты ушли в раздевалку, залезли под сомнительный душ, температура которого не располагала  ни к одной лишней секунде стояния под ним, оделись, и распрощавшись, разбрелись со стадиона,  кто домой, а кто в общежитие, заменявшее им дом. Первых ждал дома родительский борщ и гречневая каша с мясной поджаркой, а вторых - вечные студенческие бутерброды, неизменный чай из плохо отмытой кружки, а ближе к вечеру кое-что и покрепче. Однако студент- второкурсник Михаил Шляфирнер, поступивший в институт с первой попытки, был образцовым юношей из интеллигентной семьи, и в свои восемнадцать лет ни разу не пробовал напитка крепче жигулевского пива.
  Миша шел по улице, направляясь к пивной, расположенной неподалеку, и высокая стена стадиона оставалась всё дальше позади, становясь все ниже и открывая все больше прозрачного, бархатно-голубого темнеющего неба, в котором уже почесывались, просыпаясь, невидимые пока звезды. Заходящее, но еще довольно яркое, по-осеннему бледное солнце неожиданно бочком залезло за край далекой стены стадиона, словно играя с Мишей в прятки, и тотчас от стены вдоль улицы пролегла нескончаемо длинная густая тень, как молчаливый авангард подступавших сумерек. Несмотря на быстро потемневший асфальт под ногами, Мише казалось, что на улице еще вполне светло, потому что небо было ясное, а воздух чистый и прозрачный. После муторного дождливого сентября с его ватно-марлевыми туманами и грустным заплаканным небом, октябрь был чист и прозрачен, как ледяная сосулька под крышей. А впрочем, до морозов было ещё далеко, и сосулька была ни при чём. Октябрь был прозрачный, чистый и холодный, как жигулевское пиво, которого Миша собирался попить, чтобы восстановить водный баланс своего молодого организма, потерявшего с потом значительное количество жидкости.
  Миша шел, едва заметно прихрамывая, у него немного ныла левая нога - видимо слегка потянул сухожилие. Тем не менее, юноша ощущал бодрость и приятную усталость во всем теле и чувствовал себя гораздо лучше, чем утром, после обязательной политинформации, на которой освещались детали международной политики Советского Союза и конечно же роль лично Леонида Ильича Брежнева в развитии социализма и сохранении мира на планете.
  Когда на политинформациях и на комсомольских собраниях комсомольцу Мише приходилось упоминать имя Леонида Ильича Брежнева, или его упоминал кто-то другой, у Миши внутри всякий раз появлялось ощущение, которое испытывает птица аист, только что проглотившая крупную лягушку. Лягушка уже внутри, но она еще не поняла, что ее съели, и поэтому продолжает отчаянно прыгать и брыкаться в аистячьем животе. От этого ощущения Мише становилось несколько не по себе. Холодная скользкая лягушка своими прыжками не давала Мише нормально дослушать чужой доклад, и что еще прискорбнее, спокойно дочитать свой собственный.
  А вот когда студенты-одногруппники упоминали холодное пиво, Миша наоборот воодушевлялся, и лягушка в животе не появлялась. Если бы кто-то поставил на вид комсомольцу Михаилу Иосифовичу Шляфирнеру, что он относится к холодному пиву гораздо лучше, чем к Генеральному Секретарю ЦК КПСС, четырежды Герою Советского Союза, Миша бы был очень сконфужен, потому что ему абсолютно нечего было бы возразить. По счастью, никто ему это на вид не ставил, видимо по той простой причине, что никто не догадался сравнить ценность того и другого для человека, а если бы кто-то даже и догадался, то он и сам был бы сконфужен ничуть не меньше.
  Частое посещение лягушкой Мишиного живота не пошло ему на пользу, и по прошествии нескольких месяцев Миша стал замечать тоскливое и непонятное нытье под ложечкой, которое неизменно появлялось во время политинформации. Сосущие и тянущие спазмы в животе, отдающие в шею и в затылок, возникали примерно в середине политинформации и не проходили до самого ее конца, а потом держались еще примерно часа полтора, и в конце концов Миша решил, что у него гастрит или язва желудка. Он записался на прием в студенческую поликлинику, где ему назначили анализ желудочного сока и контрастную рентгенографию желудка. Миша сперва мужественно проглотил тошнотворный резиновый зонд с ребристым металлическим набалдашником, а на следующий день выпил стакан препротивнейшего бария, делая один, два или более глотков по команде рентгенолога. И анализы, и рентгенограммы вышли совершенно нормальными - хоть в космос отправляй.
  Потом Миша неожиданно для себя открыл, что нытье под ложечкой связано не с самим по себе желудком, а скорее, с настроением. Подложечная область реагировала на огорчения, неудачи и потрясения, но не на все, а только на такие, которые имели своим следствием тоску и печаль. Юноша стал замечать, что тоскливая, ноющая боль в эпигастральной области, без четкой локализации, появлялась не только после политинформации, но и после других событий. В первый раз это ощущение появилось, когда на занятии по нормальной анатомии приступили к препарированию нового трупа. Труп был среднего возраста, и его звали Витя. Это имя было выколото на внешней стороне его правой кисти. На другой кисти было выколото слово "ЗЛО". По рассказам приблатненных приятелей - соседей по двору - Миша знал, что это не просто слово, а сокращение, и расшифровывается оно: "За всё легавым отомщу". На стопах татуировки были гораздо веселее. На левой стопе синела фраза "Они устали", а на правой можно было прочитать окончание предложения: "но до пивной дойдут".
  Мишины ноги тоже изрядно устали после беготни, прыжков и футбола, но они бодро несли его к пивной, которая стояла всего в квартале от стадиона. Миша представил себе вкус холодного пива с солеными сушками и немного прибавил шагу.
  Разумеется, нытье под ложечкой возникло у Миши вовсе не от страха перед трупом. Трупов юноша не боялся и препарировал их лучше всех в группе, особенно сосудисто-нервные пучки, где требуется особая осторожность. Нытье под ложечкой началось после того, как Миша случайно посмотрел трупу в лицо. Именно в лицо, как живому человеку, а не на лицо, как положено смотреть на труп - в этом и заключалась ошибка, с которой все и началось.
  Это был совершенно неправильный, непрофессиональный взгляд, и мертвый не замедлил воспользоваться этой оплошностью живого в своих личных целях. Одинокий мертвый человек отчаянно нуждался в сочувствии, в помощи, в простой дружеской поддержке. Но чтобы получить эту помощь, эту поддержку,   мертвый должен ожить, а как известно, сам по себе он ожить не может. И вот неожиданно такая возможность представилась.
  Под неумелым, незащищенным взглядом непрофессионала мертвый Витя немедленно ожил и стал без слов, но очень выразительно рассказывать Мише о том, как он жил и что он чувствовал в последнее время перед смертью. С изголовья секционного стола на Мишу глянула незнакомая, жестокая жизнь, никогда не ведавшая ни жалости, ни пощады. На лице мертвого человека, пропитанного едким вонючим формалином, которого уже вовсю полосовали скальпелями студенты, юноша неожиданно прочел выражение крайнего ожесточения, озлобления, страдания, страха и безнадежного отчаяния. Такого ужасного выражения лица Миша еще никогда в своей жизни не видел, как не видел он и той страшной жизни, которая запечатлела это выражение на лице человека - запечатлела с такой силой, что и после смерти оно не выпустило этого лица из своих жестоких тисков.
  Видно было, что этот человек во всякую секунду был готов к самому худшему повороту событий, был готов дать самый жестокий отпор, но при этом ни на мгновение не верил, что даже самый успешный отпор, данный конкретному злу, обрушившемуся на него в данный момент, что-то изменит в его судьбе и позволит избежать мучительного и страшного финала. На мертвом лице была отражена злобная, изнурительная, яростная и безнадежная борьба обреченного, хорошо понимавшего свою обреченность, но не перестававшего бороться до самого конца.
  Что было весьма удивительно, так это то, что труп Витя ни от кого не прятал своего лица. В группе, где учился Миша, было двенадцать студентов - двенадцать молодых апостолов скальпеля и пинцета, которыми они резали и полосовали мертвое тело, как того требовала учебная программа. Но никто в группе, кроме Миши, не замечал выражения лица человека, лежащего на анатомическом столе и постепенно расстающегося со своей кожей и подкожной клетчаткой, открывая чужим взорам свою внутреннюю потаенную плоть. Не замечали его также и преподаватели. Впрочем, последние относились к трупу совершенно как к вещи, к учебному материалу, и для них не было разницы, показывать глубокие мышцы спины на муляже или на трупе, с той лишь разницей, что труп был гораздо более качественным учебным пособием, нежели дешевый, плохо сделанный муляж. Иными словами, преподаватели анатомии были профессионалами, и к трупам относились сугубо профессионально.
  В отличие от профессионалов-преподавателей, отношение студентов-медиков к трупам  не было совершенно бестрепетным. Гипертрофированная психологическая защита молодых людей от зрелища нагого мертвого тела сделала их отношение к трупу утрированно фамильярным, если не сказать, хвастливо-панибратским. После занятия положено было положить труп на носилки, отнести его в подвал и погрузить в огромную цементированную ванну, выложенную изнутри тёмно-бурой метлахской плиткой и наполненную формалиновым раствором, запах которого немилосердно драл глаза и нос. Нести труп полагалось бодро и молодцевато, и при этом считалось также хорошим тоном сказать что-нибудь похабное, для поднятия настроения. Один раз Миша, относя труп вместе с Васей Меркуловым, замешкался, опуская труп в ванну, и Василий гневно заорал:
  -- Да кидай же ты этого вяленого пидора в ванну, хули ты его держишь!
  И тут Миша поймал себя на непонятном и безотчетном желании, на том, что он хочет еще раз глянуть в лицо трупу, прежде чем поверхность формалинового раствора сомкнется над этим мертвым, страдальческим лицом. А странное выражение "вяленый пидор" непроизвольно зафиксировалось в Мишином мозгу.
  Происхождение трупов, обитавших в формалиновых ваннах морфологического корпуса мединститута, было хорошо известно. Трупы привозили с зоны. Как жил на зоне труп, когда он был еще живым человеком, как он превратился в труп, и почему его отдали мединституту, а не отдали родным, никто не знал, да и знать не хотел - ни преподаватели, ни студенты. Но после той первой памятной безмолвной беседы с трупом Витей в анатомичке, у Миши неожиданно в первый раз заныло под ложечкой, а вслед за тем в голове стали роиться какие-то незнакомые, чужие мысли.
  Между живым Мишей и трупом Витей образовалась какая-то загадочная, мистическая связь, о существовании которой не догадывался никто в группе, в том числе и сам Миша. Вероятно, труп Витя мог бы рассказать об этой связи гораздо больше, если бы только мог говорить, ибо в силу возраста и судьбы он был гораздо более сведущ в такого рода делах. Миша же исправно орудовал скальпелем, правильно находил и показывал на трупе все анатомические образования, и тем не менее... Миша и сам не знал, что было "тем не менее". Пожалуй, если бы кто-то спросил у юноши, кто его лучшие друзья, он бы назвал с десяток имен, но первым названным именем было бы имя "Витя" - имя человека, с которым он подружился уже после того, как этот человек умер.
  Со временем до Миши стало доходить, что он относится к трупу как-то не так, что он не верит, что Витя мёртв. Юноше очень часто казалось, что труп Витя жив - просто он работает трупом на кафедре анатомии, точно также  как лаборанты работают лаборантами, а аспиранты - аспирантами. Не то чтобы он в это верил, но он как-то подсознательно старался убедить себя в этом, потому что так думать было легче. Просто, думал Миша, у Вити работа посложнее, чем у натурщиков.
  Натурщиками становились по случаю некоторые ребята из их группы: преподаватели периодически просили студентов помускулистее раздеться до пояса, брали чернильный маркер и помечали прямо на коже проекцию наружных анатомических ориентиров, а затем все студенты по очереди подходили и прощупывали костный выступ, мышцу или сухожилие.
  Работа, выполняемая трупом Витей, безусловно, была сложнее. Чтобы раздеться для демонстрации нервов и сосудов, ему приходилось снимать собственную кожу. По понятным причинам труп Витя не мог сам придти на работу: его приходилось приносить на носилках, а после работы относить домой. Труп Витя жил в подвале, в двух шагах от работы, и когда не работал, спал в формалиновой ванне.
  Студенты довольно часто беседовали на кафедре с работавшими там лаборантами и аспирантами. Последние, чувствуя свою значительность в качестве собеседников, охотно рассказывали студентам какие-нибудь пустяки о жизни, и эти пустяки казались студентам очень интересными и поучительными, потому что их рассказывали взрослые люди, которые были старше и опытней. Студент Миша беседовал с трупом Витей на занятиях по нормальной анатомии абсолютно на тех же началах, только Витины рассказы о жизни были без слов и без сюжета, они как бы выражали мировоззрение в целом. После каждого взгляда в лицо трупа Вити, прямого или искоса, с одной и с другой стороны, следовал короткий рассказ о все новых жестоких и циничных вещах, о существовании которых юноша раньше просто не догадывался.
  Миша дотоле никогда не задумывался, как и зачем он жил, и чего он хотел от жизни. То есть, он думал иногда о смысле жизни, о загадке смерти, о месте человека во Вселенной, участвовал в философских диспутах, но это всё были веселые интеллектуальные упражнения, которые нисколько не разрушали состояния внутренней легкости бытия и первозданной юношеской безмятежности, которая по духу весьма близка щенячьей легкости, игривости и озорной беспричинной веселости, если проводить параллель с животным миром. И вот, всего один жестокий, затравленно-усмешливый взгляд мертвого человека нарушил это изначальное спокойствие и вызвал некую работу мысли, которая разительно отличалась от прежних размышлений о жизни и смерти, навеянных метафизическим юношеским любопытством.
  Надо заметить, что Миша сперва никак не мог взять в толк, почему на лице его мертвого друга, столь сильно наполненном непередаваемой смесью затравленности, жестокости, горечи и цинизма, присутствует также определенный оттенок сардонической усмешки. Однажды Миша не удержался и задал Вите этот несколько неделикатный вопрос. Труп Витя, усмехнувшись, выразительно промолчал, и в тот же миг юноша понял, что горькая и циничная Витина усмешка - это тайная улыбка обреченного, который знает, что у него есть в запасе самый простой и безотказный метод ускользнуть от своих мучителей туда, где никто и никогда не сумеет больше его обидеть или потревожить. Но узнав от своего друга эту горькую правду, Миша немедленно задал ему второй вопрос: "А помогла ли тебе смерть обрести душевный покой?". Юноша жадно всмотрелся в лицо трупа, чтобы добиться ответа на этот вопрос, но Витя продолжал усмехаться своей непроницаемой мрачной усмешкой, как бы говоря: "Не спеши. Придет время - и ты сам все узнаешь. А придет оно скорее, чем ты думаешь". И с этого момента Мишины мысли и чувства стали незаметно, но непреодолимо меняться.
  Если прежние Мишины размышления о смысле жизни, о вечности, о Вселенной как бы озвучивались внутри музыкой группы "Спэйс", и вызывали видения бескрайних галактических просторов и звездных вихрей, то теперешние его размышления рисовали картину одинокого разума, помещенного в железную клетку в неведомом страшном мире, и каждый волен подойти к этой клетке и мучить, мучить, и неизвестно, сколько предстоит этих мучений и каких именно. Но не это даже было самое страшное и горестное в Мишиных ночных абстрактных размышлениях. Он никак не мог понять, кому и зачем надо мучить этот заточенный разум. Можно было перенести мучения, зная конечную цель, какой-то высший смысл. Но мучиться целую вечность без цели, без смысла, без понимания хотя бы необходимости и полезности этих мучений, если не для себя, то хотя бы для всего остального мира - вот это было самое мучительное во всех мучениях, и от этого у юноши пропадал сон, и неприятно ныло под ложечкой.
  Вообще, Миша был довольно веселым по натуре, он любил погонять с друзьями в футбол, подергать гитарные струны, сносно стучал на барабанах в факультетском ВИА, и вышеописанные ночные страхи посещали его отнюдь не каждую ночь. Но процедура политинформации неизменно оживляла в Мишиной памяти казённые портреты со старческими лицами членов Политбюро ЦК КПСС, дряхлость и тлен которых не в силах были скрыть ни макияж, ни ретушь. Под сенью этих ужасных лиц несокрушимый и пламенный пафос каждой прочитанной статьи, касалась ли она учений войск Варшавского договора или клеймения позором диссидентов, или закромов Родины, в которые в очередной раз что-то засыпали, а особенно лично Леонид Ильич, по какой-то нелепой связи вызывали у Миши воспоминание о затравленно-циничном взгляде трупа Вити. Что-то общее, что-то связующее было между этими вещами... Наверное, этой связью была смертельная, безысходная обреченность, неведомый тайный договор между мятущейся жертвой и ее педантичным мучителем о нескончаемом и страшном протоколе предстоящих мучений, в которых не было ни смысла, ни просвета.
  Главное мучение состояло в безудержном энтузиазме, который каждый комсомолец обязан был проявлять постоянно и неукоснительно. Этот энтузиазм был чужд мыслительной деятельности, он не требовал от человека необходимости собственного понимания мировых проблем, попыткок найти свои, новые идеи для их решения. Все проблемы уже были описаны партией и правительством, и все решения уже были ей предначертаны. Необходимо было только выучить полный их перечень и выказывать всемерный энтузиазм и готовность к их убежденно-бездумному выполнению. Вот это и было для думающей натуры, которой без сомнения являлся Миша, самым главным мучением, в котором он сам себе боялся признаться.
  Не только сам Миша, но и члены Политбюро, и лично Леонид Ильич, и вся огромная страна были жертвой этих мучений, и вместе с тем, каждый из них являлся в то же время и самим мучителем. Миша никак не мог понять, зачем это надо, и почему все должны мучить друг друга, чтобы все было железно и четко подчинено одной задаче, одной цели, одной непонятной и нелепой воле, ведущей страну и людей неведомо куда. Все живое в стране внешне подчинялось этой воле, но внутри оно или сопротивлялось или, устав сопротивляться, умирало и увядало. Миша был молод, он не знал ни жизни, ни страны, но каким-то неведомым чутьем он чувствовал все это, потому что теперь его лучший друг Витя рассказывал ему об этом на каждом занятии по нормальной анатомии. И от этих страшных рассказов у Миши каждый раз начинало ныть под ложечкой. Новый Мишин друг был не только суров, но еще и ревнив, и с тех пор, как они подружились, юноша уже не мог так легко и свободно общаться с остальными друзьями, как это у него получалось раньше. Он стал гораздо больше времени проводить в одиночестве, чтобы поразмыслить о том, что ему поведал новый друг.
  Но Миша никогда не допускал, не мог, да и не умел допустить все свои новые мысли до того уровня, где они могли бы прозвучать не одними бессловесными чувствами, а словами - ведь он был комсомольцем. От новых бессловесных мыслей Миша чувствовал только скверное настроение и гадкую сосущую тяжесть под ложечкой. Впрочем, через какое-то время нашлось и лекарство. Одна-две кружки пива начисто смывали гадкий ком под ложечкой, улучшали настроение и возвращали утерянное состояние легкости и безмятежности. Уже по дороге к пивной ком начинал исчезать, а шаг сам по себе ускорялся. Вот и теперь Миша одолевал последние метры бодрой рысцой.
  Пивная представляла собой довольно большой и исключительно уродливый круглый павильон с плоской крышей, покрашенный в небесно-голубой цвет. Официального названия у пивной не было, но была народная кличка, как практически у любой питейной точки в городе. Кличка эта возникла вследствие своеобразной формы павильона, благодаря которой пивную прозвали "шайбой". Этот павильон и впрямь напоминал огромную хоккейную шайбу, которую кто-то уронил в ведро с голубой краской, да так потом и не отмыл. Вдоль глухой грязной стены "шайбы" и у прилегающего забора, откуда пахло несвежей мочой, стояли, опираясь на стену и покачиваясь, завсегдатаи этих мест с испитыми лицами и тревожно-ждущим или ищущим взглядом. Понятно было, что в кармане у них нет ни копейки, и они отираются тут только в сомнительном расчете на чье-нибудь угощение.
  Миша бодро протопал через двор ко входу. От стены отделился неопределённого возраста субъект в грязных, стоптанных ботинках, мятых штанах и горбатой куртке, сидевшей на нем колом. Субъект профессионально смерил глазами размеры Мишиной спортивной сумки и бормотнул:
  -- Слышь командир, ты ведь в разлив будешь брать, литра три небось возьмешь?
  -- Да нет,- удивленно ответил Миша.
  -- Да ладно тебе пиздить-то! - злобно и одновременно жалобно заныл алкаш.- у тебя же там канистра, бля, литров на пять, не меньше! Отлей чуток, как возьмешь, а! Ну бля буду, полкружки отлей? хули тебе убудет! Видишь бля, денег не прошу, только отлей пивка, не дай пропасть!
  Миша вместо ответа открыл сумку и показал сложенную спортивную форму, кеды, белый халат и толстый учебник нормальной анатомии под редакцией Привеса. Алкаш разочарованно матюкнулся, а затем его лицо приняло свирепо-озлобленное и вместе с тем униженно-жалкое выражение:
  -- Ну десять копеечек дай, а, студент! А потом меня хоть режь на свою анатомию!
  Миша отрицательно мотнул головой и качнулся вперед, по направлению ко входу. Субъект проводил его в спину ненавидящим взглядом и мрачно отошел назад к стене. Если бы горящая страсть алкоголиков по столь недостающим им градусам могла жечь, эта стена сгорела бы дотла уже бессчетное количество раз.
  Миша подошел к замызганному прилавку и попросил литровую кружку пива и сушек. Помятая, потная и злая продавщица небрежно плеснула пиво в кружку и не подала, а почти швырнула кружку Мише в руки, не глядя в лицо. Одна рука у Миши была занята сумкой, а другая - кружкой, и поэтому пакет с сушками он взял в зубы и стал устраиваться на деревянной скамейке за деревянным же, весьма ободранным столом далеко не первой свежести. Миша развернул кулёк с сушками, отпил из кружки и огляделся. Прямо к его столу направлялся неверной, трясучей походкой старик в поношенном толстом пиджаке, мятой и грязной матерчатой кепке и в старческих сильных очках-линзах. Лицо его создавало такое впечатление, как будто его сняли, постирали в кипятке, потом оно высохло, смявшись и скоробившись, и его безо всякой глажки впопыхах натянули обратно на череп, причем неаккуратно и не до конца. Старик бережно держал свою кружку обеими руками, боясь расплескать хотя бы каплю драгоценной влаги.
  Миша сделал еще пару глотков, с треском сломал сушку в кулаке и отправил четвертинку в рот. Его всегда удивляло, что сушка аккуратно ломалась на четыре части. Миша сперва пробовал по-разному сжимать кулак, давить сушку тремя пальцами, но добивался он всегда только того, что четыре части разломанной сушки становились менее аккуратны, трескались и крошились, но тем не менее, их всегда оставалось именно четыре. Убедившись в том, что природу невозможно изменить даже в такой малости, Миша прекратил эксперименты и покорился судьбе.
  Старик медленно и осторожно поставил свою кружку на стол недалеко от Мишиной, а затем оперся обеими руками о край стола и с усилием сел. Миша делал редкие глотки, внимая вкусу напитка и прислушиваясь к ощущениям в голове. Ощущения были вполне приятные, словно неясные предутренние сумерки сменяются славным розовым рассветом. Однако, кружка была выпита меньше чем на треть, и рассвет пока только брезжил чуть-чуть, обещая хороший солнечный день.
  Старикан пожевал губами, поправил мутные очки, поразмышлял о чём-то, а затем вдруг жалостно наморщил свое и без того морщинистое лицо и сделал первый несмелый, вороватый глоток. Второго глотка он почему-то делать не стал. Вместо этого он еще раз поправил очки и вдруг стал суетливо шарить по карманам, вытаскивая поочередно то невероятно смятый и грязный носовой платок, то помятую жестяную коробку, то какие-то розовые таблетки, прилипающие к пальцам, то огрызок древнего карандаша. Наконец нужные предметы нашлись. Ими оказались замусоленый сигаретный бычок и спичечный коробок с ободранной этикеткой. Старик кое-как вставил бычок себе в рот и завозился с коробком. Коробок скрипел и побрякивал в старческих руках и отчаянно не хотел отдавать спичку: сперва он не желал открываться и подло выскальзывал из рук, а потом спичка никак не хотела идти на сожжение в одиночестве, ей хотелось прихватить с собой как минимум еще двух-трех подруг по несчастью. Наконец старик с видимым  усилием вынул одну спичку и стал долго и тщательно нацеливаться ей в край коробка. Нацелившись, старик зажмурился, будто увидел кулак, летящий прямо ему в нос, и отчаянно чиркнул спичкой об коробок, косо мотнув головой. Спичечная сера с треском вспыхнула, словно раздался микроскопический выстрел. Старик аккуратно положил коробок на стол, и неторопливо поднес горящую спичку поближе к глазам.
  Миша разглядывал лицо своего соседа, подсвеченное недолговечным колеблющимся пламенем спички, и это лицо с выражением страдания, застывшим в глубоких морщинах, ему кого-то мучительно напоминало, только юноша не мог вспомнить, кого именно. Но почему-то от вида этого лица рассвет отступил во мглу, и под ложечкой немедленно обозначилась неприятная тяжесть. Миша отвел взгляд, сделал подряд пять или шесть торопливых глотков и снова украдкой посмотрел в лицо старику. На этот раз впечатление было несколько другое. Да, на лице старика несомненно отражалось страдание, но вместе с тем юноша увидел, что нет в этом лице ни злобы, ни отчаяния обреченного, зато есть некая отрешенность и сосредоточенность. И эта отрешенность, эта сосредоточенность доказывали со всей несомненностью, что хотя страдание и велико, но тем не менее, оно вполне подконтрольно. Солнце, которое так неожиданно и тревожно зашло за тучи, снова высунулось краешком диска и бросило несколько лучиков. Миша немного повеселел, и его подложечная тоска нехотя отодвинулась куда-то в глубь организма, хотя совсем пропадать пока еще не собиралась.
  Когда спичка почти догорела, старик поднес ее к сигаретному бычку и старательно зачмокал, а глотнув дыму, моментально зашелся в глухом кашле. Старик долго кашлял, тряся головой, а затем с усилием подавил кашель, после чего громко харкнул и плюнул под стол обширной зеленой соплей со светлыми молочными прожилками, прямо себе под ноги. Престарелый завсегдатай пивной - а он несомненно был завсегдатаем этих мест - осторожно затянулся еще раз, выдохнул дым неаппетитными клочьями, и отерев рукавом рот, наклонил голову и стал внимательно изучать плевок под столом, видимо любуясь цветом и расположением прожилок и вкраплений. Налюбовавшись на свое произведение вдоволь, "скульптор" со строгим выражением лица тщательно растер харкотину носком жухлого ботинка, с которого пыль и грязь уже много лет смывалась разве что неверной струйкой мочи их подвыпившего хозяина. Строгое выражение на морщинистом лице старика вновь уступило место всегдашней сосредоточенности, с помощью которой он умерял страдания, доставляемые ему старым, больным телом и, возможно, какими-то скверными воспоминаниями. А затем в лице старого пьяницы промелькнуло тревожно-деловитое выражение, как будто он вспомнил о какой-то срочной обязанности. Старик послюнил заскорузлый палец, затушил бычок, который погас с легким сердитым шипением, сунул его опять в карман и припал к своей кружке.
  Опустошив кружку на треть, старик поставил ее на стол и начал обшаривать глазами помещение. Взгляд его небрежно, но поразительно цепко скользнул по Мишиному лицу, перебежал на потолок, потом на немногочисленных посетителей, сидевших в обнимку со своими кружками. У одного толстого пивного мужика с выпирающим животиком, рыжей бородкой и нехорошими отеками под глазами, на засаленной мятой газете лежала распотрошенная вобла, и газета была обильно испачкана ее грязно-ржавым жиром и шелухой. Старик задержал взгляд на этой вобле, потянув носом и сделав судорожный глоток, а затем его взгляд уперся в живот вновь вошедшего посетителя. Очевидно, этот живот показался ему очень знакомым, потому что старик, не поднимая глаз и не глядя на лицо посетителя, громко и внятно сказал с заметной радостью в голосе:
  -- Козёл и пидарас!
  -- О! ёбты-ть! Так ты уже здесь, вяленый пидор! - с не меньшей радостью и какой-то угрюмой теплотой в голосе отозвался вошедший на это сердечное приветствие.
  -- Ну хули стоишь? Садись,- предложил старик своему знакомцу, сделав рукой широкий шутовской жест.
  -- Какой тебе хуй "садись", видишь, я еще пива не взял.- и вновь подошедший мужчина швырнул старику на тощие колени грязную кошелку, в которой что-то слегка брякнуло, а сам прошел к стойке.
  Миша тем временем ощутил давление в мочевом пузыре и решил снизить его, не откладывая, а посему он взял свою сумку, не решившись оставить ее без присмотра, и прошел в туалет. В туалете густой запах аммиака и хлорки щипал глаза. Миша стоял над писсуаром, изучая в процессе мочеиспускания серую, расколупанную многочисленными надписями стену. Одна из надписей была сделана основательнее остальных и гласила:

0x01 graphic


  Отверстие буквы "о" в последнем слове было тщательно и глубоко проковыряно в глубь штукатурки, а вокруг этого отверстия была очень умело, с грубым натурализмом выцарапана-прорисована разверстая мужская промежность, готовая к гомосексуальному совокуплению непосредственно в отверстие буквы "о". Прочитав надпись, Миша слегка покраснел, брезгливо нахмурился, выдавил последние капли мочи, молодецки пукнул, чтобы скрыть смущение, после чего заботливо потряс свой шланг и, убедившись в его относительной сухости, упрятал его в трусы и застегнул ширинку брюк.
  Возвратившись к столику и швырнув сумку под стол, Миша взял свою кружку, и ему показалось, что она стала значительно полнее, чем когда он уходил в туалет. Миша сделал несколько больших глотков залпом, и тут ему показалось, что пиво изменило вкус, стало как-то гуще, крепче и почему-то стало отдавать сладким. Впрочем, остатки гадкой сосучки под ложечкой стали быстро проходить, рассвет заблистал, и из-за хмурых утренних туч снова выглянуло долгожданное солнышко. Миша схрумкал сушку и отхлебнул еще.
  -- Странное дело, отчего это пиво сладким кажется,- удивленно пробормотал Миша сам себе под нос.
  -- Да нет, ни хуя не странно,- обернулся мужик, который о чем-то вполголоса беседовал с давешним стариком,- Это от портвешка. Я тебе, парнишка, влил в пивко треть бутылочки. Хули его так пить, оно сегодня вообще как ослиная моча. А мы вот с Вяленым добавили, ну у нас осталось, мы и тебе подлили, по-соседски. Небось ты ни разу еще так не пробовал - ну так попробуй, надо же к правде-то приучаться! - И сосед, фамильярно подмигнув, небрежно толкнул ногой пустую бутылку из-под самого дешевого портвейна, лежавшую под скамьей.
  Юноша удивился, так как не мог понять, как сомнительный портвейн делает из обыкновенного пива правдивый напиток; также ему было не понятно, почему без портвейна Жигулевское пиво считается лживым напитком и ослиной мочой.
  -- Лучше было бы водочки добавить,- сказал Вяленый. Видимо, по его мнению в водке было еще больше правды, чем в портвейне.
  -- Лучше, говоришь? Ну так хули ты тут сидишь и базаришь - сбегал бы и принес!- спокойно сказал сосед.
  Миша неожиданно вспомнил латинскую пословицу "In vino veritas", и страшно удивившись тому, что он вдруг вспомнил, залпом запил свое удивление порядочным количеством смеси, приготовленной без его ведения, а затем поперхнулся одним из глотков и часто заморгал глазами:
  -- Ну спасибо, ребята! Я вообще-то... - тут Миша запнулся, а затем вдруг безо всякой логики развернул кулек с сушками и протянул их соседям,- угощайтесь.
  -- Э-э-э, не по моим зубам,- сказал старик, открыл рот и взялся пальцами за ряд пластмассовых зубов, влажно чмокнув искусственной челюстью на присоске. Его приятель взял несколько сушек, одну из которых он, не разламывая, запихнул в рот и с хрустом прожевал.
  -- Ну будем знакомы, молодой! - сказал приятель старика и протянул костистую грубую ладонь с суставчатыми толстыми пальцами и грязными ногтями со множеством заусениц, предварительно отерев эту ладонь о видавший виды толстый шерстяной свитер, на котором шерсть уже порядком свалялась от грязи и от старости.
  -- Меня зовут Миша, я учусь на втором курсе в мединституте,- застенчиво представился юноша, неловко пожав протянутую руку.
  -- Студент, значит! Студент прохладной жизни,- еще раз усмехнулся выпивоха. А меня звать Чалый. А этого старого пидора - Вяленый!
  -- А как по имени отчеству? - растерянно спросил Миша.
  Чалый как будто бы подскочил на месте с мгновенно изменившимся лицом, и было непонятно, то ли Мишин вопрос его развеселил, то ли, напротив, обозлил. Он толкнул в бок старика, покачнув его неустойчивое хилое тело, и заорал:
  -- Слыхал? Вяленый, ты слыхал? Имя, бля!.. Ебать-колотить! Имя! Еще бля, и отчество... Прямо как в ментовке!
  -- А ты Миша, точно на врача учишься, а то может, на следователя, или на прокурора? - вкрадчиво спросил старик.
  -- Да нет, правда на врача,- обескураженно пробормотал Миша.
  -- А если не на прокурора, так на хуя оно тебе, отчество? Какое погонялово тебе сказали, так и зови - раздраженно заметил Чалый.
  -- Да ладно тебе, Чалый, ну хули ты стегаешь пацана - молодой он еще, порядок не выучил. Выучит - будет как все.
  -- Ну прямо! Он через пяток лет врачом будет, не то что ты, пидор старый, срань подзаборная! На хуя ему твои правила! Он тебе и руки-то не подаст!
  -- А сам-то? Сам-то, залупа червивая?- невозмутимо парировал старик. - Тебя не то что врачом,- санитаром в мыльник не возьмут! Потому что мудак. А пацан - да, пацан врачом будет! Так и что я, по твоему, с врачами не пил? И врачи умеют пить как люди, хули тут уметь-то! Человеком просто надо быть! - глубокомысленно закончил Вяленый.
  Ни один, ни другой не обратили при этом никакого внимания на обидные реплики, сказанные в адрес друг друга. Видимо, приятели всегда общались между собой на такой своеобразный манер.
  -- Неважно, кем ты служишь, главное, чтобы ты человеком был! Правильно я говорю, Миша?- обратился старик уже к юноше.
  Мишины мысли разъезжались от смущения и от смеси пива с портвейном, которая уже ударила в голову, и он смущенно улыбался, чувствуя, что ведет себя как-то совсем не так, как положено себя вести в этой ситуации, и поэтому выглядит белой вороной в глазах своих собутыльников. Смущенное и виноватое выражение читалось на лице юноши, как в открытой книге.
  Увидев это выражение, Чалый протянул руку навстречу уже открывшему рот Мише, как бы останавливая в воздухе грядущие извинения, и отрывисто сказал с легкой досадой в голосе:
  -- Да хули ты, прям... ты не стесняйся! Все пучком!..- и неожиданно сощурив плутоватую рожу, продолжил,- А вот ты, студент, ответь мне прямо сразу, ты друг или ехидный?
  Вопрос был поставлен так хитро, что ответ уже был определен как бы заранее.
  -- Ну наверное, друг,- еще более неуверенно пробормотал Миша, слегка краснея.
  -- Наверное!- снова рассерженно завопил Чалый,- Нет, бля, Вяленый, ты слыхал? Наверное!
  -- Чалый! Ну нахуя же ты, мудачина, опять стегаешь пацана! Парнишка, брось, не слушай ты этого распиздяя! Не стесняйся,- неожиданно душевно сказал старик, повернувшись к Мише и осторожно взяв его за рукав,- Я же вижу, ты нормальный, совестливый, и человека тебе обидеть трудно. Вот хотя бы меня. А мне сейчас больше всего хочется водочки выпить. А у тебя в кармане, я знаю, есть рубль. И у меня тоже есть,- тут старик вынул из кармана пиджака мятый, ветхий рубль и положил его на стол рядом с собой,- И у Чалого есть рубль с мелочью. Вот если я сейчас дам Чалому свой рубль, и ты тоже дашь, то он сходит и принесет нам бутылку водки. И ты, Мишенька, сегодня отдохнешь, как человек, и нам поможешь. Ну как, лады?
  Миша опять почувствовал краску смущения на лице, и от этого он окончательно и необыкновенно густо покраснел, засопел, завозился с курткой, кое-как извлек из глубокого кармана новенький хрустящий рубль и положил его рядом с рублем старика.
  -- Ну вот и умница,- сказал старик, ласково погладив Мишу по рукаву куртки, сгреб оба рубля и отдал товарищу,- ну давай, мигом! - сказал он, обращаясь уже к Чалому. Но того не надо было упрашивать. Он схватил деньги, и его как ветром сдуло.
  -- На врача, значит, учишься, сынок? - ласково спросил старик.- Каким же ты, милый, врачом-то хочешь быть? Хирургом, какие печёнки людям режут, или этим, как его, ну которые таблетки прописывают?
  -- Нет, я вообще-то хочу невропатологом стать,- обрадованно сказал Миша, которого сразу успокоило, что беседа перешла в то русло, где он не боялся сказать что-то совсем невпопад.
  -- Нерво-патологом? - с усилием выговорил старик,- Это что ли которые молотком по коленке ширяют и иголкой всюду колют?
  -- Ну да, это они так рефлексы проверяют и чувствительность кожных нервов,- сказав это, Миша вдруг почувствовал, что его собственное тело несколько потеряло и частично изменило свою чувствительность вследствие выпитой, необычной для его организма смеси. Более того, солнце стали заслонять стремительно набегавшие тучи, и в довершение всего, к горлу подкатила скверная тошнота, и начала кружиться голова.
  -- Ну это их ученое дело такое - проверять,- рассудительно сказал старик,- да тебе ведь до этого молотка еще годков несколько надо подучиться, так? Вы небось лягушек пока режете и покойников. Правильно говорю? Боишься, небось, покойников резать, а?
  Миша хотел сказать про покойников что-нибудь бравурно-похабное, молодецкое - словно бы он был сейчас не в пивной, а в секционном зале со своими товарищами - но в этот миг он неожиданно почувствовал сильное головокружение и тоскливую, тошную слабость. Непривычная смесь пива с портвейном сотворила в Мишиной голове что-то действительно скверное, и внутренняя Мишина погода испортилась так быстро, как будто злой волшебник произнес гадкое заклинание. Солнце пропало совсем, и из сгустившихся обрюзглых туч пошел мерзкий, холодный дождь. Под косые струи этого дождя, сопровождаемого порывами ледяного ветра, Миша неожиданно сам для себя разревелся, как маленький, и сквозь нахлынувшие полупьяные слезы стал рассказывать старику, как они на занятиях по анатомии режут покойника, которого зовут Витя, и какое у него жуткое, злобное и страдальческое выражение лица, и как у него от этого каждый раз болит желудок. Во время очередного приступа тошноты Мише пришлось бежать в туалет, где его два раза вырвало над унитазом темной, мутно-грязной гадостью, не похожей ни на пиво, ни на портвейн. Умывшись и прополоскав рот, юноша вернулся обратно и продолжил свой невеселый рассказ.
  По мере того, как Миша со слезами рассказывал незнакомому старому пьянице все то, что давно копилось у него на душе, неожиданное ненастье, разыгравшееся у него внутри, стало потихоньку проходить. Мало-помалу унялся дождь, а ветер хотя и не прекратился совсем, стал все же гораздо ровнее и перестал быть нестерпимо колючим и пронзительно холодным.
  Старик долго и внимательно слушал торопливую и сбивчивую Мишину речь, а затем протянул подрагивавшую руку и едва касаясь, осторожно погладил юношу по голове.
  -- Дурачок ты еще совсем. Да какой же это желудок? Это у тебя, парень, душа болит, ясен корень! Душу-то вы в своем институте проходили уже? Какая она из себя душа, что вам ученые люди говорят? Жидкая или склизкая как кисель, или может, как пар в баньке?
  -- Нет никакой души, это всё религиозные выдумки. Есть только высшая нервная деятельность. Нам это на нормальной физиологии объясняли и на научном атеизме.- пьяно отбивался Миша, громко икая и все еще периодически всхлипывая.
  -- Знаешь, у кого души нет?- неожиданно жестко проговорил старик,- У прокурора ее нет! А у остальных людей она есть, даже у ментов, и то ментовская душа имеется.
  -- Пиздишь ты как всегда, Вяленый!- внезапно гаркнул Чалый, как-то незаметно подошедший под разговор,-  Тебе только волю дай попиздеть!.. Пиздеть-то, бляха-муха... всё бы тебе пиздеть...- Чалый постепенно снижал тон, перелезая через скамью и устраиваясь на сидении.- Всё тебе пиздеть бля... пиздеть...- с угрюмейшей рожей продолжать бурчать Чалый.
  Бывалому человеку сразу было бы видно, что и насупленное лицо, и матерное ворчание - это не более, чем игра, доставлявшая обоим играющим эстетическое наслаждение.
  -- Кто это пиздит? А ну скажи мне, залупа с отворотом, что я напиздел?- мастерски поддержал игру Вяленый.
  -- Как это что? Какая на хуй у ментов может быть душа? Это по-твоему что, разве не пиздёж? - одновременно с последним произнесенным словом Чалый вынул за горлышко из кошелки и с торжественным глухим стуком поставил на стол бутылку водки, под завистливые взгляды из-за соседних столиков, а затем снова порылся в своей кошелке и достал три разномастных стакана. Один из стаканов был гладкий, а два граненых, но с разной гранью, один с мелкой, а другой с более крупной, и кроме того, один из граненых стаканов был несколько надтреснут. Все стаканы были грязно-мутные, с темным налетом осадка ближе ко дну.
  Нарочито придурковатое выражение моментально сошло с лица старика, и он вновь сделался непоколебимо серьезен.
  -- Говорят тебе, есть у ментов душа, только она у них ментовская! Хуевая душа, согласен, но и среди ментов тоже попадаются люди. Да и на хуя же мне пиздить, когда я сам проверял! Ну доставай лимон, хули ты бля копаешься?
  Чалый вынул из кошелки большую разлохмаченную луковицу и перочинный ножик с узким и длинным, то ли грязным, то ли просто заржавленным лезвием, и положил то и другое на стол рядом с бутылкой и стаканами.
  -- А где же лимон?- в очередной раз не понял Миша своих новых приятелей.
  Чалый разинул рот, и кажется, опять хотел проорать какую-то гневную тираду, но старик его опередил, указав скрюченным пальцем на луковицу:
  -- Так вот же он!,- и отвечая на удивленный Мишин взгляд, пояснил,- Кому жить сладко, у них лимон кислый, чтобы щеки не слипались. А наш лимон - вот он. Какая у нас жизнь, такой и лимон,- и старик, взяв ножик, принялся чистить и нарезать луковицу толстыми кружалками.
  -- А отчего стаканы все разные? - задал Миша очередной наивный вопрос.
  -- А ты попробуй спиздить в одной столовой зараз три стакана, тебе потом в ментовке такой сервиз устроят!-  огрызнулся Чалый, а затем крепкими желтыми зубами сорвал с бутылки металлический колпачок и ловко, почти в одно касание, бережно разлил водку по стаканам, наполнив каждый чуть меньше, чем на треть, и тут же вновь аккуратно надел колпачок на бутылку.
  -- Чтобы не выдыхалась,- объяснил он Мише, поймав его взгляд,- Ну что - давайте помаленьку!...- и степенно пододвинул к себе щербатый стакан. Старик взял гладкий. Мише достался самый новый стакан из стоявших, но юноша боязливо посматривал на него, не решаясь взять в руки.
  -- Мишенька, тебя ждем, родной!- елейным голосом пропел старик Вяленый.
  Юноша наконец-то заставил себя взять в руку стакан, но его страх перед напитком от этого только усилился.
  -- Чё ж ты стакан-то как змею душишь?- возмутился Чалый, слегка поигрывая своим стаканом,- Тебя что, отец водку пить не научил?
  -- Да у меня папа алкоголем в общем не увлекается...- начал Миша.
  -- А мы что же здесь по-твоему, все алкогольные?- еще больше возмутился Чалый, и от возмущения даже поставил свой стакан снова на стол.
  -- А какие же еще?- смиренно удивился старик,- Конечно мы с тобой алкогольные! Как все нормальные люди. А не были бы алкогольные, были бы политические - та же хуйня, только статья другая, дают больше, и под амнистию хуй когда попадешь. Вот ты ведь Мишенька не знаешь ничего, а ты ведь уже политический, потому что душа у тебя уже больная. А дальше только хуже будет, если только ты ее на помойку не выкинешь. Давай, Мишенька, все разом себе душу полечим - набери воздуха, как будто в речку нырять хочешь, и залпом ее, как касторку. А как выпил, сразу не вдыхай, а наоборот выдохни и вот - лимончиком закуси.
  Забулдыги, не чокаясь, подняли стаканы и ловко опрокинули их содерживое в рот. Миша шумно вдохнул и тоже залпом проглотил содержимое своего стакана, а затем снова вдохнул, не сделав положенного выдоха, и судорожно закашлялся от рези в гортани и за грудиной.
  -- Да ты не кашляй, ты лучше пивом заполируй, у тебя вон еще в кружке осталось на дне,- поучающе пробасил Чалый.
  Миша схватил кружку с пивом, сделал пару глотков, поставил ее и прислушался к своей внутренней погоде. К своему удивлению он обнаружил, что погоды никакой нет, а потом понял, что привычное окно, через которое он узнавал свою внутреннюю погоду, наглухо закрыто плотной ставней. В голове неожиданно прояснилось, и в какой-то момент Мише показалось, что он вдруг стал лучше понимать природу происходящих вокруг вещей - отчего так грязен этот стол, отчего луковица притворялась на этом столе лимоном; ему также показалось, что он стал лучше понимать людей, с которыми он только что в первый раз в своей жизни выпил водки. И от этого столь нежданно нахлынувшего ощущения непонятно откуда пришедшей правды, Миша с воодушевлением громко поставил пустой стакан на грязный стол и неожиданно для самого себя произнес фразу, только недавно услышанную от Чалого:
  -- Ебать-колотить!..
  --Ну дай Бог, дай Бог!- обрадованно сказал внимательно наблюдавший за юношей старик,- Видишь, Чалый, вот человек уже что-то и понял. А трезвый ты это хуй когда поймешь!
  -- Что ж он такого понял с меньше чем полстакана?- насмешливо протянул Чалый.
  -- Жизнь он чуть-чуть понял, вот что! Только ему не это надо. Ему сейчас не жизнь, ему сейчас смерть надо понять.
  -- На хуя это ему смерть понимать? Это ее тебе понимать надо, потому что тебе сдохнуть самое время, а ему-то хули - он-то еще молодой!
  -- Гандон ты, Чалый! Хоть ты какой и ни друг, а всё равно гандон! Ни хуя никогда не понимаешь, не зря ты срок мотал не на зоне, как нормальный человек, а в ЛТП. Там только такие уёбки, как ты и отдыхают! Дружу я с тобой, Чалушка, живу с тобой в твоей котельной шестой год. Воспитываю тебя, бля, воспитываю... А все равно как ты был распиздяй на дизельном топливе, такой и остался!-  старик, как выяснилось, тоже мог быть весьма язвительным. Миша внимательно слушал их разговор о нем же, не перебивая.
  -- Мне, Чалушка, умереть как нехуй делать, я смерть понял уже давно,-  сдержанно продолжил старик.-  А жизнь я понял, когда ты еще у своего папаши висел на конце мутной каплей. А вот ты, мудофель, до сих пор ни хуя не понял. Ты глянь, как они суки студентов учат? Нет, говорят, у человека души!. Гробят, блядь, мальцов с ихним ёбаным коммунизмом! Есть душа, нет - им насрать и по стенке размазать! Коммунизм души иметь не дозволяет - вот тебе и весь хуй до копейки! А вот у пацана нашего душа пропадает. Подружился он с покойником, какого режут они, жалеет его, убивается по нём! Как их теперь, бля, раздружить? Придется мне ему прямо под капот залезать, ремонтировать... Иначе мне ему душу ни хуя не починить.
  -- Вяленый, может не надо, а?- вдруг как-то даже испугался и засуетился Чалый. Мише показалось, что грубый забулдыга вдруг превратился в заботливую няньку,- тебе же вредно, а то ведь и вправду еще помрешь! Может, так сумеешь, уболтаешь как-нибудь, вот как меня?
  -- Нет, Чалушка, так не обойдется, опоздали уже. Теперь парню душу можно исправить, только если прямо туда влезть. Да ты не бзди в кулачок, что мне впервой что ли?
  -- А! Как это? Что это?- Вдруг неожиданно вскинулся Миша, который из состояния ясности и прозрачности нового восприятия мира стал плавно погружаться в состояние легкого пьяного ступора, и незаметно потерял нить разговора, который вели его новые друзья.
  -- Да очень просто! - Чалый на этот раз был серьезен - Вяленый ведь у нас экстрасенс. Без дураков, настоящий еби его мать, экстрасенс! Ему что на Марс слетать, что в душу  к другому человеку залезть - все равно как нормальному телемастеру в телевизоре покопаться. Феномен, бля! За это и сидел, поэтому и жить трезвый ни минуты не может.
  -- Мишенька, ты меня сегодня выручил, давай теперь я тебе помогу,- сказал старик.- Сядь поровнее, закрой глаза и не шевелись, и не думай сам по себе ни о чем, чтобы мне не мешать. Я сейчас на пару минут к тебе в душу заберусь, все посмотрю, и горе твое, которое тебя точит, выкинуть попробую. Ну это - как из дому говно всякое на помойку выбрасывают, так и из души его тоже можно выкинуть. Главное, парень, душу саму не выкинуть. Чалушка, а ты голубчик знаешь что делать. Подержи мою шкуру покрепче, чтобы не упала, пока я в отъезде буду.
  -- В каком отъезде? Какая шкура?- не понял Миша.
  -- А вот эта шкура,- старик похлопал себя ладонью по костлявой груди.- Пока моя душа у твоей гостевать будет, я на это время вроде как умру. А мертвый человек, он же ни сидеть, ни стоять сам не может, только лежать. А здесь лечь, видишь, негде, так что придется мне сидеть там, где сижу. Ну вот, чтобы я харей в пол не воткнулся, меня Чалый подержит, пока я мертвый буду. Ну давай, Мишенька, глазки закрой и замри.
  Миша послушно закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Голова была как будто чужая: она казалась то чрезвычайно маленькой, величиной с теннисный мячик, то вдруг наоборот начинала заполнять собой все помещение. И внутри головы тоже все было не так, как обычно, а было такое ощущение, которое бывает, например, в руке после сильного удара, про который говорят "осушил руку". Правда, Миша был не настолько пьян, чтобы не понимать, что это состояние вызвано смесью пива с портвейном, к которой затем добавилась еще и водка. Юноша прислушивался к ощущениям в голове, но не чувствовал ничего, кроме ударов собственного сердца, которые почему-то стали необычайно громкими и отдавались прямо под черепной коробкой.
  Внезапно Миша почувствовал в голове тихий, деликатный, едва уловимый толчок и незримое ощущение близкого присутствия постороннего. Так бывает, когда сидишь один в дальней комнате, и вдруг кто-то тихонько заходит в дом через входную дверь, начинает возиться в коридоре, а потом проходит в комнату.
  Мишин гость оказался человеком аккуратным и деятельным. Едва зайдя в дом, он сразу начал проводить инвентаризацию хозяйства, неуловимо быстрыми движениями беря вещи и кладя их на место. Миша едва успевал замечать, какие это были вещи. Сперва промелькнули воспоминания совсем маленького Миши: детская кроватка, трехцветная погремушка с ручкой, из которой потом Миша ухитрился выковырять зеленый шарик... Вот Мишина мама вытаскивает его из ванны и обтирает мохнатым полотенцем... Потом всплыли почти одновременно лица мамы и папы, и задорное, симпатичное личико Мишиной двоюродной сестры Ани из Днепропетровска. Затем Миша внезапно ощутил стремительное падение и острую боль в локте - когда-то он разбил этот локоть до мяса, учась кататься на велосипеде. Серия школьных учебников и задачников промчалась пестрой лентой и закончилась нежным воспоминанием о последнем звонке, о первой в жизни бессонной ночи выпускного бала и о волшебном запахе волос Тани Барвенковой, которая в эту ночь в первый раз позволила Мише себя поцеловать.
  У Миши было очень странное ощущение, что он не хозяин в своей собственной голове, что кто-то за него вспоминает его воспоминания и думает его мысли... Шестикурсник Володя Каверин, бас-гитарист ансамбля, в котором Миша играл на ударных, делал на кафедре психиатрии научную работу и специализировался по этому предмету. Володя как-то рассказал Мише про псевдогаллюцинации, когда человеку представляется, что его мысли и чувства появляются не сами по себе, а кто-то "делает" их со стороны. Миша никак не мог представить себе такого ощущения, а вот теперь он четко его ощущал. Все, что он думал и вспоминал, вспоминалось и думалось не по его воле, а по воле того, кто забрался к нему внутрь. Этот кто-то, который сидел внутри, явно не собирался задерживаться там надолго, и поэтому времени зря не терял, а ловко тасовал Мишины мысли и воспоминания, как опытный картежник тасует карты. С калейдоскопической скоростью пронеслись лица Мишиных школьных друзей и подруг, затем вспомнились две или три любимые книжки, Миша даже как бы увидел цвет их обложек...
  Вот еще одна книга в казенном ярко красном переплете с надписью золотом: "Материалы XXV съезда КПСС"... Поплыли строчки: "...Партийность в литературе означает не набор штампов и лозунгов, а последовательную и умелую пропаганду коммунистического образа жизни на высоком идейно-художественном уровне. Писатель- партиец должен всегда быть на переднем крае действительных общественных проблем, избегать мелкотемья, перекосов в сторону частного и личного..." тут книга с треском захлопнулась, и гость заложил ее подальше в книжный шкаф. Затем, подумав, переложил поближе, так чтобы она не была видна, но при случае можно было достать, не роясь в шкафу...
  Вслед за этим Миша ощутил волнение и тревогу, лихорадочное экзаменационное состояние, вспомнил подачу заявлений в медицинский институт, приёмные экзамены и хитрую задачу по физике, над которой Миша довольно долго промучился и в конце концов решил ее нестандартным способом, изученным на факультативе; за это Мише снизили оценку на балл. Затем так же быстро в Мишиной голове промелькнул биогенетический закон Геккеля- Мюллера: "Онтогенез есть кратное, неполное повторение филогенеза". Откуда-то выплыло толстое лицо доцента Рубчинского и его фраза, обращенная к Мише: "Ну-с, диссидент Шляфирнер?". "Почему же это я диссидент?"- возмутился тогда в ответ Миша.- "Я член ВЛКСМ!". "Глаза у тебя такие. Непочтительные глаза, мысли в них много. Думаешь много, читаешь много. Страха у тебя положенного в глазах нет. А раз его нет, значит и уважения к власти и к начальству тоже нет. Вот поэтому ты и диссидент". Это воспоминание было немедленно засунуто куда-то так глубоко, что Миша совсем потерял его из виду...
  Гистология, срезы тканей под микроскопом... Биохимия, колориметрирование на фотоэлектроколориметре... Что-то еще... Ну точно, это практическое занятие по биологии. Миша сидит, плотно уткнувшись в микроскоп и перерисовывает в специальный альбом вид под микроскопом червя-паразита под названием кошачья двуустка. Серо-зеленая зачетная книжка шальной летучей мышью пролетела у Миши в голове, размахивая жесткими корками, как крыльями... Дверь в деканат... Зачетная неделя... Сессия... А вот то самое занятие по нормальной анатомии, когда Миша познакомился с трупом Витей. Вот Вася Меркулов с Алешей Тарасиковым вносят трупа-Витю на носилках в секционный зал и небрежно кладут на мраморный стол. Миша вновь как будто воочию увидел бурые от формалина Витины руки и ноги с татуировками... Вот Миша в первый раз смотрит Вите в лицо и... что это?!! Это уже было не Мишино чувство... Не Миша вдруг увидел в Мишиной голове страшно знакомое, бесконечно родное, искаженное тяжким страданием мертвое лицо...
  Мишину голову пронизал взрыв ужаса, сменившегося гневом, горем и скорбью. Воспоминания прекратились, отброшенные взрывной волной этих чувств. Он вдруг почувствовал, что гость обнаружил в его вещах что-то настолько жуткое, что повергло его в шок, и теперь он убегает из страшной квартиры без оглядки. Зигзагом,  словно молния, в Мишиной голове пронеслась дорога, ведущая дворами от стадиона к морфологическому корпусу...  И всё... тишина. Хлопнула дверь, и Миша остался один в своей голове, чувствуя подавленность, растерянность и пустоту. Чтобы не потеряться в этом странном, вмиг опустевшем внутреннем мире, юноша открыл глаза и быстро огляделся.
  Старик, рыдая, бился в руках у своего друга, который крепко держал его, не давая упасть, и что-то бубнил ему в самое ухо, как бубнит большой мохнатый шмель, посаженный под арест в обувную коробку.
  Наконец, Вяленый кое-как справился с собой и понемногу затих. Чалый ослабил хватку, а затем и вовсе разжал руки. Старик вынул из кармана замусоленный носовой платок и кое-как утер глаза, нос и рот, а затем повернул заплаканное морщинистое лицо и посмотрел на юношу:
  -- А знаешь, Мишутка, ведь это вы сыночка моего, Витеньку, там у себя режете! Я его сразу узнал. Умер в тюрьме мой Витюша, сыночек мой единственный. Не сберег его непутевый папка, ебать его в сраку! И не похоронил даже. Откуда у пьющего человека деньги на похороны? Сказали, что похоронят на тюремном кладбище. Вот так, не забрал, не похоронил... От родного сына отказался!..  Литр водки съел, потом еще месяц целый горевал, не просыхая. Спасибо тебе, Мишенька, что ты с Витюней моим дружишь, что болеешь об нем. Ничего я в тебе это не исправил. Убёг я! Горестно мне стало, ведь сын все ж таки! Да и как я могу в тебе это исправить? Как я могу своего сыночка друга единственного лишить?
  Миша виновато колупал ладони, уткнувшись взглядом в стол, Чалый укоризненно кряхтел и злобно поигрывал в руке перочинным ножом:
  -- А ты говоришь, у ментов душа есть! Нету у них ни хуя никакой души. Все они суки, падлы и живодёры!
  -- Да не сепети ты, Чалый!- старик уже приходил в себя, в свое обычное состояние контроля над страданием,- не в ментах дело, да и при чем тут менты? Кого ебёт чужое горе? Была у них разнарядка выдать человека в нарезку - ну и выдали! Отведи меня туда, Мишенька, к нему. Хочу с ним попрощаться в последний разок, пока вы его на кусочки не изрезали. Отведешь? Отведи, Мишенька! А я тебе тогда помогу, я знаю как. Убрать это все из твоей души мне теперь уж никак нельзя, а вот научить, как это все превозмочь - это можно. Налей, Чалушка, а?
  Чалый быстро плеснул в стакан водки, чуть больше двух третей, и подал стакан Вяленому. Тот поднялся, и не глядя ни на кого, покачиваясь на неверных ногах, медленно и печально опустошил свой стакан и отдал его приятелю. Минут десять все сидели неподвижно, переживая случившееся каждый по-своему.
  В пивной тем временем прибавилось народу, стало пошумнее. За стол напротив уселась оживленная компания работяг, видимо только что окончивших смену. Они обсуждали какие-то свои, волновавшие их проблемы. До Миши доносились отдельные фразы:
  -- Я Артемьича уже сколько раз спрашивал: почему это Макухина ты на выгодную деталь ставишь, а я вторую неделю ригеля точу?
  -- А он тебе?
  -- А он мне "Я - мастер, мне видней, какого фрезеровщика на какую деталь".
  -- А ты ему?
  -- А я ему: "Если ты меня завтра опять на ригеля поставишь, я тебе все ригеля, какие за смену выточу, в жопу засуну!.. Ими хоть вагон загрузи, хули с них, если расценка почти что нулевая".
  -- А ты Вальку-нормировщицу выеби прямо на её столе в обед, она глядишь, и сделает тебе расценки.
  -- Га-га-га-га-га-га! - весело заржали остальные работяги.
  В процессе поглощения пива компания потеплела, оттаяла и плавно перешла на анекдоты.
  -- ...я, говорит, ем красную икру и сру красной икрой. Помогите, доктор, не знаю, что делать. А доктор говорит: "Это всё хуйня. Ты делай как все - ешь говно, и срать будешь говном!.."
  Рассказчику, вероятно, очень нравился этот анекдот, потому что он с видимым удовольствием рассмеялся первым, не дожидаясь реакции слушателей. Вслед за ним рассмеялась и остальная компания.
  От взрыва хохота за соседним столом старик Вяленый слегка вздрогнул, а затем попытался подняться, но не смог и, покачнувшись, рухнул обратно на скамейку.
  -- Не могу встать, а идти надо. Надо Витьку моего навестить. Прямо сейчас хочу пойтить, а встать не могу... Мишаня, может ты одолжишь мне ходули свои на часок, а?
  -- Какие ходули? Ботинки?- не понял Миша.
  -- Ну не ходули, а всё... ну это...- и Вяленый сделал выразительный жест, обведя рукой Мишино тело,- Если ты разрешишь, я бы на время в твоё перелез, а твою душу на часик в моё перекинул. Походишь немного в моем, а я - в твоем. Нам до твоего... это... морфологического корпуса... полчаса идти, я посмотрел, перед тем как с твоей головы убежать. Пойдем с тобой пешком. Тебе как раз полчаса и хватит, и ты за это время смерть поймешь. А мне полегчает чуток, и я тогда обратно в свою шкуру залезу, а тебя снова в твою верну. Я там тебе кое-что оставлю на время промеж своих мослов - ну это... то, что тебе про смерть понимать надо, чтобы тебе потом в твоей шкурке легче было ходить, чтобы тебя смерть не мучила. Она ведь не страшная, смерть-то... Хули в ней страшного... Это наоборот, жизнь страшная... Ну как?
  -- А может не надо, может лучше подождем, пока вам легче станет?- боязливо воспротивился Миша.
  -- Тоже, бля, пожалел какого-то говна! - возмущенно рявкнул Чалый, оглядев студента с головы до ног,- Чего там жалеть-то? Семьдесят кило мяса с костями, и ни хуя больше!. Вяленый не тот человек, чтобы твою шкуру заныкать. Сказал отдаст - значит отдаст железно. Да ты пойми, тебе же выгода, жопа... ...с кулачок! Вяленый сказал, что он там тебе оставит кое-что для понятия в своей шкурёнке. Ты же из его шкуры другим человеком выйдешь, мудила! Вяленый всегда забесплатно лечит. Другой бы кто, так деньги еще за это брал! Только секретарей ебучих обкомовских лечить не хотел ни за какие деньги. Сколько раз грозили ему всякие бляди из КГБ. Джуну из него хотели, падлы, сделать, для начальства! А потом придрались, нашли статью, дело завели... Ну и посадили в конце концов. Чего только с ним на зоне не делали... И пиздили каждый день, и петушили, падлы! Только Вяленый не тот человек, его хоть через мясорубку прокрути, а ничего с ним не сделаешь. Так они, суки, сына его посадили и погрозили: "Не сделаешь, чего от тебя хотят - сын из тюрьмы вообще не выйдет, там и сгниет". Ну, Вяленый запил, как наверно, никто еще и не пил. Хотел в себе дар этот водкой истребить. Только не вышло ни хуя из этой затеи, верно говорят: талант не пропьешь!
  -- Ну чё ты молотишь, Чалый? Опять ни хуя ты не понял, как всегда! Не жалко было бы мне их полечить - не мог я! Я ведь душу лечу, а не мослы, не потроха! А чтобы я ее лечить мог, ее ведь иметь надо! А они все другой породы, у них души вовсе нет. Прокурор, когда обвинительное заключение читает, он свою душу знаешь куда кидает? В папку для бумаг! Или в ящик стола, бывает, запрёт... Или еще куда, не важно. Короче, чтобы не мешалась. Потому, пока прокурор на службе, у него души нет, и быть ей не полагается. Но он когда кабинет свой запирает, перед тем как к семье домой пойтить, он её вынает оттуда, где он её заначил, и назад запихивает. Мятая у него душа, рваная, совсем гавно... А всё же лучше никакой! А у этих вообще никакой души нет, одна плоть, а на том месте, где душе быть полагается, у них там щучья пасть, и в ней зубов до хуя, как у щуки в пруду. Когда они меня допекли, я не сдержался, да все это им и сказал. Вот, они и не стерпели... Ну что Мишенька, понял, зачем козёл хвост поднял?- Внезапно старик коротко и задорно подмигнул из-под очков.- Ну так как, меняться бум?
  -- Бум, бум...- угрюмо ответил юноша. Внутри у него от страха всё съежилось, но отказываться наотрез было слишком стыдно.
  -- Не ссы в компот, студент!- хохотнул Чалый,- Все будет ништяк! Вяленый в моей шкуре каждую неделю путешествует, и ни хуя!
  -- А тогда почему он все время говорит, что ты не понимаешь ничего?- удивился Миша,- Он же тебя мог бы научить, как и что, рассказать про всё! Почему ты его обо всем не спросишь?
  -- Ага, щас!- угрюмо буркнул Чалый,- Спросили у хуя, как он в пизде дышит! Вяленый хоть чего и знает, а тебе не скажет. Или специально так скажет, чтобы ты нихуя не понял. И к тому же он сам тоже не всё хочет знать и понимать. Всё на свете, говорит, знать нельзя, грех! А то боженька ушко отхуячит. Поймает умника за яйца, повернёт кверху жопой и скажет: а вот не суй свой нос, куда мой хуй не лазил! А Вяленый куда только блядь не лазил, только что в жопу ко мне забыл залезть. Одно время он любил в космос летать, столько всего мне рассказывал... Как звезды взрываются, как время в пружину закручивается... Время - в пружину! Охуеть! А потом он историю сильно полюбил и стал по прошлому времени лазить. Пиздоболил там с какими-то мудаками философами... Он мне даже кликухи ихние говорил. Позорные, блядь, у них кликухи! На зоне так только опущенных кличут. Сенека, бля! Спиноза! Сократ, нахуй! Декарт! И этот еще, блядь, как его... ага, Лейбниц... И Абеляр! Были и поприличнее погонялки, только их без стакана хуй выговоришь: Локк, Гоббс, Кампанелла... Эти, наверное, не иначе как в законе. Вяленый к ним по несколько раз в гости ходил, всё о государстве говорили, о порядке, о справедливости и прочей разной хуйне...
  А потом он еще к этим сунулся, к немцам. Одного Кант звали, а второго, бля, Гегель. Кант, ну этот еще так сяк. А с Гегелем Вяленый поругался капитально. Этот мудак ему начал вкручивать про какую-то хуйню, называется "вещь в себе". А Вяленый - мужчина серьезный, он хуйни всякой не любит. Ну он вытащил нож и говорит: "Вот я воткну его в тебя, и будет ножик этот в тебе. Ну, могу в себя воткнуть, и будет нож во мне. А теперь, объясни мне, как ты нож сам в себя так воткнуть можешь, чтобы он был сам в себе? Или, к примеру, "водка в себе". Не может она никак быть сама в себе, мил человек!. Она или в бутылке плещет, или уже у кого-то в голове шумит. Пиздобол, говорит, ты и хуеплёт, хоть ты и Гегель!".
  -- Вообще-то, это Кант ввел понятие "вещи в себе" в своей работе "Критика чистого разума",- решился не согласиться Миша. "Вещь в себе" и "категорический императив" - это Кант. Мы его работы конспектировали. А Гегель открыл три закона диалектики.
  -- Ну Кант, так Кант,- легко согласился Чалый,- значит я перепутал. Они мне, один хуй, оба до пизды-дверцы!
  Отбрехавшись столь мастерски от замечания, сделанного по поводу его вопиющего философского невежества, Чалый с облегчением осклабился, но почти тотчас же его лицо приняло озадаченное и несколько как бы даже раздосадованное выражение:
  -- Как-как ты сказал, какого разума? Чистого, говоришь? А у кого он, на хуй, чистый? Разве что у пиздёныша, который только что из пизды вылупился! Так хули его критиковать? А ты возьми человека в возрасте - это у кого же он, ёб твою мать, чистый может быть? Только у того, кто не курит, не пьет и баб не ебёт.
  -- И матом не ругается,- добавил рябой мелкий мужичонка из-за соседнего столика с явным намерением поучаствовать в любопытном разговоре.
  -- И в чужую жопу, не спросясь, без мыла не лезет,- хмуро отчеканил Чалый, не расположенный расширять круг беседующих.
  Мужичонка обескураженно и неловко отвернулся, и все враз замолчали. Старик Вяленый сидел неподвижно, уронив голову на грудь и сопя, как будто уснул. Чалый внимательно и несколько тревожно вгляделся в его лицо, а затем мерно продолжил:
  -- Однажды Вяленый вообще бля опозорился - чего-то там перепутал, на хуй, и забурился в испанскую тюрьму, а там сидел этот писатель, который Дон Кихота написал - ну знаешь, есть такой бля тощий урод со шпагой, его из чугуна льют и на шкафы ставят... Как же его, блядь, звали-то, этого испанца... Как-то солидно. Домушников еще так зовут. То ли Гардероб, то ли Шифонер...
  -- Сервантес?- вежливо подсказал Миша.
  -- Вот! Точно. Сервантес, правильно. И поругались они с ним капитально. Короче, Вяленому его книжка не понравилась ни хуя, вот он и завелся.  Не любит он, когда над добрыми людьми издеваются, хотя бы даже в книжке. Ну он и говорит этому типа Сервантесу, вот тебя в тюрьму посадили, а ты в отместку в своей книжке взял и хорошего человека гавном обосрал. Всех сажают, и будут сажать, не одного тебя. А ты обиделся, бля, да? - говорит ему Вяленый. А ты, говорит, знаешь, что на обиженных хуй кладут? Сидишь - и сиди себе, терпи, а доброго человека не трави, даже и в книжке, потому что хуевое это занятие! Твою, говорит, книжку потом на другие языки переведут, и все будут читать и думать, что добрые люди только на то и годятся, чтобы их чмонала всякая падла, кому не лень. А Сервантес ему, ну типа отвечает: это мол я не то чтобы конкретно, а вообще, ну вроде, язвы общества открываю, чтобы всем было видать. А Вяленый взбеленился совсем и орёт на него: язвы, мол, лечить надо, а не открывать. Оттого, что ты их всем откроешь, от этого легче не станет. Ну, Сервантес тоже обиделся в конце концов, только орать не стал, а говорит: открыть и показать - это уже значит наполовину вылечить. Еще какую-то хуйню сказал на этой, как ее... на латыни.
  -- "Bene diagnoscitur - bene curatur",- неожиданно звучно произнес старик. Миша проходил эту пословицу на первом курсе: "То, что хорошо диагносцируется, хорошо лечится". Вяленый вновь опустил голову на грудь, видимо ожидая, когда Чалый прекратит чесать языком.
  -- А ведь на самом деле, не факт,- вдруг удивился Миша своим же мыслям. Я вот неврологией увлекаюсь, на кружок хожу. И вот, сколько учебники читаю и руководства и монографии, и столько там всего описано - так получается, что невропатолог всегда может поставить топический диагноз. А вот вылечить болезнь не может, потому что нет патогенетической терапии, и этиология заболевания неизвестна. Вот взять хотя бы болезнь Альцгеймера! Или рассеянный склероз... Или боковой амиотрофический склероз...
  -- Да хуй ли ты про склероз вспомнил!- в свою очередь удивился Чалый,- Молодой еще, с какого это хуй бока у тебя склероз? На хуй он тебе не взъебался! Склеро-о-оз, бля... Пей вино каждый день - и никакого склероза не будет!
  Чалый помолчал, а затем продолжил свое странное повествование о путешествиях во времени:
  -- Ну вот, послали они с Сервантесом друг друга по-матушке, и двинули мы назад к себе котельную. Вяленый меня тогда с собой всегда брал. Только после Сервантеса он обозлился на весь свет и хуй забил на эту историю. И все те разговоры забыл. Выкинул из памяти, как будто их и не было. Осерчал старик. Поэтому он и мне тоже ничего толком узнать не дает. Говорит, "во многой мудрости много печали", это вроде какой-то еврей сказал, только я забыл как этого еврея звать.
  -- Экклезиаст,- подсказал Миша.
  Смотри, бля, пацан, а все знает! Точно, Экклезиаст... вот блядь погонялово у мужика - хуй запомнишь! А еще говорит: когда два друга какой-нибудь косяк сделают вдвоём, они потом уже дружить нормально не могут, потому что они потом всю дорогу этой хуйни друг перед другом стыдятся. Это уже не еврей сказал. Это Вяленому какой-то мудак-англичанин сказал. Тоже блядь писатель... Бля, ну опять я забыл, как этого хуесоса звали, ну ёбаный ты рот!..
  -- Это тебе не хуесос, сам ты хуесос! Это Оскар Уальд, мудила!- отозвался Вяленый. Пока Чалый облегчал себя беседой, старик успел как-то внутренне собраться, лицо его обрело бесстрастное выражение, а взгляд стал строгим и сосредоточенным.
  -- Ну все ребятки! Смех смехом, а пизда кверху мехом. Мишенька, сделай милость, смазочки добавь, чтобы мне в тебя протиснуться было легче.
  Миша непонимающе уставился на Вяленого. Тот кивнул головой на остаток водки в бутылке.
  -- Залей ее в горловину, всю сколько осталось. А ты, Чалушка, разбейся, где хочешь займи, только достань еще водки. Водки не сможешь, хотя бы красного. Сделай, дружок! Я пока креплюсь, да не знаю, надолго ли меня хватит. К сыну иду, на последнюю свиданку, сам понимаешь... Иди, Чалушка, а мы с Мишей к Вите пойдем.
  -- Может и мне с вами, а? Не нравишься ты мне, Вяленый, ох как не нравишься ты мне сегодня! - пробурчал Чалый и тут же, взяв со стола бутылку, вылил остатки водки в стакан и придвинул его вплотную к Мише.
  -- Ну давай, студент, на посошок!
  Миша взял стакан, задержал дыхание, проглотил жгучую жидкость, после чего долго и тщательно выдыхал, сделал долгую паузу и опасливо хлебнул воздуха.
  -- Как водочка доедет, ты мне скажи,- поучал Мишу Вяленый и обернулся к Чалому.- Ты еще здесь? Иди, на хуй, иди, делай чё я просил, хули ты здесь до сих пор жопой скамейку обтираешь?
  Чалый поднялся и нехотя пошел к выходу, по дороге несколько раз тревожно и хмуро оглянувшись на старика. У самого выхода он встал, подумал и уже хотел повернуть обратно, но карауливший его взглядом Вяленый поднял пустую водочную бутылку и замахнулся:
  -- Иди, бля! Иди! Уходи на хуй! Вернешься - я тебя бутылкой по голове уебашу! Хули ты как нянька!
  Несколько пьяных посетителей, привлеченные криком и жестом старика, с трудом обернули головы, чтобы посмотреть на драку. Увидев, что Чалый сокрушенно махнул рукой и понуро вышел, а старик швырнул под стол бутылку, пьянчуги поняли, что драки не будет, и вернулись к своим кружкам и стаканам.
  -- Мишаня!- Вяленый испытующе глянул на юношу из-под сильных очков,- ты как, уже созрел?
  -- Да вроде,- ответил Миша заплетающимся языком, слегка заанестезированным водкой.
  -- Ну тогда слушай: сейчас усядься поудобнее, наклонись вперед, руки положи на стол, а голову на руки - и не шевелись, пока я не скажу. Понял?
  -- Ага,- ответил Миша, нервно поеживаясь, и улегся головой на стол. Мысли его рвались и путались между собой, и вдруг ему показалось, что все, что он только что узнал за этим столом от этих людей, никак не может быть правдой, настолько оно не вязалось с его знаниями и опытом. "Ерунда это всё, не может такого быть",- подумал Миша, а в следующий момент он вдруг почувствовал как бы мягкий, но необыкновенно сильный упругий удар во всем теле, от которого остановились и его мысли, и ощущения. "Ну все, обморок! Попил я сегодня пивка..."- пронеслась тоскливая мысль. Следующая мысль не появилась вообще, и поэтому Миша просто не заметил, как его не стало.
  А потом Миша неожиданно вновь почувствовал, что он есть, и только тогда он осознал, что какое-то время его не было на свете. При этом он решительно не мог понять, сколько времени его не было. Это могли быть доли секунды, а могли быть века... Миша также не мог точно вспомнить, кто он, потому что его сбивали с толку его внутренние ощущения, которые чрезвычайно изменились. Изменились они настолько сильно, что Миша не мог узнать себя изнутри. Все те бесчисленные тахометры, термометры, манометры, динамометры, вискозиметры и прочие приборы, которые постоянно измеряют и показывают множество наших внутренних параметров, и которые мы начинаем замечать только когда мы болеем, стареем или сильно огорчаемся,- все эти приборы стали неузнаваемы. Они теперь и располагались по-другому, и выглядели по-другому, и показывали что-то совершенно несусветное. Миша чувствовал себя так, как будто перед решающим концертом кто-то подсунул ему списанную, взятую со свалки ударную установку вместо его привычных барабанов, каждый из которых Миша чувствовал почти как свою кожу - натяг, звуки, отдачу в микрофон и многое другое. Точно так же как он чувствовал бы свое бессилие наладить взаимодействие между барабанными палочками в своих руках, и подмененными барабанами, свою неспособность извлечь из них должный звук, так Миша чувствовал свое бессилие наладить взаимодействие между своим сознанием и подмененными телесными ощущениями.
  Прежде всего, появилась боль. Много разнородной боли. Болел позвоночник, тупо кололо под ребрами, ныли колени и тазобедренные суставы, ломило плечи, жгло и грызло под ложечкой, а голову словно стягивал тугой металлический обруч. От боли Миша попытался вдохнуть поглубже, но от резкого вдоха появилась режущая боль за грудиной, какая бывает при бронхите. Миша сдержал вдох и открыл глаза, но в глазах плясали какие-то пятна. Миша хотел протереть глаза рукой, но рука поднялась с болью и с трудом, и вдруг наткнулась у глаз на какой-то посторонний предмет. Миша с трудом узнал предмет наощупь: это оказались очки, которых Миша никогда не носил. Во рту тоже был какой-то непорядок: что-то в нём не то чтобы болело, но как-то мешало, неприятно беспокоило и вызывало тошноту. Миша засунул руку в рот и вытащил беспокоящий нёбо предмет, который оказался неожиданно большим. Миша глянул на этот предмет и увидел... искусственную челюсть.
  -- Ну вот, только глянь,- раздался рядом знакомый молодой голос,- не успел тебе свою шкуру доверить, как ты ее уже по частям начал разбирать. Положь чавку на место!
  Миша глянул на своего соседа и увидел то, что он обычно видел, когда смотрелся в два зеркала - увидел самого себя со стороны. Затем Миша ощупал свой пустой запавший рот и попытался примостить протез на прежнее место, но тот не слушался. Юноша, похожий на Мишино отражение, выхватил у него из руки челюсть, нажал Мише на подбородок и ловко вставил ее в рот.
  -- Ну все, пора идти,- сказало Мишино отражение голосом, похожим на тот, который Миша слышал из магнитофона, когда записывал песни под гитару в своем исполнении,- Поднимайся тихонечко, не спеша, я тебе подсоблю.
  Юноша легко и осторожно приподнял Мишу под мышки, и тот встал на неверные, подламывающиеся ноги.
  -- Ничего-ничего! Минут через пяток привыкнешь. Надо только на воздух выйти, и тебе полегче станет. Тьфу, Чалый, долдон! Ножик забыл,- юноша забрал со стола нож до боли знакомой рукой и сунул его, не закрыв, в карман куртки, которую Миша тоже хорошо знал.
  Миша с трудом сделал первый шаг, юноша поддерживал его за плечи. Кое-как вдвоем едва-едва доковыляли до выхода. Помещение и окружающие предметы изменили цвет и очертания. Они стали блеклыми и тусклыми, неотчетливыми, потерялось много деталей, которые прежде прекрасно были видны. Кроме того, линии и поверхности, которые обязаны были быть прямыми - столы, скамейки, края потолка - безбожно кривили. "Это наверное от очков",- догадался Миша. Все лампы и прочие источники света при взгляде на них давали размытый радужный ореол. С равновесием тоже были проблемы - Миша не чувствовал устойчивости в теле, было такое ощущение, словно центр тяжести переместился куда-то в горло, и поэтому было достаточно слегка наклонить голову, чтобы все тело покачнулось и начало падать в ту же сторону.
  -- Ну что, Мишенька, потерялся?- не по-молодому рассудительно спросил юноша.- Ничего-ничего, потерпи. Сейчас найдешься. Сейчас тебе боль мешает, я знаю. Ты от нее как потерянный. Ну еще немножко потерпи - и пригреешься. Боль сама себя убьет, и тогда ты тепло почуешь. У меня шкура хоть и дырявая, зато теплая. Я ее ни на какую другую не променяю, даже на твою, на молодую.
  Миша и вправду почувствовал некоторое облегчение. Не то чтобы боль стала отпускать, она, пожалуй, стала еще даже сильнее, но что-то другое изменилось. Мишу перестал беспокоить сам факт наличия боли. Казалось, что Миша и боль в его новом теле разделились в каком-то неведомом пространстве. Боль по-прежнему была, и это безусловно была Мишина боль, но Миша перестал испытывать страдания от этой боли, а без компонента страдания боль была не более неприятна, чем любое другое ощущение неболевой природы.
  Миша вспомнил, что читал в учебниках по нейрохирургии про операции рассечения определенных мозговых структур - кажется в лобных долях - Миша не мог с уверенностью вспомнить. Эта операция приводила именно к такому эффекту: боль как ощущение оставалась, но страдание уходило.
  Вышли на улицу, там было темно и по-октябрьски прохладно. Миша резко хлебнул холодного осеннего воздуха и закашлялся.
  -- А ты дыши потихонечку, не жадничай! А то шкуру мне застудишь,- проворчал юноша, и в его голосе хорошо были слышны ворчливые интонации старика Вяленого. Несомненно, что это и был Вяленый, хотя он говорил молодым голосом  и выглядел совершенно как Мишино отражение в двух  зеркалах.
  -- Встань рядом со мной, пойдем не спеша. Захочешь падать - сразу хватай меня за куртку или за руку, а я тебя поймаю, упасть не дам. Меня ни о чем сам не спрашивай, и вокруг себя никуда, кроме как под ноги, не смотри. Иди, Мишенька, не торопясь, на ноги ступай легонько и думай тихонечко, мечтай о чем интересно. Тебе ведь раньше про смерть интересно было думать? Подумай про смерть, Мишенька, не бойся. Она ласковая, ты сам почувствуешь. Мне ведь не то обидно, что Витюша мой помер, а что не прибрали его по людски. От этого у него и душа до сих пор никак не успокоится, всё кругом ходит. А душа отлететь должна далеко-далеко, туда где покой и вечная грусть. Ведь про вечное блаженство - это всё, Мишенька, враки! Это попы врут, как их в семинарии выучили. Не может блаженство вечным быть  - оно же надоест быстро, и тошно от него станет, да так, что оно самой страшной мукой покажется. А грусть никогда не надоест. Грусть - это, Мишенька, не тоска, грусть сердце не ранит, она его лечит. Кто грустит, Мишенька, тот надеется на что-то. А кто не надеется, вот тот и тоскует. Только одна надежда может вечной быть, а больше ничто на свете. Когда другой надежды нет, смерть, Мишутка - это самая сладкая надежда. Подумаешь о смерти, погрустишь, и хорошо тебе станет!.. Чем грустней, тем лучше. Я тебе, Миша, эту грусть между косточек своих оставил. Ты по дороге, пока идти будем, покопайся в моей шкурке хорошенько, грусть эту найди и на всю жизнь запомни. Понял?
  Юноша внимательно глянул Мише в лицо тяжелым испытующим взглядом старика Вяленого, а затем резко отвел глаза в сторону с выражением полнейшего безразличия и пошел рядом, подставив Мише руку для опоры.
  Миша кивнул и молча пошел вперед. Говорить не хотелось, да и трудно было бы говорить и одновременно продвигаться вперед, потому что ходьба вдруг превратилась в проблему. Раньше Миша просто не замечал того, что асфальт под ногами неровный, что на нем выбоины, трещины, всяческий мусор. Мишины ноги всегда ловко становились на наиболее удобные участки мостовой, лихо перепрыгивали через лужи, рытвины и канавы и уверенно вставали на бровку тротуара. При спотыкании и поскальзывании Мишины ноги всегда действовали независимо от Миши. Они подбрасывали его вверх, делали какие-то короткие, неуловимо быстрые пируэты, а выправив равновесие, возвращали управление владельцу, извещая его, что угроза падения миновала, баланс успешно найден и можно идти дальше.
  Теперь же Мишины ноги не хотели идти как раньше. Они постоянно становились на какие-то щепки и камушки, попадали в ямки и цеплялись об неровности мостовой, а спотыкаясь и поскальзываясь, даже и не думали восстанавливать равновесие. Поэтому Мише теперь приходилось трудиться над каждым шагом и постоянно примеряться глазами к тому месту на тротуаре, куда затем должна была ступить нога.
  Миша вдруг вспомнил, что вот так же неуверенно переступал ногами его сосед по дому по кличке Зёма, когда он был пьяный, а пьяный он был раньше почти всегда. Зёме, а по-настоящему, Вове Земелькину было лет двадцать. Он два раза оставался на второй год, и поэтому какое-то время даже учился с Мишей в одном классе. Зёма был пессимист, мечтатель и редкостный лентяй. Не ленился он только читать фантастику из школьной библиотеки и придумывать всякие гадости. Прочитав очередной фантастический роман, он неожиданно совсем не в тему заявлял на уроке физики: "А может, электрон тоже как Земля? Он же круглый, и орбита у него есть. Может на нем тоже люди живут, только очень маленькие? А может мы сами тоже какие-нибудь вши у какого-нибудь великана на каком-нибудь месте?"
  Эти глубокомысленные замечания не мешали Зёме аккуратно и регулярно получать двойки и единицы. На уроках математики Зёма впадал в полную прострацию. Когда задавали, например, задачу про то как поезд идет из пункта А в пункт В с остановкой в пункте Б, Зёма даже не пытался её решать. Вместо этого он рисовал в тетрадке поезд с вагонами, а пунктам назначения давал неприличные названия. В упомянутом случае поезд в Зёминой тетрадке ехал из города Пердянска в город Злопердянск, а оттуда в город Козлопердянск.
  Школу Зёма так и не закончил. Родители устроили его в ПТУ, он не закончил и его. Потом родители устроили Зёму на завод, но его выгнали за прогулы. Потом Зёма начал очень сильно пить. Миша вспомнил, как бывший одноклассник однажды пристал к нему во дворе с пьяным дурацким разговором:
  -- Ну вот ты в институт ходишь, учишься, ну доктором будешь. И так всю жизнь проживешь. Утром встал - на работу пошел. Пришел с работы - лег спать. Проснулся - обратно надо на работу. Ну и хули это за жизнь? Так проживешь и ни хуя и не увидишь.
  -- А что ты видишь? - удивился Миша, разглядывая цепочку рыжих муравьёв, ожесточённо карабкавшихся по тонкому стволу чахлой дворовой берёзки.
  -- А то же, что и ты. - ответил Зёма и тоже внимательно поглядел на муравьёв. - Только я думаю о том, что я вижу, а ты - нет. Я думаю - вот например, поступил бы я как ты тоже в институт, стал бы учить чего-то. Так это значит, что я уже чего-то другое выучить не смогу. А вдруг я совсем не то начну учить, что мне для души надо. И так и пролечу мимо кассы. Пойду не по той дорожке.
  -- Как это - не по той?- не понял Миша,- Откуда ты знаешь, какая та, а какая нет?
  -- Ты опять ни хуя не въехал. Не знаю я, какая та, а какая не та! Я просто думаю - а вдруг вот она не та?
  -- А почему они - Миша кивнул на муравьёв - не думают, а просто идут, куда им надо?
  Зёма досадливо смахнул несколько насекомых на землю и втоптал ногой в пыль.
  -- Потому что у них души нет, а у меня есть. И она хочет быть в центре. Понял?
  -- В каком ещё центре? Ты это про что?
  -- Ну вот смотри: космонавты в космос летают, ученые там всякие открытия делают, герои получают ордена с медалями, ну там, капитаны в дальние страны плывут. Они все пошли правильной дорогой, и поэтому они в правильном месте в жизни. Вот смотри - есть жизнь, она такая большая-большая, и в ней можно быть в центре, а можно быть хуй знает где. Понял?
  -- Еще не совсем - честно сказал Миша.
  -- Ну вот смотри опять: когда ты добрался до центра в жизни, ты чувствуешь, что ты пришел куда надо, и тогда весь мир крутится вокруг тебя. Ну то есть, он конечно не крутится, но тебе так кажется, что он крутится, и тогда тебе кажется, что ты в жизни все самое лучшее для себя нашел. Потому что ты в центре. Ну понял теперь?
  -- Ну вроде понял. И что?
  -- А то, что не охота пойти не по той дорожке, и так вот идти-идти, только мозоли натирать, а к центру так и не придти.
  -- А куда же придти?
  -- Да в том то все и дело, что никуда! Тебе все будет казаться, что ты идешь, а ты лежишь где-нибудь как последняя куча говна за каким-нибудь обспусканным сараем, и так и будешь говном лежать. Понял теперь?
  -- Ну понял, ну и что?- Миша стал понемногу раздражаться от этой унылой философии.
  -- А вот и как раз то, что поэтому я никуда вообще идти не хочу. Я поэтому не иду, а стою на месте, и хотя я никуда не попаду, но мне зато и не обидно, потому что я не иду никуда и зазря сил не трачу.
  -- Нет,- серьезно ответил Миша,- Вот тут ты, Вован, неправ. Это тебе только так кажется, что ты никуда не идешь, а только стоишь и смотришь, как другие идут. А на самом деле и ты сам тоже идешь, и все равно не к центру.
  -- Да я знаю, что ты сейчас думаешь. Только сказать боишься. Что я вообще на хуй иду, да? Что я алкаш и хуже говна. Да? Так? Скажешь, не так ты подумал?
  -- Ну я подумал, ты подумал! Чего ты до меня доебался-то?- неожиданно вскипел Миша, который достаточно редко употреблял матерные слова в разговоре и не матерился даже перед дракой.
  -- Кто, я доебался?- всерьез удивился Зёма и как будто даже немного протрезвел,- Это наоборот, ты до меня доебался, все по сто раз переспрашиваешь и простую вещь никак понять не можешь. Я пьяный понимаю, а ты трезвый не врубаешься. Ну вот смотри уже в последний раз: ты думаешь, что я вот алкаш, что я вообще ни в пизду, ни в красную армию. Так думаешь, да? А зато мне стоит выпить, и я уже в центре. А вы все - хуй знает где! Ну понял? Понял теперь? - торжествовал Зёма, победно топча муравьёв под ногами. -Я пьяный - в центре, а ты трезвый - нет!
  Правая Мишина нога неожиданно поскользнулась на яблочном огрызке и стремительно поехала вперед, а сам он соответственно стал падать назад и непременно бы упал, если бы его спутник вовремя его не подхватил и не удержал. Миша пробормотал "спасибо" и снова ушел в свои воспоминания.
  -- Вован, это тебе только кажется, что ты в центре, потому что ты пьяный. От водки кажется. А как только ты станешь трезвый, так сразу и перестанет казаться.
  -- А я опять выпью,- серьезно ответил Зёма, разглядывая муравья с оторванным брюшком, пытающегося ползти.- И почему это ты думаешь, что это мне только кажется, что я в центре, а остальные кто в центре, те взаправду в центре. Если хочешь знать, так на самом деле вообще никто не в центре - всем только кажется, потому что в мире все относительно. Вот допустим, тебе тоже отчего-то будет казаться, что ты в центре, а отчего, ты даже и знать не будешь. А потом раз - и этого не станет, и тебе станет казаться, что ты уже не в центре. И ничего ты уже с этим не сделаешь. Так и будешь в говне. А я не буду, потому что я знаю, как мне в мой центр попасть. А ты вот пока не знаешь, и не известно, узнаешь ли вообще. Ты просто ползёшь как все ползут. - Зёма тщательно придавил искалеченного муравья носком ботинка. - Так что ты ещё подумай, кому из нас лучше - мне алкашу, или тебе трезвому!
  С тех пор утекло немало воды. В конце концов врачи, призванные отчаявшимися родителями, обнаружили у Зёмы вялотекущую шизофрению с маскированной депрессией, осложненную алкоголизмом, и с тех пор Зёма почти круглогодично находился в хроническом отделении областной психбольницы. Там он выучился играть в шахматы и пить напиток, сделанный из тюбика пасты "Поморин", растворенной в литре теплой воды. Зёма очень полюбил психбольницу и выписывался домой на побывку к родителям с крайним неудовольствием. Он говорил, что родители выделяют любовь, как змея выделяет яд, и этот яд родительской любви рассеивает его мысли и мешает ему правильно думать о жизни. Пить водку Зёма перестал совсем, зато он всегда педантично выпивал на ночь большую белую таблетку тизерцина и спал после нее как убитый.
  В психбольнице Зёма нашел свой центр. Он стал там очень известной личностью, его часто демонстрировали студентам, и он всегда с удовольствием с ними беседовал о научном прогрессе, о человеческой душе и о смысле жизни. Студенты считали, что Зёма - спятивший вундеркинд. Однажды ни с того ни с сего Зёма написал фундаментальный труд на сорока листах о необходимости распространения порядков и правил, принятых в психбольнице, на все остальное общество, с тем чтобы каждый мог с помощью правильного лечения найти свое правильное место в жизни, попасть на свою стезю и чувствовать себя в "центре". Зёмин труд назывался "Социальная психиатрия как наиболее эффективный метод построения коммунизма в СССР в кратчайшие сроки". Зёма изобрел особые таблетки под названием "энтузиазин", которые каждому строителю коммунизма надлежало принимать трижды в день, чтобы работать честно и добросовестно на благо общества. Ученым-фармакологам надо было всего лишь создать химическую формулу энтузиазина, и тогда вопрос построения коммунизма сводился лишь к проверке добросовестности приема препарата. Вот эту процедуру проверки и описывал Зёма в своем труде на сорока страницах. Суть ее состояла в том, что врачи проверяли факт приема препарата первой группой строителей коммунизма, а они, уже находясь под действием препарата, добросовестно проверяли следующую группу и так далее. Последняя группа проверяла самих врачей, и таким образом цикл замыкался, и никто не мог сачкануть и отвертеться от таблетки. К моменту построения коммунизма дозу препарата, по мнению Зёмы, следовало удвоить, потому что при коммунизме отменялись деньги, и предстояло продолжать работу на одном энтузиазме, а следовательно, требовалось больше энтузиазма.
  Из-за этого научного труда Зёма был вызван на ковер к заведующему отделением. Николай Борисович Зимин, психиатр от бога, начинавший еще с Кербиковым, любил своих больных, но был строг. Он посмотрел на Зёму пронзительным взглядом и, положив ладонь на крышку истории болезни, сказал:
  -- Так, Вовка... хуй как морковка... Ты у нас кто? Дурачок? Нет, глаза другие! Психопат? Нет не психопат. Так кто ты у нас, ну говори? А, знаю! Вижу. Ты у нас шизофреник. Шизофреник ты, правильно Вовка? Ну отвечай!
  Зёма растерянно молчал, переминаясь с ноги на ногу.
  Николай Борисович убрал ладонь с крышки истории болезни и посмотрел на диагноз.
  -- Ну конечно шизофреник. А раз шизофреник, значит умный, то есть не дурак. Эх ты Вовка! Вместо хуя веревка... Ведь не дурак, а хуйню пишешь. Сорок листов измарал. Зачем?
  -- Ну чтобы... - начал Зёма.
  -- Чтобы что? Коммунизм построить? Ну вот смотри, Вовка. У меня в отделении я любую таблетку могу назначить и любой укол из перечня препаратов, допущенных к применению Минздравом РСФСР. Имею право! Понял? А галоперидол да сульфозин покрепче твоего энтузиазина будут. Ущучил? А теперь смотри: таблетки всем раздают, а Нуралиев все равно в туалете за шкафом дрочится, хоть его убей. А Бакаев с Рюминым чифирят. Ты думаешь, я не знаю? Все знаю. Вот застукаю их после обеда и назначу обоим сульфозиновый крест, чтобы знали. А Перфильеву утром разбили губу. Кстати, кто, ты не знаешь? Ну и не надо, я все равно найду. Ну и какой же это, Вовка, на хуй коммунизм? Таблетки всем раздают, все их горстями глотают, а коммунизма у меня в первом Б отделении так и нет! И не будет.
  Тут глаза у заведующего отделением неожиданно изменили выражение, и он показал пальцем на стену, на висевший на ней портрет:
  -- Это кто?
  -- Как это кто?- удивился Зёма. - конечно Ленин!
  -- Ну так вот, Вовка. Я только таблетки с уколами имею право назначать. А у Ленина полномочий побольше было. Он бывалоча и расстреливал. Знаешь сколько народу перестрелял? Не знаешь? Ну и не надо. Много расстрелял. А коммунизма - нет! Потому что не всех перестрелял. Вот если бы всех подчистую - тогда точно был бы коммунизм. А пока хоть один человек живой остался, хоть больной, хоть здоровый, хоть на таблетках - никакого коммунизма не будет. А твой энтузиазин давно изобрели. Водкой он называется. Все на ней держится, на родимой, вся страна ее пьет. А кто не пьет, кто думать много начинает, таких ребят нам люди из органов на лечение привозят. Чтобы были как все и пили как все. Так что не суетись, Вовка. Все, что ты там написал, уже давно работает на всех оборотах, и социальная психиатрия твоя тоже давно есть. КГБ она называется. Есть и без тебя, кому проверять, как строят коммунизм. Хуй собачий они построят, а только нас это не ебёт - мы люди простые, и спрос с нас три копейки. Понял, Вовка, что я тебе сказал?
  Зёма молча и сокрушенно кивнул.
  -- Ну вот и хорошо. Я знал, что ты поймешь. Вовка! Запомни, я тебе ничего не говорил, понял? Ты сам все понял! Проболтаешься кому про наш разговор - скажу "бред у него". Понял? Сульфозиновый крест сделаю и галоперидолом замучаю. Из наблюдательной палаты у меня век не выйдешь и ни одной передачи из дому не получишь. Запомнил, Вовка? Будешь еще хуйню всякую писать?
  Зимин посмотрел на Зёму пронзительными ледяными глазами. Зёма состроил умную рожу и отрицательно покачал головой с понимающим видом.
  -- Ну то-то же. Всё! аудиенция окончена, пиздуй на хуй из моего кабинета, а писанину свою в толчок спусти, только не сразу, а по частям.
  Об этом разговоре в кабинете заведующего отделением Зёма под большим секретом рассказал Мише все на том же месте - во дворе, рядом с вечно гудящей трансформаторной будкой.
  Миша не раз и не два ловил себя на мысли, что шизофреник Зёма с его больными мозгами был безусловно в чем-то глубоко прав, и что ощущения полноты жизни и правильности выбранного пути действительно чрезвычайно субъективно. Миша думал о своем пути, и чем больше он об этом думал, тем чаще ему казалось, что он ужасно далек от своего центра. Только Мише в отличие от Зёмы не казалось, что он находится на каких-то задворках, без движения. Скорее, Миша испытывал чувство затерянности в жизни: кто-то когда-то забросил его в этот огромный пёстрый мир, и с тех пор Миша не мог понять, ни в каком месте этого мира он находится, ни в каком месте ему следует быть, ни какие вообще места в этом мире существуют. Вселенная, в неведомой точке которой он был затерян, казалась юноше обжигающе холодной, и для того, чтобы чувство потерянности исчезло, было необходимо прежде всего согреться.
  И тут вдруг Миша поймал себя на том, что он больше не испытывает при этих мыслях и воспоминаниях того неизменного душевного озноба, который всегда сопровождал эти Мишины мысли, приходящие по большей части в ночные часы. Откуда-то вдруг неожиданно повеяло легким теплом. Так бывает, когда устанешь и продрогнешь в дороге на холодном ветру, и вдруг заметишь близкий костер, вокруг которого собрались друзья, которые тебя ждут. Тепло еще не охватило тело, ты все еще дрожишь на ветру, но душа твоя уже согрета.
  Вот это нежданное потаённое тепло и заструилось вдруг неожиданно у Миши где-то глубоко-глубоко внутри, сперва тоненьким ручейком, а затем все сильнее, сильнее... Это не был зажигающий жар веселья и радости, который захватывает и увлекает. Это было именно тепло - глубокое внутреннее тепло неведомой надежы и легкой приятной грусти. Откуда взялся этот поток тепла? Где был его таинственный источник? Миша не знал. Но он чувствовал, что мощный поток тепла наполняет его внутренний мир и одновременно наполняет всю Вселенную. Ее холодные, необитаемые просторы, наводящие страх своей неизвестностью, вдруг стали теплыми и уютными, совсем не страшными. Присутствие этого незримого тепла в каждой точке огромной Вселенной делало родным и знакомым каждый ее уголок. Теперь - Миша хорошо это чувствовал - вовсе не надо было искать какой-то "центр" в собственной жизни, искать свое место во Вселенной. Центр был теперь повсюду, и не собирался никуда исчезать. Ощущение ясности бытия и спокойствие духа, оказывается, вовсе не находилось ни в какой зависимости от того, как сложится жизнь, карьера, судьба... Миша вспомнил свои волнения о том, как сложится его жизнь, чего он сумеет в ней достичь, и вдруг осознал, что все эти волнения - в прошлом. Жизнь прошла, и волнения прошли, страсти перекипели и улеглись... Все прошло, осталось лишь вечное тепло, наполняющее все вокруг ясной и светлой грустью, и это тепло будет вечным и не оставит его и после смерти.
  И сама смерть тоже изменила свой смысл. Если раньше Миша ощущал ее как вечный холод, вечную пустоту и вечный страх, то теперь стало ясно, что смерть - это вечное тепло. Ведь все дело было в том, что это тепло, тепло смерти, не было тем телесным ощущением тепла, которое исходит от нагретых предметов или от огня. Это было тепло мысленное, воображаемое, как бы из другой реальности, но ничуть не менее реальное, чем ощущение физического тепла. Но вместе с тем, это ощущение не было мыслью о тепле, это было именно само тепло, только другой природы, отличной от физической, то есть от того ощущения тепла, которое давали кожные рецепторы. Почему-то Миша был абсолютно уверен, что после смерти, когда исчезнут все физические ощущения, исчезнут его, Мишины, мысли, когда он вообще перестанет быть Мишей Шляфирнером, а станет ничем, то есть его самого не станет, это тепло останется и даже станет еще сильнее. И это совсем не было страшно, наоборот, это было чрезвычайно приятно и заманчиво, настолько заманчиво, что Мише неожиданно захотелось как можно скорее, не откладывая, умереть.
  Неожиданно ожили воспоминания из прошлого семестра. Каждому студенту в конце первого курса полагалось бесплатно отработать санитаром несколько ночных  дежурств в лечебных учреждениях здравоохранения. За этим мероприятием следил деканат и комитет комсомола. Мише досталось дежурство в роддоме номер три. В эту ночь у одной из женщин были тяжелые роды, ребенок шел ягодицами, и акушер несколько раз пытался выполнить поворот на ножку. Но роженица напрягалась, неистово кричала, и в конце концов ей дали наркоз. Ребенок появился на свет в перекрученной пуповине, черный от асфиксии. Следующее дежурство Миша провел в онкологическом отделении городской клинической больницы, где в эту ночь долго и трудно умирал больной хроническим лимфолейкозом. Уже после остановки сердца он делал судорожные вдохи, гримасничал лицом, и даже несколько раз садился в кровати, прежде чем успокоился и затих навсегда.
  Тогда в родильной палате Миша подумал, что больно не только рожать ребенка, но и рождаться на свет тоже должно быть очень болезненно. А в онкологическом отделении, отвозя вместе с напарником в морг труп того самого трудно умиравшего больного, он подумал, что и умирать, в общем, тоже ничуть не легче, чем рождаться. Рождение и смерть были барьерами, отделявшими жизнь, наполненную привычными каждодневными ощущениями и мыслями, от небытия, где этих ощущений и мыслей не было вовсе. Болезненные ощущения давала по преимуществу не жизнь, и тем более не небытие, в котором никаких ощущений вовсе не было, а прохождение барьера между жизнью и смертью.
  Но и сама жизнь тоже была разделена на части бесчисленными барьерами, которые постоянно приходилось преодолевать. Для того чтобы поступить в мединститут, требовалось хорошо учиться, сдать вступительные экзамены. Чтобы получать стипендию, тоже требовалось хорошо учиться и выполнять общественную работу. Для преодоления этих барьеров требовалось напрягать мозги, думать. Миша вдруг подумал, что даже в детстве требовалось преодолевать барьеры, и многие из них тоже требовали напряженных раздумий. Например, почему кусок пластилина не становится тяжелее, если его из маленького кругляша раскатать в большой плоский блин. Однажды поняв некую абстрактную идею типа закона сохранения массы, можно было использовать ее для преодоления последующих барьеров. Конечно, в детстве было множество барьеров, преодоление которых  не требовало никаких раздумий. Такими барьерами были ветрянка, свинка и корь, а также скарлатина и инфекционный гепатит, которым они переболели на даче в детском саду все до единого. Это были барьеры на подступах к обычной жизни взрослых людей, наполненной своими взрослыми барьерами типа защиты кандидатской диссертации или вступления в члены КПСС.
  А в старости были совсем другие барьеры, которые требовалось преодолеть, чтобы понять величие вечности и ограниченность собственной жизни, а также необходимость финального слияния с вечностью и изначальной природой, которое должно было воспоследовать в акте смерти. Этими барьерами были возрастающая телесная и интеллектуальная немощь, обнаружение предела своих возможностей, предела той меры удовольствия, которое может дать жизнь, предела своей способности меняться вместе с эпохой и не отставать от постоянно меняющейся жизни. Природа представлялась загадочной и грозной катапультой, выстреливавшей жизнь из вечности в реальное время, как реактивный снаряд. Этот снаряд должен был пробить целый ряд преград и барьеров на своем пути, и израсходовав всю энергию, вернуться назад, в исходную точку выстрела, в вечность.
  До Миши вдруг дошло с поразительной ясностью, что разум, человеческий интеллект, является инструментом, необходимым для прохождения только некоторых барьеров, но далеко не всех. Например, разум не мог вызвать или унять чувство любви или неприязни. Самое же интересное, волнующее и загадочное было то, что два главных барьера, отделяющих жизнь от небытия с разных концов, не предполагали ни малейшего участия разума в их прохождении. В обоих случаях суровому испытанию подвергалась сама жизнь в чистом виде, на уровне самых элементарных ощущений. А стало быть, чтобы понять загадку жизни и смерти, следовало верить именно своим ощущениям, а отнюдь не интеллекту. И поэтому тепло, исходящее от вечности, следовало воспринимать как ответ на все вопросы, как решение той загадки, над которой бился измученный разум.
  Разум пытался проникнуть туда, где для него просто не было места, и ощущение холода было наказанием этому разуму за некорректное поведение. Вечность наказывала не в меру любопытствующий разум снова и снова, а он этого не понимал и отчаянно метался, пытаясь взять тот барьер, который он никогда не должен был брать. А может быть, это жизнь боялась самоё себя и пыталась апеллировать к разуму, чтобы найти утешение и ответ на вопрос в тех ощущениях, которые должны были придти вслед за той интерпретацией, которую разум мог дать другим ощущениям.
  Так бывало с Мишей и раньше. Когда он учился в младших классах школы, он решал задачки и примеры по математике, и довольно часто вместо стройной последовательности действий в его голове вдруг пробегал заковыристый зигзаг, и неожиданно появлялся ответ. Ответ почти всегда был правильный, но Миша очень не любил эти зигзаги в своей голове. Ответ выскакивал как чертик из коробочки, настолько быстро, что нельзя было точно понять и разложить по полочкам ту последовательность действий, в результате которой он появился. Эта последовательность рассыпалась в пыль как раз в момент получения ответа. А один "голый" ответ не давал нужного ощущения надежности, и не только надежности, но еще и необходимой "вкусности", присущей правильному, выверенному решению. Миша, несмотря на свою крайнюю молодость, понимал, что эта боязнь собственной интуиции и постоянная апелляция к разуму, как к единственной сущности, способной производить на свет истину, далеко не всегда оправдана, но сделать он с собой ничего не мог, потому что в его голове только рассудочные решения имели вкус, необходимый для того, чтобы унять ощущения голода, именуемого любопытством, и тревоги, именуемой неизвестностью. А подсказки интуиции - увы - нужного вкуса не имели. В результате, Мишин разум должен был отдуваться за всех сразу.
  Вот и в этот раз бедняга разум не мог отказаться от нерешаемой задачи, которую боязливая жизнь возложила на него по недоразумению. И лишь когда разум отступил, исчерпав свои усилия, глубинные первородные чувства сами нашли ответ, которому и следовало верить. Теперь Миша твердо знал, что он понял смерть, если тот вид знания, который ему открылся в новых ощущениях, можно было обозначить словом "понял".
  -- Ну что, понял, Мишенька, что к чему?- неожиданно услышал Миша знакомый голос прямо над ухом и очнулся от своих грез,- Ну все, давай полезай теперь назад к себе, а я к себе в свою шкурку залезу. Давай с тобой вон на ту лавочку сядем и переобуемся каждый в своё.
  -- А можно я еще немного в вашем похожу? - робко спросил Миша. Ему почему-то чрезвычайно не хотелось расставаться с только что найденным теплом и переселяться назад в свое молодое, полное нерастраченных сил тело, жизнь в котором принесла ему столько неразрешимых проблем и ощущение вечного холода.
  -- Ну походи, походи, коли хочешь. Только глянь - мы ведь пришли уже.
  Большое мрачное здание морфологического корпуса располагалось наискосок к улице, и его торец подходил вплотную к аллее, по которой медленно шли рука об руку юноша интеллигентного вида и опустившийся, неухоженный старик, вида явно алкогольного. Юноша осторожно подергал дверь с надписью "Служебный вход", затем открыл ее, и странная пара исчезла внутри здания. Никто не видел, как они туда вошли, никто не знал и не догадывался, что их туда привело.
  Лестница в подвал освещалась люминесцентной лампой, но лампа была неисправна. Внутри нее что-то неритмично позвякивало и булькало, и свет был слабый и зловещий, синюшно-багрового цвета, как трупные пятна. По мере того, как старик и юноша спускались в подвал, лестница становилась все темнее, и под конец ее ступени стали теряться в темноте. Миша хорошо знал эту лестницу и все ее повороты, но в этот раз она почему-то показалась ему незнакомой и страшной. Чем ниже спускался Миша, тем сильнее хватал его за горло, и душил едкий формалиновый запах. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, стала видна ближняя к лестнице часть огромного подвала с рядами формалиновых ванн. Найдя знакомый ему угол, Миша стал шарить по стене в попытке найти выключатель, но его спутник удержал его за руку:
  -- Не надо свет включать, а то он ко мне не выйдет. Я позвать его хочу.
  -- Как это позвать? - спросил Миша.
  -- Ну так. Я ж тебе говорил, что душа его рядом ходит. Пока его не схоронили, не может она уйти далеко. А знаешь, Мишенька, ведь Витька мой поэтом был. Его даже книжку стихов напечатали, вот как. Ты сядь в уголочке, а я его позову, ладно?
  Миша проковылял на своих старческих ногах к ближайшей ванне и уселся на ее широкий бетонный край. А его спутник прошел подальше в центр, а затем встал и застыл в напряженной позе. Он ничего не говорил, ничего не делал, но Мише вдруг показалось, что из подвала начали выкачивать воздух вместе с теми тихими звуками, которые в нем присутствовали. Тишина и пустота сгущались невыносимо, и в тот момент, когда это сгущение достигло предела, под сводом подвала неожиданно громыхнули слова:
  Курьерский поезд не поймет
Подрельсовой, гудящей
Закопанной тоски угрюмых шпал...
Зачем ко мне явился
Ты?
Я тебя не звал...
  -- Витенька!- робко позвал сына Вяленый молодым Мишиным голосом.
  -- Ну что, сучий папаша, явился из пизды на лыжах! С дружбаном моим пришел, да еще шкурой с ним поменялся! Хитёр, бля, хитёр!
  -- Витенька, прости родной, не серчай на меня... - послышалось в ответ,- я к тебе повиниться пришел.
  -- Хули ты теперь винишься, пенёк обоссанный! Ты зачем мою шкуру могильным червям не скормил? Зачем меня без благодати оставил?
  -- Прости, Витюша! Хочешь, мою шкуру забери. Мне ведь все равно, выйду я отсюда или нет - только бы тебе помочь.
  -- Обе заберу! - прогрохотало в ответ.
  -- Поимей сердце, Витька, возьми меня одного! Не губи друга, пожалей дружка, Витька, Витюшенька!
  -- А хуй тебе не сало?! А пизда не ветчина?! Он меня пожалел? Резал меня, сука, резвее всех! Должок за ним остался, пора отдавать.
  Миша увидел, как за спиной его товарища выросла неясная тень. Это не была фигура живого человека. Кожа свисала лоскутами, и потоки формалиновой жижи лились на пол.
  -- Ну давай обнимемся, папаша хуев!
  И две неживые руки обхватили фигуру юноши. При этом одна из них издевательски похлопывала его по спине, а вторая тихонько полезла в карман куртки и возвратилась оттуда, держа нож с открытым лезвием, которым еще недавно старик Вяленый чистил луковицу и нарезал ее как лимон.
  Когда мгновенья так малы,
Когда мгновенья так малы,
Ты прохрипишь "Врёшь!"
И вынешь нож
И обагришь полы,
Когда мгновенья
Так дьявольски малы.
  На этот раз стихи не громыхали под потолком, а было такое ощущение, словно кто-то произнес их внутри головы. Миша не заметил момента, когда был нанесен удар, но увидел, как потемнела куртка, в которой он с утра отправился в институт, а вслед за тем тот, кого он всю жизнь видел как отражение в зеркале и помнил еще маленьким мальчиком, пошатнулся, сделал два неверных, словно бы пьяных шага, и перевалившись через борт огромной ванны, с тяжелым плеском упал в формалиновый раствор и остался там лежать без движения.
  Миша закрыл глаза. Ощущение вечного тепла еще усилилось в его внутреннем мире. Только что на свете не стало того, в чьей голове было специальное окно для наблюдения внутренней погоды, да и само понятие погоды потеряло смысл. Тепло было вечным, тепло было повсюду. Кто-то рядом страдал от отсутствия благодати, его окружал вечный лютый холод, и мгновенья его были малы. Миша не чувствовал злобы, не чувствовал страха к тому, кто только что убил его плоть. Напротив, он чувствовал острую жалость и был готов поделиться своим теплом и вечностью. И поэтому, когда он почувствовал, что ему в руку аккуратно вложили нож, на котором еще не успела запечься его, Мишина, кровь, он знал, что готов воспользоваться им именно так, как этого от него ждут.
  Зачем я залез
В этот лес,
Неведом и нелюдим?
Укус скорпиона болезнен,
Но необходим.
  Миша, не спеша, перенес слабую ногу через край ванны, за ней вторую, и улегшись в холодном, едком формалиновом растворе, приставил лезвие к горлу и изо всех сил нажал на рукоятку ножа. В голове вдруг отчетливо пронеслась знакомая странная фраза "вяленый пидор", а затем запоздалая боль острыми иглами впилась в уши и в затылок, постепенно рассыпаясь тысячами искр, тая и исчезая, пока не исчезла совсем.
  Старик, лежащий в формалиновой ванне, еще некоторое время вздрагивал и хрипел, а когда он затих, неживая рука со свисающими лохмотьями кожи зачерпнула формалина из ванны, пролила его из ладони на застывшее старческое лицо и нежно прикоснулась к его щеке.
  Не страдай, не жалей, не дыши,
Всё на свете забудь,
Будь
Словно дремлющий воин
Спокоен
И останься со мною в тиши.
  В подвале стало тихо и глухо, словно никто никогда туда не входил. Только синюшная лампа над лестницей - единственный и молчаливый свидетель - продолжала всхлипывать и дрожать.
 

*****


  А на другом конце города в другом подвале - в подвале котельной автопредприятия номер три - опустившийся забулдыга-кочегар суетливо наводил порядок, нарезал закуску, посматривал на кошелку, где прятались бутылки с выпивкой, и отчаянно ждал единственного друга. От нетерпения, тоски и какого-то мрачного предчувствия он нашел себе неожиданное занятие:
  -- Тьфу ты блядь, ну ёб же твою!.. Проволовка ебучая... Опять вся нахуй скосоёбилась!
  Чалый уже в четвертый раз перевязывал заново уродливый проволочный каркас, пытаясь натянуть на него обрывок красного знамени, невесть когда украденного из какого-то красного уголка "на всякий случай".  Он старательно подогнул выпиравший угол и еще раз обернул кумачовую тряпицу вокруг каркаса, закрепляя свободные концы ткани скрученной проволокой. Раза три-четыре он сильно укололся концом проволоки, и обильно проступившая кровь на пальцах казалась следами краски, полинявшей с яркой кумачовой материи.
  Кочегар небрежно отер кровь об грязный свитер и любовно оглядел свое нелепое произведение:
  -- Ну вот и ебажурчик готов. Пьем с тобой, блядь, как хуй знает кто! Только и делов - водки напиздюриться... "Алкогольные, все мы алкогольные..." - передразнил кочегар Вяленого. Пиздить ты мне будешь!.. Сегодня мы с тобой как политические выпьем - под ебажуром, ебёна мать!
  На подвальной стене суетливо тикали невзрачные, пыльные часы-ходики; вместо давным-давно потерянной гири к ним был привешен огромный ржавый железнодорожный болт. Кочегар взглянул в очередной раз на темные стрелки и помрачнел:
  -- Эх, ну в рот тебя не ебать, сколько же тебя еще ждать, пидора! Вот блядь - один раз я тебя одного отпустил! Только приди! Хуй когда ты у меня еще куда нибудь один пойдешь!
  Чалый сокрушенно швырнул "ебажур" на пол, обессиленно сел на корточки, оперев спину о глухо гудевшую стену, и долго оставался в полной неподвижности. Беспокойство стягивало грудь и ползало за шиворотом взад и вперед, как ползает голодный паук по паутине. Наконец Чалый  не выдержал, встал и уже протянул руку к кошелке, чтобы отравить проклятого паука спиртом, но вдруг резко отдернул руку. Он почему-то подумал, что если он вот сейчас выпьет один, без Вяленого, то непременно накликает на него беду, и тот не придет никогда.
  Кочегар встал, зачем-то покрутился по углам, и вдруг с облегчением хлопнул себя по лбу, вынул из дальнего угла высокую лестницу- стремянку, взял в руки уродливый абажур, взобрался наверх и стал прикреплять свой "ебажур" к громадному металлическому крюку, на котором уныло висел патрон с голой лампочкой. Чалый пропихнул лампочку внутрь самодельного абажура, и подвал плавно залило нехорошим красным тревожным светом. Паук только этого и ждал. Он тут же вылез из укрытия и снова стал ползать за шиворотом. Чалый длинно и замысловато выругался, слез со стремянки и отставил ее к стене. Ругательство помогло, но только частично. Паук остался под потолком. Он заполз под абажур, спрятался там и оставил на виду только две передние лапы, выжидательно и зловеще положив их на край  проволочной паутины.
  -- Кыш, проклятый!- замахнулся на него кочегар кулаком,- вот Вяленый придет, и тебе сразу пиздец настанет.
  Паук не отвечал ни слова, хотя несомненно все слышал и все понимал. И не только слышал и понимал, но еще и издевался.  Часы-ходики на стене отсчитывали минуты и секунды впятеро дольше обыкновенных. Это чертов паук тянул к ним лапы из своей зловещей заабажурной засады и вытягивал душу из каждой секунды, пока она не рвалась и ее обрывки не улетали прочь. Но тут ходики выстреливали в подвал новую секунду, и паук снова начинал мучить и терзать ее, как муху в паутине, и так без конца.
  Один раз Чалому посчастливилось слегка задремать, и паук на некоторые время перестал мучить секунды. Но стоило Чалому проснуться, как паук набросился на них с утроенной силой.
  Сообразив, что паук затихает пока он спит, Чалый небрежно, как бы между прочим, потихоньку присел к стене и притворился спящим, чтобы обмануть паука. Паук и в самом деле притих, и Чалый кое-как задремал, но вскоре рывком проснулся от неожиданного и резкого укуса. Пока измученный кочегар спал, паук неслышно спустился с потолка, не торопясь выпустил жало, и подобравшись со стороны спины, глубоко вонзил его между лопаток. Паук ужалил не больно, и от того что не было больно, было еще мерзее. Гадливое ощущение от соприкосновения с гнусным паучьим жалом охватило судорогой все тело и не желало проходить.
  Чалый передернулся и тут же понял, что несмотря на краткость укуса, паук успел прикрепить к его сердцу прочную паутинку и теперь дергает за нее с мрачным паучьим юмором, всеми лапами по очереди, в такт секундам, которые в изобилии выплевывали ходики: тик-так... тик-так...  ДЁРГ!!! И еще чуть-чуть, совсем-совсем потихонечку - дёрг. Пожалуй, этот маленький издевательский поддёрг был болезненнее большого дёрга. Тик-так... тик-так... тик-так... Пауза... Тик-так... тик-так... тик-так... Опять пауза...
  А где же паучий дёрг? Дёрга не было
  --А вот не дёрну!.. А вот не дёрну... Надоело дёргать.... А может, и...... дёр!!!...ну - уже совершенно открыто и молча глумился паук, не вылезая, впрочем, из-за абажура.
  -- Ну блядина ползучая, достал ты меня! Сейчас я тебя вместе с ебажуром охуячу! Чалый взял в руки ржавую монтировку и схватился за лестницу, собираясь разнести в клочья свою гадкую поделку вместе с подлой восьминогой тварью.
  -- Ну что, Чалушка? С паучком воюем?- раздался как всегда сдержанный, ироничный голос Вяленого. Чалый радостно вздрогнул,- Ты положь монтировку-то! Монтировкой ты ему ни хуя не сделаешь. Ты его лучше спиртиком припудри слегка - вот тогда он и лапы кверху...
 
  -- Где ж ты хо-о-дишь, волчатина позорная!- радостно взвыл несчастный кочегар и отчаянно завертел головой, пытаясь разглядеть старика в неверном красном свете. Меня твой паук чуть не сожрал, сука! Забирай его на хуй отсюда и давай водку пить. Я уже усираюсь, так выпить хочу, а ты пидорина, все гуляешь. Да где же ты там на хуй?!
  Измученный ожиданием, Чалый сразу позабыл, что хотел чинно выпить с другом "под абажуром", как пьют политические. Облегчение, что друг возвратился живым и здоровым, сделали ненужными и лишними любые ритуалы, кроме уже привычных. Облегчение неожиданно перешло в бурную радость - друг жив, и выпивки у них - навалом. Что же еще надо человеку для счастья, если он не политический, а просто алкогольный! Нет, теперь после возвращения друга Чалый безусловно был рад, что он все-таки алкогольный, а не политический. Вот только разглядеть друга в полутьме подвала все никак не удавалось.
  -- Да что за черт!...- и кочегар опять в недоумении стал озираться по сторонам, пытаясь найти глазами тощую, согбенную фигуру своего закадычного приятеля.
  -- Чалушка, голубчик! Ты башкой-то не верти, послушай меня. Нет меня больше, родной. Нету меня на свете. Вышел весь Вяленый. В тираж погашения вышел. Понял, сынок?
  Чалый мешком рухнул  на пол, больно ушибив ягодицы и ничуть не заметив этой боли, а затем обхватил голову руками, тоскливо, по-собачьи оскалил желтые клыки, и из глаз его полились злые слезы отчаяния. Несчастный пьяница размазывал их кулаками по щекам и дико осиротело матерился горестным речитативом, раскачиваясь влево и вправо, словно читал поминальную молитву.
  -- Прекрати выть! Хули ты на жопу падаешь, как мальчик? Я к тебе попрощаться зашел, а ты, блядь, воешь как эпилептик! Я еще тут пока! В голове у тебя сижу, отдохнуть решил перед дальней дорогой. С тобой, мудаком, попрощаться. А шкурке моей пиздец настал. Да хули от этого огорчаться? Пиздец всему когда нибудь приходит. И тебе придёт. Уж это обязательно. Вот тогда и встретимся с тобой, попиздим о том - об другом, как раньше пиздели... А сейчас мне пора, дорогой! Меня ребятки ждут - Мишаня с Витенькой. Мне сейчас с ними надо. Прощай, Чалушка! Много не пей, не распиздяйничай тут без меня, и вообще - человеком будь! Понял?
  Чалый встал с пола, насухо протер глаза рукавом злосчастного свитера и хмуро осведомился:
  -- А что - и студент?... Тоже?...
  -- Тоже, Чалушка, тоже! Отдал свою шкурку, чтобы с Витюней моим благодатью поделиться. Есть такая старая история про Кастора и Поллукса. Греки они были. Вот и у них тоже так получилось... Потом про это написали, да как всегда ни хуя неправильно... Вроде как они братья были. Ни хуя они на самом деле не были. Вот только после этого и стали. Эх, в книжках никогда настоящей правды не напишут... Хотя, зачем я это тебе, мудаку, рассказываю?... Ты ведь и книжек-то не читаешь!
  -- Хер ли ты мне как маленькому объясняешь? Молоток студент! А я сначала решил, что он так себе, гавнючок.
  -- Вообще-то я тебе не о том толковал. - усмехнулся Вяленый где-то глубоко внутри головы.- Но тут ты прав. Мишаня - человек! Хороший бы из него врач вышел... Я бы дорого дал, чтобы у него полечиться... Ну, прощай, Чалушка! Рук у меня нет больше ибо дух бесплотный, обнять не могу. А были бы - обнял. А все ж ты редкостный мудак - неожиданно усмехнулся Вялены. - Пусто у тебя в голове, как в советском магазине. Говорю - а вокруг от пустоты аж звон стоит. Ты бы хоть Шекспира почитал, что ли...
  -- А почему это Шекспира?- не понял Чалый.
  -- А потому что тогда тебе все будут говорить: "Редкостный ты мудак, Чалый! Ни хуя в жизни не знаешь кроме выжираловки и Шекспира!".
  Вдруг лицо кочегара просияло:
  -- Так ты говоришь - места много? Это же заебись! Оставайся у меня, а, Вяленый! Забирай всю жилплощадь, на хуй! Мне столько все равно не надо. Помнишь, как я тебя первый раз в котельную привел? Ты тогда все углы обошел, долго чего-то вынюхивал, потом остался. Так хули ты сейчас теряешься? Обходи углы, смотри, нюхай, обживайся!
  -- Донором решил стать? Не надо мне доноров! Ты меня в котельную пустил жить - на том тебе спасибо. Только это совсем одно, а тут - другое. Не путай, Чалушка, жопу с пальцем, стыдно уже - ты ж не пацан!
  -- Ну хорошо. Ты знаешь, я слюни пускать не люблю, а сейчас скажу - мы сколько годов с тобой прожили! Ты ж мне заместо отца был! Мне с тобой жить было не страшно и подохнуть не страшно. Как я теперь один?
  -- А вот так! Я на халяву жить не привык. И тебе нехуй всю жизнь с папкой за ручку гулять. Живи своей жизнью и своим умишком, какой Бог дал. Теперь у тебя своя дорога, а моя дорога кончилась... Я теперь везде и нигде... Так что - прощай, дорогой! Эх хороший ты мужик, да вот - балдой уродился! Ладно: дальние проводы - лишние слёзы! - и невидимая внутренняя дверь наглухо захлопнулась.
  Оставшись один, Чалый вздохнул и тоскливо посмотрел на потолок. Паук все сидел под абажуром, и хотя кочегар не видел его лица, он хорошо чувствовал, что паук ухмыляется паскудной, язвительной ухмылкой, подобрав под себя лапы и скрестив их от злобного удовольствия.  Внезапно паук подмигнул кочегару из-под абажура обоими глазами, и ухватив себя лапами за горло, выкатил глаза из орбит и глумливо захрипел, изображая удавленника.
  -- Ах ты сука! - немедленно обозлился Чалый, досмерти огорченный потерей друга,- Думаешь, я забоюсь? Сейчас со мной вместе и подохнешь, падла!
  Кочегар неторопливо задрал свитер, вынул из мятых брюк кусок крепкого провода, который он использовал вместо ремня, и забравшись на стремянку, примотал этот провод одним концом к крюку, на котором висел абажур с пауком, а на другом конце вывязал петлю. Затем, растянул петлю и, осторожно надев ее на шею, проверил, достанут ли ноги до полу. Ноги не доставали, и дело осталось за малым - отшвырнуть ногой стремянку. Паук наблюдал за манипуляциями Чалого уже серьезно, безо всякого глумления, и даже, пожалуй, уважительно.  Он, не мигая, смотрел прямо в лицо, чтобы не пропустить той последней гримасы решимости и безвозвратности, вслед за которой отлетит в сторону лестница. Но гримасы не последовало. Кочегар хитро ухмыльнулся и пробормотал, покачивая лестницу, чтобы понять, как ее ловчее откинуть в сторону:
  -- Вот сейчас - хуяк! И опять у нас будет с тобой одна дорога. Все как положено. Чалый друзей сроду не оставлял.
  -- Эх распиздяй ты, распиздяй!- неожиданно раздался голос в голове,- Чалый встрепенулся,- Хорошо я еще далеко уйти не успел! Ну кому ты чего доказать хочешь? Чего тебе не живётся?
  -- Чего-о-о-чего-о-о!.. Ебут в чего! Большая дырка! Уйди на хуй, не мешай! Вот сейчас завешусь и буду, где ты - то-то я тебе там пиздюлей навтыкаю - за весь сегодняшний вечер!
  -- Погодь вешаться-то, мудила! Согласен я, если ты не передумал.
  -- Неужто остаешься?- не поверил Чалый.
  -- А хули с тобой сделаешь, если ты в петлю сразу влезть норовишь. Придется остаться. Только учти: характер у меня сам знаешь какой - не сахар. Ты думаешь, я тебе за прописку спасибо буду говорить? Я тебя, Чалушка, ебать буду, пока ты человеком не станешь!
  -- Тоже бля, напугал ежа голой сракой! Да еби, хоть сто порций! - и Чалый блаженно осклабился, - Лучше теплый хуй в жопу, чем холодную каплю за шиворот!
  -- Что верно, то верно, - размеренно ответил Вяленый и стал деловито обходить углы, раздумывая, где ему лучше прилечь, чтобы как можно меньше стеснить хозяина.
  Внезапно Чалый вспомнил про паука. Он вынул из кошелки бутылку водки, поставил ее на тумбочку, застеленую несвежими газетами, протер пальцами мутный стакан и налил до краев.
  -- Это последняя, - неожиданно твердо произнес кочегар. С завтрашнего дня - ни капли. Я сказал.
  Чалый раскрыл грязный бесформенный портфель, завозился в нем, перерывая какие-то бумажки, вынул помятый испачканный паспорт и перепрятал его обратно в портфель, так чтобы легче было найти.
  -- Паспорт-то зачем?- удивился изнутри Вяленый.
  -- В библиотеку завтра запишусь. Шекспира читать буду. И Гёте. И Данте Алигьери. Хули ты думал - ты один такой умный? Я тоже хочу.
  -- Ну спасибо, уважил старика! Тогда уж будь добр, и Сервантеса для меня возьми да почитай. Я с ним разругался тогда. Нехорошо как-то вышло. Может, я чего не понял... Ладно, завтра поговорим. А сейчас ебни свой стаканчик и спать ложись - и я тоже посплю.
  Чалый сделал значительную мину на лице и хотел изобразить нечто театральное - шутка ли дело, последний в жизни стакан! И вдруг он подумал, что как водка налита в этом стакане, так и жизнь наливают человеку один раз. Стакан был наполнен до краев, и это был добрый знак. Кочегар не спеша, глоток за глотком опорожнил стакан и осторожно поставил его на тумбочку, а затем посмотрел на потолок. Паука под абажуром не было - он исчез без следа.
  Через пять минут кочегар громко храпел в углу, неловко прижав отечное лицо к измятому портфелю. Ему снилась бескрайняя равнина, освещенная теплым ласковым солнцем. По ней идут мужчина и юноша. Они не говорят друг с другом, но они знают, что они - братья. Спящий человек не помнил, кто он и где он, и что с ним только что произошло, да это и не важно было помнить, потому что он знал главное. Он знал, что когда нибудь он и сам так же пойдет со своим другом по этой бесконечной солнечной равнине, и верил в это без тени сомнения...Да воздастся каждому по вере его!
 
 

Затычка Ризенбаума


 
 
 
 
  Все, что мы видим вокруг, пожрет ненасытное время;
  Все низвергает во прах; краток предел бытия.
  Сохнут потоки, мелеют моря, от брегов отступая,
  Рухнут утесы, падет горных хребтов крутизна.
  Что говорю я о малом? Прекрасную сень небосвода,
  Вспыхнув внезапно, сожжет свой же небесный огонь.
  Все пожирается смертью; ведь гибель - закон, а не кара.
  Сроки наступят - и мир этот погибнет навек.
 
  Сенека (Перевод М.Грабарь-Пассек)
 
 

I.


 
 
  It's a sin that somehow
  Light is changing to shadow
  And casting it's shroud
  Over all we have known
  Unaware how the ranks have grown
  Driven on by a heart of stone
  We could find that we're all alone
  In the dream of the proud
  Pink Floyd.
 
 
  И я один, как лодка в океане,
  И весла бросил прочь,
  Я буре буду рад,
  Я почему-то думал, счастье не обманет,
  Всего лишь день назад,
  Всего лишь день назад...
 
  - Всего лишь день назад, всего лишь день назад, - пропели акустические колонки голосом Константина Никольского, а затем голос смолк, уступив место инструментам. Неторопливая, нежная, задумчивая, пронзительно печальная кода... Чистый хрусталь текущей воды, подсвеченный последними розоватыми лучами навеки заходящего солнца - реквием милым мечтам и наивному юношескому счастью...
 
  Я еще раз раскрыл брошюру и просмотрел описание изобретения. Когда мне надо было что-то обдумать, я всегда ставил сборник с любимыми песнями. Между тем, изобретение, описанное в этой брошюре, было ничуть не менее фантастично чем машина времени или вечный двигатель.
 
  Глаза прошлись по тексту еще раз.
 
  Бред, натуральный бред...
 
  Хочется топнуть ногой и вскричать сакраментальное станиславское "Не верю!"...
 
  Этого не может быть... И даже не потому что этого быть не может, а потому что просто представить себе нельзя, что будет, если это действительно правда...
 
  Универсальная затычка, затыкающая всё на свете...
 
  Ну, положим, можно кое-как заткнуть бутылку с только что откупоренным шампанским... Можно заткнуть фонтан у себя во дворе... Можно иногда заставить заткнуться младшего сынишку Костика, цыкнув на него и сделав глаза построже. Можно заткнуть дыру в бюджете прогорающей фирмы, выклянчив в знакомом банке новый кредит. Можно заткнуть супруге рот сладким поцелуем и новой дорогой безделушкой, когда она беспрестанно требует внимания, причиняет много хлопот и не дает нормально вести бизнес, но слава богу, моя жена Инна не из таких. Нельзя, но иногда очень хочется заткнуть пулей глотку конкуренту, который тебя разоряет вчистую. Реальность жизни бизнесмена такова, что периодически приходится затыкать взятками жадные глотки чиновников - когда надо получить разрешение на то, на что в порядочных странах никакого разрешения сроду не требовалось, и никому в голову не придет, что оно вообще нужно.
 
  Нда-с... Каждый отдельный акт затыкания чего бы то ни было требует времени, затрат, сноровки, а порой и большого искусства. А тут неожиданно оказывается, что какой-то умник изобрёл специальный прибор, который способен заткнуть всё что угодно!.. Да как можно в такое поверить?
 
  Но что для моря наш корабль?
  Скорлупка несерьезная,
  И вот однажды вечером
  Попали мы в туман.
  Средь неба грянул гром,
  Собрались тучи грозные,
  Пронесся средней силы ураган...
 
  Вот именно!.. Есть вещи, которые вообще нельзя заткнуть, и таких вещей по пальцам не перечесть. Попробуй заткнуть ураган! Да и не только ураган... Нельзя, например, заткнуть мировой эфир, так чтобы в нем не распространялись электромагнитные волны и элементарные частицы. Нельзя заткнуть вулкан Этну, пролив Кара-Богаз-Гол, всевидящее око спецслужб, порнографические сайты в Интернете, печатный станок фабрики Гознака, орущего младенца, поющего Кобзона, а также скрипку работы Страдивари, когда она оглашает концертный зал иерихонским скрипом.
 
  И даже если что-то можно заткнуть, это не значит, что процесс затыкания пройдет гладко и безболезненно. Любой кто пользовался шведской бензопилой, наверняка помнит, что на всех шведских бензопилах написано строжайшее предупреждение: "Ни в коем случае не пытайтесь заткнуть работающую бензопилу руками или гениталиями". Представляете, что может случиться с человеком, который не умеет читать по-шведски?
 
  Разумеется, я не умел читать по-шведски, но мне как президенту компании, этого и не требовалось. В информационно-аналитическом отделе моей фирмы сидели люди, которое прекрасно умели читать и писать по-шведски, а в секретариате сидела дама, говорящая не только по-шведски, но и на всех остальных европейских языках как на родных.
 
  Что поделать: положение обязывает. Моя фирма специализировалась на затыкании дыр в разнообразных технологиях. Из года в год мы переманивали к себе лучших специалистов сферы высоких технологий и создали великолепный штат консультантов практически во всех технических областях. Вновь организованный Отдел социальной кибернетики стремительно набирал обороты. Ему была поставлена задача организовать консультации в сфере психологии, социологии, политтехнологий и PR.
 
  Одновременно с этим патентный отдел моей фирмы скупал патенты на все перспективные изобретения, которые могли дать ключ к решению любых острых проблем и обеспечить нам эксклюзивное право на применение новых уникальных технологий. Речь шла, разумеется не обо всех технологиях на свете, а только о тех, которые могли применяться для срочного спасения погибающих проектов и затыкания неучтенных и незатыкаемых прочими средствами социальных и технологических дыр.
 
  Как глава предприятия, я имел последнее и решающее слово в любых вопросах. Надо сказать, я пользовался им крайне редко, предпочитая доверять их решение специалистам-экспертам. Сам я не имел технической подготовки, зато у меня за плечами было высшее финансовое образование и опыт работы управленца всех рангов. Мою фирму мне никто на блюдечке не преподнес: я шел к ней не один год, осторожно размеряя шаги.
 
  Мало-помалу я убедился, что основную прибыль моя фирма получает от проектов, так сказать, "со знаком минус", то есть, когда не требуется что-то получить или создать, а наоборот, необходимо от чего-то избавиться, и по возмножности, избавиться безболезненно и подешевле.
 
  Можно построить, например, плотину, перекрыть реку, создать огромное водохранилище. Стоит такой амбизиозный проект огромных средств. Но еще больших затрат стоит избавиться от плотины, если она уже есть и кому-то мешает. Как восстановить залитые водой деревни, дубовые рощи, поля и луга? Если просто слить воду, останется только грязная вонючая дыра в покалеченной земле. Сама по себе эта дыра уже не затянется, а будет вонять, гнить, как язва у базарного калеки, истощать и отравлять весь природный организм. Поди попробуй заткнуть такую дыру!
 
  А как, например, заткнуть водный коллектор химического предприятия, которое производит сверхнужную продукцию, а технология очистки отходов еще не разработана?
 
  А как заткнуть раскрученную группу журналистов, которых специально собрали, обучили, купили, сформировали журналистский пул, чтобы пиарить босса, но тут их в самый неподходящий момент перекупили и стали вовсю использовать конкуренты?.. Да мало ли появляется всяких дыр, которые приходится так или иначе затыкать!
 
  Я не думаю, что перехвалю собственную персону, если немного похвастаюсь своими консультантами: почти во всех случаях им удавалось находить простые, элегантные и экономичные способы решения, казалось бы, совершенно тупиковых проблем.
 
  Человек - существо торопливое и амбициозное. Сочетание этих двух качеств приводит к тому, что очень многое в нашей жизни делается не так как надо только по той причине что необходимо опередить всех остальных и застолбить новый участок. В результате столб вбивают вкривь и вкось не там, где следовало, все начинают биться об него лбом, и когда расшибут лоб так что дальше терпеть невозможно, приходят к мысли о том, что столб необходимо вытащить и вбить в другом месте. Одновременно возникает проблема затыкания дырки от извлеченного столба, чтобы никто не провалился и не поломал ног. Вот тут-то и появляется со своими затыкательскими услугами наша компания.
 
  С каждый новым ?затыкательским? проектом во мне все более крепло убеждение, что равновесие в природе и в обществе - ужасно хрупкая вещь. Когда создается что-то новое, всякий раз волей-неволей разрушается что-то старое, то что было на этом месте. И если это новое не прижилось и не выдержало проверку временем, то очень трудно вернуться к тому, что было раньше - ведь старое-то уже разрушено. А новое оказалось непригодным или даже вредным. Вот так и образуется рукотворная "дырка" в среде обитания, и такая дырка причиняет ужасные неудобства.
 
  Мы широко рекламировали умение наших консультантов не допускать и затыкать такие дыры, и поэтому нашу фирму прозвали "Универсальной затычкой", хотя настоящее ее название было Ockham's Razor, то есть "Бритва Оккама". По результатам финансового анализа деятельности компании, я все больше внимания уделял именно "затыкательной" деятельности своей компании, так как она стала приносить основную часть прибыли в твердой валюте. Я дал специальное задание своим патентоведам, аналитикам и профессиональным интернет-поисковикам обратить на "проблему затыкания" особое внимание. Поговорил с каждым лично, потратив на это несколько вечеров. Искать, искать идеи, шерстить вдоль и поперек! Владение информацией - ключ к успеху!
 
  Я искал в тебе хоть след того,
  Что нас держало вместе столько лет.
  Я искал в тебе хоть след того,
  Чего в тебе давно в помине нет...
 
  Трудное это дело - не просто искать то, чего в помине нет, но еще и успешно это находить и грамотно использовать.
 
  Недели через три после объявления мной начала поискового проекта ко мне в кабинет без стука не вошел, а просто ворвался Сёма Нейман, визжа от восторга и победно потрясая свежей распечаткой. Сёма жил непосредствено в офисе. Он спал несколько часов в сутки на диване, поставленном для него по моему личному распоряжению, проглатывал, как птенец, еду, которую впихивали ему в рот сердобольные коллеги, а все остальное время лазил по Интернету, всевозможным частным сетям, порой не гнушаясь взломами, и часто находил такие веши, что все только головами качали. У Сёмы был один недостаток - он не понимал никакого протокола и никакой субординации. Осененный идеей или осчастливленный очередной находкой, он мог в любое время ввалиться в кабинет к кому угодно, включая и президента, то есть, меня, чтобы срочно выразить свой восторг. Когда Сёму выносили за дверь - он не обижался, а искал другую жертву. Ставить ему на вид и приучать к корпоративной культуре и этикету было бессмысленно. Равным образом можно было бы обучать корпоративной культуре, например, кенгуру. Послушает-послушает, а потом все-равно прыгнет на семь с половиной метров с места без разбега, как всегда.
 
  И вот налицо очередной кенгуриный прыжок. Моя личная секретарь Елена Владимировна вынуждена оставить свой пост и брызгать на визжащего кенгуру холодной водой из бельевой брызгалки. Дома она брызгает на кота, чтобы не драл на столе скатерть, а на работе брызгает на Сёму, чтобы не рвался ко мне в кабинет с воплями. Ничто другое в этих случаях не помогает.
 
  Когда наконец порядок был восстановлен, и несколько подмокший фанат интернетовского поиска обрел способность нормально говорить, закричать от удивления захотелось уже мне. На самом деле, все это сильно смахивало на мистификацию или дурацкий розыгрыш. А именно, гражданин Швеции некто Франц Ризенбаум выставил на продажу свое изобретение. Покупатель получал эксклюзивное право производить, продавать и использовать в коммерческих целях устройство под названием "Универсальная затычка", с помошью которого можно затыкать все что угодно, где угодно и когда угодно. Автор изобретения мотивировал свое решение продать изобретение тем обстоятельством, что его отказалась финансировать шведская Королевская Академия Наук и частные фонды.
 
  Нет! Конечно же это либо журналистская мистификация или чьё-то откровенное жульничество! Не может такая сложная вещь как затыкание всего и вся, быть решена с помошью одного-единственного прибора. Даже если его изобретатель живет в Швеции. Кстати, имя и фамилия у него были вовсе не шведские. Что бы это всё значило?
 
  Знаешь, что всё это значит?
  Вся твоя само-отдача?
  Ноль минус один!
  Ноль минус один!
 
  Что бы это ни значило, но такие вещи требуют проверки: чем чёрт не шутит, пока бог спит! Я немедленно связался с изобретателем по телефону и получил весьма солидное и решительное заверение, что всё, что я узнал о его изобретении - чистая правда, и я могу легко убедиться в этом прямо на месте.
 
  Скоро сказка сказывается, но современный бизнес делается гораздо быстрее: кто не успел, тот опоздал. А кто опоздал, тот, как известно, пьет теплый чай, заваренный жженой пробкой от шампанского. Поэтому уже через день после описываемых событий я вылетел в Копенгаген, куда господин Ризенбаум приехал в надежде получить небольшой грант от фонда имени Нильса Бора на развитие своих изобретений. Мой звонок застал изобретателя врасплох, поскольку продать свое изобретение он уже почти и не надеялся, и даже не стал этого скрывать.
 
  Разумеется, я задал господину Ризенбауму вопрос, почему он делает своему изобретению столь откровенную антирекламу. Ответ изобретателя оказался весьма неожиданным: устройство это столь мощное и настолько тонкое в управлении, что управлять им может только человек, безупречно владеющий собой, прежде всего своими мыслями. Люди, желавшие приобрести устройство, этими качествами не обладали, и поэтому все они после коротких испытаний отказались его приобретать Господин Ризенбаум порекомендовал мне тщательно оценить мои способности четко владеть своими мыслями, прежде чем решиться покупать его изобретение.
 
  Я немало подивился этому обстоятельству, и в моей душе зашевелилось некоторое сомнение, но... Во-первых, я считал, что я умею четко и безупречно управлять своими мыслями. Я человек предельно организованный, и безусловно, я - полный хозяин в своей голове. А во-вторых, решение о проверке возможностей изобретения Ризенбаума уже было мной принято, а отменять собственные решения я крайне не люблю.
 
 

II.


  Если у тебя есть фонтан, заткни его...
 
  Козьма Прутков
 
  Копенгаген встретил меня веселым солнечным днем и ясным прозрачным небом. Я попросил водителя такси немного покатать меня по городу перед тем как отвезти в отель. Чудесный город, "город королей и купцов, каналов и колоколен, злых троллей и добрых фей", как называл его Лев Барон. Терпкий морской запах на побережье, бронзовый Андерсен напротив городской ратуши... Близился полдень, и на площади Амалиенборг стояла большая толпа туристов. Таксист объяснил мне по-английски, что они собрались здесь поглазеть на церемонию развода караула, великолепное пышное зрелище. Увы! У меня не было времени ждать. Дела, дела!..
  Я вошел в специально заказанный мной переговорный зал, где меня уже ждал изобретатель удивительного прибора. Франц Ризенбаум был не один. Рядом с ним сидел его брат-близнец Отто Ризенбаум. Франц сообщил мне, что его брат, профессор психологии одного из частных университетов в Стокгольме, является его компаньоном по бизнесу и консультантом по связям с общественностью. Третьим из присутствующих был адвокат братьев Ризенбаумов по имени Ларс Йоргенсен - единственный чистокровный швед в этой компании. Увидев его высокую плотную фигуру, нависшую над столом, я предложил ему присесть. В ответ голова Ларса вознеслась под потолок - он встал, продемонстрировав свой потрясающий скандинавский рост, и пожал мне руку холодным вежливым рукопожатием. Братья, как выяснилось, были австрийцами, переехавшими на жительство в Швецию и принявшими подданство этой страны. После кратких рукопожатий и приветственных слов мы перешли непосредственно к делам.
  -- Прежде всего, господин Лазурский, мы хотим предупредить любые Ваши сомнения в реальности нашего изобретения. Мы не мошенники и не аферисты, а ученые. Поэтому мы решили,-- тут Франц сделал едва заметную паузу и обвел взглядом компаньонов,- мы решили предоставить вам прибор в опытную эксплуатацию бесплатно. Вы можете взять наш прибор с собой в Россию и использовать его по своему полному усмотрению в течение месяца. По прошествии месяца прибор перестанет работать. Если Вы к этому времени купите наше изобретение, мы продлим действие прибора на неограниченный срок, ну и разумеется, передадим вам всю технологию по изготовлению и эксплуатации подобных приборов.
 
  Я пришел в небольшое замешательство.
 
  -- Вам следовало известить меня заранее, чтобы я мог позаботиться о транспортировке оборудования еще находясь в России. Подготовить площадку, найти субподрядчиков, имеющих опыт по монтажу подобной техники...
 
  -- Вы напрасно беспокоитесь. Наш прибор помещается в капсуле размером два на два миллиметра. Он сверхминиатюрен, и поэтому для Вашего удобства, чтобы Вы его не потеряли, он вмонтирован вот в эту авторучку Паркер, которую Вы будете носить с собой в течение всего времени испытания,-- Франц Ризенбаум говорил по-английски, с заметным немецким акцентом, но очень четко и правильно.
 
  -- Вы уже, вероятно, прочитали в описании изобретения и аннотации к опытному экземпляру прибора,-- размеренно продолжал Франц свои объяснения,-- что наше устройство способно устранить любую структуру, существующую объективно как процесс, или объект, или даже природное или общественное явление, а также любую структуру, сушествующую субъективно, то есть чью-то мысль, или чье-то знание, или даже чье-то намерение. Причем устранение происходит, как Вы уже вероятно поняли из документов, не путем разрушения или уничтожения нежелательной части сушествующей реальности, а путем согласованного изменения развития всей нашей Вселенной, начиная с некоторого, строго определенного момента в её прошлом.
 
  -- Да, это я понял, но мне всё-же не совсем понятно, почему Ваше устройство называется именно "затычкой"?
 
  Отвечать на этот раз стал Отто:
 
  -- Мистер Лазурский, попробуйте себе представить процесс развития любого явления как поток текущей воды. А теперь постарайтесь вообразить, сколько различных вещей появляется в нашем, не самом плохом из миров ежеминутно, ежесекундно. Неисчислимое множество потоков зарождается, сливается, разбивается на ручейки, часть их разливается в озера и океаны, часть мелеет и высыхает... Представили?
 
  Я зажмурился и представил себе горный ручеёк, суетливо бегущий между скал, потом десять таких ручейков, а потом... одним словом, представить себе сто ручейков я уже не смог и поэтому кисло открыл глаза.
 
  -- Ну, положим, до некоторой степени представил.
 
  -- Прекрасно! А теперь задайте себе вопрос, что легче: перекрыть мощный поток или вычерпать море в настоящем, или же заткнуть маленький, едва заметный ручеек где-то в прошлом - тот самый ручеек, который дал начало этому потоку и наполнил с течением времени это море. Может быть, надо заткнуть несколько ручейков. А может быть, вам и не мешает поток как таковой, а просто он протекает в неудобном для вас месте? Нет никаких проблем передвинуть его в более удобное место. Для этого просто надо вернуться в прошлое, найти в нём те маленькие струйки, которыми будущий поток прокладывает себе дорогу, и заткнуть некоторые из них. Эти, условно говоря, ручейки и потоки, есть не что иное как причинно-следственные связи или каналы, определяющие развитие Вселенной. Как вы уже поняли, принцип действия нашего устройства основан на перекрытии, а выражаясь попроще, "затыкании" некоторой части таких каналов. Именно поэтому мы с некоторой долей юмора и назвали наш аппарат "универсальной затычкой". Разумеется, это своего рода аллегория. Принцип действия прибора основан на физическом явлении синхронистичности, которое известно довольно давно, но считалось скорее мистикой чем наукой. Мы сумели воспроизвести это явление лабораторно и создать прибор, использующий его для направленного изменения реальности.
 
  Жулики! Натуральные аферисты. Несут такую дичь и думают, что я лох и готов выложить живые денежки за явный фуфел. А вслух я спросил:
 
  -- Вы не могли бы разъяснить это на примере?
 
  -- С удовольствием! Предположим, что некто захотел обезопасить себя от какого-то мешающего ему человека или организации или даже правительства целой страны. Наш прибор запросто решает такие задачи. И при этом, как мы уже объяснили никто и ничто не будет уничтожено физически. Наш прибор никого не убивает и ничего не разрушает.
 
  Франц на секунду замолчал, переглянулся с Отто, не торопясь отпил ароматного кофе из кружки-термоса и продолжил разъяснения:
 
  -- Говоря образно, когда мы физически уничтожаем что либо в этой реальности, то в ней непременно остается "дыра". Продырявленная реальность реагирует на грубо проделанную в ней дырку точно так же как живая ткань реагирует на нанесенную ей рану. Например, в случае с убийством и даже просто бесследным исчезновением человека, начинаются поиски, расследования... Кто-то скорбит, кто-то злорадствует, кто-то просто удивляется. А кто-то вынужден срочно находить замену потерянному работнику, другу, мужу, любовнику... Даже врагу. Жизнь продолжается! Рана должна затянуться, дыра в реальности должна закрыться. Остаются рубцы, шрамы, деформируется живое тело... Природа не терпит пустоты, она всегда пытается закрыть проделанную в ней дыру, лучше или хуже. Вы понимаете этот момент?
 
  -- Разумеется, я это понимаю,-- ответил я.
 
  -- Прекрасно. Так вот, изобретенный нами прибор именно потому и называется ?универсальной затычкой?, что он не оставляет такой дыры принципиально. Он меняет всю реальность глобальным образом, начиная с некоторой точки в прошлом. Прибор тотально изменяет историческое развитие всей совокупной реальности, а проще говоря, историю нашей Вселенной, таким образом, что мешающий Вам элемент старой реальности отсутствует в новой реальности. Например, неугодный вам человек в новой реальности никогда не рождался, а мешающая вам организация никогда не создавалась. Правительство в новой реальности никогда не избирало политический курс, который мешал вам делать деньги. Наш прибор проникает в прошлое и "затыкает" там строго определенные каналы в развитии событий, из которых состоит наша нынешняя реальность. В результате возникает новая реальность, в которой отсутствует мешающий вам элемент. Но в новой реальности об этом отсутствии никто даже и не подозревает! Никто кроме обладателя нашей "универсальной затычки". Вы понимаете? Вам больше не надо устранять угрозу своему благополучию, проделывая безобразные дыры в реальности, постоянно рискуя, что эти дыры затянутся не так, как Вы предполагали.
 
  -- Что Вы имеете в виду?- решил уточнить я на всякий случай.
 
  -- Ну например, возьмем проблему конкуренции в бизнесе. Бизнес в России сейчас ведется очень жесткими методами, неправда ли? Так вот, представьте себе, что вы устраняете конкурента, расчитывая занять его территорию в бизнесе, а ее занимает еще более агрессивный конкурент, который начинает беспощадно вас теснить, и в результате вы чувствуете себя гораздо менее уютно, чем борясь со старым конкурентом. Рвать и кромсать существующую реальность всегда рискованно, изменять её можно только плавно и очень обдуманно. Я недавно прочитал в статье одного швейцарского философа любопытный русский анекдот о том как простые крестьяне сетовали, что большевики сперва не проверили свой новый общественный строй на собаках. У вас, русских, замечательный, своеобразный юмор, и притом очень точный. Но понимаете, самая лучшая проверка все равно не гарантирует от ошибкок, и даже увеличение количества собак немногим улучшает это положение. Вот так возникают ошибки, которые надо исправлять, то есть вырезать их из реальности, проделывая в ней дыру. Но мы нашли альтернативный вариант. Мы предлагает затыкать эти дыры в реальности еще до их появления. Наш метод коррекции исторических ошибок элегантен, надежен, прост и совершенно безобиден. Раз два - и источники всех бед заткнуты в самой своей основе, и более того - никто не знает, что эти источники когда-то существовали. Никто, кроме хозяина нашей чудо-затычки!
 
  Глядя на самодовольные физиономии братьев Ризенбаумов и слушая их рассуждения о русском бизнесе, я основательно разозлился. А не слишком ли много эти жулики и зазнайки понимают в нашем бизнесе? Ну ладно, господа международные аферисты, сейчас я сыграю с вами в вашу игру и накормлю вас вашей же конфеткой. Вы у меня раз и навсегда запомните как обжуливать честных русских безнесменов!
 
  -- А что если я, завладев прибором, первым делом "заткну" Вас, чтобы гарантированно стать единственным обладателем уникального прибора? -- спросил я, тщательно скрывая в голосе злорадство.
 
  -- Ничего не выйдет,-- вмешался Отто Ризенбаум. Как только Вы это сделаете, Вы "заткнете" вместе с нами и наш прибор. А без него немедленно восстановится исходная реальность, в которой мы есть. Даже если Вы нечаянно заткнете что-то, что косвенно связано с нашим появлением и деятельностью в этой реальности, что может вторгнуться в наши планы и помешать созданию нашего прибора, результат будет такой же.
 
  -- Да-да. Я вижу, вы действительно можете дать мне прибор, ничем для себя не рискуя. А что если я предпочту сделать дырку в реальности и нанять профессионального киллера, который вас устранит? -- я продолжал сохранять непроницаемый вид
 
  -- Тогда одно из доверенных лиц господина Йоргенсена, нашего адвоката, "заткнет" в реальности то место, где у вас появляется намерение приобрести наш прибор. С вами ничего не произойдет, но в новой реальности вы ничего не будете знать ни про нас, ни про наш аппарат. А мы никогда не узнаем ни вас, ни то, что в одной из возможных реальностей вы нас укокошили. Вообще, вариантов защиты у нас масса, и все они безотказны, поверьте нам.
 
  Пока что австро-шведские жулики отбрехались весьма успешно. Ну ничего, сейчас я вас все-равно достану.
 
  -- А что если я, перед тем как Вас укокошить, "заткну" всех доверенных лиц господина Йоргенсена?
 
  -- Нет, вот этого Вы сделать как раз и не сможете. Заткнуть можно только то, что вы реально видели и знаете по собственному опыту, а не с чьих-то слов.
 
  -- Но ведь доверенные лица господина Йоргенсена тоже меня не знают и никогда не видели!-- возразил я.
 
  -- Видели, еще и как видели! Даже фотографии сделали на память. Прямо в аэропорту. Вот посмотрите: узнаёте себя? А вот вы никого из них не видели и потому не запомнили.
 
  Хм! Грамотные аферисты. Знают как брать на понт.
 
  -- Понятно. Но это значит, что прибор существует не в единственном экземпляре, и все остальные экземпляры остаются у вас?
 
  -- О да, разумеется! - серьезно ответил Отто Ризенбаум, и на его сухом костистом лице появилась едва заметная усмешка. Тонкие губы слегка разъехались, обнажив изумительно ровный ряд неестественно белых перламутровых зубов - безукоризненную работу первоклассного шведского дантиста.
 
  -- Поймите одну простую вешь.-- добавил Франц, продемонстрировав своей улыбкой знакомство с тем же дантистом.-- Вам вовсе не нужно затыкать процесс целиком, то есть, вам совсем не обязательно изымать всего человека из реальности. Вы можете действовать гораздо тоньше. Вы можете заткнуть в конкретном человеке или в любой иной субстанции только то, что вам действительно мешает. В этом случае реальность будет изменена таким образом, что этот человек родится и будет жить, но жизнь его сложится несколько по-иному, так что он не будет представлять для вас никаких неудобств.
 
  А вот теперь получите, ребята!
 
  -- А что если я не стану вас затыкать целиком, а просто заткну ваши знания о приборе?- спросил я, победоносно ухмыльнувшись.
 
  -- И опять у вас ничего не получится,- терпеливо возразил Отто Ризенбаум,-- Если вы заткнете наши знания о приборе, то это значит, что мы его никогда не изобретали. А если мы его не изобретали, то следовательно, прибора никогда не существовало, и мы вам его дать не могли. А раз мы его вам не давали, значит вы не затыкали наших знаний о приборе, и получается, что прибор был нами изобретен, а следовательно, вы об этом узнали, приехали к нам, и мы дали вам прибор... ну и так далее, до бесконечности.
 
  -- Получается какая-то странная заморочка,- удивился я, причем уже не про себя, а вслух. Уверенности в себе и злорадства резко поубавилось. Они меня почти переиграли.
 
  -- Эта заморочка, мистер Лазурский, называется логическим парадоксом. Если Вы читали фантастические рассказы про машину времени, там почти всегда присутствуют такие парадоксы. Но наша затычка - гораздо более совершенная конструкция чем машина времени. Она не допускает никаких парадоксов. Машина времени - это морально устаревшая конструкция, как ручная коробка передач в автомобиле. Ну подумайте, кого интересует сама по себе возможность прогуляться в прошлое? Все пытаются проникнуть туда исключительно для того, чтобы изменить что-то в настоящем и в будущем. Люди бесцеремонно лезут в прошлое именно с этой целью, проделывают там грубые дыры, никого не стесняясь, и почему-то всегда надеются, что в их настоящем эти дыры зарубцуются точно так, как им это представлялось. А ведь оставлять дырки в прошлом еще более опасно, чем в настоящем. Как раз в этом-то и заключается преимущество нашей затычки. Вам не надо делать дырок ни в прошлом, ни в настоящем. Вам надо просто вообразить новую реальность, которая не содержит того, что для Вас нежелательно - вот и все. Прибор сам найдет те места в пространстве и времени, те маленькие, крошечные каналы, которые надо элегантно и безболезненно заткнуть. Вам всего лишь надо подумать о том, что бы вы хотели изменить - и дело в шляпе. Прибор принимает мысленную команду и мгновенно его выполняет. Но если воображаемая вами реальность будет содержать логический парадокс, прибор откатит назад временную транзакцию и восстановит реальность, существовавшую до той команды, выполнение которой привело к возникновению парадокса.
 
  -- То есть, если я захочу заткнуть ваши знания о приборе, восстановится реальность, предшествующая этой команде? То есть, с моей точки зрения, прибор попросту не сработает.
 
  -- Совершенно верно.-- сдержанно улыбнулся Франц. Отто учтиво кивнул. Ларс тоже едва заметно кивнул, но его лицо осталось бесстрастным.
 
  -- Запомните еще одну вешь, это очень важно. Постарайтесь не пользоваться прибором по каждому пустяку, а когда вы его используете, старайтесь обходиться минимальными средствами. Впрочем, "затычка" сама накажет вас, если вы попытаетесь ей злоупотреблять. Мы уже испытали это на себе.
 
  -- А что именно?- насторожился я.
 
  -- Да вобщем, ничего особенного. Это будет трудновато вам объяснить, но мы надеемся, что вы сами быстро поймете, в чем дело, и правильно сориентируетесь в своих действиях. Впрочем, одно предупреждение будет весьма кстати: ни в коем случае не пытайтесь что-либо заткнуть в истории развития самого прибора с тем, чтобы внести изменения в порядок и принцип действия прибора. Это может привести к большим неприятностям. Прибор приводится в действие очень просто: вы нажимаете на кнопку авторучки, и прибор готов к приему команды. При этом на корпусе авторучки видна маленькая красная точка. Когда вы выключаете прибор повторым нажатием, точка исчезает. Итак, вы тщательно сосредотачиваетесь, включаете прибор и мысленно произносите вашу команду, после чего немедленно выключаете прибор, еще раз нажав на кнопку. Ни в коем случае не оставляйте затычку во включенном состоянии! Повторю вновь: в процессе трансляции мысленной команды вы должны быть предельно собраны и мыслить очень четко и конкретно. Любое отвлечение, любые посторонние мысли могут нарушить первоначальную команду и привести к непредсказуемым последствиям. Запомните: вы должны быть максимально сосредоточены и безукоризненно точны в своих мыслях. Предыдущие покупатели именно потому и воздержались от покупки прибора, что не смогли справиться - заметьте, не с нашей затычкой, а с собственными мыслями. Они от этого даже слегка пострадали, но согласно Протоколу об условиях испытаний, вы берете на себя всю ответственность за любые последствия, которые могут произойти в результате вашего взаимодействия с прибором. Кстати, подпишите этот очень важный документ.
 
  Громадная ручища Ларса Йоргенсена, покрытая жестким светлым волосом, извлекла из дорогого кожаного портфеля листок мелованной бумаги и протянула мне. Я тщательно прочитал текст, удостоверился в верности формулировок, которые повторяли на витиеватом юридическом английском языке то, что перед этим было озвучено Францем Ризенбаумом, после чего поставил свою подпись и дату.
 
  Ишь вы, шведско-австрийские зазнайки! До чего же грамотное это жулье! Они меня специально заводят, внушают мысль о том, что я чего-то не могу, чтобы я завелся, загорелся в азарте и незаметно выложил денежки. А потом они всегда сумеют доказать, что я неправильно пользовался прибором, и поэтому он не сработал.
 
  А вообще, уж что-что, а четко мыслить я умею. В конце концов, это моя профессия. Руководителю компании такого уровня и с таким стажем как у меня по-иному просто не пристало. Тут у меня в голове мелькнула одна мысль, которая не нашла отражение ни в беседе, ни в Протоколе.
 
  -- Что если я потеряю прибор или он будет у меня похищен?
 
  -- А вот этого ни в коем случае не должно произойти. Упаси вас Господь.-- встревоженно ответил Франц.
 
  Отто нахмурился и что-то сказал брату по-немецки или по-шведски. Тот перекинул взгляд на Ларса. Швед бросил на меня довольно угрюмый взгляд и стал что-то объяснять братьям на своем родном языке. Наконец Отто обратился ко мне по-английски:
 
  -- Потеря устройства не входит в условия Протокола испытаний, но мы полагаем, что терять его не в ваших интересах, и вы сделаете все возможное, чтобы обеспечить его сохранность. Мы понимаем, что в России возможно все, и именно поэтому предлагаем вам усилить меры предосторожности. После подписания вами Протокола испытаний, мы немедленно произвели инициализацию прибора, и в настоящий момент он уже настроен на восприятие всех фазовых компонентов синхронистического поля вашего индивидуального мышления. Расстояние от вас до прибора никакой роли не играет. Если кто-то включит прибор за тысячи километров от вас, и вы в этот момент подумаете о том, что вам что-то надо изменить в этом мире, устройство сработает, и изменение произойдет. Ни в коем случае не теряйте прибор! Не оставляйте его без присмотра, не давайте его никому, и лучше вообще не говорите никому о том, что он у вас есть. Скажите своим сотрудникам, что пока мы с вами подписали только протокол о намерениях, что есть чистая правда, а прибор будет отгружен со склада нашей компании в Стокгольме через месяц, сразу после подписания контракта.
 
  Отто учтиво кивнул и выразительно глянул на своего адвоката. Тот перехватил взгляд своего клиента и свою очередь устремил на меня ледяной взгляд светло-голубых глаз. Выдержав длинную паузу, в полной мере соответствующую своему скандинавскогому росту, Ларс медленно, с расстановкой произнёс по-английски:
 
  -- Тот факт, что ответственность и действия сторон в случае потери прибора во время испытаний не вошли в Протокол испытаний - это мой недосмотр. Я должен был позаботиться о юридической стороне этого вопроса, но к сожалению, упустил из виду это обстоятельство. Я искренне вам благодарен как грамотному и благоразумному бизнесмену, что вы указали мне на мою оплошность. Тем не менее, мы сочли возможным не вносить изменений в Протокол, поскольку в случае потери устройства вы пострадаете неизмеримо больше чем мои клиенты. В то время как мои клиенты рискуют только той суммой, в которую им обошлось изготовление устройства, вы рискуете своим здоровьем, благополучием и возможно даже жизнью. Я и мои клиенты полагаем, что ваша живейшая заинтересованность в сохранении полного контроля над прибором охраняет интересы моих клиентов гораздо надежнее чем любой пункт Протокола испытаний.
 
  Франц и Отто согласно кивнули, после чего Ларс немного расслабился, отпил кофе из кружки, а затем, спросив моего разрешения, извлек из кармана дорогого пиджака короткую янтарную трубку и заблагоухал хорошим табаком.
 
  Ну что ж, и тут все сыграно грамотно - ни единой фальшивой нотки. Будь они аферистами пониже классом, они бы непременно прокололись, отнесясь небрежно к возможности потери прибора. Тем не менее, они моментально сориентировались на ходу! Лопухнулись конечно, не указав этот пункт в Протоколе, зато по ходу действа изобразили такую встревоженность, будто и впрямь их фуфел взаправдашний прибор. Даже для пущего понта на шведский перешли. Когда же они меня попросят развязать кошелёк?
 
  В это время Отто что-то тихо, но настойчиво сказал по-немецки своему брату. Тот отрицательно покачал головой, но Отто, вероятно, повторил свою просьбу. Оба посмотрели на Ларса. Адвокат подумал, а затем решительно кивнул.
 
  -- Мистер Лазурский,- обратился ко мне Франц Ризенбаум,-- есть еще один немаловажный момент в управлении прибором. Это формулировка ваших мысленных команд. Мы вам уже говорили, что прибор проникает в прошлое и предотвращает в нем развитие того, что вам мешает в настоящем, затыкая каналы развития мешающих вам явлений. Я не хотел в течение испытательного периода раскрывать вам еще одну особенность управления нашим прибором. Я считал, что не стоит усложнять вашу жизнь всякими мелочами на первых порах. Но я инженер, а мой брат психолог. И я вынужден уступить давлению психолога и юриста и выложить вам всю оставшуюся правду безотлагательно. Они опасаются, что вы случайно можете докопаться до этого эффекта и неправильно его использовать.
 
  -- А что, есть еще какой-то эффект? - непритворно удивился я.
 
  -- Да, есть. Я попробую осторожно подвести вас к нему. Представьте себе что у вас есть некоторая емкость, которую вы наполняете водой, и в этой емкости имеются два отверстия - одно повыше и другое пониже. Ваша цель - наполнить емкость так, чтобы жидкость стала вытекать из верхнего отверстия, но она не достигает его, потому что вытекает из нижнего. Какие будут ваши действия?
 
  -- Разумеется, я заткну нижнее отверстие, и вода поднимется к верхнему.
 
  -- Правильно! А теперь перенесите ситуацию на причинно-следственные каналы в тонкой сфере реальности, где смыкается время. Представьте себе, что у вас есть машина Пежо или Ситроен, а вы терпеть не можете французские автомобили, и вам непременно хочется Мерседес или Ауди. Если скомандовать затычке обеспечить вас любимой маркой автомобиля, разумеется затычка такую команду не воспримет. Но если вы скомандуете ей изменить в реальности те условия, которые привели к тому, что у вас нет автомобиля Ауди, затычка заткнет, образно выражаясь, все нижние отверстия, через которые ваше Ауди утекло к кому-то другому, и таким образом заставит причинно-следственные потоки бежать по нужным каналам. Одним словом, после такой команды у вас будет и Ауди, и Мерседес, и даже если захотите, коллекционный золотой Роллс-Ройс.
 
  -- Если хотите, можете даже заиметь себе с помощью затычки брата-близнеца. -- засмеялся Отто и игриво взглянул на Франца. Франц нахмурился и предостерегающе покачал головой. Отто осёкся на полуслове и замолчал.
 
  -- А что если я прикажу затычке исправить в прошлом те обстоятельства, которые помешали мне стать властелином мира? - уже откровенно глумливо спросил я, глядя прямо в честные, умные глаза трех прожженных мошенников и отъявленных надувал.
 
  Франц выразил живейшее убеждение, что я не захочу попасть на остров святой Елены, как уже произошло с одним властелином, после чего сделал чрезвычайно учтивый и столь же ехидный поклон.
 
  -- У Лафонтена есть одна басня про ловца и золотую рыбку, которая исполняла желания. Я почти уверен, что вы ее читали,-- сказал Отто.
 
  -- Про Лафонтена я ничего не слышал, но зато Пушкина я читал.
 
  -- Кто есть Пушкин? - полюбопытствовал Франц.
 
  -- Это великий русский поэт, -- ответил я ухмыляясь.
 
  Вскоре мы распрощались, и я поехал в аэропорт, увозя в кармане пиджака надувательскую затычку-авторучку. Разные мысли крутились у меня в голове. Сперва у меня мелькнула мысль немного проезаться по улицам и осмотреть город, но я побоялся застрять в пробке и опоздать на самолет, а потому поехал сразу в аэропорт.
 
  Интересно, как теперь эти ребята-мистификаторы будут выжуливать у меня деньгу? Неужели думают, что я им поверил? Пока что я никаких финансовых обязательств не подписывал. Вот это довольно подозрительно. Если эти ребята настоящие аферисты, они бы обязательно потребовали денег вперед, потому что потом будет поздно. А вдруг и вправду эта хреновина работает! Да нет, брось, Сережа! Сказки... Обычное жулье международного класса, каких море, правда очень талантливое, с железной логикой. На все у них есть ответ. Забавно, конечно. Жаль вот только, что времени с ними много потерял.
 
 

III.


  Эти калоши обладают одним замечательным свойством: того, кто их наденет, они могут мгновенно перенести в любое место или в обстановку любой эпохи - куда он только пожелает, - и он, таким образом, сразу обретет счастье. - Ты так думаешь? - отозвалась фея Печали. - Знай же: он будет самым несчастным человеком на земле и благословит ту минуту, когда наконец избавится от твоих калош.
  Г.-Х. Андерсен "Калоши счастья"
 
 
  Аэропорты мира, при всей разнице между ними - в архитектуре, внутреннем оформлении, расположение конкорзов и гейтов, бесчисленных лестниц, рукавов, переходов, автомобильных парковок, залов ожидания - так вот, при всей внешней разнице между собой, они неуловимо похожи друг на друга своей виртуальностью и призрачностью. Призрачно и виртуально в них все - от великого множества прозрачных окон, в которых, в зависимости от места на земном шаре, виднеются где пальмы, где выжженная солнцем прерия, а где и снежная равнина, до бесчисленных пассажиров, бредущих, катящих чемоданы и сумки на колесиках, стоящих, сидящих в креслах и просто на полу. По взлетному полю ездят машинки с мигалками, суетятся служащие и техники в разноцветных комбинезонах, но тебе некогда разглядывать всю эту массу интересных вещей... Лифты и ленты транспортеров везут тебя и твой багаж сквозь многочисленные закоулки громадного здания аэропорта к твоему гейту, к этой точке выхода в подпространство, соединяющее судьбы и континенты. Звучит негромкая разноязычная речь. Безукоризненные костюмы бизнесменов, живописные тряпки молодежи... Разноцветные волосы, разноцветные татуировки... Богато одетые старухи блистают золотом украшений и новенькими подтяжками на искусственно юных лицах, жемчужные колье и высокие воротнички стыдливо-кокетливо прячут их морщинистые шеи, которые - увы - уже не подтянешь... Яркая, пестрая восточная одежда, индусские чалмы, длинные пейсы правоверных иудеев, тонзура католического священннка... Очки всех видов и мастей... Яркие жужжащие плейеры в ушах подростков... Два служащих аэропорта везут коляску с огромным, толстым инвалидом, читающим журнал с полуголой красоткой на обложке и усердно поглощающим чипсы из пакетика. В углублении-стойке на ручке коляски стоит пластиковый стакан с колой, которую он прихлебывает вместе с чипсами и чтивом. Один служащий идет впереди, вежливо освобождая дорогу, а второй катит коляску. Рядом с коляской идет женщина, она иногда прикасается рукой к спинке кресла и улыбается мужу... а может, брату... Они, вероятно, часто путешествуют таким образом, это видно по выражению их лиц. Элегантные бесчисленные поклоны двух групп японцев: откланявшись, они еще долго пятятся задом, чтобы ни в коем случае не показать спины.
 
  Ремень, кошелек и прочая мелочь летят в пластиковую коробку. Прохожу кольцо и почти сразу оказываюсь в duty free магазинчике. Мягкий, уютный свет витринки. Прелестные безделушки. Персонажи сказок Андерсена, выполненные в одну десятую натуральной величины, магнитные наклейки на холодильник с видами Копенгагена и стилизованными под старину рисунками, декоративная пузатая винная бутылка с пробкой-затычкой... А кстати, как там поживает моя "затычка"? Я вынул авторучку Паркер и стал щелкать туда-сюда, наблюдая маленькую красную точку, которая то появлялась, то исчезала... Вот чертовы аферисты! Столько времени с ними потерял...
 
  За окном самолеты с яркими названиями авиакомпаний на борту стремительно взлетали в волнующийся воздух и исчезали вдали. Я приехал в аэропорт за полтора часа до регистрации. Надо как-то убить время... Два часа убить. Как жалко-то, ай-яй-яй! Щёлк - щёлк! Красная точка появилась и исчезла. Забавно! Ладно, простим ребят, уж очень они талантливые мистификаторы. Машина времени, затыкание причинных каналов во Вселенной... Бред! Интересно, на что они надеются? Щёлк! Вот бы мне приехать как раз к регистрации... или лучше прямо к посадке. Терпеть не могу слоняться и ничего не делать. Щёлк! Красная точка исчезла. Щёлк! Появилась.... Обман? Мистификация? А может... Чем чёрт не шутит!.. Обидно будет, если всё это - простое надувательство. Зря время потерял... Правда, Копенгаген краем глаза увидел.. И почему эти самолеты компании KLM всегда взлетают как ракеты? Поставит самолет хвостом к земле и жмет на газ, аж кости трещат... неужели нельзя взлететь потихоньку, полого? Щелк! Нет красной точки. Забавная игрушка... Еще полтора часа мне тут сидеть и щелкать неизвестно чем. Я небрежно спрятал надувательскую авторучку в карман, прошел в бар, купил пластиковый стаканчик с ароматным кофе и большое песочное кольцо с орешками и обсыпушками. Глоточек, укус... Мм-м-м... Вкусно, ничего не скажешь! Одно слово - буржуи.
 
  Неожиданно диктор сказала что-то по датски, а затем поведала по-английски о том, что закончилась посадка на рейс компании KLM 2308 Копенгаген - Москва. Какая посадка? Как это, черт возьми, закончилась? Я ошалел. Через час только должна начаться регистрация! Наверное, я номер рейса перепутал... Я вытащил билет и воззрился на него. Нет, все правильно. Тогда в чем же дело? Размышлять было некогда: кофе и коржик полетели в урну, я подхватил чемодан и вихрем понесся к своему гейту. Гейт был пуст. Все пассажиры уже прошли в самолет. Миловидная девушка в белой форменной блузке с синими нашивками быстро проверила мой билет, выдала мне посадочный талон и в темпе препроводила в рукав, ведущий к самолету. Я ворвался в рукав и помчался к самолету как вепрь, которому смазали скипидаром не буду уточнять какое место. Техники-служащие немедленно закрыли за мной вход в рукав, и я ворвался в тесный салон самолета под неодобрительные взгляды двух стюардесс и мужчины в летной форме. Никто не любит опоздавших.
 
  Впрочем, я думал вовсе не о том, кто что любит или не любит, а о том, как могло так получиться, что мои часы отстали почти на два часа: как я ни бежал, я все же успел сличить время, которое показывал мой распрекрасный Сейко с тем, что показывали настенные часы в аэропорту. Ерунда! Мистика! Я специально выставлял часы на местное время, секунда в секунду, у меня так заведено. Остановиться часы такого класса как те, что у меня на руке, могут только если их привязать к противотанковой гранате и эту гранату подорвать. Ладно, разберусь чуть позже. Надо остыть.
 
  Что такое самолет? Это огромный, тяжелый железный огурец, летающий как гнутая фанера братьев Райт над Парижем, потому что есть это омерзительное уравнение Бернулли... Я убежденный поклонник Архимеда и братьев Монгольфье, а братьев Райт и Бернулли ненавижу до дрожи в коленках. Не было бы этого Бернулли, не было бы и братьев Райт, не было бы и железных огурцов с крыльями - наверняка придумали бы что-нибудь поизящнее...
 
  Летающий огурец, битком набитый семечками-пассажирами, и у одного из них в кармане - затычка Ризенбаума.
 
  Самолет взлетал на редкость необычно - он очень вяло набирал высоту, а затем неожиданно сделал круг и только тогда пошел вверх несколько круче. Пассажиры беспокойно ёрзали и переглядывались. Минут через пять командир корабля по внутренней связи извинился перед пассажирами за волнения при взлете и объяснил, что диспетчер попросил его срочно освободить воздушный коридор для аварийной посадки самолета французской авиакомпании, у которого неожиданно возникли проблемы с двигателем.
 
  И тут меня пронизала догадка: наверняка тут не обошлось без затычки Ризенбаума! Черт побери! Она работает! Ну конечно: я машинально щелкал авторучкой туда-сюда, а сам думал о том, чтобы куда-то девать лишних пару часов, а потом - я точно это помнил - я подумал о пологом взлете... И вот - на тебе! Слава богу, я не скомандовал затычке что-нибуль такое, отчего... Меня слегка передернуло. Надо быть поосторожнее с этой затычкой - опасная игрушка и непростая. Уж лучше бы это была мистификация - неожиданно подумалось мне.
 
  Я сидел, поглядывая в иллюминатор, и размышлял над ситуацией, которая неожиданно и кардинально изменилась. Во-первых, прибор должен быть постоянно со мной. Нельзя оставлять его ни на минуту. А вдруг я его потеряю, а кто-нибудь нажмет на кнопу авторучки, а я подумаю в этот момент что-нибудь такое... нет, лучше об этом не думать. Вдруг кнопка на авторучке нечаянно нажалась, когда я засовывал чемодан на полку для багажа? Меня прошиб липкий холодный пот. Стараясь ни о чем не думать, изо всех сил пытаясь задержать течение мыслей, я осторожно, как гремучую змею, вытащил затычку из кармана. Слава богу - красной точки нет. Я вздохнул с облегчением, но почти сразу же меня облил ледяной страх: а что если бы затычка была включена, а я в это время командовал себе остановить свои мысли? Услужливая затычка немедленно остановила бы их раз и навсегда. Я теперь бы летел в этом самолете как безмозглый овощ-инвалид, пуская слюну, и мою коляску сопровождала бы пара сиделок.
 
  Придя в себя и кое-как приглушив в себе страх, я взял затычку в руки и стал думать о том, какой можно найти выход из ситуации. В иллюминаторе под неплотной завесой рваных облаков, не спеша, поворачивалась земля, похожая на школьную карту, заляпанную манной кашей. Что делать? Извечный русский вопрос приобрел особую актуальность из-за наличия в руках страшной затычки, которую срочно было необходимо обезвредить как бомбу с часовым механизмом.
 
  Итак, надо прежде всего каким-то образом отказаться от этой дурацкой кнопки и красной точки. Ризенбаум предупреждал, что в конструкции прибора лучше ничего не менять... Плевать! Я лучше знаю, что мне делать. Надо перепрограммировать затычку так, чтобы мои мысли не воспринимались как команды, если я этого не хочу. А как мне это сделать? А очень просто. Я могу сделать так, чтобы мысли воспринимались как команды только в том случае, если я сперва мысленно воспроизведу команду, а затем специально подумаю о затычке, которая должна эту команду исполнить. Просто и гениально! Я уже хотел было включить затычку и ввести команду, которая должна была это исполнить, но неожиданно я понял, что ровным счетом ничего этим не добьюсь.
 
  Ведь я и так теперь все время буду думать об этой проклятой затычке.
 
  Всем давно известна древняя история о том как некий алхимик, открывший секрет философского камня, передал его своему ученику, но предупредил, что во время манипуляций со снадобьями, он никак не смел думать об обезьяне - старой плешивой обезьяне с голым красным задом. Много раз пытался ученик приступить к изготовлению камня, и каждый раз его первой мыслью была мысль об обезьяне.
 
  Вот так и я теперь не смогу не думать о затычке. Я буду все время бояться, как бы затычка не натворила бед, буду думать о ней постоянно... Вряд ли затычка сможет разобраться, думаю ли я о ней, потому что хочу, чтобы она исполнила мою команду, или я о ней просто думаю, как ученик алхимика об обезьяне. Значит, и в этом случае она исполнит любую команду, даже если я думал просто так, и ничего от затычки не хотел. Чёрт возьми!
 
  Нет, надо что-то делать! Что же делать?.. что делать... Самолет внушительно тряхнуло. Мое тело тоже основательно тряхнуло вместе с самолетом, и от толчка рука непроизвольно нажала на кнопку затычки-авторучки. Самолет продолжал вздрагивать и вибрировать. Только турбулентностей мне и не хватало для полного счастья - подумал я, и в тот же момент самолет и все в нем находящееся, в том числе и мое слегка припотевшее от страха тело, неистово затрясло. Казалось, все черти с Вельзевулом во главе разом выскочили из преисподней и стали трясти и раскачивать наш железный огурец. Послышались испуганные возгласы пассажиров. Моя рука судорожно вцепилась в затычку, на которой зловеще светилась красная точка. Одной проблемы было мало: теперь еще и тряска доконает,- пронеслось в голове,- Хоть бы кончилось поскорее это родео!.. И в тот самый миг как я это подумал, тряска пропала так же внезапно, как она и началась. Я тупо уставился на затычку, а затем быстро щелкнул кнопкой. Красная точка исчезла.
 
  Я повернул рычажок у себя над головой и направил струю воздуха прямо себе в лицо. Воздух приятно холодил, и через некоторое время я отдышался и осторожно отправил авторучку Паркер в карман пиджака. Затем я слегка размял уставшие от стискивания авторучки пальцы, помассировал себе веки и ушные раковины, чтобы успокоиться и снять напряжение, и повернул голову к иллюминатору. Вверху раскинулось необъятное, почти космическое небо, его ослепительное черно-голубое сияние завораживало, напоминало о галактических просторах, а внизу, на необозримой глубине громоздились призрачные торосы и снежные поля облаков.
 
  Стоп, приятель! -- неожиданно в моем мозгу сработал сигнал тревоги. Ни о каких галактических просторах сейчас лучше не думать, а то затычка тебя отправит туда раньше чем ты успеешь сообразить, что произошло. Рано расслабляться, рано! Надо думать о том, как обезвредить затычку Ризенбаума.
 
  Я вытащил авторучку из кармана и снова зажал ее в руках. Почему-то так мне было спокойнее. Ведь иногда авторучки открываются в кармане и пачкают подкладку. Бог весть что может случиться, если нечаянно откроется эта авторучка. С другой стороны, не держать же мне ее теперь всю жизнь в руках! Приехать домой и запереть затычку в сейф? А вдруг сейф украдут вместе с затычкой! А что если пойти на завод и положить эту мерзость под пресс? Или бросить в концентрированную серную кислоту? Нет, не выйдет. Одному черту известно, что может случиться со мной и со всем миром, если я попытаюсь сломать или уничтожить затычку. Нет, надо искать другой выход, надо придумать способ, как ей безопасно управлять.
 
  Та-а-а-а-к... Безопасно управлять... Предположим, что я смогу заставить затычку различать, когда я думаю о ней просто так, а когда я хочу подтвердить команду, чтобы затычка эту команду выполнила. А вдруг я заболею или сильно устану или даже на кого-то страшно разозлюсь и специально дам затычке такую команду, что нигде потом камня на камне не останется? И тогда даже подтверждение команды не поможет. Когда обозлён до чертиков, можно такого понаделать! Где же, где он, выход из тупика?!
 
  Я сидел, не выпуская из рук авторучку Паркер. Самолет опять стало слегка потряхивать, солнечные блики пропали. В иллюминатор было видно, как слегка подрагивает серебристое крыло нашего железного огурца, с силой разрезая белесую муть неба.
 
  Неожиданно словно заноза в палец, в мое сознание вонзилось сомнение. Я зря обрадовался, подумав, что нашел хоть частичное решение. Ерунда! Решения по-прежнему никакого нет. Как же я сразу этого не понял: ведь если я сперва подумаю команду, а потом, после команды, подумаю о том, чтобы затычка ее исполнила - будет уже поздно, да и ни к чему об этом думать, потому что затычка выполнит команду немедленно. Для нее окончание ввода мысленной команды и есть подтверждение ее немедленного исполнения. Вряд ли мне удастся перепрограмировать затычку так чтобы она поняла, что команду надо подтвердить, прежде чем её выполнять. Ведь я должен дать знать затычке, что я подтверждаю какие-то определённые мысли, а это значит, что я должен подумать подтверждаемые мысли еще раз, чтобы затычка поняла, что именно их я подтверждаю. А что если я подумаю вместо тех мыслей, которые надо подтвердить, какие-то другие мысли? Тогда затычка выполнит совсем не ту команду, которую я хотел подтвердить. Вот проклятье!
 
  Стоп! А что если поменять местами команду и ее подтверждение? Ну конечно! Нужно сперва подумать о том, что вот сейчас я хочу, чтобы затычка выполнила мою команду, которая сейчас последует, а после этого уже можно подумать и саму эту команду. Нет! И так тоже ничего не получится. А вдруг я попрошу затычку выполнить команду, а потом вместо команды случайно подумаю что-нибудь не то, а затычка это "не то" выполнит? А если я попрошу затычку не просто выполнить команду, которую я передам вот сейчас, а одновременно и подумать саму команду, которая только еще будет, а потом подумать эту команду второй раз, и тогда затычка будет знать, что ее можно исполнять. Хм! Но что будет делать затычка, если первый и второй вариант команды будут различаться между собой? Нет, лучше не пытаться идти по этому пути.
 
  Черт побери! Как же мне обезопасить свои мысли от этой проклятой затычки, уберечь их от проникновения того, чего мне думать не следует? Собственно, в обоих случаях получается, что я должен сперва мысленно приказать затычке сделать то, что я вот сейчас вслед за этим подумаю, но при при этом известить ее, что думать я буду вот конкретно об этом и о том, а все остальное надо игнорировать. Но когда я попробую сообщить затычке, что сейчас я дам мысленную команду, и команда будет содержать такие-то мысли, то я должен эти мысли подумать, правильно? И значит, я могу ошибиться уже на стадии предварительного продумывания команды для затычки. Или на стадии окончательного ввода команды. Проклятье! Никакого выхода. Я пойман в замысловатый капкан, которого по навности не разглядел и сам смело вступил в него ногой.
 
  Гул двигателей, шипение воздуха, гадкие мысли и безнадежное состояние духа вцепились в мою голову мертвой хваткой. Голова гудела, звенела и раскалывалась от невыносимой боли. Стучало в висках, в глаза словно насыпали красного перца.
 
  Боже праведный! Почему ты смолчал, почему не вразумил, не одернул меня, когда я с энтузиазмом забирал эту жуткую штуковину у двух злых копенгагенских троллей? Я всегда думал, что я - крайне рассудительный человек и управляю своими мыслями как нельзя лучше. А на поверку оказалось, что я вовсе и не хозяин в своей голове. И самое неприятное - это то, что я понял это только когда заполучил на свою голову эту проклятущую затычку - наигнуснейшее изобретение рода человеческого, из всех с какими я когда-либо сталкивался!
 
  Проклятье! И ведь не выкинешь эту дрянь в урну, не сломаешь, не продашь, не отправишь почтой на другой конец света - она и оттуда тебя достанет! Господи, каким счастливым человеком я был, пока у меня в кармане не появилась затычка Ризенбаума!
 
 
 
 

IV.


 
  И я один, как лодка в океане,
  И весла бросил прочь,
  Я буре буду рад,
  Я почему-то думал, счастье не обманет
  Всего лишь день назад,
  Всего лишь день назад...
 
  Константин Никольский
 
 
  Постепенно мне удалось прийти в себя и заставить себя мыслить ясно и ровно. Головная боль немного улеглась, хотя и не отпустила голову вполне. Под монотонный, надоедливый гул двигателей и чуть слышное шипение воздуха из вентилятора над моим креслом, я тщательно обдумывал ситуацию, пытаясь не упустить никаких деталей. Затычка покоилась в кармане пиджака: когда я туда ее засунул, я не помнил. Тоже ничего хорошего. Так её и потерять недолго. Или случайно нажать, что вобщем, не лучше.
 
  Итак, что же получается? Во первых, выяснилось, что я не хозяин в своей голове, и не могу полностью контролировать течение своих мыслей, заставляя себя думать то что надо, и не думать то чего не надо в нужные моменты времени. Во вторых, у меня в кармане лежит бомба, которая может перевернуть вверх дном весь мир, если я нечаянно подумаю что-нибудь не то. В комбинации эти два фактора могут привести мир к катастрофе.
 
  Стоп, идиот! О каком мире ты говоришь? Нет его у тебя больше - пронеслась отчаянная мысль, и вновь я с надсадной болью в голове попытался успокоить себя, отключить эмоции и включить рассудок... Спокойно, парень, спокойно! Расслабься и подумай об этом, не торопясь и без надрыва.
 
  Итак, дело осложняется тем, что есть еще и третий фактор, о котором я раньше не подумал.
 
  Действительно - даже если я смогу наилучшим образом управлять своими мыслями и этой злополучной затычкой, и спокойно перекраивать мир по своему вкусу, то в результате выходит, что меня окружает уже не тот мир, в котором я привык существовать: мир, независимый от моих мыслей. Теперь этот мир рухнул, исчез, ушел в небытие. Остался только я, я один, один во всем свете, а весь остальной мир - суть воплощение моих собственных желаний, моего видения этого мира, не реальность, а лишь моё воображение, мои мечты о реальности...
 
  А так ли они хороши, это воображение, эти желания и мечты? Не станет ли мне скучно в обнимку с моим миром, в котором нет ничего помимо меня и моих явных и тайных мыслей? Боже мой! Как, оказывается, легко потерять целый мир!.. Я потерял его незаметно, в один миг - потерял настоящий мир, мир действительных, столь непостижимо и благостно неподвластных мне вещей, и остался один в иллюзорном мире своего одиночества. Я могу быть в этом мире бессмертным... вероятно, я легко смогу стать его властителем на вечные времена. Но что это меняет? Ведь этот мир - всего лишь призрачное порождение моих мыслей, моих желаний, меня одного... Один, навек один! Боже мой! А сыновья, Славик с Костиком, а Инка, моя жена? Что с ними теперь будет, что эта проклятая затычка с ними сделает? Ведь я часто о них думаю и всегда хочу, чтобы они были лучше чем они есть... Господи! А вдруг у меня не хватит сил противостоять искушению сделать их лучше, совершеннее? Включу затычку, подумаю о них что-то и нечаянно усовершенствую так что в монстров их превращу ненароком... Боже мой!
 
  Когда я - ступенька за ступенькой - поднимался по служебной лестнице вверх, в кропотливой и упорной борьбе, разве не красивая мечта о свободе и могуществе согревала моё сердце и придавала мне сил? И вот теперь у меня в кармане лежит дьявольское порождение прогресса, невероятное изобретение, которое с легкостью может подарить мне Свободу, Могущество и Вечность - то, за что боролись и гибли все предшествующие поколения... Философский камень вечной молодости, вечной силы, вечной удачливости... Господи! Как это прекрасно, величественно!.. Но почему же я так несчастлив? Почему я заранее так одинок в своем призрачном, никому не нужном величии? Может быть, потому что окончена борьба? Не с кем помериться силой? Все признают мою силу без борьбы. Не у кого и незачем пробуждать любовь? Да - меня и так могут обожать, безо всяких усилий с моей стороны. Нет больше мифа, нет героя, нет риска восхитительных приключений с сомнительным исходом... Нет кропотливой упорной работы со скромным результатом, который ценится больше всего из-за тех лишений, времени и усилий, которые были положены на его достижение. Я так привык за все платить... А теперь мне не надо платить вовсе... И это, оказывается, так страшно! Все известно заранее, все читается в моих мыслях с того самого момента как они пришли ко мне в голову. Да, я бесконечно могуществен, но я не свободен... Нет, я совсем не свободен, хотя и могуществен... как древний джинн, раб лампы... Я современный джинн, я раб своих мыслей, я раб затычки Ризенбаума! Боже мой!..
 
  Стоп! Только не поддаваться панике, ни в коем случае не паниковать и не психовать! Пока еще ничего страшного не произошло. Надо держать себя в руках в любой ситуации и мыслить четко! Не будь тряпкой, Серёга, будь мужиком!
 
  Я слегка накричал на себя и неожиданно вспомнил, что однажды, когда я так же внутренне на себя накричал, мне удалось выиграть чрезвычайно трудные переговоры с японцами о продаже одной из наших технологий утилизации химических отходов. Японцы оспаривали патентную чистоту наших разработок, утверждали, что у них в лабораториях все это было сделано на полгода раньше и хотели таким образом купить у нас все задешево - просто, чтобы не обижать. В какой-то момент я перестал мыслить четко и почти поддался на нажим, и только внутренне накричав на себя, я сумел успокоиться, сосредоточиться, и сам стал задавать темп и направление переговоров. В результате я перехватил инициативу, и в конце концов настырные японцы выложили таки немало своих иен, переведя их предварительно в доллары, и прониклись к нашей компании и ко мне лично должным уважением.
 
  Такие переговоры - это как хождение по тонкому стволу дерева над пропастью. Чуть-чуть оступился, потерял равновесие - и тебе обеспечено несколько секунд захватывающего полета. Стоит посмотреть вниз - и сразу глаз как бы выискивает то место, куда ты брякнешься через эти самые несколько секунд. Вниз смотреть нельзя.
 
  Ах ты чёрт! Так вот в чем причина! Ну конечно же! Для меня сейчас с этой затычкой в руках думать - все равно что идти по бревну через пропасть. От страха и напряжения мысли путаются и сбиваются. От ужаса перед неизведанным в голову лезет всякая ахинея и чертовщина. А ведь пройтись по такому же бревну, когда оно поднято на полметра от земли - пара пустяков. Страх дезорганизует действия. Он сбивает мысли точно так же как он сбивает процесс ходьбы и удержания равновесия. Значит мне надо просто не бояться - и тогда я смогу четко думать о том, о чем мне надо. Тогда и затычка будет делать только то что я ей приказал, и не принесет никакого вреда. Ну вот... кажется, уже теплее!
 
  Я взял в руки авторучку Паркер и слегка прижал пальцем кнопку. И вдруг снова меня кольнула тревога - я даже почувствовал этот укол физически - как будто с размаху укололи в шею булавкой. Кровь отлила от лица, на лбу проступил холодный пот, и в животе появилось такое ощущение, словно туда неожиданно запрыгнула толстая чёрная жаба с липкой кожей. Сосед по креслу оторвался от своего журнала и посмотрел на меня с некоторой тревогой:
 
  -- Do you need some help? Would you like me to call a flight attendant for you? -- осведомился он с американским акцентом, с беспокойством вглядываясь в мое лицо.
 
  Только этого мне не хватало - обратить на себя внимание окружающих.
 
  -- Oh no, thank you sir. -- ответил я,-- I'm okay.
 
  -- God almighty! You're as pale as a ghost!
 
  -- It's my diabetis pills, I forgot to take'em in time -- соврал я первое, что пришло мне в голову. - But I already took one and I'm all set right now. Thank you so much for your help! - Я постарался через силу улыбнуться.
 
  -- Are you sure you're okay? - американец и сам несколько побледнел. А у меня, вероятно, был такой вид, что краше в гроб кладут.
 
  -- Yes, I'm positive. -- Последнюю фразу я произнес чуть тверже остальных. Экий чувствительный дядечка. Наверняка верующий. Очень смешные они, эти граждане Нового света.
 
  Сердобольный пожилой американец еще раз внимательно посмотрел мне в лицо сквозь толстые линзы дорогих очков, попросил непременно побеспокоить его, если вдруг понадобится помощь, а затем вернулся к чтению своего журнала.
 
  Самолет наш слегка накренился, видимо меняя курс. Пора и мне поменять курс в своих попытках обхитрить чёртову затычку. Итак, совершенно очевидно, что мне мешает страх. Но ведь я боюсь затычки только тогда, когда собираюсь ей воспользоваться, правильно? Правильно. И этот страх мешает мне пользоваться ей нормально, потому что в голову лезет всякая жуть, именно те самые страшные вещи, которые больше всего боишься подумать. А вот если я буду приказывать затычке что-то сделать, и при этом о самой затычке не думать, тогда я буду думать в обычном режиме, безо всякого страха - и никаких наводок, никаких чудовищных фантазий, порожденных страхом, не будет. Будет нормальная работа. Представим, что со мной случилось что-то серьезное и экстренное: тогда я наверняка буду усердно думать о том, как мне избежать неприятностей, а о самой затычке мне и вспомнить будет некогда, и затычка воспримет мои мысли как приказ к действию. И даже если я просто столкнусь с трудной проблемой, я буду думать об этой проблеме постоянно, даже во сне... я непременно буду думать о ней даже тогда, когда не буду думать о затычке. И тогда затычка опять воспримет мои мысли как команду и поможет мне найти выход из ситуации - это она умеет очень хорошо. Ага! Есть все-таки способ превратить затычку из врага в друга, надо просто хорошо подумать - в этом всё дело.
 
  Еще очень ценно в моём решении то, что у меня не будет искушения сознательно подбить затычку на что-то великое и значительное. Ну ее в болото, эту Вечность, Могущество и Свободу. В большом количестве все эти замечательные вещи скорее вредны чем полезны. Во всем нужна прежде всего мера.
 
  Итак, великие свершения отменяются. Но, кстати, не только они. При таком положении дел, если мне нужно будет решить какой-то пустяк, и придется обратиться за помощью к затычке, перепрограммированная затычка не сработает. Ведь она будет принимать мысленные команды только тогда, когда я о ней не думаю. Впрочем, мне ведь было рекомендовано ни в коем случае не беспокоить затычку по пустякам. Ну что ж, кажется выход найден, и очень неплохой. Здорово!
 
  Я глубоко и облегченно вздохнул и нажал кнопку вызова бортпроводницы. Американец оторвал нос от журнала и вскользь глянул на меня. Я улыбнулся ему и вежливо кивнул. Он тоже улыбнулся, кивнул в ответ и продолжил чтение. Налив принесенную стюардессой по моей просьбе минеральную воду в пластиковый стаканчик, я начал делать маленькие глотки, представляя себе, как я сейчас перепрограммирую затычку, так чтобы она выполняла мои приказы только тогда, когда я о ней, затычке, не думаю. Как только я перестану о ней думать, вот тут я ее и включу... что??? Стоп!!! От неожиданности я чуть не поперхнулся любимой минералкой Evian. Ведь если я буду включать затычку, я о ней подумаю. Значит, затычка не сработает. Чёрт! Что ж за проклятье такое?!
 
  А что если просто включить затычку и больше не выключать её никогда? Ведь когда я о ней думаю, она все равно не подействует. Правильно! А если так, то за каким чертом мне вообще нужна эта авторучка? Пусть затычка будет незримой, невидимой, нематериальной, и действует именно так, как я только что придумал. Сейчас я допью минералку, сосредоточусь и скомандую затычке, как она в дальнейшем должна работать. Главное - не бояться. Главное - четко и уверенно ввести эту команду.
 
  Я крепко сжал ручку Паркер в ладони, закрыл глаза, набрал воздуха в легкие, как перед ныряньем в воду, сосредоточился, а затем резко нажал на кнопку и мысленно приказал затычке действовать тем же способом, что и раньше, но только тогда, когда я о ней не думаю. Я также приказал затычке стать нематериальной. После этого я открыл глаза и посмотрел на авторучку. Никаких видимых изменений. Команда не принята? Затычка не сработала?
 
  И тут я увидел, что хотя колпачок авторучки по-прежнему нажат, красной точки не видно, а из хвостика авторучки высовывался кончик пишущего узла, который раньше там никогда не появлялся. Затычка Ризенбаума, повинуясь моей воле, покинула авторучку Паркер и удалилась в небытие. А авторучка стала обыкновенной авторучкой, каких пруд пруди. Победа, победа! Полный успех! Вот что значит умение владеть собой и не поддаваться панике.
 
 

V.


 
  If I were to sleep
I could dream
If I were afraid
I could hide
If I go insane
Please don't put your wires in my brain
 
  Pink Floyd
 
 
 
  Сразу после того как я перепрограммировал затычку, на меня пудовыми гирями навалилась жуткая усталость. Последними усилиями воли я засунул в карман обезвреженную авторучку, откинулся в своем кресле на положенные полтора миллиметра - в экономическом классе особо не откинешься - и стал проваливаться из нереальности своей новой яви в нереальность сна. Удивительная вещь - сон. Точнее, не вещь, а процесс. Мой школьный приятель Володя Каверин сразу после школы поступил в первый мединститут, а я в тот же год - в Плехановский. В результате я стал финансистом и руководителем предприятия, а Володя - главным врачом психоневрологического диспансера. Мы с Володей поддерживали довольно тесные отношения, так как наши супруги - моя Инна и его Виктория приходились друг другу двоюродными сестрами. Собираясь за рюмкой чая, мы любили потрепаться обо всяких вещах, и как-то я спросил Володю, что он знает о природе сновидений.
 
  Дело в том, что мне периодически снились "вещие" сны, в которых я предугадывал, как поведут себя партнеры по бизнесу в нестандартной ситуации, какое решение вынесет арбитражный суд и с какой формулировкой. Я просыпался и уже знал ответы на вопросы, которые мне не удавалось решить наяву. На мой вопрос Володя стал отвечать весьма неожиданно. Он рассказал, что существует быстрый и медленный сон. Я никак не мог понять, как это можно спать быстро или медленно. Ведь спать - это не бежать и даже не идти. Но все оказалось до обидного просто. Ученые со смешным названием "электрофизиологи" изучали потенциалы мозга спящих животных и человека, подключая к нему электроэнцефалограф - усовершенствованный вариант обычного осциллографа с самописцем. Анализируя записи, они обнаружили смену быстрых и медленных ритмов, соответствующих различным фазам сна. Выяснилось, что сновидения связаны с быстрой фазой сна, то есть когда стрелка дрожит и оставляет на бумаге мелкую дребедень, а не плавные волны. В это время глаза двигаются под веками, мускулы напрягаются, тело меняет позу. Наша серая кошка Брыська в это время еще жалобно взмякивает или горестно всхлипывает, свернувшись калачиком на диванной подушке. Может быть, она вспоминает во сне как она однажды подавилась костью из сырой рыбы, хищнически украденной из раковины, где она размораживалась. По счастью, Слава, мой старший сын, рано пришел из школы, вытащил из раковины хрипящую полудохлую кошку и вынул кость из горла пинцетом. Кошка Брыська ответила своему спасителю пламенной любовью и всегда приносила ему и складывала на подушку пойманную добычу - придушенных мышей и погрызанных чёрных тараканов, которых она исправно ловила в продуктовом магазине в доме напротив. Однажды зимой Брыська приволокла в обрывке полиэтиленового пакета полкило мороженого мясного фарша, украв его с чьей-то форточки, и фарш растекся по постели.
 
  С той поры мой отпрыск стал запирать свою спальню, а преданное животное жалобно мяукало и терлось под дверью со слабо шевелящейся добычей в острых кошачьих зубах. Однажды мой сын задал вопрос, который привел моего друга в замешательство:
 
  -- Дядя Володя, а как можно по этим кривым и волнам определить, что человеку снится или что он думает?
 
  Володька чуть не подпрыгнул до потолка, а потом стал долго объяснять, что по этим кривым ничего такого узнать нельзя, а можно только определить, в каком состоянии находится мозг - степень бодрствования, фазу сна, степень активности анализаторов... Что такое анализаторы ни я, ни тем более Славка, так и не поняли, и Володя перешел от премудростей электроэнцефалографии к предложению съездить на рыбалку, развести хороший костер, наловить рыбки и сварить уху. Так мы и сделали. Уха получилась на славу. Народ резвился у костра, а мне неожиданно вспомнилось пионерлагерное детство. Закрытие смены, прощальный костер, который тогда казался огромным, торжественным и полным таинственных сил, снопы рассыпающихся искр во тьме и песня исполняемая хором:
 
  Гори, костер, подольше,
  Гори, не догорай!
  А завтра лагерю скажем:
  Прощай, прощай, прощай!
 
  Я никогда не думал в детстве о странностях слов этой песни. Ведь если костер никогда не догорит и так и будет гореть во тьме целую вечность, значит смена так никогда и не закроется, и "завтра" никогда не наступит, и даже солнце не взойдет? И мы так и будем сидеть целую вечность во тьме у этого костра? Надоест! Скучно станет, а потом даже страшно... Так почему же тогда "не догорай"? "Остановись мгновенье, ты прекрасно!" С маленькой поправочкой: прекрасно, пока его нельзя остановить, а очень хочется. А вот если можно остановить - сразу задумаешься, а так ли оно прекрасно... И так во всем... прекрасное неуловимо... счастье не остановить... что-то есть нелепое, чудовищное в том, чтобы остановить, законсервировать прекрасное мгновенье и заставить человека переживать его до скончания века. Похоже скорее на пытку, чем на счастье. Разум отказывается воспринять такую возможность. Как хорошо, когда кривые твоих мыслей и чувств никому не ведомы и не могут быть расшифрованы никакими энцефалографами! Счастье должно быть от Бога, оно должно быть всегда внезапно и неожиданно, как сноп искр, выбрасываемый горящим костром. Но ведь костер не может гореть вечно...
 
  Неожиданно ожила и зашевелилась толстобрюхая жаба, запрыгнувшая без спроса ко мне в живот.. Будет оно теперь тебе неожиданное счастье, жди, -- буркнула жаба. -- У тебя в кармане лежит затычка Ризенбаума, которая знает каждую кривульку твоих мыслей, каждую завитушку и черточку твоей чертовой энцефало-, а вернее, мыслеграммы, и только и ждет, затаившись в засаде, чтобы сделать твои мысли явью. Будет тебе остановившееся мгновенье. Будет... будет... буррр.... буррр.... буррр.... Жаба неуклюже перевалилась с боку на бок и забурчала раздутым жабьим горлом стихи о прекрасном, чудном мгновенье, какую-то жуткую скрипучую смесь из Пушкина и Гёте... Прекрасное мгновенье влетело как назойливый комар в форточку и закружилось над моими мыслями с звенящим писком, настойчиво требуя, чтобы его остановили. Жаба молниеносно выбросила липкий язык, и прекрасное мгновенье с писком унеслось в черный провал жабьей пасти. Проглотив прекрасное мгновенье, неприятное земноводное еще раз легонько выстрелило языком изо рта, просто так, для порядка, после чего приосанилось, надуло оплывшее белое брюхо и сказало по-английски: "Внимание, прослушайте сообщение командира корабля", а затем повторило эту же фразу по-русски.
 
  Тут я почти полностью проснулся как раз для того чтобы прослушать сообщение командира экипажа о том, что маршрут полета изменен в связи с необходимостью облететь зону урагана, и посадка предполагается часа на два позднее чем по расписанию. Я вынул авторучку Паркер из кармана и пощелкал. Где-то теперь моя затычка... Хорошо, что я сумел ее перехитрить и укротить, что я не могу остановить мгновенье по своему желанию. Я снова с облегчением закрыл глаза, и сплошной поток света рассыпался на мириады искр, искры закружились перед мысленным взором, они взлетали вверх, рассыпались и падали... Гори, костер, подольше, гори, не догорай... А хотел ли бы я, чтобы костер моей жизни горел и не догорал никогда? Право не знаю... Ведь этот костер жизни принадлежит не мне... Я - всего лишь одна из его искр, которая вспыхнула и горит в своем кратком полете, ничего не зная о самом пламени костра... Затычка Ризенбаума дала искре возможность управлять пламенем костра. Но зачем маленькой искорке такая великая возможность? На что она может ее направить? Искра может только обжечь и погаснуть. Тогда, в детстве, стоя у костра и любуясь искрами, я чувствовал себя столь далеким, столь не сопричастным горящему пламени и восхитительному свечению мириадов искр, что мне хотелось от отчаяния броситься в этот костер. Правда, я довольно скоро нашел компромисс: проследив за полетом искр, я выбрал самую большую из них, осторожно подобрал ее маленькой щепочкой и отнес подальше от костра, куда не достигал его свет и тепло. Там, в прохладной бархатной темноте, почти осязаемой руками, вдали от вспышек и треска дерева, мучительно погибавшего в пламени костра, вдали от своих веселящихся товарищей, я наслаждался одиноким таинственным свечением единой искорки, которую одну я посмел взять от необъятного вселенского огня, и к которой одной только я чувствовал себя сопричастным. Ее ровный потусторонний свет казался мне гораздо понятнее огромного полыхающего пламени, и все же я оставался неизмеримо далек от таинства ее внутреннего свечения. И тогда я схватил эту искорку и сжал ее в кулаке изо всех детских сил. Было очень больно, но я стерпел. Потом утром повариха в столовой смазала мне постным маслом пузыри на ладони.
 
  Стал ли я с тех далеких пор ближе к загадке внутреннего света, к загадке счастья?
 
  Мерцающий красноватый свет маленького горящего уголька из моего детства становился все более ровным, неподвижным и четким перед моим мысленным взором, и под конец сфокусировался в ярко-красную точку, которая встала неподвижно на фоне грязно-лиловой черноты закрытых век и не думала исчезать. Где-то я эту точку видел, совсем недавно. Где? Жаба в моем животе беззвучно гавнула, раскрыв пасть кошелкой как графиня Маульташ. А может, никакая не жаба, а просто оборвалось что-то внутри, сердце ёкнуло. Господи, ну почему я не дома, что мешает мне скорее попасть домой и оказаться в своей постели, а не в этом тесном утомительном кресле в треклятом железном огурце... Красная точка перед глазами ярко вспыхнула, словно какой-то близкий знакомый подмигнул мне хитро и интимно. Я поправил подушку, натянул на голову одеяло, повернулся на другой бок и уснул глубоким сном.
 
 
 

VI.


 
  You raise the blade, you make the change,
  You rearrange me till I'm sane.
  You lock the door and through away the key,
  There's someone in my head but it's not me.
 
  Pink Floyd
 
 
  Когда я погружаюсь в глубокий сон, я чувствую себя как автобус, из которого вышел водитель. Пустой автобус остается на земле, а в неведомую высь поднимается таинственный дирижабль, плавно покачивая гондолой, в которой тоже никого нет. Исчезает мое тело, забывается история моей жизни, а потом наступает небытие. Впрочем, довольно часто небытие всё же не наступает, потому что взамен исчезнувшего меня появляется что-то другое, меня ничем не напоминающее. Например, приходят странные животные или прилетают неведомые птицы. Иногда появляются книги, которые читают сами себя и перелистывают свои страницы, чуть слышно шурша. Бывает в моих снах небо, в котором одновременно находятся солнце, звезды и луна, ничуть не мешая друг другу, а иногда по странным обстоятельствам в мой сон забредают чужие мысли, потерявшие своих хозяев, - мысли неизвестных мне людей, с которыми я никогда не встречался наяву. А потом я просыпаюсь - и в момент возвращения блудного дирижабля обратно на землю, незнакомый странный мир быстро исчезает, и на пустующее водительское место привычного автобуса моих будней вновь воцаряется мой старый знакомый - тот, кого я фамильярно называю словом "я", а все прочие называют моим собственным именем.
 
  В этот раз вместо меня появились горы, в которых я никогда не бывал. Вершины в облачной дымке, склоны, обильно поросшие густым лесом и кустарником, ущелья со змеящимся серпантином дорог. Горы становились все более дикими, каменистыми и неприступными. Появились громадные черные скалы, потом пещеры со свисающими сталактитами, в этих бездонных пещерах трепетало многократно отраженное эхо, и тускло блистали слюдяные искры на каменных стенах. Потом скалы стали осыпаться и складываться в фигуры, как в компьютерном тетрисе, и под конец они неожиданно сложились в хорошо знакомое мне огромное здание обкома партии, в котором мой отец проработал двадцать два года без малого. Последние несколько лет он провел на должности зама первого секретаря по партийному строительству, а затем по идеологии.
 
  Никогда и нигде в стране не было менее подходящего человека для пропаганды коммунистической идеологии, чем мой почтенный родитель, кандидат философских наук, для которого мыслительная деятельность стояла на первом месте, опережая голод и жажду. Занимаясь изо дня в день обкомовской текучкой и рутиной, он все же успевал читать дома Гегеля и Фихте по-немецки, Фрэнсиса Бэкона и Томаса Мора по-английски, а в переводах - Конфуция, Авиценну и еще каких-то менее известных китайцев и мавров. Докторскую диссертацию по философии и этике конфуцианства отец писал сам от первой страницы до последней, хотя вполне мог поручить это дело своей бывшей кафедре и просто поприсутствовать на собственной защите. Мне, во студенчестве, отец нередко помогал писать конспекты по марксизму-ленинизму. Я был дотошным студентом, и поэтому у меня весьма часто возникали вопросы, на которые отец отвечал уклончиво и довольно раздраженно: "Я марксистские тексты не комментирую. Мне платят зарплату за их пропаганду, а не за их толкование. Учись, сынок, мыслить самостоятельно и непредвзято". Впрочем, несколько раз мне удалось подслушать тихие беседы отца с матерью, в которых он однажды назвал Энгельса дремучим невеждой, а в другой раз сказал, что Мах, тот самый который из "материализма и эмпириокритицизма", был отличным физиком, оставившим после себя фундаментальное число Маха, в отличие от Ленина, который не разбирался ни в физике, ни в философии, а был всего-навсего гениальным авантюристом и настоящим выродком с моральной и человеческой точки зрения, По словам отца, Ленину удалось сделать столь внушительную карьеру только потому что он, как и современные политики, не брезговал ничем, потому что вообще бесчестные моральные уроды в российской политике в те времена были явлением весьма новым и нечастым. Интеллигентные люди просто не знали, как противопоставить себя этому монстру, не уронив своего достоинства, которое тогда ценилось больше чем жизнь. Впрочем, сказал отец, менталитет нации с тех времен разительно поменялся. Ни чести не осталось, ни романтизма, ни интеллигентности - сплошная унылая прагматика.
 
  К отцовскому счастью, я не был Павликом Морозовым, да и классиков марксизма не сильно любил. Но я четко усвоил, наблюдая за жизнью отца, что не всегда в жизни удается быть искренним со всем миром, а поневоле приходится затаиться в себе и делать то, что необходимо, если хочешь чего-то достигнуть. Парадоксально звучит, но будучи крупным номенклатурным работником, подчиненным строгой партийной дисциплине, отец чувствовал себя гораздо более свободно чем простые граждане, живущие обычной жизнью. Для простых граждан партия изобрела не столь напряженную, но гораздо более унизительную дисциплинарную сетку чем для своей номенклатуры. Регулярные политзанятия, посещение открытых партсобраний, принятие и выполнение соцобязательств, выезд на сельхозработы, демонстрации трудящихся на первое мая и седьмое ноября, художественная самодеятельность с патриотическими номерами в программе... Отец был самолюбивым человеком, с большим чувством собственного достоинства, и поэтому ему было значительно легче руководить всей этой дурью, посмеиваясь над ней про себя, чем подчиняться этой дури на правах, а вернее сказать, безо всяких прав, безмозглого барана из большого советского стада.
 
  Мне не хотелось во всем повторять жизнь отца, и по зрелом размышлении я сказал ему, что не хочу подниматься, как он, по партийной линии, а предпочел бы посвятить свою жизнь изучению финансов. Власть политической партии, даже такого монополиста как КПСС, не вечна, а деньги будут всегда, при любой власти, и люди, знающие законы, по которым живут деньги, всегда будут обладать властью и влиянием вполне достаточными для сохранения своего достоинства и независимости, в любые времена. А партия ваша, -- попенял я отцу, -- как бельмо на глазу. Она уродует экономику, не дает нормально развиваться товарно-денежным отношениям, не дает людям проявить предпринимательскую инициативу.
 
  Смотри, сынок. -- возразил мне отец, -- Сейчас очень много народу нападает на партию. Да, конечно, партия прогнила насквозь, но разрушать ее очень опасно. Вместе с ней может рухнуть всё общество. Реформировать надо партию, аккуратно, терпеливо, делать из партии некомпетентных волюнтаристов-идеологов партию мудрых и осторожных прагматиков, как в Китае. Для этого нужны китайская вековая мудрость и китайское терпение, а в России ни того ни другого никогда не хватало. Вот увидишь, скоро всё полетит к чертям, и в стране наступит полный кавардак. И тогда - и ты, сынок, и вообще вы, наши дети, возможно еще будете жалеть о нашем времени и о наших глупых, лицемерных порядках, которые вы спешите скорее разрушить, не придумав ничего путного взамен.
 
  Я ответил отцу цитатой из Николая Заболоцкого:
 
  Есть в наших днях такая точность,
  Что мальчики иных веков
  Наверно будут плакать ночью
  О времени большевиков.
 
  Отец обиделся на меня - думал, что я над ним подсмеиваюсь, а он этого не выносит. Очень гордый он у меня. Обиделся и ушел в свой кабинет, захлопнув дверь, - читать своего любимого Конфуция. А я вовсе и не думал над ним смеяться.
 
  Когда перестройка отменила обкомы, я стремительно пошел вверх сперва как финансист, а затем как бизнесмен. А отец вернулся на родную кафедру философии, откуда он и был взят в незапамятные времена на партийную работу. Похоронив маму, умершую от рака, он полгода тосковал, ходил небритым, с черными провалами под глазами, а затем неожиданно откликнулся на приглашение и уехал в Новую Зеландию читать в университете лекции по философии, истории и политологии. Так я остался без родителей. Иногда отец звонил мне из Окленда, но звонки по телефону - это совсем не то. Да и о чем говорить? Жизнь-то у нас совсем разная...
 
  А в сущности, отец оказался кругом прав. Жизнь в постсоветской России оказалась отнюдь не сахарной. Сколько грязи повылезло, сколько пены... сколько всего пришлось хлебнуть, пока я пробился и встал на ноги. Сколько раз меня предавали друзья, сколько ловушек мне расставляли на моем пути завистники и конкуренты. Пришлось привыкнуть к мысли, что в бизнесе нет ни друзей, ни врагов. Есть только ситуация, которая и определяет союзников, и союз длится ровно столько, сколько это продиктовано ситуацией.
 
  Я повернулся с боку на бок и мотнул головой по подушке, пытаясь прогнать с глаз долой противную красную точку, которая уже давно стояла перед плотно закрытыми глазами и никак не хотела исчезать. У меня иногда во сне плывут перед глазами цветные пятна, но не такие яркие как эта красная точка, и к тому же они никогда не застревают неподвижно, как в этот раз. Я уже видел эту точку раньше, и при том, определенно, не во сне. Но сон, ожививший в моей памяти прошлое, сделавший его столь ярким и рельефным, неким тайным образом изъял из памяти все недавно произошедшие события, и в отсутствие водителя в моём "автобусе", я ничего не мог вспомнить об этой точке, кроме того, что ничего хорошего с ней не связано. Ощущение одиночества... да... оно было как-то связано с этой точкой.
 
  Маленькая одинокая красная искорка в бескрайней черноте... тоска и одиночество... ничего хорошего...
 
  Да в общем, что хорошего, когда остаешься без родителей, еще не успев вырастить своих детей. Как все-таки несправедливо, когда вот так получается. Тоска по родителям, которую всколыхнул мой сон с яркими воспоминаниями, вдруг прорвалась из затаенной глубины в самое сердце и затрепетала там как сорванная с петель дверная пружина. Эх, как хорошо если бы мать была жива, чтобы мать и отец были рядом, как раньше. Пусть бы даже отец работал в своем обкоме партии... не один ли чёрт, в конце концов, при какой власти жить.. Да хоть при Конфуции! Интересно, лучше бы было отцу, если бы партия осталась у власти? Почему нельзя прожить два варианта жизни, а потом сравнить, что лучше?
 
  Неожиданно в голове коротко и ярко вспыхнула и вновь притушилась красная точка.
 
  Вообще, любая вещь, если подумать, имеет две стороны. Вот, например, водка. Выпьешь чуть-чуть - будет приятно, а выпьешь много - будешь потом мучиться от похмелья. Чёрт, ну неужели нельзя изобрести такую водку, чтобы было только приятно, а похмелья и всей прочей гадости не было совсем? Красная точка в голове вновь вспыхнула, словно подмигнула, а дважды помянутый чёрт возник из ниоткуда, вспрыгнул прямо на меня и начал топтаться по моей груди, сопя и урча, а затем принялся фамильярно обнюхивать мне лицо и нагло тереться о мой нос и подбородок шерстистой физиономией. Я выпростал руку из-под одеяла и сбросил нечистого на пол. Он мягко брякнулся на четыре лапы и обиженно мяукнул.
 
  Тьфу ты, это же никакой не чёрт, а наша Брыська!
 
  С этой мыслью я проснулся, внезапно и резко, с ощущением парашютного рывка в голове. Лица родителей еще стояли перед глазами в последних обрывках сна, но эти обрывки уже смывала реальность, потоком хлынувшая в сознание, словно вода из прорванной плотины. Мысли беспорядочно прыгали от одного события к другому. К моему ужасу, я совершенно не мог вспомнить, как приземлился самолет из Копенгагена, каким образом я добрался домой и лег спать. Как же я мог позабыть все напрочь? Это только алкоголики допиваются до того что не помнят, что случилось накануне вечером. Но ведь я вообще не пил! И сотрясения мозга у меня не было... Ах черт! Наверняка это сработала затычка Ризенбаума. Да, конечно! Ведь я севершенно забыл о ней на целую ночь, а вот она про меня не забыла! Нехорошее предчувствие подкралось к горлу и несильно сжало, но вскоре отпустило. Ладно, пока вроде бы ничего страшного не произошло. Вероятно, я захотел в полусне скорее попасть домой, подумал об этом - и затычка восприняла это как команду. А что еще я накомандовал затычке, пока я о ней не помнил? Вроде бы больше ничего... Ах, да! Эта проклятая красная точка, которая появляется во сне. Теперь я понял, откуда она взялась. Как только я забываю про затычку, она немедленно активизируется и ждет ввода команды. Затычка Ризенбаума сидит в моей голове или еще где-то, в каком-то неведомом пространстве, в которым витают мои мысли. Я теперь сам - живая, ходячая затычка Ризенбаума. Что характерно, я не могу приказать затычке не включать эту красную точку, потому что когда я помню про затычку, она не выполняет команд, а когда она их выполняет, я не помню о существовании затычки и не помню, откуда взялась красная точка. Красная точка появляется только когда "водитель" выходит из "автобуса". Моей судьбой теперь управляет неизвестный, загадочный дирижабль моих снов. Да... Ситуёвина!
 
  Я глянул на часы. Затычка, разумеется, не позаботилась о том, чтобы завести мне будильник, поскольку в полубессознательном состоянии я ее об этом попростить никак не мог. Да, и у великих изобретений тоже есть свои изъяны, что поделать. Время близится к полудню, дети давно в школе, жена на работе, а я безнадежно опоздал в собственную компанию, где я, как-никак, занимаю должность президента. Нехорошо. Надо торопиться и спасти хотя бы остаток дня. Я надраил зубы зубной щеткой, соскоблил бритвой самую большую щетину и быстро облачился в костюм, судорожно нашаривая в кармане ключи от моего Мерседеса. Лет несколько назад, когда с обслуживанием иномарок был еще некоторый напряг, я не хотел его покупать, и мне всучили его чуть ли не силком хорошие приятели, так и не ответив толком на мой вопрос: "Что я буду делать со своим Мерседесом, если в один прекрасный день с ним приключится бенц?"
 
  Бенц с Мерседесом не приключился ни разу. Ездил он отменно и никогда меня не подводил. Но похоже, в данный момент приключился бенц с ключами от Мерседеса. Я никак не мог их найти. Ни ключей, ни дистанции - как корова языком слизала. Пока я мучительно думал, куда я, аккуратный человек, мог засунуть ключи, и не затычкины ли это проделки, в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Геннадий Иванович, пожилой водитель из нашего автопарка.
 
  -- Здравствуйте, Сергей Леонидович! Вы распорядились подъехать к половине двенадцатого. Я ждал вас внизу как обычно. Вы ведь никогда не задерживаетесь, а сейчас без пяти двенадцать. Я уже начал волноваться, не случилось ли чего, попросил охрану на входе, чтобы разрешили к вам подняться и узнать, все ли в порядке.
 
  Я абсолютно ничего не мог понять. Во-первых, с какой стати мне срывать водителя с графика, отвозя мою персону, когда на это существует моя собственная машина. А вот мои охранники - Макс, Паша и Николай - имеют четкую инструкцию. Если ровно в восемь утра я не выйду из подъезда, они обязаны подняться ко мне и узнать, что произошло, а не ошиваться внизу. Макс обычно едет со мной в машине, а Павел с Николаем сзади, на джипе. Какого дьявола они меня не разбудили? И причем тут этот шофер?
 
  -- Геннадий Иванович! А кто это распорядился Вас за мной послать? И где охрана? Где Макс, где Павлик с Колей?
 
  Водитель удивленно открыл рот и захлопал глазами.
 
  -- Сергей Леонидович! Так вы же сами распорядились перед командировкой, чтобы я заехал за вами сегодня, к половине двенадцатого. А зачем вам понадобилась охрана? Материальные ценности уже перевезли. Торопцев все сделал как вы велели.
 
  -- Торопцев?
 
  -- Ну да, замдиректор по хозяйственным вопросам. Всё сделал как вы ему поручили. Ребята все погрузили в сейф и пломбой опечатали. А интересно-то как всем, что же это будет? Вы-то сами еще не попробовали, Сергей Леонидович? Представляете, другая жизнь скоро начнется, райская!
 
  -- Перед командировкой? -- я поразмышлял несколько секунд, выпустив из виду странное заявление водителя о райской жизни -- В Копенгаген?
 
  -- Ха-ха-ха! -- водитель подмигнул. -- Сергей Леонидович, вы же, вроде, не рязанский, а знаете. А, это они вам рассказали, да?
 
  -- Что рассказали, Геннадий Иванович? - не понял я.
 
  -- Ну присказку эту самую - про Скопингаген. Это же рязанцы так город Скопин в шутку зовут, куда вы в командировку-то ездили.
 
  Сердце мое провалилось в пятки, и внутренний голос уныло сказал трагическим актерским басом: Ну всё, доигрался хрен на скрипке. Похоже, бенц пришел не только моему Мерседесу, а вообще всей моей жизни. А шофер как ни в чём ни бывало продолжал:
 
  -- Да - что ж это я! С праздником вас, Сергей Леонидович, с Днем Спасения Отечества! Вы небось сейчас волнуетесь, да? Все-таки, ваш папаша сегодня в объединение приезжает. Обычно ведь вы сами на праздник выступаете, а сегодня будете в президиуме сидеть и отцовский доклад слушать. Здорово это, когда вот так... У меня ведь отец с фронта не вернулся, и не один он. Почти что весь двор ребят без отцов вырос. А вы, молодые - совсем другое дело. Завидую я вам!
 
  Так-так, вот оно начинает что-то проясняться. Мерседес - совершенно точно - можно уже и не искать. Да тут уже и не до Мерседеса... Что еще успела натворить затычка, пока я спал? Что это еще за праздник такой, откуда он взялся?
 
  Мне удалось односложными ответами скрыть свое полное незнание ситуации и осторожными вопросами узнать у простодушного и словоохотливого водителя, что сам Геннадий Иванович - ни более ни менее как мой личный шофер, что мой отец, первый секретарь обкома, решил оказать нам честь и приехать в наше производственное объединение, генеральным директором которого я являюсь, с докладом, посвященным торжественной дате - Дню Спасения Отечества. А сам я только что вернулся из какой-то чрезвычайно ответственной командировки в город Скопин Рязанской области, причем целью моего визита был Скопинский ликёро-водочный завод.
 
  Затычка хорошо знала что она делала. Ключ от Мерседеса бесследно исчез, но ключ от квартиры лежал там где ему положено. Я запер дверь, мы спустились в лифте на первый этаж. Выйдя из лифта, я обнаружил, что в просторном коридоре вдоль стен рядком расположились аккуратные кашпо с ухоженными декоративными растениями, на выходе стоит охранник с короткой милицейской дубинкой и рацией, а за стеклянной перегородкой за столом восседает пожилая благообразная консьержка, которой раньше никогда не было - ни перегородки, ни стола с консьержкой. Во дворе я еще раз удивился, увидев, что наш дом и еще несколько соседних добротных домов сталинской постройки окружены высокой металлической изгородью. Геннадий Иванович предупредительно открыл мне заднюю дверь новенькой черной Волги, и я забрался на заднее сиденье.
 
  Водитель плавно объехал дом и притормозил у ворот, где в стеклянной будке сидели два милиционера с кобурами на поясе и рацией. Один из них привстал и отдал честь, ворота открылись, и мы выехали из внутренного двора на улицу.
 
  Надо срочно узнать, что это за город Скопин с ударением на втором слоге, что я делал на их ликёро-водочном заводе, и чем занимается научно-производственное объединение, генеральным директором которого меня определила работать затычка Ризенбаума.
 
 
 

VII.


 
  No more Turning Away
  From the weak and the weary
No more Turning Away
From the coldness inside
Just a world that we All must Share
It's not enough just to stand and stare
Is it only a dream that there'll be
No more Turning Away?

Pink Floyd.
 
 
  Глядя из окна машины на убегавшие улицы, я поразился тому, как сильно они изменились. Исчезли коммерческие палатки, пропала рекламная мишура, обрамляющая здания, а по дороге почти сплошь катили отечественные машины - жигули, москвичи, волги и запорожцы. Иномарки встречались нечастно, да и те что попадались, были с дипломатическими номерами. Что-то мне все это мучительно напоминало, и я никак не мог понять что именно, пока не увидел на крыше кинотеатра "Понтифик" огромный лозунг: "СЛАВА КПСС!". Огромные красные буквы не выглядели случайно уцелевшим заржавленным реликтом ушедшей эпохи. Они были свежими и яркими, в то время как стены домов были серы и тусклы, в тон одежде уличных прохожих. Кажется, я повторяю судьбу героя повести Владимира Войновича "Москва - 2042". Сам себе наколдовал во сне. Знать хотя бы точно, что именно наколдовал. Будь ты трижды проклята, затычка Ризенбаума! Хотя, причем тут затычка? Это же я каким-то образом сам возвратил себя в ушедшую эпоху. Хотел как лучше, а получилось как всегда! Как же крепко, как же страшно глубоко отпечаталась эта система в сознании каждого из нас, что даже я, человек, невероятно преуспевший в новой жизни, немедленно перенес себя в проклинаемое прошлое, как только появилась такая возможность. Где в этом логика? Наверное, нет никакой логики. А если ее нет в человеческих поступках, то что хорошего может дать человеку затычка Ризенбаума? Ведь она только угадывает и выполняет желания, а исполнение многих желаний, как я уже успел выяснить, не только не делает человека счастливым, а напротив, делает его еще более несчастным. И кажется, самое главное несчастье состоит в том, что затычка Ризенбаума - это изобретение, которое дает человеку возможность убедиться в собственной ничемности, ограниченности и бесполезности перед лицом Вечности, Свободы и Могущества. Самое разумное, что человек может сделать с затычкой Ризенбаума - это заткнуть раз и навсегда самого себя как явную ошибку природы.
 
  Я попросил водителя включить радио, и салон заполнили ни с чем не сравнимые, незабываемые звуки бравурных маршей советской эпохи. Дикторы с Левитановским металлом в голосе поздравляли весь советский народ от имени партии и правительства с историческим праздником - Днем Спасения Отечества. Довольно скоро я выяснил, что этот праздник отмечается уже одиннадцать лет после того как лучшие люди Советского Союза, объединившись вокруг Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению, сумели дать достойный отпор проискам сепаратистов и ставленников мирового сионизма, а также ренегата и предателя дела партии и народа Бориса Ельцина, и отстоять нерушимость и целостность Союза Советских Социалистических Республик.
 
  Все выше, и выше, и выше
  Стремим мы полет наших птиц...
 
  Дальше я уже ничему не удивлялся - ни тому, что здание моей бывшей фирмы из прежней нормальной жизни, выросло по размеру во много раз, ни тому, что на здании красуется надпись "Всесоюзное научно-производственное объединение ОККАМ" и лозунг "Народ и Партия - едины!", ни тому, что я в этом объединении - генеральный директор. Я изобразил приступ легкого головокружения и попросил встревоженного шофера довести меня до моего кабинета, которого я сам бы, разумеется, не нашел. По счастью, затычка не тронула моего личного секретаря Елену Владимировну Смольскую. Она оказалась на своем месте, внимательная и подтянутая, как всегда, с безукоризненной прической, вот только вместо модного дамского костюма на ней было надето нечто, напоминающее по покрою военную гимнастерку или рабочий комбинезон. Елена Владимировна осведомилась, удачно ли прошла моя командировка, и сказала, что Леонид Андреевич уже выехал к нам, и что сотрудники уже занимают свои места в актовом зале.
 
  -- Вот текст вашего доклада, я лично все сверила с оригиналом. -- с этими словами Елена Владимировна сунула мне в руки ярко-красную папку, которую я судорожно схватил и тут же забыл, что в ней находится.
 
  Подошел Борис Штейн, с которым проучились в одном классе с первого и по десятый. В прежней жизни он был моим заместителем и правой рукой. Кое-как я понял, что и в этой реальности он тоже мой заместитель. Подошел чрезвычайно степенный Алексей Чагин, который в прежней жизни был моим коммерческим директором. Глядя на его костюм и галстук и неожиданно суровое и значительное выражение лица, я подумал, что в этой реальности он, скорее всего, занимает должность освобожденного парторга. Подбежал вприпрыжку Гена Скляревич, тоже из моей команды, специалист по пиару. Кем он мог тут быть? Наверное, председателем профкома,-- подумал я, глядя на его лицо - лицо человека, постоянно и очень крупно озабоченного большим количеством мелких забот. Боже - как просто оказывается может один и тот же человек приспособиться к разной эпохе, к разным жизненным стилям и установкам! Те же люди, те же характеры, всё то же самое, но в каждом слове, жесте, выражении лица чувствуется разница. В том, исчезнувшем реальном мире эти люди держались, говорили, да что там, даже дышали совсем по-другому, как свободные люди. А здесь все они словно сжаты невидимой пружиной. Впечатление было такое, словно они опытные актеры, без остатка сменившие образ в новом спектакле. Но это был не спектакль, это была новая жизнь, в которой мне теперь предстояло жить, и одновременно - это была старая, почти позабытая жизнь, с которой, как я думал, я давно распрощался навсегда.
 
  Подошли один за другим начальники отделов и лабораторий, из которых я не знал больше половины. Мы наскоро поприветствовали друг друга и все вместе двинулись в актовый зал, где уже сидел народ, занимать места на сцене в президиуме. Я скользнул глазами по рядам сидящих в зале людей и обратил внимание на бедность и серую одноообразность их одежды, которая носила подчеркнуто рабочий вид - ни нарядных цвестастых тряпок, ни джинсы, ни бархата. На стенах актового зала помещались многочисленные лозунги: "Товарищи! Крепите трудовую дисциплину!", "Инженеры и ученые! Партии и правительству - наш вдохновенный труд!" и "Направим достижения научно-технической революции на благо советского народа и скорейшего строительства коммунизма в Поднебесной!".
 
  Вот еще новости - что это за Поднебесная такая? Кажется, так называли древний Китай.
 
  В зале убавили освещения, раздались аплодисменты, и на сцену вышел и занял место у микрофона человек, которого я сразу узнал, несмотря на то, что много лет его не видел. Человек, которого я любил и продолжал любить, без которого мне долгое время было трудно и горько. Человек, которому не нашлось места в послекоммунистической России. Но сейчас он опять был на своем месте, держался уверенно и прямо, и приковывавал своим голосом и взглядом общее внимание, так как делал это когда-то. Мой отец. Затычка Ризенбаума вернула его на родину и повысила в должности, сделав секретарем обкома. Ей богу, что-то такое мне виделось во сне. И сразу сон в руку... Вот так штука! Впрочем, по-другому и быть не могло.
 
  -- Уважаемые товарищи! Друзья! Братья и сестры! Позвольте мне от имени областного комитета Обновленной Коммунистической партии поздравить вас с праздником, с Днем Спасения Отечества! Сегодняшний день, двадцать второе августа - это очень важная дата, день, который мы считаем второй точкой отсчета в наших свершениях, на пути к строительству коммунизма. В этот день нам удалось отстоять право нашей великой Партии на существование и на управление страной, и что еще важнее, нам удалось отстоять нерушимость и целостность нашей Поднебесной - великого и могучего Союза Советских Социалистических Республик! Ура, товарищи!
 
  Отец отстранил от себя папку с текстом доклада и бросил короткий властный взгляд за кулисы. Из динамиков раздались звуки Гимна "Союз нерушимый республик свободных...". Зал встал, поднялись и мы в президиуме. "Сквозь грозы сияло нам солнце свободы..." Да уж... Если и поблескивает где-то солнышко свободы, то скорее всего в Копенгагене, откуда я вернулся столь странным образом... Там оно навеки и осталось. Господи, что же я теперь делать буду? -- носились в голове шальные мысли. "Де-е-е-ло-о Ко-о-нфу-у-у-ци-я-я, си-и-и-ла-а на-а-ро-о-о-одная Нас к торжеству коммунии-и-и-изма ве-е-е-едё-ё-ё-ёт!" Звуки гимна сменились аплодисментами, и мы опустились на стулья и кресла. Отец вновь приблизил к глазам текст, и зал сразу затих.
 
  Товарищи! Все вы знаете и помните те трудности, с которыми мы столкнулись на своем великом пути. Было время, когда многие партийные деятели высшего звена, почувствовав себя во главе великого государства, поставили интересы марксистской идеологии выше интересов народа, оторвались от реальности и, по существу, бесконтрольно расходовали огромные средства и государственные ресурсы, по своему усмотрению распоряжались судьбами миллионов людей. В период брежневского застоя, когда ползучая ресталинизация общества сменилась апатией, двуличием, двойной моралью, оказались поверженными в прах и грубо попранными на всех уровнях морально-этические основы жизни общества и государства - человеколюбие, почитание старших и соблюдение традиций, честность и искренность, вежливость, стремление к совершенству. Государство перестало относиться к своим гражданам как к членам семьи. Великий китайский мыслитель Конфуций, которого мы все знаем под именем Чжун Ни, и которого Обновленная Коммунистическая партия считает первым идеологом и вдохновителем реального социализма и коммунизма, писал так: "Если наставлять народ путем введения правления, основанного на законе, поддерживать порядок угрозами, то народ станет бояться наказаний и потеряет чувство стыда. Если наставлять народ введением правления, основанного на использование правил, то в народе появится стыд и он станет послушным." Разумеется, для того чтобы стыд появился у народа, его прежде всего должны иметь сами правители. Но как гласит древняя китайская пословица, "Рыба гниёт с головы". Прежние коммунистические правители, начиная с Ульянова и Джугашвили, вообразили, что учение немецкого еврея Маркса - это и есть учение о Коммунизме. Потеряв гордость, они глядели на презирающий нас Запад, на ненавидевшего Россию Маркса, вместо того, чтобы обратить свои взоры на Восток. Потеряв совесть и чувство ответственности, они придумали себе фальшивые имена, один Ленина, а другой - Сталина, чтобы действовать под чужой личиной. Они вообразили, что они вернее всего добьются своей цели, будучи не мудрыми правителями, а жестокими и беспощадными диктаторами. Они создали драконовские законы вместо мудрых правил и попирали народ железной пятой. Еще большее зло совершили они, опрочив и дискредитировав идеи коммунизма. Как вы все знаете, в период Обновления, Искоренения Ошибок и Исправления Имён их прах был с позором развеян по ветру, и не их трусливые помпезные клички, а их подлинные собачьи, плебейские имена были записаны в Великую книгу позора. Вечный позор им и тем легковерным и трусливым гражданам, кто им поверил и шел вслед за ними, не ведая обмана!
 
  Зал встал и воодушевленно прокричал: "Позор! Позор! Позор!"
 
  Великая книга позора - это скорбная книга ложных деяний и неподобающих свершений, которую Обновленной Коммунистической Партии пришлось написать в добавление к Книге истории, Книге о ритуалах и Книге перемен. Мы должны стремиться к тому, чтобы в Книге позора никогда больше не прибавлялось страниц. Правитель не должен отрываться от реальности, он первый должен следовать правилам, и жизнь самого великого учителя Кун Цю является тому примером. Учитель умел достойно отказаться от самых высоких постов, если для вступления на пост ему надо было преступить основы своего учения. В то же время он всегда был готов пожертвовать буквой своего учения ради восторжествования наиполнейшей справедливости.
 
  В зале зааплодировали, с мест доносились выкрики: "Да здравствует великое, нестареющее учение Чжун Ни! Ура!"
 
  Докладчик поднял руку, призывая к вниманию и продолжил:
 
  -- Великий Учитель писал: "Правила надо создавать путём достижения единства через разногласия". В Период Ошибок и Перекосов в нашей стране и внутри самой партии практиковалось нарушение традиций в виде безальтернативных выборов с единственным кандидатом. Отсутствие разногласий, или как любили говорить во времена горбачевской перестройки, "плюрализма мнений" привело ко многим перекосам, нарушениям, злоупотреблениям в центре и на местах. Как вы знаете, в период Великого Очищения Партии все виновные предстали перед судом и были примерно наказаны за содеянное, а имена главных виновников вписаны в Великую Книгу позора. В их лице Партия наказала не только нерадивых, зарвавшихся слуг народа, но и саму порочную идею, разрушающую государственность Поднебесной, нашего Великого Советского Союза. Безупречный государственный муж должен быть истинным сыном неба, совершенным во всех отношениях, и это единственное условие, при котором власть не прервется в течение четырех-пяти поколений. Во всем, товарищи, необходима разумная последовательность, строгие традиции и правила, а также постоянное стремление к ясности и справедливости. Разногласия - лишь способ достижения единства, а не вседозволенность, как подумали многие в Период Смуты. Западная вседозволенность и нравственная ущербность, которую тамошние идеологи называют демократией и выдают за свободу - не наш выбор. В нашей стране нет суда присяжных, который судит родителей младших школьников за совершенные ими убийства и изнасилования. Такая свобода нам не нужна. Разногласия по Чжун Ни - это всего лишь разумная необходимость донести до лица начальствующего различные мнения лиц подчиненных, чтобы лицо облеченное верховной государственной властью и призванное установить справедливость, могло остановить свой выбор на наиболее достойном и мудром решении проблемы.
 
  Зал вновь зааплодировал, и вновь отец остановил аплодисменты жестом руки, одновременно учтивым и властным.
 
  -- Великий Чжун Ни писал: "Если правитель любит ли, то никто из народа не посмеет быть непочтителен; если правитель любит справедливость, то никто из народа не посмеет не последовать ему; если правитель любит искренность, то никто из народа не посмеет скрыть свои чувства". Вдумайтесь, товарищи, в эти удивительные слова. В то время как сами западные идеологи признают, что их демократическая система - это сомнительное право определять посредством избирательного бюллетеня, какой именно негодяй и мерзавец или ничтожество будет тобой управлять следующие несколько лет, мы, обновленные коммунисты, следуя великим конфуцианским принципам, считаем, что справедливость спускается с неба на землю, но никогда не поднимается с земли на небо. С земли можно поднять на небо только непотребную грязь. Западная демократия - не более чем ветер, который собирает эту грязь с земли и поднимает в небо. Справедливость - это та гарантия, которую нам дает наличие мудрого и справедливого правителя, ревностного блюстителя традиций, государственного мужа, безупречного во всех отношениях. Демократия не может сделать чиновника благородным. Благородным делают чиновника безупречное знание учения, стремление к совершенству, почитание традиций, чувство ответственности за народ, который он почитает за свою семью. Только все вышеперечисленные дао делают правителя настоящим цзынь-цзы.
 
  При произнесении последнего слова по залу словно прокатилась волна. Люди вскочили со своих мест и стали воодушевленно скандировать: "Цзынь-цзы!! Цзынь-цзы!! Цзынь-цзы!!"
 
  "Цзынь! Цзынь! Цзынь! Цзынь! Дзынь! дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!" - отдавалось у меня в голове. Под громкое дзыньканье зала мои мысли прыгали и скакали в голове как хрустальная посуда в серванте во время небольшого землетрясения. Зал затих и продолжил слушать докладчика, но землетрясение у меня в голове уже не затихало. Слова, доносившиеся из микрофона, достигали моих ушей, но уже не достигали сознания. Через какое-то время зал встал и снова стал неистово цзынькать и рукоплескать, и отец под громкие аплодисменты покинул трибуну. Микрофон взяла Елена Владимировна и сообщила:
 
  -- Уважаемые товарищи! С ответным докладом выступает генеральный директор нашего объединения товарищ Лазурский Сергей Леонидович!
 
  Батюшки-светы! Это же я выступаю! Господи, с чем? О чём? Тут я неожиданно вспомнил про красную папку, которую сжимали мои пальцы, раскрыл ее и обнаружил пронумерованные листы машинописного текста с моим докладом. Ну ладно, поиграем в эти игры! Рано сдаваться! Да и сдаваться никак нельзя. Если сейчас сказать им голую правду о том, что со мной случилось, о том, что я сам создал эту реальность, и все они - плод моего бесконтрольного ночного воображения, воплощенный в действительность жутким прибором под названием "затычка Ризенбаума", то психушки мне не миновать. И я твердым шагом пошел к трибуне, на ходу разворачивая текст.
 
  -- Уважаемые товарищи! Коллеги! Друзья! Братья и сестры! Досточтимый отец и учитель! От имени и по поручению коллектива работников Всесоюзного научно-производственного объединения ОККАМ позвольте выразить нашу глубокую благодарность Обновленной Коммунистической Партии за отеческое мудрое руководство и беззаветное жертвование своих сил на благо скорейшего построения коммунизма во всей Поднебесной. Мы, коллектив Всесоюзного научно-производственного объединения ОККАМ, клятвенно заверяем партию и правительство в том, что будем и впредь направлять наши трудовые усилия на благо гармоничного развития Поднебесной, всемерно улучшать качество и повышать объемы выпуска основного изделия - продукта КЭЦЭ-286. Мы также пребываем в состоянии радости и гордости от сознания того, что Партия выбрала наше объединение в качестве опытного объекта для апробации Напитка Радости и Гармонии. Все мы знаем, что наша страна прилагает титанические усилия и тратит огромные средства на поддержание своей обороноспособности. Только по этой причине мы до сих пор плохо одеты, мы получаем продукты лечебного питания по карточкам, а семьям рядовых тружеников приходится копить деньги по полтора-два года, чтобы купить ребенку велосипед. Да, мы все это знаем, но мы вынуждены ограничивать свое потребление, чтобы наша страна могла противостоять враждебному капиталистическому окружению.
 
  Как ни странно, мой голос не дрожал, и я вполне успешно справлялся с текстом.
 
  -- Ни для кого не секрет, что в Период Ошибок и Перекосов многие рядовые работники и руководители находили свое утешение в бутылке со спиртным, компенсируя алкоголем изъяны в своей духовной и материальной сфере. В прежние времена это осуждалось, а порой даже каралось. Затем, в Период Смуты, на бытовой алкоголизм просто перестали обращать внимание, так как появились гораздо более серьезные проблемы. И вот наконец мудрое око партии обратилось в эту сторону, и было найдено достойное решение проблемы. Многолетние научные изыскания в области клинической фармакокинетики алкоголя завершились феноменальным научным прорывом, в результате чего учёными была создана беспохмельная водка, приём которой не вызывает расстройства движений, ухудшения реакции, а также не вызывает похмелья и других неприятных симптомов. По утверждениям ученых, беспохмельную водку можно принимать в рабочие часы без ущерба для безопасности труда и качества производимой продукции. Партия дала новому чудесному эликсиру название: Напиток Радости и Гармонии. Мы надеемся, что этот напиток поможет рядовым строителям коммунизма почувствовать себя счастливыми еще до наступления действительной эры всеобщего счастья и благоденствия во всей Поднебесной.
 
  Я сделал паузу чтобы переждать длительные и бурные аплодисменты, а затем продолжил чтение:
 
  -- Как вы знаете, дорогие товарищи, я недавно возвратился из командировки, я побывал в Рязанской области, на Скопинском ликёро-водочном заводе. Этот завод первым освоил технологию промышленного изготовления Напитка Радости и Гармонии. Первая партия новой продукции этого завода уже отгружена в адрес нашего объединения. Кроме того, наша делегация привезла с собой из Скопина пробную партию нового напитка, и мы выпьем его прямо здесь за ваше здоровье и процветание, дорогие братья и сестры! Сейчас наши виночерпии раздадут напиток в зале, чтобы вы тоже могли вкусить блаженства, которое теперь будет сопровождать вас постоянно.
 
  Тут мне принесли на подносе бутылку и большой граненый стакан. На бутылке была наклейка с надписью "ВОДКА 40®", а пониже мелкими буквами "Скопинский ликёро-водочный завод". От подступившего отчаянья я с размаху налил стакан до краёв. Подняв свой стакан, я неожиданно увидел одобрительное лицо отца, который внимательно смотрел на меня из-за кулис сцены. Я поднёс стакан ко рту и высадил его залпом, хотя по жизни я человек весьма малопьющий. На вкус Напиток Радости и Гармонии был точь в точь как обычная водка, но только очень плохого качества, с сильным сивушным запахом. Мне стало ужасно мерзко, и я решил запить эту гадость водой из стоявшего рядом графина. Я налил воды в стакан, и только опустошив его почти целиком, понял, что в него вместо воды налита точно такая же водка. Между тем по залу уже ходили виночерпии с ведрами и черпаками, и к ним со всех сторон тянулись разномастные чашки, кружки и стаканы, припасенные, как я понял, работниками заранее. Я раскрыл текст своего доклада и попытался прочитать, о чем мне предстоит докладывать дальше, но тут в голове у меня сильно зашумело, и почти сразу же начало темнеть в глазах, и я не заметил, как наступило непроницаемое, бесцветное, бесформенное небытие.
 
 
 

VIII.


 
  Знаешь, что всё это значит?
  Вся твоя само- отдача?
  Ноль минус один,
  Ноль минус один.
 
  Звуки Му.
 
 
  Очнулся я не сразу. Сперва возвратился слух. Мои уши заполнились раскатами гневного начальственного голоса, чрезвычайно знакомого мне по тембру и интонациям, но смысл слов все еще был недоступен моему сознанию из-за дикой головной боли, тошноты, пакостного вкуса во рту и глубокой подсердечной тоски. Кое-как интегрировав доступной частью интеллекта эти ощущения воедино, я понял, что испытываемое мной состояние классифицируется по всем известным канонам как классическое тяжёлое русское похмелье. Мои страдания увеличивала повисшая перед закрытыми глазами красная точка, от которой невозможно было избавиться. Господи, только бы мне скорей стало полегче, -- подумал я, и в тот же самый момент я действительно почувствовал себя довольно сносно. Я сперва удивился, а потом сообразил: так это же затычка работает! И в тот же самый миг как я это подумал, красная точка исчезла. Проклятье! Ну почему я не мог подумать о том, чтобы мне возвратиться обратно, в свою прежнюю жизнь, в свою любимую фирму, и жить как жил - без Копенгагена, без братьев Ризенбаумов, без этой чертовой затычки, без похмелья, без коммунизма и без Конфуция!
 
  Я кое-как открыл глаза, расправил затекшие руки и ноги и осмотрелся. Оказалось, что я лежу в офисе, на жестком кожаном диване. Напротив моего дивана сидел в кресле мой отец, внимательно смотрел на меня и одновременно энергично ругался с кем-то по телефону.
 
  -- Что? Не поставили вовремя требуемые ингредиенты? Опять смежники виноваты? Ах, из-за рубежа, за валюту второй категории? Банк протормозил с оплатой, и вам сырье не поставили... Да... Понимаю... Чей банк? Ах Лондонский? Забастовка банковских служащих в Англии? И вы мне об этом по открытой связи?.. Вы что, не знаете, что вся информация такого типа сугубо для служебного пользования? Хотите чтобы ваши рабочие вам тоже забастовку устроили? Запомните хорошенько: все рабочие и служащие во всем мире работают добросовестно! Да, именно так! Даже если это на самом деле вовсе и не так. Ну допустим, Лондонский банк... да... А почему вовремя не доложили по инстанциям о задержке? Зачем генерального директора объединения водили за нос? Он после вашей чачи всю ночь провалялся мертвецки пьян, и благодаря вам всё объединение нажралось в сосиску! Вы понимаете, что сорвали нам политическое мероприятие? Да, дорогой, а что вы думали! Всю ночь работников по домам развозили в милицейских фургонах. Ах вы извиняетесь! Запомните, с сегодняшнего дня вы уже не директор завода! Да! Я уже позвонил в Рязанский обком и лично попросил товарища Пригожина, чтобы вас уволили с занимаемой должности сей же час и примерно наказали. Что? Только из партии не исключать? Никто вас исключать не собирается. Мы понимаем, что вы хотели успеть к празднику и пошли на обман из лучших побуждений. Да, это политическое дело, но обман недопустим! Да, мы говорим народу не всю правду, но подлогами не занимаемся. Сами не обманываем и вам не позволим. Не те времена. Что вам теперь делать? Сдадите дела заместителю и с завтрашнего дня пойдете начальником экспериментального цеха, будете контролировать соблюдение технологии. А чтобы вы впредь не мухлевали, будете лично дегустировать продукцию своего цеха. Что? Непьющий? Теперь станете пьющим. Да! По две бутылки с каждой выпущенной партии будете лично выпивать, непосредственно из горлышка. Я уже поставил на контроль, не отвертитесь. Что? Долго не протянете? Ничего, протянете! Ученые утверждают, что она безвредная, разумеется, при условии полного соблюдения технологии изготовления. Изготовите брак - сами и выпьете! Мы вам не позволим народ травить. Я из-за вас чуть сына не потерял. Он у меня тоже непьющий. Хорошо что он здоровый мужик, организм сдюжил. А то бы я сейчас не так с вами разговаривал!
 
  Я кое-как принял сидячее положение и начал трясти головой и тереть глаза, пытаясь прогнать из головы остатки мутной дурноты.
 
  -- Ну что, сынок! Пришел в себя? Как самочувствие?
 
  -- Паскудное... Отец, я должен тебе сказать одну вещь, но только ты обещай мне, что выслушаешь меня очень внимательно и не упрячешь меня в психушку. Обещаешь?
 
  Отец серьезно и понимающе кивнул.
 
  -- Да не делай ты вид, что всё понимаешь, -- неожиданно разозлился я. Я тебе собираюсь рассказать такое...
 
  -- Да не надо мне ничего рассказывать. Я уже всё понял по твоему поведению. Кроме того, мне давно всё известно. Видишь ли, за неделю до начала моей новой линии жизни, будучи еще в Оклэндском университете, я получил сообщение по электронной почте от некоего Франца Ризенбаума из Стокгольма. Он сообщил мне, что ты нарушил технические условия испытания какого-то прибора, который ты собирался у него купить, и вследствие некорректного обращения устройство вышло из-под контроля. Он сообщал, что в результате происшедшего я в ближайшее время буду выброшен из места и времени своего пребывания примерно на одиннадцать лет назад, в Советский Союз, в свое прошлое. Помочь он мне никак не может, а может только предупредить и выразить свои глубочайшие извинения. Я сперва посчитал это письмо бредом, но в прикрепленном файле содержалась подробная информация о том, что примерно может произойти, а также такое количество сведений о тебе, обо мне и о нашей семье, что мне пришлось поверить. Конечно, мне было очень страшно, но вместе с тем, были и радостные моменты. Одиннадцать лет назад мама была еще жива и вполне здорова, и у меня было солидное положение в обществе. Одним словом, сынок, я очень благодарен судьбе и тебе за то, что ты вернул мне мою жену, твою маму, и что дал мне возможность спасти партию и государство. Я общался с тобой все эти годы. Разумеется, ты вырос другим, в другой эпохе. А теперь тебя больше нет, есть другой ты, из другой жизни. Мне удалось помочь тебе с карьерой - тому тебе -, и как ты видишь, ты неплохо вырос и в этой жизни. Из кресла генерального директора - прямая дорога в обком. Я тоже зря на месте не сидел. Ты можешь стать моим преемником, если захочешь, потому что я сам через год другой расчитываю попасть в Политбюро ЦК всей Поднебесной. Я со страхом ждал, когда же ты явишься на место того моего сына из своей страшной эпохи, Ризенбаум предупреждал меня об этом. И вот теперь это случилось. Ну что ж, сын, я тебя не тороплю. Осмотрись, вникни в ситуацию, только прошу тебя, не делай поспешных выводов.
 
  -- А почему вдруг Конфуций? - не выдержал я.
 
  -- А кто ж еще! Пушкин? - фыркнул отец. - Ты что, механики нашей власти не изучил? Она же вся построена на идеологии! Марксизм за время перестройки успели перемешать с говном. Срочно требовалась замена. Я предложил политтехнологам из ЦК свои давнишние наработки по конфуцианству, и они за них ухватились столь охотно, что я даже не ожидал. Понавезли китайских советников, кое в чем, как всегла, переборщили...
 
  Я открыл рот и хотел спросить, жива ли мама, можно ли ей позвонить и поговорить с ней, но в это время из кармана отцовского пиджака раздался требовательный звонок сотового телефона. Отец вынул из кармана дешевый аппарат Nokia и тут же подобрался как пружина:
 
  -- Сынок, это секретная правительственная связь. Я должен срочно уединиться для разговора.
 
  Я поднялся, пригладил волосы и вышел из кабинета, на котором я прочитал свою фамилию, имя, отчество и название должности - генеральный директор. Я двинулся дальше по коридору и стал рассматривать таблички с фамилиями. Увидев дверь с надписью "Заместитель генерального директора по науке Б.Г.Штейн", я подумал пару секунд, а затем распахнул дверь и зашел внутрь. Борька с сильно помятым лицом сидел за письменным столом, листал какие-то бумаги и усиленно массировал себе виски и шею.
 
  Я упал в кресло и посмотрел в лицо своему заместителю, на котором явственно читались похмельные муки. Он оторвался от бумаг и перевел на меня взгляд:
 
  -- Ну как ты, Серёга? Не умер с двух стаканов этой отравы?
 
  -- Как видишь... А ты вчера сколько засадил?
 
  -- Да мне и стакана хватило. Я же только импортный Абсолют пью, и то не по стольку. Серёга, ради бога скажи, нам теперь что, все время эту отраву придётся пить? Они что, совсем уже охуели? Хрен уже с ним с Конфуцием, но от этого пойла народ просто перемрёт за месяц! Я первый загнусь! Объясни ты отцу, Серёга, сделай что-нибудь! Они же там партийные совершенно чумовые, не в обиду твоему бате будь сказано.
 
  -- Борь, не переживай! Отец уже разобрался с кем надо. Там просто не поставили вовремя импортных ингредиентов, вот и заслали нам вместо чистого продукта какой-то тухляк. Разберутся, получат необходимое сырье, освоят технологию и будут поить тебя Абсолютом.
 
  -- Серёга, да ты чё, с Луны свалился? Ты мне во-первых объясни, что хорошее у нас не импортное? А во-вторых - с чем они разберутся? Ни хуя они ни с чем не разберутся! Никогда! Да ты глянь сюда: помнишь, о чём мы с тобой позавчера говорили?
 
  -- Я потер рукой затылок, поморщился для убедительности и сказал:
 
  -- Да нет, после этой отравы намертво забыл.
 
  -- Ну так я тебе напомню. Смотри сюда: вчера утром получил вот это. КГБ наконец-то удалось украсть. Видишь?
 
  На бумагах с грифом "Совершенно секретно" были нарисованы какие-то схемы и коды с надписями по-английски.
 
  -- А что это?
 
  -- Это Интел Пентиум Про на полтора гигагерца. Вот тут вся схематика, а вот в этой папке микропрограммы. Ты понимаешь, это же фантастика! Такая моща в одном камне со стёрку размером, представляешь? А мы до сих пор делаем этот сраный двести восемьдесят шестой процессор россыпью, так что он два шкафа занимает. КЭЦЭ двести восемьдесят шесть... Тьфу, дерьмо, глаза бы мои не глядели! Изолировали себя от всего мира и возимся с этой хуйнёй как полудурки. А теперь видишь до чего дошло - будем все по жизни пьяные ходить, чтобы народ сильно много не думал. Будет теперь полна жопа и радости и гармонии. А мне бы для радости и гармонии хоть раз в жизни этот камешек в руках подержать!
 
  Тут Борька пододвинулся ко мне и заговорщицким шопотом сказал:
 
  -- Я когда эти материалы получал, они мне журнал показали, PC World. Ну ты, конечно, можешь заказать себе экземпляр в спецхране в библиотечном отделе, но ведь там все иллюстрации вырезаны цензурой! А в том, который они мне показали, во всю страницу эсвэгэашный монитор двадцать один дюйм с плоским экраном! Серёга! Одно дело прочитать спецификацию - двести пятьдесят шесть миллионов цветов -, а другое дело - эти цвета увидеть, хоть раз в жизни, хотя бы в журнале на картинке!
 
  Борькино лицо горело такой страстью, такой завистью и горькой обидой на судьбу, что мне стало не по себе. А я подумал неожиданно о том, что видел за последние годы, о своей карьере в той жизни, о том, какой ценой далось нам в той жизни все то, чего в здешней жизни просто не было...
 
  -- Послушай, Борька! А вот если бы тебе предложили - ну только допустим - что все это у нас будет, но не будет ни Конфуция, ни Советского Союза, ни партии, ни Поднебесной, ни...
 
  -- Да и хуй с ними! - перебил Борька.
 
  -- Нет, это еще не всё, ты не дослушал. Представь себе, что всю эту чудо-технику ты можешь увидеть на столе у любой секретарши в любой фирме. Но при этом на юге страны идет война, в которой погибают каждый день люди, твой сын может там погибнуть. Страна разорена, производство упало, народ в провинции живет с приусадебных участков, в стране частный бизнес полностью криминализован - каждый день заказные убийства, мафиозные разборки. Население страны стремительно сокращается, народ эмигрирует массами, власть сосредоточена в руках у олигархов, чиновничество коррумпировано на всех уровнях. Дети беспризорные бегают стаями, воруют, вырастают бандитами. Зато ты можешь купить доллары в любом обменнике, можешь зарегистрировать свой бизнес, а еще можешь свободно ездить за границу.
 
  -- Конечно хотел бы! - с жаром ответил Борис. -- А что мы сейчас - лучше что ли живем? Всё по карточкам, даже черный хлеб и картошка. Дети в школе получают белый хлеб по граммам на счет. Страна живет только своими ресурсами - нефтью, газом. На сколько их еще хватит? Наука и техника застыли на уровне семидесятых годов. А что делать? Когда-то надо начинать. Вон Моисей водил своих евреев сорок лет по пустыне - и нам наверное столько же понадобится, чтобы людьми стать.
 
  -- А не боишься? - спросил я.
 
  -- А чего бояться? - с неожиданной болью в голосе произнес Борька. - Хуже все равно быть уже не может.
 
  -- Дурак - вот поэтому и не боишься, -- раздался голос позади нас.
 
  Я обернулся и увидел отца. Он незаметно вошел, пока мы были увлечены беседой, и вероятно довольно давно слушал наш разговор.
 
  -- Хуже всегда может быть. Ты даже не представляешь насколько могло быть хуже, от скольких бед мы вас всех спасли. Ты этого не знаешь и никогда не узнаешь. Надо бы тебе показать вместо твоих бумажек с мегагерцовыми игрушками статистику человеческих жертв по стране, которых мы не допустили, не говоря уже о моральных потерях. Не все в этой жизни измеряется уровнем технического развития и количеством долларов. Моисей пусть делает со своими евреями что хочет, а за русских людей в ответе здесь мы. Серёжа, а ты уже забыл, наверное, как бандиты по улицам на джипах разъезжают, а ты сидишь в своем офисе и не знаешь, кто в тебя пулю всадит?
 
  Борис с крайним недоумением переводил взгляд с меня на моего отца и обратно на меня.
 
  А я с разрывающей болью в голове думал и никак не мог понять, кто же из них двоих прав, какая из двух линий жизни лучше для страны. Какая жертва и какое приобретение более оправданы? Что же лучше, какая жизнь правильнее? Никогда еще у меня в голове не сталкивалось такое количество "за" и "против", столь не совместимых между собой. Кровь и бандитский беспредел - это отвратительно. Но избежать этой крови, этой войны путем изоляции от всего мира, полного технического отставания, создания архаичной империи на манер средневекового китайского деспотизма - не чрезмерная ли цена? От невероятного напряжения у меня перед глазами появилась красная пелена, которая собралась в яркую красную точку, и эта точка стала последней каплей, упавшей в чашу моего терпения. Я набрал воздуха и что было сил заорал:
 
  -- Да пропади всё пропадом!!!
 
  Очень неразумно, чрезвычайно опрометчиво и совсем небезопасно не только произносить вслух, но даже и думать такие слова, если у тебя в голове затаилась в засаде затычка Ризенбаума.
 
 
 

IX.


 
 
  Я уплываю, и время несет меня с края на край.
  С берега к берегу, с отмели к отмели - друг мой, прощай!
  Знаю, когда-нибудь с дальнего берега давнего прошлого
  Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня.
  Ты погляди, ты погляди,
  Ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня!..
 
  Рабиндранат Тагор
 
 
  Красная точка взорвалась и вспыхнула ослепительным бордово-чёрным пламенем. Пламя неистово металось, и полыхало, выбрасывая мириады ярко-малиновых искр... Гори, костер, подольше, гори - не догорай!.. Но пламя резко пошло на убыль, искры гасли одна за другой, и вскоре меня окружила непроницаемая, бескрайняя чернота. Чернота мгновенья, остановленного навечно. Вечность - это мгновенье, которое никогда не кончается.
 
  -- Господи, помоги! -- пронеслось в голове.
 
  -- Как я могу тебе помочь, человек? -- ответила чернота вокруг меня, и я замер, пораженный. -- Ты ведь сам умеешь создавать и изменять свой мир. Ты только что уничтожил его, значит таково было твоё желание. Твой мир тяготил тебя, и ты уничтожил его. Ты теперь можешь создать новый, лучший. Я тоже иногда так делаю.
 
  -- Но я не хотел уничтожать свой мир, у меня это получилось случайно!! -- вскричал я в пустоту.
 
  -- Случайностей не бывает, и ты это знаешь. Я знаю, что ты сам велел своему миру исчезнуть без следа. Так зачем ты обманываешь меня?
 
  -- Я не обманываю. Да, я могу изменять свой мир. Наверное, я даже могу создать новый мир. Но я - не ты. Я всего лишь человек. Когда я кричал, чтобы мой мир исчез, кричали только мои чувства, а мой разум молчал, поставленный перед неразрешимой задачей.
 
  -- Тогда почему ты не отказался от данной тебе власти? Зачем пытался использовать то, что тебе не по силам? Почему ты просишь меня помочь только сейчас? Почему не просил раньше?
 
  -- Прости. Я в тебя не верил.
 
  -- Почему?
 
  -- Потому что я видел всё, что вокруг меня. Я видел столько боли, столько страдания, столько предательства... И я никогда не видел твоей помощи тем, кого предали, и тем, кто незаслуженно страдал.
 
  -- Я не могу вкладывать чувства в живую душу и отнимать у неё чувства по моему усмотрению. Ведь если я стану это делать постоянно и для всех, то душа исчезнет, и останется лишь оболочка, наполненная не принадлежащим ей содержимым. А если я не буду этого делать всегда и везде, где страдает душа, то где-то обязательно останутся недовольные души, которые будут злобствовать и ревновать меня к тем, кому я помог, и делать им больно. И потом - я не могу отнимать страдание у страдающей души еще и потому, что это её достояние. Любое страдание заслуженно и ценно, оно возвышает душу и пробуждает любовь. Но почему ты так несправедлив ко мне? Ведь я не могу придти на помощь только к тем, кто в меня не верит. Зато я всегда помогал всем страждущим, кто верил в меня. Когда они обращали ко мне свои сердца, они тотчас понимали, сколь сильно я люблю их, и их страдания проходили от моей любви. Ты теперь тоже можешь создать свой мир, населить его живыми душами, наблюдать как они растут и взрослеют, и любить их всех. Некоторые из них будут верить в тебя и любить тебя в ответ.
 
  -- Я не хочу нового мира! Я хочу тот, который исчез по моей вине!
 
  -- Так ты признаешь свою вину?
 
  -- Да, Господи!
 
  -- А в чём твоя вина?
 
  -- Моя вина в том, что я верил, что получив власть над природой, над материей, над временем, человек может обрести полное счастье. Моя вина в том, что я в тебя не верил.
 
  -- Веришь ли теперь?
 
  -- Не знаю, Господи! Но если ты заберёшь у меня мою опасную власть над вещами и временем и вернешь мне мой мир, в котором я жил, то может быть, поверю.
 
  -- Так ты хочешь опять стать человеком? Ты не хочешь научиться быть Богом, не желаешь стать таким как я?
 
  -- Нет, это выше моих сил.. Я не могу создавать и уничтожать миры. Я не могу любить созданный мной мир, как ты. Я способен любить только своих близких, которых ты создал, и дал мне счастье узнать их и полюбить. Я думаю, что я бы теперь смог полюбить и тебя, если бы ты вернул мне уничтоженный мной мир.
 
  -- Ты сам его вернёшь. Прощай.
 
  Я не чувствовал своего тела, не видел ничего, я не слышал биения своего сердца, дыхания своих легких, трения кожи об одежду... Я стал бесплотным духом, у меня остались только мои мысли.
 
  Мыслю, следовательно существую... Но где?
 
  Мне казалось, что я нахожусь в необъятной, бесконечной, абсолютно чёрной сфере, и моё сознание заполняет эту бесконечную сферу целиком. Мои мысли путались, метались по бескрайним пространствам, сбивались, цеплялись одна за другую, а потом вдруг как-то все разом слились в одну простую и ясную мысль:
 
  -- Да будет свет!
 
  И этот свет появился, но не сразу. Сперва возникли крохотные фонтанчики света, они возникали повсюду, один за другим, из этих родников света выливались бесчисленные световые ручьи, а ручьи сливались в каналы и реки. Световые реки становились все шире, ярче и мощнее, они впадали в озёра, в целые океаны яркого света. Весь мир, вся огромная Вселенная становилась ярче и ярче, наполняясь океанами света, вызванными моей мыслью, пока не заполнилась светом целиком. Теперь я находился в бескрайнем пространстве, сплошь пронизанным ярким светом, и это было столь прекрасно и волнующе, как бывает, когда стоишь на краю воды, у озера или у моря, и смотришь -- смотришь бесконечно, до слёз и рези в глазах, на нестерпимо яркое солнце, а оно сияет во всю свою царственную мощь, из небес и из воды... Свет... Да будет свет...
 
  Я открыл глаза, и обнаружил, что утреннее солнце по-хозяйски залезло в окно и бьёт мне в лицо прямой наводкой.
 
  - Всего лишь день назад, всего лишь день назад, - пропели акустические колонки голосом Константина Никольского, а затем голос смолк, уступив место инструментам. Неторопливая, нежная, задумчивая, пронзительно печальная кода...
 
  Как странно слышать и сознавать, глядя на яркое солнце, полное неисчерпаемых сил, что когда-то и ему придет время погаснуть!
 
  Все, что мы видим вокруг, пожрет ненасытное время;
  Все низвергает во прах; краток предел бытия.
 
  Погаснет когда-нибудь и маленькая искорка моего детского костра, которая так и не смогла возжечь пламя нового, неведомого мира. Ну что ж... Пусть так. Может быть зато, этой искорке еще суждено вспыхнуть вновь, в новом мире, в новом обличье.
 
  Ты погляди, ты погляди,
  Ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня!..
 
  Н-да... Если спать во время, отведенное для работы, то точно ничего не останется. Специально ведь проснулся с утра пораньше, чтобы успеть просмотреть новые материалы - и незаметно задремал за чтением... Господи, что мне приснилось!..
 
  Я еще раз раскрыл брошюру и просмотрел описание изобретения. Когда мне надо что-то обдумать, я всегда ставлю сборник с любимыми песнями. Под "Машину времени" мне думается лучше всего. Между тем, изобретение, описанное в этой брошюре, было ничуть не менее фантастично чем машина времени или вечный двигатель.
 
  Глаза прошлись по тексту еще раз.
 
  Бред, натуральный бред...
 
  Хочется топнуть ногой и вскричать сакраментальное станиславское "Не верю!"...
 
  Этого не может быть... И даже не потому что этого быть не может, а потому что просто представить себе нельзя, что будет, если это действительно правда...
 
  Универсальная затычка, затыкающая всё на свете...
 
  Я прошел в ванную и собрался было пустить душ, но внезапно изменил свое решение - мне захотелось понежиться в пене. Я заткнул отверстие в низу ванны пластмассовой затычкой и стал напускать тёплую воду, помешивая ее рукой. Изобретение действительно интересное. Но спрашивается, на кой чёрт мне нужна универсальная затычка? Я не хочу затыкать всё на свете. Ведь если начать затыкать всё на свете, можно под конец нечаянно заткнуть весь белый свет. Нет уж, упаси Господи от таких изобретений.
 
  Я уселся в ванне поудобнее, закрыл глаза и с упоением отдался пленительной неге тёплой воды.
 
  November 23, 2001. Plano, TX
 
  Last patch: October, 3 2002. Gainesville, FL
 

Закон и справедливость


  Спасибо вам, добрые люди, за то, что поделились с нами куском хлеба, мы сегодня уж собирались из вашего города уйти, чтобы поспеть вовремя на богомолье, да вот приключилась с нами болезнь: после ночевки на сеновале многие недугуют горячкой. Мне самому только недавно стало полегче, а до того руки и ноги как бы отходили от тела, и казалось, что я лечу над землей, и в какой-то момент даже показалось мне, что я вижу дьявола в геенне огненной, вот страху то! Это верно, сенные испарения оказали на нас такое действие. Не иначе как рядом с болотом была та травка скошена. 
 
  Так или иначе, придется нам подождать несколько времени, чтобы головы у всех хорошенько проветрились, и пока что мы здесь; и так как многие из вас просили нас рассказать вам что-нибудь, почтенные люди, чтобы время зря не прошло; так вот, мы между собой посоветовались, и все прочие монахи попросили меня рассказать вам историю про закон и справедливость, потому что рассказывали мы ее людям ранее, и теперь я, конечно, расскажу ее вам со всем удовольствием. Вот, слушайте, добрые люди. 
 
  Итак, всякий, кто походил по нашим землям столько, сколько нам пришлось, а аживали мы немало, и Бог даст, еще походим не меньше, так вот, всякий, кто исходил хотя бы половину нашего, знает наверняка, что в каждой местности у людей свои отличные от других нравы, свои законы и обычаи, и многие из них очень хороши, и позволяют людям вершить все дела ладом и добром, ко всеобщему и взаимному уважению. Но встречаются и такие законы, которые и не знаешь, откуда взялись и для чего они и для кого были написаны. Да только так уж заведено от века - есть закон, глупый ли, умный ли, так значит надо его исполнять и не перечить, вот и все тут.
 
  И ведь правильно это! Потому что если сегодня перестать исполнять закон глупый и бесполезный, так завтра, выходит, можно и умный закон глупым объявить и тоже не исполнять! И что тогда начнется вокруг? Смута и разбой, и воровство, и язвление, и непочет, и в конце концов, вражда и взаимное истребление. Ведь было и так кое-когда, и я хорошо это помню, и остальные помнят не хуже. Взять хотя бы ту старую смуту в Аукшенфельде, ту что пошла после введения печной подати. Учредил магистрат эту подать, оттого что денег не хватило в городской казне - все те деньги, что были, ушли уже на на подготовку к войне с соседним княжеством. Его сиятельство, барон Вильгельм Клаус фон Аукшенфельд повел свой отряд на войну, под княжеские знамена, одним из первых, и потребовал от города, чтобы в помощь ему собрали отряд латников. А на что покупать мечи и латы дружинникам? На какие деньги изготовить герб и знамена взамен старых, сильно обветшавших в боях и походах? Вот тут и ввел магистрат новый налог - на печи. Печь в каждом доме есть, вот и заплати каждый горожанин по пять серебряных талеров с печной трубы, а у кого по две печи (есть ведь и такие) - тот заплати семь талеров. Пять серебряных талеров даже для зажиточного горожанина - немалые деньги. 
 
  Не всем этот новый налог понравился, и вскорости как-то так вышло, что часть горожан собрались превеликой толпой и пошли к городскому магистрату лаяться на власть. Сперва они угрюмо стояли и лаялись только словесно, ругали городскую власть и новый налог, поминали старые обиды, а потом кое-кому ранее выпитый пунш ударил в голову, и толпа по чьему-то злостному примеру принялась кидаться каменьями. Сперва вышибли окно у начальника магистрата, а затем пущенный злонамеренной рукой камень разбил мозаику дорогого венецианского стекла, и еще младшему писарю выбили булыжным камнем кость плеча из сустава. Брат Варфоломео потом долго вправлял ее обратно на место. А закончилось все тем, что конная городская стража вместе с кирасирами его сиятельства барона обратила толпу в бегство, подавила лошадьми и крепко побила смутьянов плетьми и древками копий, и многих тогда же связанными отволокли в тюрьму и потом приговорили к большому штрафу. 
 
  А немногим временем позже дома некоторых из тех горожан, замешанных в смуте против городской власти, были проданы с молотка за неуплату штрафов и налогов, без всякой отсрочки и жалости, а так бы магистрат, может глядишь, кого и пожалел и позволил бы внести деньги по частям. Счастье было тем женам смутьянов, которых родители или братья могли принять к себе в дом вместе с их детьми, ведь их выгоняли из дому, на лютый холод, прямо на улицу. А другие умерли с голода и холода, сошли с ума, а сколько детей в приют попало... Нет, не доводит смута до добра! И это еще не все зло. Ведь многие из тех, кто остался без своего угла, вскорости подались из города в окрестные леса и стали там люто разбойничать. Нападали и на бедных, и на кого побогаче, убивали и грабили всех, кто ни попался, - и бедняков, и почтенных граждан, и торговцев, и членов магистрата, и даже на людей его сиятельства барона нападали многожды. 
 
  В конце концов, пришел предел терпению, и его сиятельство барон, вернувшись с войны, отправил свой отряд в леса на поимку злодеев. Большую часть разбойников поймали, кое-кого повесили на городском эшафоте в назидание остальным, часть заклеймили и отправили на работы, а остальных, за кем не числилось больших вин, отправили рекрутами в княжеское войско. Городским палачам в те дни было вдоволь работы. Но всех разбойников до последнего так и не изловили, и разбойничьего промысла в окрестностях Аукшенфельда не искоренили и по сей день. Вот уже двадцать лет прошло с тех времен, еще три войны случилось с той поры, и барон, его сиятельство, успел, к нашему огорчению, умереть в бою в предпоследней войне, оставив титул и имение своему достойному сыну Фридриху. Его сиятельство, новый владетельный господин и наследник, Фридрих Клаус фон Аукшенфельд, ну и городской магистрат, конечно, еще много раз пытались покончить с разбоем вокруг города, но до сих пор не смогли. 
 
  Ну, Господь, конечно, не без милости, и все потихоньку идет на убыль; говорят, что нынче уж разбойники не так лютуют, как двадцать лет назад, и всякого, кто попался в лесу на дороге, без разбору уже не убивают, но покалечить и побить могут крепко, деньги отобрать, лошадей и одежду, и пищу, и вино - кто бы ни шел, простой горожанин или дворянин, будь хоть сам начальник магистрата, никого не боятся и никого не жалеют, и даже нас, мирных францисканцев, не милуют. Взять с нас нечего, сами нищие ходим, мир нас кормит, но им до этого дела нет никакого - как налетят, только успевай посохами отмахиваться. Один раз шли мы в небольшом числе теми местами - и напали на нас, побили, отобрали два талера - всего, что у нас было денег, брату Варфоломео голову разбили так, что он два дня лежал почти неживой - это за все-то добрые дела, что он сделал в жизни. 
 
  Мы уже думали, что вот-вот призовет его Господь к себе, подготовили его к дальней дороге, а он глядь - на третий день очнулся и сказал, что было ему от Господа знамение, ангел Господень к нему явился пред его очи, и сказано было, что надобно тех разбойников простить и разрешить им выйти из лесов и поселиться в пустующих домах, которых много осталось после того как холера посетила эти места, и жить им там и трудиться мирно, а вины их Бог простит, а магистрат и горожане, а также его сиятельство барон, чтобы с них за те вины тоже не взыскивали и худым их прошлым никогда не попрекали. Тогда, Господь даст, и может, окончатся насилие и разбой в округе. Вот такой был брату Варфоломео голос. И с тем пошел брат Варфоломео в магистрат, и брат Конрад вместе с братом Антонио пошли с ним тоже, чтобы поддержать его телесно и ободрить в пути.
 
  Да вот только воротились они ни с чем - никто и близко не стал слушать неизвестного монаха, да еще с разбитой в кровь головой: только стоит взглянуть, и сразу понятно, кто ее разбил - кто же еще нападет на странствующего францисканца и будет бить его без пощады и разбивать до крови. И опять же, понятно им сразу стало, почему он за них, лихих злодеев, просит о милости городскую власть - помешался монах в уме от удара!Вот так в магистрате все сразу и подумали, и не только подумали, но и сказали вслух, и с тем выпроводили всех троих из магистрата и закрыли за ними дверь. Ну, мы-то все верим брату Варфоломео, никто ни разу не усомнился, что было ему знамение, он человек святой и ни разу за всю жизнь язык свой не то что ложью, а и словом грубым не испачкал. А умом светел он и мудр мудростью святой и благостной, и удар по голове на разум его никак не повлиял, а только ослабил телесно. 
 
  Впрочем, я это все рассказал не к тому, чтобы прославить товарища нашего, ему Господь в свое время воздаст сполна сам, получше, чем мы грешные, за его праведную жизнь. Я все это рассказал, чтобы поняли вы, как плохо бывает, когда люди перестают почитать закон, какой бы он ни был, плох или хорош, и начинают выступать против закона. 
 
  Иному человеку трудно заставить себя подчиняться закону, пока он не поймет, почему закон такой, а не иной, и хочется такому человеку поступать не по писаному закону, а по настоящей справедливости. Да только где же её найти, эту настоящую справедливость? Она ни в дому не живет, ни по улицам не ходит, и вообще никак себя людям не являет, хотя и принято считать, что есть она на белом свете. И те, кто так считает, без сомнения правы, ибо есть на свете справедливость Господня, и в подлинности ее большой грех даже усомниться. Но ведь Господня справедливость проявляется в великих вещах, а человеку еще нужна и каждодневная справедливость в вещах гораздо более мелких, ибо величие Господа и душа человека и деяния его несоразмерны. Грех великий был бы просить у Господа помощи в каждой мелочи. А как раз в мелочах-то ведь справедливость каждый по своему понимает, у каждого она своя! Вот Господь и дал людям избавление в виде закона, который написан один для всех. 
 
  А как жить без законов? Закон потому только и закон, что человек обязан его выполнять, даже в ущерб своему собственному понятию о справедливости. А иначе рухнет все, не начавшись. Попробуй, начни только примерять какой угодно закон к справедливости каждого обывателя, как он ее понимает, и кишки надорвешь, а легче не станет, и не угодишь никому - и одному будет туго, и другому тесно, и всем станешь врагом. Поэтому я и еще раз скажу: закон - это Богом данная вещь, и надлежит его не обсуждать каждому со своей колокольни, а подчиняться ему со всем усердием. И нам, монахам, которые не в монастырях затворничают, а по миру ходят, приходится узнавать законы той стороны, где мы милостыню людскую собираем. А узнав закон необычный и непонятный, всегда хочется понять его смысл - не из гордыни, конечно, упаси Господь, а для того только, чтобы занять ум свой трудной загадкой и решить эту загадку во славу Божию. 
 
  Чужестранцу-монаху с дальней стороны понять чужой закон и вовсе не просто. Надо долго смотреть на местных людей, их обычаи и нравы, и когда наконец, поймешь этих людей так хорошо, как себя, тогда само по себе станет понятно, что закон-то был принят совсем не зря, что были тому причины. Ну, а уж когда вовсе бывает непонятно, почему такой или другой закон был принят, ведь и так тоже подчас бывает, тогда можно почитать летописи или довериться преданиям. Вот об этом я вам и собираюсь сейчас рассказать. 
 
  Итак, года два назад довелось нам зайти в замечательный город Брюккенсдорф, что в Остенбергском княжестве, на самой границе с Фламандией. Милостыню там подают довольно щедро. Люди там живут строгие, богобоязненные и работящие, но при этом немало среди них встречается людей угрюмых, упрямых и притом чрезвычайно горделивых и обидчивых. Находиться среди таких людей, да и им самим жить между собой вследствие такого характера весьма непросто, но все же гораздо лучше иметь дело даже с самым тяжелым и скверным характером, чем с бесчестной душой, а ведь и такие люди иногда встречаются, хотя конечно хотелось бы, чтобы их было поменьше. А еще есть в городе Брюккенсдорфе два городских закона, известных всем и каждому. О них и за пределами Брюккенсдорфа часто говорят. Так вот, один из этих законов под страхом тюремного заключения запрещает горожанам, равно как и приезжим людям, независимо от звания и титула, спорить о таких вещах, в которых ни он сам, никто другой не может явно и недвусмысленно доказать, кто из спорящих прав, а кто из них заблуждается или намеренно лжет. А есть еще и другой закон, по которому цеховой мастер, который употребил свое мастерство злонамеренным или превратным способом, и это злоупотребление было доказано в суде, такой мастер исключается из цеха и изгоняется из города сроком на десять лет. Ни в каком другом городе таких законов и в помине нет. 
 
  Много раз мы спрашивали и допытывались о происхождении тех законов у местных жителей, но никто не дал нам толкового и достоверного ответа. Но в конце концов, Господь вознаградил нас за усердие и любознательность и ниспослал нам возможность встретить недалеко от городской ратуши одного мудрого человека. Звали его Гюнтер Рейнеке, и оказался он, к нашей удаче, городским летописцем. Мы с ним беседовали несколько раз, и он неизменно восхищал нас своей ученостью, многое из летописей он знал наизусть, а также знал он и старинные предания, из которых далеко не всякие были положены на письмо. И вот, дерзнули мы спросить у него об этих двух необыкновенных законах, подобных которым нигде больше в другом городе не сыщешь. В ответ на этот вопрос старый летописец рассказал нам предание, которое и в самом Брюккенсдорфе уже мало кто помнил и знал. Сидели мы в таверне за кружкой доброго пива, потому что день был не постный, и слушали из уст Гюнтера Рейнеке, как уже сказано было, городского летописца, рассказ про глубокую старину. 
 
Стало быть, случилось это в глубокую старину, такую глубокую, что в те времена, когда канонир, попадал из своей пушки в цель трижды в день, он за это, вкупе с другими свидетельствами, мог быть объявлен продавшим свою душу дьяволу и по этому обвинению отлучен и сожжен заживо на костре или сварен в кипящем масле, также живьем. Осужденному давалась последняя милость - самому выбрать себе казнь из этих двух богоугодных способов. Люди опытные советовали выбирать костер, потому что там, глядишь, и Господь позволит от дыма задохнуться, прежде чем до тела доберется огонь, если конечно, повезет. Но казнимые чаще выбирали котел, потому что очень боялись открытого огня, а зря наверное. 
 
  Так вот, жил в те времена в Брюккенсдорфе один очень уважаемый канонир, и звали его Ганс-Иоахим Лёрке. В те далекие времена канониры еще не были военными людьми, как сейчас, а были они мастеровыми, и был у них свой цех, очень уважаемый. И всякий, имеющий деньги, мог нанять канонира для своей нужды. Нанимали канониров княжеские воеводы, родовитые владетели замков и имений, собиравшие свои боевые отряды и дружины, и городские власти для обороны города от приступа и осады. Канониры также были ответственны за то, чтобы пушечные салюты при въезде в город коронованных особ, гремели безукоризненно, и город за то им щедро платил. А право поднести фитиль к орудию, возвещавшему полдень городу и всей округе, оспаривали лучшие канониры, и такового канонира назначало цеховое собрание на полугодовой срок. И оттого канониры были степенными и уважаемыми людьми, и обращаться к канониру нужно было не иначе как "высокочтимый и уважаемый мейстер канонир". Это была большая почесть, хотя, как уже было сказано выше, некоторых из них весь этот почет все-таки не уберег от знакомства с пламенем костра или с кипящим маслом в котле. Но тут ничего уж не поделать, такие были времена, и от почета и уважения до отлучения и казни было немногим больше пары шагов - разок оступился, потерял осторожность и тут же по чьему-нибудь навету, как есть, отправился прямиком в пламя или в кипящий котел. 
 
  Впрочем, и по сей день власти не пренебрегают пользоваться наветами клеветников и завистников, и многие достойные люди от этого пострадали, но опять же - разве в законе и властях тут дело? Разве же власть может достоверно знать, был ей принесен клеветнический донос или доношение добропорядочного гражданина? Клеветник всегда сумеет так все обставить, что никакое дознание, учиненное властями, ни в жизнь не поможет. Не в законе и властях тут дело, а в сердцах людских. Коли черные у людей сердца, никакой закон и никакая власть не помогут и не спасут от лжи и изветов. Но впрочем, вернемся к нашему канониру. 
 
  Был он весьма уважаем и зарекомендовал себя искусным мастером пушечного боя, прозорливым и расчетливым в битве. Сам его светлость герцог Локрианский позвал его на службу и остался так доволен искусством и храбростью сего канонира, что после победы, помимо жалованья и наградных денег пожаловал ему, простому канониру, специально отчеканенную из чистого золота медаль - неслыханный почет! На одной стороне той медали изображен был ангел, трубящий победу, возлежа на облаках, а на другой ее стороне - стреляющее орудие, обращающее в бегство неприятеля, и прославительная надпись по самому краю. Медаль эта висела у канонира дома на самом почетном месте. 
 
  Но вот что заметили люди: довольно скоро после возвращения с той кампании с полученной медалью, канонир Ганс-Иоахим Лёрке стал отменно гордым и упрямым, и сам поверил в то, что храбрее и искуснее его никого во всем свете не может быть, и не только в артиллерийском искустве, но и во всех прочих делах. Действительно, кто еще может похвастаться такой почетной медалью? Кого цеховое собрание избирало почетным канониром полуденной пушки, за каждый выстрел которой канонир получал от магистрата по одному серебряному талеру из городской казны? И от этого канонир важничал все больше и больше, день ото дня. Так что, как ни жаль говорить худое о действительно заслуженном и уважаемом человеке, но постепенно канонир Ганс-Иоахим Лёрке становился все более спесивым и нетерпимым. Он стал поучать людей, как им жить, и намеренно ронять их достоинство, вплоть до того, что он мог, находясь в дурном расположении духа, выплеснуть при всем народе доброе пиво из кружки на землю и заявить, что пивовары не смыслят ничего в своем деле и стряпают помои. Каково все это было людям слушать? И лекари-то лечить не умеют, и кузнецы толкового меча нынче уже не могут отковать, а только зря переводят железо, и все в таком вот духе. 
 
  Видать, Господь разгневался на пушкаря за такие вот речи, а может и еще как, но только однажды случилось у Ганса-Иоахима Лёрке несчастье. Канонир доверял своему старшему сыну вычищать и заряжать орудие полуденного боя на городской башне, а выстрел всегда производил сам, в назначенное время, то есть ровно в полдень. Но вот однажды канонир раздобрился и сказал сыну, что позволит ему произвести выстрел самому, разумеется в присутствии отца. И вот его сын Райнар надел новый сюртук, начистил свои башмаки дегтем и жиром и причесал волосы с коровьим маслом, и после того как вычистил хорошенько орудие, положил туда увеличенный против обыкновенного заряд пороха, чтобы его первый выстрел из полуденного орудия получился отменно громким. Ганс-Иоахим Лёрке в этот момент набивал трубку, и не заметил, что в этот раз в пушку было положено пороху сверх обычной меры. И когда Райнар поднес фитиль к запалу, то пушка, точно, выпалила гораздо громче обыкновенного, но ствол орудия во время выстрела не выдержал и дал крошечную трещину, и вырвавшаяся из этой трещины пороховая струя ударила юного Райнара прямо в лицо, исковеркав и изуродовав всю его правую половину. Райнара отбросило от орудия на несколько шагов и сильно швырнуло на каменные плиты. Пушкарский сын тяжело болел много недель подряд, но не умер, а только вся правая половина его лица после выздоровления осталась покрытой глубокими шрамами синего цвета, и на правом глазу тоже осталось небольшое бельмо. 
 
Случилось это несчастье с юношей всего за полгода до его совершеннолетия. А надо сказать, что в те времена в Брюккенсдорфе в семьях самых почтенных и зажиточных горожан уже была традиция на совершеннолетие сыновей, в числе прочего, делать портрет сына для вешания того портрета на стену, а еще малый золотой медальон с цепочкой, также с миниатюрным портретом, и та традиция существует и поныне. И для этой цели нанимался за немалые деньги искусный художник. Канонир Ганс-Иоахим Лёрке, понятно, не захотел быть плоше остальных и изменять традиции и нанял самого видного и дорогого художника, которого титулованные особы часто приглашали в замки для выполнения дорогих заказов, и в церквах он тоже отменно расписывал стены, и даже купола умел покрывать замечательной росписью, да так хитро, что и фигуры на сфере смотрелись как живые, и округлость купола была видна даже еще зримее, чем без росписи. Надо сказать, такое далеко не каждому художнику под силу. 
 
  Звали того художника-фламандца Мортимер ван дер Вейден. И надо напомнить, что в те далекие времена ведь не было еще живописцев, отвернувших лицо свое от лика Господня и пробавляющихся ремесленными поделками для украшения зал и альковов, а было во всегдашнем и справедливом почете иконописное искусство. Но сказанный фламандец не только в иконописи был искусен как никто другой, но был еще и живописцем получше нынешних и отменно умел писать портреты. Лица с его портретов глядели, как живые, и говорили о многом в человеке. Люди сказывали, что лет за пять до описываемых событий художник этот был вызван во дворец его высочества курфюрста, где ему было указано проявить свое искусство в полной мере и написать портрет его высочества, да так, чтобы не утомлять его долгим позированием, ибо занятие это утомительное и непочетное, а главное, занимает много времени, необходимого для ведения государственных дел, а также для получения приличествующих особе его высочества удовольствий и наслаждений. 
 
  Художник явился во дворец, в указанный час и, прождя приличное время, предстал перед его высочеством. Отвесив подобающий поклон, фламандец не мешкая принялся делать наброски углем на доске, причем каждый набросок занимал у него времени не больше, чем трель соловья. А заполнив доску рисунками, художник еще раз сделал глубокий поклон и сказал, что портрет будет готов через три дня, и с тем его поместили на эти три дня жить и работать во флигеле, тут же при дворце. 
 
  Надо тут заметить, что у его высочества на носу сидела большая бородавка, а передние зубы торчали у него изо рта, как у кролика. Господь ведь дает человеку лицо от рождения, не считаясь с тем, с чем приходится считаться простым смертным. 
 
  Через три дня, как и было сказано, художник отдал портрет присланному пажу. Его высочество в присутствии придворных своей рукой снял с портрета холстину, коей он был обернут, и рассказывали после шепотом, что когда он увидел крупную бородавку на носу и торчащие по-кроличьи зубы, то лицо его высочества потемнело и в глазах заблистали молнии, но когда он увидел, что при всем при том, известное ему лицо на портете отражает и властность, и значительность, и храбрость духа, а также цепкий и неукротимый ум и задорный нрав, лицо курфюрста постепенно смягчилось, а затем на нем заиграла лукавая улыбка, которую его высочеству не удалось скрыть достаточно быстро. И тогда самые умные из придворных поняли, что художник успел разгадать характер его высочества за те недолгие мгновения, что стоял перед ним с углем и доской. Когда казначей его высочества расплачивался с художником за работу, прибежал паж и принес на подносе пять золотых дублонов, который его высочество курфюрст пожаловал художнику сверх установленной платы. Такие вот ходили об этом художнике рассказы, но сам фламандец никогда и никому ничего подобного не рассказывал. 
 
  Известный уже нам канонир предложил художнику за работу немалые деньги, но тот продолжительное время колебался, прежде чем согласиться выполнить заказ, так как слухи о скверном нраве Ганса-Иоахима Лёрке уже не были ни для кого новостью, а несчастье, происшедшее с сыном канонира, никак его нрава не улучшило. Фламандец долго отказывался, но канонир настаивал и увеличил первоначальную плату почти что вдвое, и в конце концов, художник согласился и начал писать сперва большой портрет юноши. Но перед тем, как начать работу, фламандец оговорил два условия - во первых, работать он будет у себя в мастерской, и юноша будет приходить туда в установленное время для позирования. Во-вторых, никто ему, художнику, не будет указывать, как ему работать, потому что он этого не выносит. Ганс-Иоахим Лёрке и на это согласился, скрепя сердце, после чего задаток был уплачен и художник начал писать портрет юноши маслом на холсте. 
  Кто видел тот портрет, когда он был готов, говорят, что портрет был замечательный, и художник сумел так передать увечье юноши на холсте, что оно не внушало страха, не смотрелось гадким и безобразным, а напротив, только подчеркивало мужественность и суровость юноши и внушало достойную жалость к постигшей его судьбе. Но канонир, только увидев портрет, пришел в ярость и негодование и велел художнику, чтобы тот переписал портрет наново, и чтобы на том новом портрете правая половина лица его сына была ничуть не хуже здоровой левой его половины. Фламандец это сделать наотрез отказался. Известно ведь, что фламандцы - народ неторопливый, вежливый, но тоже отменно упрямый. 
 
  Ганс-Иоахим Лёрке страшно вознегодовал и потребовал вернуть задаток назад. Художник и это отказался сделать, указав на то, что работа выполнена в срок, и холст с красками уже истрачен, и время и силы тоже истрачены. Тогда канонир обратился в суд, требуя возврата денег, а также откупного от фламандца за неисполнение требуемого заказа. А в суде, не найдя нужного закона или прецедента, способного определить правого и виноватого, назначили по закону того времени, судебную дуэль с тем, чтобы обе спорящие стороны приводили доводы в пользу своей правоты в присутствии городского судьи и выбранных присяжных, пока судьи не склонятся на сторону одного из дуэлянтов или сами дуэлянты решат закончить дело полюбовно, а если не решат, то суд приговорит оставить все, как есть, так как нет в этом деле ни правого, ни виноватого. А в том случае, если дуэлянты будут настаивать непременно на решении в пользу одного из них, то суд мог еще приговорить и так, чтобы положить решение спора на волю божью, а как именно, о том будет сказано несколько позже. 
 
Назначенная судебная дуэль состоялась, и со слов очевидцев находившихся в тот день в суде, известно чрезвычайно подробно, о чем там шла речь, и как обе стороны себя в этой дуэли проявили. Итак, в суде в тот день было довольно народа, потому что всем было интересно, чем закончится дуэль. Все кричали и подзадоривали дуэлянтов, а некоторые почтенные горожане даже сделали ставки, хотя это и было запрещено, а гомон стоял в суде неимоверный, и судебным приставам несколько раз пришлось пройтись между рядов сидящих, чтобы навести порядок где окриками, а где и пинками, затрещинами и легкими зуботычинами, потому что нравы тогда были еще даже грубее, чем в нынешние времена. Тогда только в суде воцарилась некоторая тишина. 
 
  Согласно судебным правилам, первое слово было предоставлено тому, кто первым обратился в суд. Это, конечно, был Ганс-Иоахим Лёрке. Он начал свою речь так: 
 
- Художник Мортимер ван дер Вейден, я обвиняю тебя в том, что ты не написал портрет моего сына, как ты мне обязался за данные мной в задаток деньги, и тем доставил мне и моей семье неудовольствие и огорчение. Я обвиняю тебя также и в том, что ты, не сделав заказанную работу, как тебя о том просили, не хочешь отдавать назад полученный тобою задаток. А пуще всего, Мортимер ван дер Вейден, я обвиняю тебя в том, что ты нанес оскорбление моим отцовским чувствам, и всей нашей почтенной семье. Зная, что несчастный сын мой страдает недостатком в лице, полученным вследствие своей профессии, ты вопреки воле страдающего отца и назло всей семье, изобразил тот недостаток на портрете, и отказался переписать тот портрет, когда я тебя попросил об этом по хорошему. А еще я обвиняю тебя в том, что ты не скрыл того портрета от своих друзей и приятелей, которые в изобилии приходили к тебе в дом и в мастерскую, а поставил его на видное место, и они могли глядеть на портрет и вдоволь смеяться над несчастным моим сыном. Ты, может быть, и хороший ремесленник, но ты скверный человек, Мортимер ван дер Вейден, и я хочу, чтобы суд тебя сурово наказал и заставил тебя вернуть мои деньги, а кроме того, заплатить за обиду и унижение, и наконец, принести публичные извинения мне и моей семье. 
 
Фламандец на это отвечал так: 
 
- Высокочтимый и уважаемый мейстер канонир Ганс-Иоахим Лёрке! Как ты сперва сказал, портрета твоего сына я не написал, и оттого ты требуешь свой задаток назад. А потом ты тут же говоришь, что портрет был, и что стоял он в моей мастерской, и многие даже его видели. Так значит, портрет все-таки был написан, и кто же написал этот портрет, как не я? И кстати, тот портрет все еще стоит у меня в мастерской, и мой слуга может сюда его принести и представить его суду в доказательство того, что я выполнил твой заказ. 
 
- Ну хорошо, Мортимер ван дер Вейден, положим, ты действительно написал портрет, но только ты написал совсем не такой портрет, как я просил! Поэтому, хотя портрет тобой и написан, я не могу считать, что заказ мой выполнен. 
 
- Тогда, высокочтимый и уважаемый Ганс-Иоахим Лёрке, потрудись объяснить почтенным судьям, а заодно и мне, какую именно работу ты мне заказывал? 
 
- Я заказывал тебе портрет своего сына, с тем чтобы был он выполнен с подобающим мастерством, а кроме того, бережно и с любовью, чтобы этот портрет мог достойно украшать стены нашего дома и семья наша, равно как и все приходящие гости и родня, могли любоваться им. А ты намеренно изобразил на портрете увечье моего бедного сына, во всем его безобразии, и не согласился переписать портрет, как это тебе было велено. 
 
Фламандец помолчал, покивал головой, облаченной в колпак с кисточкой, а потом сощурил свои маленькие глазки и сказал так: 
 
- Высокочтимый и уважаемый мейстер канонир Ганс-Иоахим Лёрке! Я писал портрет твоего сына, используя все то мастерство, каким я владею, с любовью и прилежанием, как я всегда делаю всякую свою работу. Но ты попросил у меня невозможного. Не потому, что не могу я этого сделать, а потому что этого делать никак нельзя. Когда в храме я пишу лик Сына Господня, я забочусь прежде всего о том, чтобы выражал Его лик скромность, и святость и величие, смирение и терпение безграничное, и всю меру страдания Его за род человеческий, а о сходстве я не беспокоюсь, ибо пишу я тогда не с натуры, а по вдохновению Господню. Но когда я пишу портрет человека, титулованного или простого горожанина, то рукой моей правит натура, и я не могу уклониться от натуры ни на шаг, потому что там, где не правит ни натура, ни вдохновение, там правят демоны, и мне легче будет отрубить себе свою руку самому, чем допустить, чтобы ею стали водить бесы. 
 
Канонир помрачнел еще больше и хмуро промолвил: 
 
- Не верю я тебе, художник. Ты - не гончар, рука которого всюду следует за гончарным кругом, заставляя глину повторять движения руки и форму круга. Ремесло твое посложнее гончарного, и натура - не гончарный круг, чтобы удерживать твою руку своею предначертанною формою и мешать тебе придавать своему изделию желаемый вид. Ты теперь хочешь доказать мне и судьям, что натура указует путь твоей кисти так же сильно, как круг гончару, что ты не можешь оторваться от натуры, а не то, дескать, возьмут тебя бесы. Ты не хочешь ли уж сказать, что когда я просил тебя переписать портрет, не изображая увечья, то это бесы водили моим языком и искушали твою волю? 
 
- Я сочувствую твоей отеческой печали,- спокойно отвечал фламандец,- и могу понять ее. У меня тоже растут сыновья, и я их люблю не меньше чем ты любишь своих сыновей. Но если бы жалость и печаль одни двигали тобой, то ты разглядел бы в портрете не только изувеченное лицо своего сына, но и его благородную и честную душу. А ты даже и глядеть на портрет как следует не стал, а сразу пустился в крик и велел переписать портрет против натуры. Я скажу тебе, канонир Лёрке, что занимало твои помыслы и двигало твоим языком в тот момент, хотя тебе это совсем не понравится. Это твоя гордыня и спесь, у тебя ее побольше чем у иного рыцаря, и она тебя обуревает все сильнее, с тех пор как ты вернулся с последней войны. А ведь каждый знает, что гордыня - это истинный бес. Остерегайся, канонир, как бы этот бес не забрал твою душу насовсем и не сожрал ее целиком. 
 
- Если я чем и горжусь,- отвечал на это канонир,- то не титулом, которого у меня нет, и не древностью своего рода, не деньгами и не праздной и пышной жизнью, которой я также не веду. А горжусь я только своим мастерством, и в этом признаюсь открыто, потому что и ты, художник, также гордишься своим мастерством не меньше моего. Так может, и твою душу уже забрали бесы, которых ты так опасаешься? 
 
Художник чуть заметно улыбнулся и мягко сказал: 
 
- Всякое мастерство таит такую опасность. Натура - проявление вдохновения и замысла Творца, которого нам до конца не дано понять никогда. По счастью, Господь и людей, своих творений, наделил вдохновением, и оно приносит мастеру огромную пользу, когда помыслы его находятся вдалеке от мира зримого и осязаемого и обращены к тому, кто дал ему это вдохновение, то есть к самому Творцу. А бесы все время толкутся рядом и пытаются подзудить мастера подменить Творца и усовершенствовать натуру, без вдохновения, из одной только гордыни. Но мою душу не заберут бесы так легко, потому что я не горжусь своим искусством и мастерством чрезмерно и открыто, а главное, я гордясь собой, не унижаю при этом других людей, как часто унижаешь их ты, сам того не замечая. Я не для того забочусь о своем мастерстве, чтобы во всем и всегда быть первее остальных, потому что для меня не это главное, а главное для меня - это как можно глубже проникнуть в суть натуры, кою я изображаю, и постараться ее не исказить противу того замысла, какой был вложен в нее Творцом. Так вот, канонир, гордость - это достойное проявление человеческой души, а гордыня - это больная гордость, которую мучат демоны. Вот это и есть грех - не распознать демонов и позволять им мучить себя. Ведь не из жалости к своему сыну, а только из гордыни своей пытался ты заставить меня переписать портрет своего сына противу натуры. Тебе не хотелось вешать такой портрет рядом с твоей знаменитой медалью, вот в чем истинная причина! 
 
-Ты все врешь, художник!- взревел канонир,- Твоя жалкая мазня ничего общего с натурой не имеет, хоть ты лопни! Это мое ремесло точно следует натуре, если уж на то пошло. И среди мастеров моего цеха я один лучше всех знаю, как ударит какой порох в ядро, как вгрызется ядро в воздух, как повернет его ветер на пути к цели. Я по сырости и теплоте воздуха узнаю, какой вид пороха лучше применить, я знаю каким ядром лучше ударить по какому предмету, чтобы поразить его сильнее, в зависимости от того, из чего он сделан и как далеко находится предмет от орудия; я знаю, как наилучшим образом расположить орудия в битве, и орудия мои всегда бьют точно в цель, потому что я всегда и во всем следую натуре. А ты, ничтожный лгунишка, волен повернуть свою жалкую кисть в любую сторону, и никому от того не прибудет и не убудет! Да только я заплатил тебе деньги, чтобы ты повернул ее так, как я тебе сказал, а ты того не сделал!

  Недавняя улыбка сбежала с лица фламандца, и оно внезапно сделалось очень серьезным и озабоченным. Художник говорил по-прежнему спокойно, но тон его речи совершенно изменился. 
 
- Послушай меня, канонир,- громко сказал фламандец,- я ведь пришел сюда, чтобы закончить дело полюбовно и убедить тебя отказаться от твоей непомерной гордыни и взять портрет таким, как он есть. Но теперь, после нанесенного тобой оскорбления, я решил не отдавать тебе ни портрета, ни денег и предоставить решение нашего спора суду, и не за то, что ты оскорбил меня самого, а потому что ты оскорбил наше искусство и отказал в праве и умении следовать натуре не только мне лично, но и всему нашему цеху. А как я могу повернуть свою кисть, это я тебе, канонир, еще покажу. 
 
Тут главный судья два раза громко ударил большим деревянным молотком по деревянной же подставке распятия, стоявшего на зеленом сукне судейского стола, и возгласил: 
 
- Я должен прекратить словесный поединок ввиду невозможности определить правого и виноватого, а более того вследствие того, что суд приготовился слушать дело о неисполнении заказа, а дуэлянты, против ожидаемого, затеяли спор богословского свойства, хотя очевидно, что ни канонир, ни художник не являются богословами, и поэтому спор такого рода между ними неприличен и неуместен ни в суде, ни в каком либо другом месте, ибо каждый имеет право судить только о своем деле. А поскольку стороны не примирились между собой, а напротив, рассорились еще более, то суд приговаривает сторонам продолжить начатую дуэль и разрешить свой спор, сойдясь в честном кулачном поединке. Тот из спорящих, кто проиграет поединок или откажется от него, признается проигравшим спор и должен удовлетворить ранее предъявленные претензии победившей стороны, а также оплатить судебные издержки - пять серебряных талеров или долговую расписку на ту же сумму. Если от поединка откажутся обе стороны, то в наказание за свою трусость и бесцельность каждая из сторон выплачивает суду по десять талеров серебром или дает долговую расписку, после чего выпроваживается из суда без всякого почета. Дуэлянтам надлежит биться голыми руками, без перчаток. Проигравшим считается тот из дуэлянтов, кто первый упадет на землю, выйдет за пределы очерченного круга или запросит противника о пощаде. Суд назначает кулачный поединок на завтрашнее утро на городской площади. А сейчас пусть каждый вознесет Господу краткую молитву, чтобы Он завтра указал нам, кто из двоих спорящих прав, и кто виноват! 
 
На следующее утро на городской площади яблоку было негде упасть. Людей сошлось видимо-невидимо, все желали увидеть кулачный поединок между канониром и художником своими глазами. Мальчишки обсели все деревья и каменные выступы в близлежащих стенах. Народ толкался, бранился и спорил, и некоторые даже разгорячились уже настолько, что, не дожидаясь начала поединка, сами успели затеять потасовку и надавать друг другу тумаков, оплеух и затрещин, и все это без судьи и всяческих правил, чтобы только долго не томиться и быстрее почувствовать облегчение. Судья между тем степенно подъехал на осле, сопровождаемый конными приставами, которые расчищали перед ним дорогу, и судейским писарем, несшим подмышками дощечку для писания и стило, а также небольшой гонг на трехногой подставке. 
 
  На брусчатке в центре площади размечен был установленных размеров круг, который охраняли несколько пеших стражников, а поблизости разместились самые почетные горожане, пожелавшие наблюдать поединок. Дуэлянты явились, не мешкая, их пропустили в центр круга, и стражники ощупали их камзолы и прочую одежду, а также заставили разжать и показать судье и толпе руки, на тот случай чтобы в кулаках не было зажато никакого предмета для утяжеления удара. Горожане вопили, свистели и улюлюкали, многие делали немалые ставки, и это уже не запрещалось. 
 
  Наконец, гонг прозвучал, и дуэлянты начали поединок. Канонир был высокого роста крепкий мужчина с широкими плечами и крупными руками. Он выставил руки перед собой и твердыми шагами двинулся навстречу противнику. Низкорослый коренастый фламандец же, напротив, расслабленно стоял, вяло опустив руки, и казалось, не собирался дать противнику никакого отпора. Но когда канонир подошел к нему на расстояние двух шагов, художник как-то незаметно повернулся наполовину боком, и когда Ганс-Иоахим Лёрке сделал выпад и выбросил вперед правый кулак со всей силы, фламандец сделал быстрый и незаметный шаг в сторону и немного прогнулся назад. Кулак канонира обрушился в пустой воздух, а сам он, сообразно с силой удара, пришедшегося в пустоту, проскочил вперед. Тут фламандец сделал еще один быстрый шаг и, оказавшись за спиной канонира, несильно ударил его в затылок тыльной стороной левой руки. Канонир при этом едва не выскочил за пределы круга. Он тут же понял, что противника просто так не возьмешь, и стал подходить к нему уже медленно, примериваясь, чтобы вновь не пустить ловкого фламандца за спину, а подойдя поближе, обрушил град тяжеловесных ударов. Но из этих ударов большая часть не достигла цели, потому что художник ловко уворачивался, приседая, раскачиваясь на ногах и подставляя предплечья и локти. 
 
  Через не очень много времени канонир порядочно утомился, молотя руками без отдыха, но когда он собрался сделать перерыв между ударами, чтобы перевести дух, левая рука фламандца точно опустилась на правую половину лица канонира и оставила на ней хорошую отметину. Нанеся удар, фламандец тут же отскочил на три-четыре шага и остановился, ожидая, пока противник придет в себя. Ганс-Иоахим Лёрке затряс головой, как взбешенный бык, зарычал и ринулся в новую атаку, столь же бесполезную и опасную для себя. Постепенно правая половина лица канонира заплывала, становилась багровой и неузнаваемой. Фламандец оказался ни больше ни меньше как левшой, да к тому же еще и опытным кулачным бойцом, чего нельзя было сказать о Гансе-Иоахиме Лёрке, к его большому сожалению. 
 
  Через более или менее продолжительное время канонир уже шатался от полученных ударов и правый глаз его совершенно заплыл и ничего не видел, но канонир продолжал яростно набрасываться на противника, чтобы получить еще новые удары, и никак не хотел сдаваться. Судья между тем, сидя в седле, старался удержать своего ослика на одном месте и наблюдал за поединком, стоя внутри круга, как и положено было по правилам. Ослик, к его чести сказать, вел себя довольно смирно, но в какой-то момент съеденные им на завтрак клевер и трава захотели вновь увидеть свет, и смиренное животное, естественно, не отказало им в такой возможности, уложив их в виде нескольких аккуратных кучек прямо на брусчатку площади. 
 
  И надо же такому случиться, что отступая после очередного удачно нанесенного удара, в то время когда канонир шатался и корчился от боли, художник Мортимер ван дер Вейден наступил ботфортом прямо на одну из этих кучек, поскользнулся и шлепнулся наземь у всех на виду. Увидев это, судья поднял вверх руку, призывая судейского писаря ударить в гонг. Таким образом, поединок был завершен, и судья присудил победу канониру Гансу-Иоахиму Лёрке, который к тому времени уже ничего не соображал и почти не держался на ногах. Когда к нему подошел лекарь, он дико заревел и замахнулся на него кулаком в исступлении ума. Пришлось стражникам скрутить порядком изувеченного канонира и завязав ему руки за спиной, уложить на скамью, а лекарю - положить примочки на его разбитое в кровь лицо и сделать кровопускание, а также поставить пиявиц на грудь и на виски, чтобы его разум скорее вернулся назад в тело. 
 
  Вы теперь спросите, почему победу присудили канониру? Да потому что, вы же помните, в правилах было ясно сказано, что тот, кто упадет первый наземь, считается проигравшим поединок. А от чего упадет проигравший, об этом ведь в правилах ничего не говорилось. Вот поэтому судья и вынес решение согласно правилам, и был абсолютно в том прав. Закон во всем есть закон, и закону все равно, отчего ты упал - от удара или от слабости или просто поскольнувшись на куче ослиного навоза. Хотя сказать по справедливости, конечно, фламандец крепко побил канонира, а сам почти не пострадал, и значит он безусловно проявил себя сильнейшим в происшедшем поединке. И тем не менее, по закону победа была отдана Гансу-Иоахиму Лёрке. И никак нельзя победу отдать было фламандцу, потому что тогда надо было бы пренебречь законом ради справедливости. Но уже сказано было, что стоит один только раз пренебречь законом ради справедливости, то уже дальше не будет ни законов, ни справедливости, а что будет, об этом лучше и думать не стоит, потому что о таком даже и помыслить страшно. 
 
Многие конечно скажут, что победа была присуждена побитому канониру несправедливо, и что закон, согласно которому было это сделано, также несправедлив. Увы, и в наши дни тоже часто можно это слышать, и это чрезвычайно прискорбно. Подумайте сами, ведь тот, кто сочиняет законы, отнюдь не всеведущ, и как бы ни был он мудр, не может он предусмотреть все случаи в жизни, как и при каких обстоятельствах сей закон будет применяться, и предугадать, где и когда, и как какой осёл вмешается в происходящие события и положит свой навоз там, где никто ничего подобного ни ждать ни предвидеть не мог. Так что же, из-за этого теперь надо отменять закон? Да вы попробуйте только вообразить: если бы вдруг тем людям на площади дать такое право обсуждать закон, так дрались бы тогда уже не одни канонир с художником, а все люди на той площади, и сколько было бы побито, и убито насмерть, а сколько стало бы вечных между собой врагов? И все из-за одного осла, который уронил навоз не там, где надо, в самое неподходящее время. А сколько таких ослов в городе - так ведь на каждый закон по дюжине наберется! Подумайте обо всем этом, а потом уже решите - стоит ли трогать закон ради того, чтобы отдать победу тому, кто ее действительно заслужил, или лучше поостеречься и сохранить закон в неприкосновенности во избежание гораздо худших вещей, которые незамедлительно случаются всякий раз, когда становится чересчур сильным желание улучшить вещи существующие и лишить их большинства имеющихся недостатков в единый миг. 
 
Так или иначе, да только Мортимер ван дер Вейден должен был теперь вернуть канониру задаток и заплатить еще столько же за нанесенную обиду, отдать портрет, в каком ни есть виде, и сделать это публично в здании суда, принеся выигравшей стороне требуемые извинения, а кроме того, заплатить еще и пять талеров в пользу городского суда за ведение этого дела. Все так, но увы, Гансу-Иоахиму Лёрке жить от этого лучше не стало. Он стал... даже и не знаю, как бы это полегче и помягче сказать... Да нет, полегче никак не получится, потому что когда-то всеми уважаемый канонир... Нет, право, мне как-то неудобно даже об этом сказать... Один словом, высокочтимый и уважаемый канонир Ганс-Иоахим Лёрке стал после того поединка настоящим посмешищем в городе. Какой-то городской шутник сказал, что Ганс-Иоахим Лёрке получил свою победу в поединке из-под ослиного хвоста, и эту шутку повторял весь город. А тут как раз закончились полгода, и новым канониром полуденного орудия выбрали Мартина Кюна, тоже канонира не из последних. 
 
  Ганс-Иоахим Лёрке пролил по этому поводу немало желчи - и почет потерял, и деньги немалые - в пересчете на полгода, так это во много раз больше, чем должен быть вернуть ему фламандец. А однажды кто-то ночью исподтишка насыпал нашему канониру на крыльцо, чтобы вы думали? Ослиного навозу! Кто насыпал тот навоз, установить не удалось, да и это мог быть кто угодно - просто городские шутники, а может кто-то из тех, кого Ганс-Иоахим Лёрке раньше обидел, а обидел он своими речами очень многих. Итак, наш канонир теперь сам на себе чувствовал, каково это бывает, когда к тебе относятся без уважения и с недоброй насмешкой. 
  Злые языки утверждали, что это сам судейский осёл приходил к канониру требовать себе награды за такую замечательную помощь, которая одна только и обеспечила ему победу в поединке. 
 
А потом случились в городе события столь зловещие, что стало уже совсем не до шуток. И первым из этих событий стало совершенно необъяснимое, ужасное изменение того злосчастного портрета, которое можно объяснить только кознями дьявола. Впрочем, не будем забегать вперед. В назначенный день и час Ганс-Иоахим Лёрке и Мортимер ван дер Вейден явились в суд. И в этот день в суде также было довольно народу из завсегдатаев, потому что день был воскресный. Судья еще раз огласил приговор, о каком я уже ранее упоминал, и тогда фламандец развязал свой кошелек и отсчитал необходимое количество серебра, которое он с поклоном вручил канониру, после того как судья вслух пересчитал деньги. Вслед за этим художник заплатил судье причитающиеся деньги за отправление правосудия, а затем вновь обернулся к канониру и громко произнес извинительные слова, так чтобы слышали все. 
 
  Дошла очередь и до портрета, который также должен был быть передан канониру. Слуга художника поднес его судье, и судья снял с него холст, чтобы удостовериться, что это и есть тот самый портрет. И как только холст был снят, так обнаружилось нечто ужасное. Судья побагровел и захрипел, откинувшись на своем высоком стуле, фламандец смертельно побледнел и осенил себя дважды крестным знамением, а люди в суде испуганно замолчали. 
 
  С портрета на них глянул не сын канонира, а сам Ганс-Иоахим Лёрке. Смотрел он злобным и нечеловеческим взглядом, и вся правая сторона лица его была обезображена ударами, одним словом, это было лицо канонира в тот самый момент, когда заканчивался поединок, и в его лице уже не было ничего человеческого, а только следы сильных побоев, смертельная злоба и упрямство. Что же касается самого Лёрке, то он, увидев, что было на портрете, заревел, как взбешенный бык, и ринулся на фламандца, потрясая кулаками. Но потом, видимо вспомнив, что лицо его еще не вполне зажило от полученных ударов, и кто был настоящим победителем в поединке, не по закону, а по справедливости, канонир круто повернулся и выскочил из здания суда как ошпаренный. 
 
  Потрясенный фламандец немедленно потребовал себе Библию, и положа на нее свою руку, поклялся и побожился, что он не прикасался к портрету с тех самых пор, как Ганс-Иоахим Лёрке велел ему сей портрет переписать. Надо сказать, что все ему поверили. Так страшно, так нечеловечески злобно было лицо канонира на портрете, что все лицезревшие его поверили, что изменение портрета могло быть только проделкой дьявола, потому что рука человеческая такого нарисовать не в силах. 
 
  А Ганс-Иоахим Лёрке, доведенный до исступления еще ранее городскими насмешниками, увидев портрет, вспомнил, как художник погрозился ему о том, как он может повернуть свою кисть, и от лютой злобы совершенно потерял разум. Он бежал без остановки до самого своего дома, а оказавшись дома, там не остался, а ринулся в мастерскую, запряг коней, выбрав лафет с установленой на нем парой лучших орудий, и взяв порядочный запас пороха и ядер, помчался, загоняя коней, вы конечно уже поняли куда? Обезумевший от злобы и жажды мщения канонир подъехал со своими орудиями к дому Мортимера ван дер Вейдена и начал расстреливать его из орудий в упор. По счастью, домашние фламандца в это время были вне дома, и никто не был убит, но к тому моменту, когда Ганс-Иоахим Лёрке был связан и увезен в городскую тюрьму, от дома художника осталась лишь куча чадящих обломков и пепла. Ганс-Иоахим Лёрке был все же очень хороший канонир, и пушки его слушались, как никого другого. 
 
И как ни прискорбно, именно это обстоятельство, вместе со всеми другими, побудило суд и городские власти передать это необычайное дело для изучения и приговора в инквизицию и епископат. А там, как и следовало ожидать, дотошно вспомнили и изучили каждую мелочь. Вспомнили, как искусен Ганс-Иоахим Лёрке в орудийной стрельбе, вспомнили также его надменность и высокомерие. Вспомнили, при каких обстоятельствах сын канонира получил свое увечье, и нашли их подозрительными. Стало несомненно ясно, что страшное увечье лица Райнара Лёрке, сына канонира, было платой канонира дьяволу за его помощь и содействие. Также вспомнили, что когда канонир уже должен был проиграть кулачный поединок, как пришла к нему победа - и тут явно без нечистого не обошлось. Ну и главное - вспомнили те ужасные изменения на портрете, которые обнаружились в зале суда. 
 
  Бесспорно, в обоих случаях увечье правой стороны лица было печатью дьявола, вошедшего в сговор с канониром, хотя было также очевидно, что сын его получил эту печать не по своей вине. И посему решили, что даже и половины этих свидетельств вполне достаточно, чтобы бесспорно доказать, что канонир Ганс-Иоахим Лёрке связан с дьяволом и действует по его наущению. 
 
  Ганс-Иоахим Лёрке был переведен в подземелье епископата, там был несколько раз пытан и сознался во всем, что ему вменялось в вину - в непомерной гордыне, в ереси, калечении собственного сына, и в тайных сношениях с дьяволом. Была ему определена казнь - сожжение на костре или сварение в кипящем масле, на выбор казнимого. Ганс-Иоахим Лёрке выбрал костер. 
 
  Все горожане собрались на площади, чтобы поглядеть, как будут сжигать канонира. Сожжение было назначено поздней ночью, чтобы очистительное пламя костра было видно многим и сильнее устрашило дьявола, который, без сомнения, шныряет по людским сердцам, ища легкой добычи, где только можно. Костер разгорелся огромный, и искры от него возносились высоко к небу. Стоявший рядом каноник подсказывал канониру слова покаяния, пока огонь еще не добрался до него, и он в силах был говорить. Но Ганс-Иоахим Лёрке упрямо молчал. А когда огонь подошел ближе, когда языки пламени начали лизать тело канонира, и он скорчился в смертной, огненной муке, внезапно раздался сильнейший взрыв, и костер разметало по площади. Несколько человек поблизости, в том числе и несчастный каноник, были тем взрывом убиты насмерть, а падающими ошметками и уголями от костра многим людям на площади причинило раны и ожоги, притом многим даже весьма тяжкие. 
 
  По характеру взрыва стало совершенно ясно, что дьявол на этот раз был ни при чем, а дело было в изрядной доле пороха, который непонятно каким образом попал в тот костер. Покойный канонир Ганс-Иоахим Лёрке, понятно, никак не мог покинуть подземелья и положить порох в костер. Подозрение пало на сыновей канонира, которые, возможно, желали облегчить страдания отца, однако же, доказать этого никто не смог. А потом город потрясла еще одна таинственная и зловещая новость. Ужасный портрет канонира, хранившийся все это время в суде, в ночь казни таинственным образом исчез, и замок в двери был не поврежден, и сторож ничего не заметил. Люди поговаривали шепотом, что это де вовсе не канонира сожгли в ту ночь на костре, а его оживший по велению дьявола портрет, а самого канонира забрал дьявол и определил его пребывание там, где никто не знает, но слава Господу, подальше от Брюккенсдорфа! 
 
  Художнику же городские власти посоветовали как можно скорее покинуть Брюккенсдорф. Хотя мало кто подозревал, что нечеловечески страшный и к тому же таинственно исчезнувший портрет сожженного еретика Ганса-Иоахима Лёрке - дело рук фламандца, сочли целесообразным удалить его как можно дальше от места события, чтобы не волновать почтенных горожан, и надо полагать, это было достаточно разумно. А так как художник уже все равно потерял свой дом, он не должен был так сильно пострадать от переезда в другие места. Фламандец собрал кое-какой скарб, сходил на исповедь, причастился, а потом он и его домашние облачились в дорожные одежды и навсегда уехали из Брюккенсдорфа. Дальнейшая судьба Мортимера ван дер Вейдена никому не известна. 
 
Вы теперь спросите, а точно ли сам дьявол переписал портрет, пока он стоял в мастерской фламандца? Можно ли быть уверенным, что художник и вправду не приложил к портрету свою руку? Наверное, да, можно. Скорее всего, да, конечно можно! Ведь фламандец, увидев портрет, сам был ни жив, ни мертв от страха, и немедленно поклялся на Библии, что это дьявольское творение - не его рук дело, и вообще дело не человеческих рук. Разве не может такая клятва дать нам необходимую уверенность? Конечно может! Ведь если не верить такой искренней и сильной клятве, да еще данной на Библии, так чему же тогда вообще в людях верить? Но с другой стороны, наша с вами уверенность в том, что фламандец не притронулся к портрету, в том числе и его собственная уверенность, - и то, как оно было на самом деле - это две совсем разные вещи, и никто не может сказать, что это не так. Ведь мог же дьявол водить рукой фламандца таким образом, что тот сам об этом и не подозревал? Не зря же художник так опасался, чтобы бесы не стали водить его рукой, а раз опасался, то стало быть, опасался не зря! 
 
  Стало быть, бесы тем опаснее, чем выше мастерство и умение того, кем они овладели, хотя бы на короткое время? Получается, что так. Впрочем, все это только догадки, а как оно было на самом деле - этого никто теперь не скажет. Достоверно только одно. Недолгое время после того, как был сожжен на костре канонир и удален из города художник, городская ассамблея, собиравшаяся два раза в год, приняла два новых закона: повторять я их вам не буду, потому что с них я начал свой рассказ. И законы те сохранились в Брюккенсдорфе по сей день, хотя никто не может сказать, когда они применялись в последний раз, и применялись ли вообще когда-нибудь. 
 
  Но в конце концов, даже и не в этом ведь дело, а дело в том, что чем больше в человеке таланта, чем сильнее и ярче его мастерство, тем яростнее борются за его душу Господь и дьявол, и к сожалению сказать, бывает, что дьявол нет-нет, да и одолеет в этой борьбе. Поэтому не грех ввести и парочку лишних законов, если есть хоть небольшая надежда помочь тем самым удержать дьявола на цепи. А удерживать его надо, ой как надо! Ведь если раньше люди, искусные в ремеслах, посвящали свое время и свое искусство славе Господней, вырезывая искусные резьбы, плетя замечательные кружева, подбирая сочетания цветов, орнаменты, и в любой вещи, самой обыденной и малой, старались найти гармонию и совершенство, то ныне уже все меньше хотят люди занимать этим свой разум, и делают вещи неряшливо и скоро. И ум свой занимают уже не поисками гармонии и совершенства, а тем, чтобы вещи лучше служили, изобретают много всего нового для удобства жизни и усовершенствования работ, и деньги за труд занимают их гораздо больше, чем результат их труда. Они теперь полагают, что совершенство вещи заключается не в ее красоте, а только в ее полезности, мера которой определяется деньгами, и уж вовсе не обязательно восхвалять Господа своим ремеслом, добиваясь благолепия в каждой сработанной вещи, а достаточно ему краткой молитвы. 
  Я вижу, что если так будет продолжаться и далее, то за сим могут воспоследовать ужасные вещи. Возросшая алчность человеческая, соединенная с возросшей мощью вещей, погубит людей вернее чем язва, и мор, и глад, ибо убиёт она не тело, но душу погубит навек. Мера жизни человеческой упадет ниже вещей. Власть человеческая возомнит себя выше власти господней и поведёт людей по стезе порока. И Господь разгневается и испепелит человечество негой, ленью, развратом и изобилием.
  Вы верно хотите спросить, как уцелеть от такого зла? Ответ простой: славьте Господа в мыслях своих и в делах, умеряйте себя во всём, живите по Закону, и да минуют вас все скорби и печали. Больше мне нечего сказать вам, добрые миряне. Всё что позволительно было сказать, уже мною сказано, а отверзать уста всуе - грех.
 

Миссис Ольсен


 
 
 
  Миссис Ольсен живет в маленьком кондоминиуме в резиденции под названием "Спринг Крик", на самой окраине крохотного городка Луисвилля. От берега Атлантического океана одноэтажный Луисвилль отделяет час пути на автомобиле. К жилому комплексу примыкает пустынный парк имени Джорджа Вашингтона, полицейский участок и маленький местный госпиталь имени святой Марии-Терезии.
 
  В центре Луисвилля с трёх сторон по периметру городской плазы расположены: цветочный магазин, массажный салон с лампами для загара, тайский ресторан, клуб боевых искусств, итальянское кафе, мастерская по перешиву одежды, китайский буфет, продуктовый суперстор под названием "Фуд Лайон", местное отделение Компас-банка, а также огромный, захудалый магазин "Джей Си Пенни", набитый всякой всячиной. Всего вместе взятого вполне достаточно, чтобы прожить в Луисвилле всю жизнь, ни разу не выехав за его пределы.
 
  Миссис Ольсен живет в Луисвилле, почти не выезжая. Она не работает уже очень давно и живет на алименты от бывшего мужа, которые ей присудили после развода. О своей замужней жизни, о том, кем был ее бывший супруг, как он выглядел, сколько лет они прожили вместе и почему развелись, миссис Ольсен не помнит решительно ничего. Тем не менее, деньги регулярно поступают на её счет в Компас-банке.
 
  Миссис Ольсен тратит деньги очень аккуратно. Она одевается добротно, но не дорого, а в магазине всегда покупает молоко и овсянку на завтрак, хлеб и ветчину или индюшачью грудинку на ланч, и маленький пучочек свежей спаржи, которая ей очень нравится. Раз в месяц миссис Ольсен покупает коробки с сухой собачьей едой: у нее есть лабрадор, сука, по имени Полли.
 
  Миссис Ольсен встает утром под звуки радио, настроенного на церковную радиостанцию. Она умывается, чистит зубы и механически смотрит на себя в зеркало. Миссис Ольсен, потомок скандинавов и ирландцев, разительно напоминает ожившую старомодную деревянную вешалку, на каких висели бабушкины пальто. Она широкая, высокая и плоская, с торчащими костистыми плечами и без всякого намека на грудь. Декольте платья миссис Ольсен обнажает обширное плоское пространство, скорее даже вогнутое, чем выпуклое. Кожа у неё на груди грубая, светло-сероватая, покрытая яркими веснушками и морщинами в виде гусиных лапок. Лицо у миссис Ольсен костистое, с лошадиными зубами и лошадиным же выражением, по цвету оно такое же серовато-бледное, как и её декольте. У миссис Ольсен жидкие светлые волосы с легкой рыжиной, собранные на затылке в пучок, скрепленный дешевыми заколками.
 
  Умывшись и причесавшись, миссис Ольсен приступает к завтраку и делает радио погромче, готовясь слушать утреннюю проповедь. Миссис Ольсен никогда не вникает в смысл проповеди, её больше волнуют интонации голоса проповедника, а также его кашли. Она пытается угадать, на каком слове проповедник кашлянет, и если угадывает несколько раз подряд, то приходит в хорошее расположение духа и решает, что сегодняшняя проповедь была очень недурна. Одновременно с поглощением пищи духовной, миссис Ольсен тщательно пережевывает сырую овсянку, залитую молоком из пакета. Она сидит за столом, вкушая звуки проповеди и зачерпывая тусклой серебряной ложечкой смесь овсянки с молоком из обливной глиняной миски.
 
  На ланч миссис Ольсен упаковывает себе хлеб с ветчиной, забывая про спаржу. Спаржа вянет, и миссис Ольсен выбрасывает её в помойку, а затем покупает свежую, которую ждет такая же судьба. Ужинает миссис Ольсен в китайском буфете или в итальянском кафе, заказывая самые дешевые блюда и никогда не оставляя больше доллара чаевых.
 
  После завтрака миссис Ольсен садится в Бьюик 1986 года выпуска и едет в свою церковь, где она участвует в четырёх различных комиссиях и комитетах. Толстый, пахнущий дезодорантами, реверенд Бин сердечно обнимает миссис Ольсен, облипая ее рыхлой массой своего тела. Миссис Ольсен слегка каменеет от липких, влажных объятий, у нее стесняет дыхание, она отодвигается и отвечает натянутой деревянной улыбкой.
 
  До самого вечера миссис Ольсен решает вместе с остальными членами комитетов, сколько денег должно быть потрачено на школьные завтраки для неимущих девочек из негритянского района, на организацию пешего двухмильного марша в поддержку общества женщин, переживших рак шейки матки, а также на ремонт церковной крыши, на настройку церковного рояля, на освежение дорожной разметки на автомобильной парковке, на покупку нового сейфа для церковной казны, а также на откуп церковью у города Луисвилля двенадцати акров пустующей земли под застройку.
 
  Миссис Ольсен возвращается из цервки поздно, и её Бьюик выхватывает фарами из темноты летящих мотыльков и притихшие кроны спящих деревьев. После ужина в кафе или в китайском буфете миссис Ольсен приходит домой и включает свет. Лабрадориха Полли подходит и вонзает ей влажный черный нос между ног, подталкивая ее к углу, где лежат ошейник и поводок. Миссис Ольсен берет в руку фонарик, надевает на Полли ошейник и идет ее выгуливать в темный пустынный парк.
 
  В парке Полли натягивает поводок и обнюхивает землю, а в определенном, знакомом ей месте, неожиданно резко берет в сторону и с силой тянет хозяйку в темное пространство между ветвистыми, плотными кустами. Миссис Ольсен не успевает опомнится, как сзади её обхватывают сильные мужские руки, зажимая рот. Фонарик падает из рук, и миссис Ольсен никогда не успевает разглядеть лица нападавшего, который сильно и тесно прижимается к громоздкому, костлявому телу миссис Ольсен, задирает на ней платье и насилует - не грубо, но решительно.
 
  Миссис Ольсен не сопротивляется насилию, чтобы не получить физической травмы. Следуя советам психологов, она старается расслабиться и получить оргазм. Как ни странно, оргазм приходит легко, и миссис Ольсен судорожно стонет, царапает насильника веснушчатыми костлявыми пальцами за ягодицы, прижимая к себе, вдыхает мужской запах, и забыв уже обо всём, яростно пытается укусить насильника в шею. В ответ последний рычит и удваивает усилия., а затем быстро кончает в густую траву, чтобы не оставить следов своей спермы в теле жертвы, и стремительно убегает.
 
  Впрочем, в последние полгода маньяк уже не набрасывается на миссис Ольсен и не зажимает ей рот, а дождавшись её появления в привычное время на привычном месте, подкрадывается сзади и требовательно кладет руку ей на плечо. Миссис Ольсен глубоко вздыхает и слегка приподимает край платья, чтобы его случайно не порвали. Приличия требуют, чтобы дальнейшее было проделано с применением силы и против её воли. Миссис Ольсен очень бережлива, и поэтому никогда не надевает на вечернюю прогулку панталон, чтобы они не пачкались и не рвались. Эта молчаливая договоренность маньяка и жертвы продолжается уже много лет подряд.
 
  Миссис Ольсен, которая не испытала в супружеской жизни ни единого оргазма, еще некоторое время лежит на траве, ощущая одновременно остатки сладкой истомы в теле и чувство греховности и вины на сердце. Её гложет мысль о том, что человек, душа которого непременно будет гореть в огне, столь легко разжигает в ней греховные чувства. И только мысль о том, что все случившееся произошло в результате насилия, возвращает ей некоторый душевный покой. Затем миссис Ольсен медленно встает на ноги, вынимает из сумочки заранее запасённые гигиенические салфетки, приводит себя в порядок, поднимает с земли фонарик, разыскивает Полли и продолжает прерванный путь. Оставшуюся часть прогулки лабрадориха Полли посвящает изучению перемен, происшедших с её хозяйкой. Она нервно виляет хвостом, возбужденно сопит и пытается вынюхать миссис Ольсен между ног, настойчиво просовывая голову ей под платье.
 
  Вернувшись домой и сняв с Полли ошейник, миссис Ольсен немедленно садится в машину и едет в полицейский участок, хотя до него всего два шага шагнуть. Там она заявляет об изнасиловании добродушному сонному шерифу Уоррингтону. Узнав об очередном ежевечернем покушении на честь миссис Ольсен, шериф суровеет лицом, укоризненно-сочувственно хмурится и неодобрительно качает головой. Уже много раз он вместе с помощником пытался найти неизвестного насильника, чтобы сказать ему, чтобы он либо женился на миссис Ольсен, либо убирался из Луисвилла ко всем чертям, но на указанном миссис Ольсен месте происшествия он обнаружил только небольшую, аккуратную статую генерала Джорджа Вашингтона.
 
  Шериф даёт миссис Ольсен чистый бланк, предлагая его заполнить, описав все подробности нападения. Шериф Уоррингтон уже знает почти минута в минуту время появления миссис Ольсен в полицейском участке. Подробности нападения и в протоколе не менялись ни разу на протяжении многих лет. Что касается примет нападавшего, миссис Ольсен всегда указывала только две - сильные руки и горячее дыхание. Прочитав протокол, шериф Уоррингтон отлучается из участка на полчаса домой, повергает супругу на семейную кровать и горячо дышит ей в шею, после чего быстро надевает пояс и кобуру и возвращается на службу, оставив супругу лежать на кровати в радостном удивлении.
 
  Три или четыре дня подряд в продолжение месяца миссис Ольсен не приходит к шерифу в участок. Несмотря на то, что миссис Ольсен год назад разменяла шестой десяток, менструации у нее ходят с завидной регулярностью. В эти дни миссис Ольсен надевает глухое платье и плотные панталоны, и выгуливает Полли в другой части парка, не приближаясь к опасному месту.
 
  Заявив о насилии, миссис Ольсен возвращается из полицейского участка с облегченной душой, раздевается и становится под душ, чтобы смыть с себя чужой пот и грязь. Вода из душа идет то очень горячая, то очень холодная, и миссис Ольсен то вскрикивает от ожога, то вздрагивает от холода. Потеряв терпение, взбешенная миссис Ольсен забывает, что ее только что изнасиловали, и все свои переживания по этому поводу. Она поднимает трубку и с ненавистью набирает номер дежурного по обслуживанию зданий местного комплекса. Трубку берет пожилой негр Барри Майлс и очень любезно спрашивает, как он может помочь миссис Ольсен в этот вечер. Он просит миссис Ольсен назвать её имя, год рождения и номер социальной безопасности. У миссис Ольсен крайне плохая память на цифры. Чтобы назвать свой номер социальной безопасности, ей надо надеть очки, порыться в сумочке, найти кошелек, вынуть из него карточку социальной безопасности и прочитать номер. У женщины, которую только что изнасиловали, нет на это сил, она с плачем швыряет трубку на аппарат и выходит из ванной. Степенный пожилой негр Барри Майлс тоже кладет трубку и смотрит на часы. Минут через пять после звонка миссис Ольсен обычно начинается его любимый сериал, и Барри Майлс делает телевизор чуть громче.
 
  На следующий день сразу после церковного ланча, во время которого обнаруживается отсутствие забытой дома спаржи, миссис Ольсен вспоминает, что шериф Уоррингтон дал ей направление в госпиталь на мазок из влагалища, как это и положено после изнасилования. Миссис Ольсен отыскивает в своей сумке направление, перекладывает его в кармашек поближе, садится в Бьюик и едет в маленький местный госпиталь имени святой Марии-Терезии, хотя до него пешком два шага шагнуть.
 
  В госпитале юный лаборант Микки Прингл, с длинными волосами, собранными в пушистый хвост, усаживает миссис Ольсен на кресло, берет у нее направление и кладет в ящик. Затем он просит миссис Ольсен раздвинуть ноги, после чего ловко и нежно берет мазок пальцем руки, облаченной в перчатку, и наносит его на стёклышко. Миссис Ольсен разглядывает красивое юное лицо лаборанта, щупает глазами его роскошные маслянистые волосы, прислушивается к ощущениям от его нежной руки, и ее охватывает безотчетное волнение, а в тазу и в промежности вновь просыпается знакомое томительно-сладковатое чувство.
 
  У лаборанта Микки Прингла странное хобби: он никогда не выбрасывает использованные стеклышки с мазками, а окрашивает их лабораторными красителями в разные цвета и прикрепляет к огромной, во всю стену, матовой стеклянной перегородке, отделяющей офисную часть лаборатории от манипуляционного кабинета. За несколько лет этих стеклышек набралось очень много, превратив добрую половину перегородки в подобие витража. Витраж, сделанный Микки, очень красив - у юноши хороший вкус. Почти все стеклышки на витраже Микки содержат зафиксированные химикалиями частицы плоти, бывшие когда-то частью миссис Ольсен. А вот таинственный ночной маньяк столь осторожен, что на стеклышки Микки не попало ни единой его брызги.
 
  Раз в неделю, в субботу, миссис Ольсен кладет в багажник своего Бьюика большой пляжный зонт, берет плетеную корзинку со снедью, старомодный купальный костюм и едет на океан. Но всякий раз, подходя к берегу, чтобы искупаться, миссис Ольсен замечает на горизонте акулий плавник. Миссис Ольсен сразу представляет себе, как акула вопьётся зубами в ее тело и будет рвать и кромсать её плоть. При этом ей всякий раз вспоминается повторяющееся ежевечернее изнасилование, которого она и боится, и брезгует, и страстно жаждет. У миссис Ольсен появляется слабость в ногах и тошнота, и она уходит прочь от воды, садится в легкое пластмассовое кресло и кусает губы.
 
  В это время акула курсирует вдоль берега и яростно скрежещет зубами, дожидаясь, пока у миссис Ольсен пропадет страх перед купанием, и она осмелится войти в воду, как осмелилась однажды войти в чащу парка по её зову. Только бы она вошла, - думает акула, - ну хотя бы по колено! С какой силой впились бы мои зубы в её плоть, рвали и грызли! О, как бы это было вдохновенно и кроваво-страстно! Гораздо приятнее и поэтичнее, чем убогий секс в городском парке, в неуклюжем двуногом обличье... Только бы она вошла в воду, только бы вошла!
 
  Но миссис Ольсен упрямо не заходит в океан, и акула, разогнавшись в воде, выпрыгивает чудовищным прыжком с перекошенной от злобы, широко раскрытой пастью, и заглатывает в воздухе целую стайку летучих рыб, после чего рассерженно ныряет в глубину. Миссис Ольсен рассеянно дожевывает остатки снеди, собирает зонтик и кресло, садится в машину и возвращается домой, в Луисвилль.
 
  Но в одну из суббот акула теряет последнее терпение и уплывает прочь, на далёкие Галапагосские острова. В этот вечер миссис Ольсен так и не дожидается своего маньяка на условленном месте. Она топчется, покашливает, ходит взад и вперед, то углубляясь в чащу, то возвращаясь на парковую дорожку, но никто ее не похищает и не насилует. Лабрадориха Полли путается у миссис Ольсен под ногами с растерянным видом, перекручивает поводок и тихонько скулит. Она чувствует, что у хозяйки нежданно случилось горе. Не приходит маньяк ни на второй день, ни на третий, ни в последующие дни.
 
  Шериф Уоррингтон, служащий жилой резиденции Барии Майлс и лаборант госпиталя Марии-Терезии Микки Прингл чувствуют себя не в своей тарелке, потеряв миссис Ольсен из вида. Вместе с ней как будто ушла часть их жизни, её размеренность и постоянство, отсутствие которых всегда вызывает тревогу и легкий необьяснимый страх. В эти дни, не отмеченные посещениями миссис Ольсен, шериф Уоррингтон почему-то испытывает мужские проблемы, пытаясь жить с женой интимной жизнью. Барри Майлс перестаёт смотреть любимый сериал, не дождавшись звонка миссис Ольсен, а у Микки нет материала для продолжения витража.
 
  Акула мстительно пожирает туземцев в прибрежных водах Галапагосских островов, а несчастная, брошенная на произвол судьбы миссис Ольсен целую неделю ходит сама не своя, не участвует в работе комиссий и комитетов, ссылаясь на плохое самочувствие, а по ночам обследует все закоулки парка, но никого там не находит.
 
  На десятый день после исчезновения маньяка, миссис Ольсен, плохо соображая, что делает, садится в машину и едет, сама не понимая куда. Приходит она в себя только в госпитале Марии-Терезии, сидя на кресле с раздвинутыми ногами. Микки Прингл подходит к ней и привычно протягивает руку за направлением, чтобы бросить его, как всегда в ящик. Но требуемая бумажка отсутствует, и тогда миссис Ольсен неожиданно хватает руку Микки, покрывает её жаркими, влажными поцелуями и прижимает её к своей промежности, с силой привлекая юношу к себе. При этом её тело сотрясает крупная дрожь, некрасивое лошадиное лицо искажено страданием, а из молящих глаз струятся слёзы стыда и отчаяния.
 
  Лицо юного Микки ярко вспыхивает, и на нем отражаются сострадание и боль. Он легким прыжком подскакиваает к двери лаборатории и закрывает ее на ключ, а затем быстро возвращается назад, расстегивает джинсы и овладевает миссис Ольсен. Оба они плачут навзрыд. Он - от жалости и сострадания, она - от стыда и благодарности. Ароматные пряди волос юноши щекочут лицо и грудь миссис Ольсен. Она вдыхает их запах и исступленно впивается пальцами в ягодицы молодого лаборанта, вжимая его поглубже в себя и покусывая своими лошадиными зубами его упругую юношескую шею. Микки кончает прямо в миссис Ольсен, с такой бешеной силой, что ему кажется, что он сейчас умрет от разрыва сердца. Миссис Ольсен рычит, сотрясая кресло, и впивается юноше в воротник рубашки до боли и хруста в зубах.
 
  Дождавшись, когда волна наслаждения схлынет без остатка, миссис Ольсен встает с кресла и быстро приводит себя в порядок. Она расспрашивает Микки о его странном витраже, и получает ответ, что кажое стёклыщко в витраже - это частица её жизни. И тут пожилую страстную женщину неожиданно посещает мысль, что как много еще места у Микки на его стекле, так много в её жизни еще осталось места для счастья.
 
  Миссис Ольсен уходит, потрясённая и ошеломленная своим счастьем, а юноша колдует над очередным стеклышком для своего витража, на поверхности которого есть уже и его собственная частица. Вечером миссис Ольсен с удовольствием моется в душе, и её не нервируют перепады температуры воды, шериф Уоррингтон жарко дышит в шею жене, а Барри Майлс снова смотрит свой любимый сериал. Жизнь в Луисвилле налаживается.
 
  Миссис Ольсен перестает интересоваться работой церковных комиссий и комитетов, теряет интерес к проповедям, перестает покупать овсянку и молоко и начинает есть много мяса. Каждый день она тайком от всего города Луисвилла встречается с юным Микки Принглом и со звериной, неутолимой яростью отдает ему своё некрасивое и немолодое громоздкое тело. Но юноша не замечает ни разницы в возрасте, ни того, что миссис Ольсен весьма некрасива, потому что эта женщина сжигает его своей напряженной, всепоглощающей страстью.
 
  Проходит месяц. Витраж Микки Прингла быстро растёт, а к миссис Ольсен не приходят месячные. С этогот дня Микки становится всё труднее отыскать свою странную возлюбленную. Миссис Ольсен всё реже появляется у себя дома и всё больше замыкается в себе.
 
  И вот наступает день, когда Микки не может нигде найти своей тайной подруги, как не могла раньше найти миссис Ольсен своего маньяка. Миссис Ольсен исчезает бесследно, и ее не могут отыскать ни реверенд Бин, ни шериф Уоррингтон, ни в Луисвилле, ни за его пределами. Микки забирает осиротевшую лабрадорку Полли в дом своих родителей и долгое время пребывает в глубокой печали.
 
  Проходит еще несколько месяцев, и шериф Уоррингтон опечатывает входные двери дома пропавшей без вести миссис Ольсен печатью города Луисвилла. Микки Прингл находит себе красивую молодую подружку, и по вечерам они вместе ходят гулять с Полли в парк имени Джорджа Вашингтона. А тем временем в прибрежных водах далёких Галапагосских островов большая и некрасивая пожилая акула с раздутым брюхом готовится родить потомство. Она уже почти ничего не помнит о своей жизни в городе Луисвилле, о проповедях и о церковной службе. Она забыла их так же, как когда-то напрочь забыла свою супружескую жизнь, как постоянно забывала свой номер социальной безопасности и прочие суетные вещи. Она неторопливо и важно глотает мелкую рыбешку и готовится продолжить свой род.
 
  О, как легко забывается мелочная и суетная жизнь, лишенная смысла, лишенная страсти! Скажите мне, чья вина, что человеку приходится всю жизнь лишать себя этого смысла, этой страсти? Скажите мне, когда и отчего человек стал бояться сильного и подлинного чувства? Бояться, словно чувство - это маньяк, готовый изнасиловать! Бояться, словно чувство - это акула, готовая растерзать! На что вы обрекли себя, трусы? Что вы сделали с собою, люди? Скажите мне, скажите!..
 

Задачи оптимизации


 
 
  Победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения.
 
  Ж.-П.Сартр
 
  Если ты, чувак, индеец, ты найдёшь себе оттяг.
  Настоящему индейцу завсегда везде ништяк.
 
  Группа "Ноль"
 
 

1.


 
  Математик Круглов служил при аппарате президента и считал что прикажут. По большей части считал он деньги, причём не частные и не государственные, а застрявшие где-то между. По его расчётам выходило, что почти все деньги там и застревают. Понятное дело, он об этом никому не докладывал, да его и не спрашивали. Когда математику Круглову пришло время выходить на пенсию, президент позвал его в свой кабинет, закрыл дверь поплотнее и сказал:
 
  -- Хороший ты был служака, Круглов, и считал ты быстро и точно, и тем казну мою берёг. Заменить мне тебя не кем, потому что наши вузы математиков уже давно не готовят, а те, что были, все умерли. Ты последний подзадержался на этом свете, да только и тебе жить осталось два понедельника.
 
  -- Что ж тут поделать, господин президент! -- отвечал математик Круглов. -- Человек придумал математическую бесконечность, но сам человек, к сожалению, конечен.
 
  -- Ещё и как конечен! - подтвердил президент и наощуть, не прибегая к зеркалу, поправил узел галстука. Надо заметить, что человек, который не умеет решать проблемы наощупь, президентом никогда не станет.
 
  -- Человек конечен, значит и любая часть его тоже конечна. -- задумчиво произнёс математик Круглов. -- Но та часть человека, которая называется его мыслью, способна представлять внутри себя бесконечные вещи! Математическая бесконечность, господин президент, - это самая бесконечная вещь из всех бесконечных вещей.
 
  Тут математик Круглов осторожно ощупал свою голову, словно хотел измерить её диаметр, и тихо добавил: - Я до сих пор не могу понять: как эта бесконечная вещь может помещаться в конечной вещи? Боюсь, что так никогда и не пойму.
 
  -- Ты, Круглов, ничего не бойся. -- отвечал президент. -- Иди себе на пенсию и помирай смело, как время придёт. Похороним тебя с оружейным салютом и со всеми прочими почестями, не хуже чем министра финансов. А мне теперь придётся держать вместо тебя взвод солдат с китайскими калькуляторами, а над ними поставить старшину с тайваньским компьютером. Небось справятся и всё посчитают. А если не справятся - велю министру обороны отдать их в дисбат.
 
  -- Теперешняя молодёжь, -- отвечал со вздохом математик Круглов, -- в математике вообще не сечёт. Единицу на ноль не могут поделить без калькулятора! Не научили их в детстве. Да и кто ж их научит? Ведь теперешние вузы и учителей тоже не готовят...
 
  -- Напишу-ка я тогда указ о вводе в столицу нашей родины Кремль ограниченного контингента тайваньских математических войск. Что поделаешь, придётся держать чужих людей при государственной казне, если свои не умеют её правильно считать.
 
  -- Наши люди - отвечал математик Круглов - только свои деньги умеют правильно считать, а чужие никогда не научатся.
 
  Президент порылся в ящике стола и вытащил оттуда тугой кожаный мешочек, стянутый крепкой шнуровкой. Раньше в таких мешочках американские старатели в долине Колорадо прятали друг от друга золотых жуков. Когда толпы золотоискателей заявились в Колорадо, жуки сразу почуяли, что пришла большая беда, и попытались улететь куда-нибудь подальше. Но старатели ловили их сачком и решетом. Тогда жуки решили закопаться поглубже в землю, но старатели выкапывали их кайлом, лопатой и динамитом. Когда большую часть жуков переловили, истолкли в золотой песок и переплавили в золотые самородки, золотая лихорадка в Америке закончилась, и старатели вернулись к своей фермерской работе. Немногие уцелевшие колорадские жуки, посовещавшись между собой, перекрасились в полосатый цвет, разлетелись по всем штатам и стали истреблять картошку на полях. Это была их кровная месть за погибших собратьев, переплавленных в золотые слитки. Пришлось фермерам вспомнить свой старательский опыт и возобновить ловлю колорадских жуков, только жуки были уже учёные и поймать их стало совсем нелегко. И были эти жуки уже не золотые, а простые...
 
  Ну, простые-то простые, а картошку жрали на корню вместе с ботвой и пестицидами!
 
  Президент развязал мешок и сказал:
 
  -- Пенсия твоя - дрянь. Ты, Круглов, на неё и одного дня не проживёшь. Поэтому я тут тебе приготовил награду за верную и беспорочную службу. Вот глянь-ка! -- и президент открыл мешок, чтобы было видно, что у него внутри.
 
  А внутри того мешка не было никаких колорадских жуков, а были сплошь золотые коронки до самого верху, прямо как только что из Освенцима.
 
  Видишь? - подмигнул президент. - Все эти вражьи зубы я лично выдернул у акул капитализма из пасти вот этими ржавыми плоскогубцами. Всего семнадцать тысяч четыреста двадцать пять зубов. Хочешь - пересчитай сам.
 
  -- Да я уже прикинул. - ответил математик Круглов. - Ваш счёт верный. Только это не плоскогубцы, а пассатижи, господин президент.
 
  -- Ну, пусть будут пассатижи. Без разницы. Главное, что ни к чему олигархам золотые зубы. Всё одно - охрана и паханы на зоне пальцами повыдёргивают. Так уж лучше я плоскогубцами. Какой-никакой, а всё же хирургический инструмент. В общем-то, я эти зубы себе на старость берёг или на случай если вдруг переворот, и из страны бежать придётся. Стоматологическое золото - оно, знаешь, всюду в цене. Но для хорошего человека... Короче, бери, Круглов, мешок, тащи его домой и живи, сколько тебе осталось, в своё удовольствие.
 
  -- А как же вы-то, господин президент? - застеснялся подарка математик.
 
  -- А что я? Я ещё молодой, и у меня четвёртый президентский срок через два года начнётся. Так что я успею ещё три-четыре таких мешка себе надёргать. Олигархов ещё много в стране осталось, и у каждого зубов полна пасть. А не успею надёргать - так у меня деньги на стабилизационном фонде лежат в оффшоре. Не только мне, а и внукам моим хватит по гроб жизни. Ну прощай, Круглов. Частными золотообменниками не пользуйся, а то олигархи тебя подкараулят, убьют и зубы твои отберут и снова себе вставят. А я потом опять их выдирай... Мозоли уже на пальцах от плоскогубцев. Что? Ну, знаю, знаю, не плоскогубцы, а пассатижи!.. Всё, иди! Хотя, стой! Вот я тебе ещё тут книжицу в подарок приготовил. Хорошая, говорят, книжка, только мне её читать ещё рано, а тебе на пенсии - в самый раз. Ну всё, теперь уже иди окончательно.
 
  И дверь президентского кабинета захлопнулась за отставным математиком как крышка гроба за новоиспечённым покойником - раз и навсегда.
 

2.


 
  Пришёл математик Круглов домой с книжкой подмышкой и с зубами в мешке. Снял ботинки вместе с галошами, положил книжку на стол, поставил мешок с зубами в угол и сел на свой любимый диван с зелёными разводами. Сидит он на диване, и всё вокруг кажется ему каким-то другим - и комната, и фикус в углу, и свет из окна, и пятно на потолке. Вроде бы, всё оно то же самое, а только внутри себя самого всё настолько стало вдруг по-другому, что даже на вещи перекинулось. Глянет он вокруг - вроде бы всё вокруг то же самое, годами изученное. А прикроет на секунду глаза - и кажется, что всё это где-то там, в тридевятом царстве, и только притворяется своим да привычным, а на самом деле ничего он про свой мир за эти годы так и не выучил кроме внешнего вида. Вроде, ничего особого не случилось, и всё, что произошло, давно ожидалось, а вот случилось оно - и мир в единый миг поменялся необратимо и навсегда. Потому что - пенсия...
 
  И тут приходит ему в голову щекотливая мысль, что можно теперь не ложиться спать хоть всю ночь и писать формулы какие хочешь, потому что завтра утром рано вставать не надо. Завтра можно будет хоть до вечера валяться, потому что на службу завтра не идти. И послезавтра - тоже не идти. И вообще никогда больше не идти. Можно так и жить на диване хоть всю оставшуюся жизнь, пока на том же диване не окочуришься. Потому что - пенсия...
 
  А пенсия стоит себе в углу и ощеряется из мешка лучезарной улыбкой яркостью в семнадцать тысяч четыреста двадцать пять колорадских жуков. Ну и ладно, - думает математик Круглов, пусть себе лыбится Уж лучше золотые зубы и красная икра чем съёмные протезы и мёрзлая картошка. Вот захотел бы я, например, все эти зубы потратить за один день, так спрашивается - на что? Бабу мне уже не надо. Поесть и выпить - ну не в три горла же пить да жрать. Одеться стильно - так красоваться всё равно не перед кем! Можно, конечно, все зубы в казино спустить за один вечер, но ведь фокус в том, чтобы не только всё потратить, но и удовольствие получить пропорционально потраченным деньгам!
 
  Значит, если брать в расчёт только один день, то увеличение дневных расходов выше какой-то суммы удовольствия уже не прибавляет, хотя и очень хочется. Понятное дело, у каждого человека эта сумма будет разная, но описывается этот процесс одной и той же функцией, потому что в любом случае эта сумма - неотрицательная конечная величина. Итак, сперва функция удовольствия Y от денежной суммы X будет монотонно возрастающей. Выражаясь обычным языком, совокупное количество дневного удовольствия будет неуклонно расти с увеличением суммы потраченных денег. Но при достижении этой суммой X некоторого фиксированного значения N, возникает перегиб функции. С этого момента функция будет невозрастающей, а скорее всего, даже и убывающей. Потому что если сильно переусердствовать и швырять деньги, не переставая, пытаясь доставить себе больше удовольствия чем способен получить, то пожалуй только устанешь, а то ещё и затошнит с перебору. Какое тогда вообще удовольствие! Пережить бы весь этот тарарам... Нда... Всё-таки задачи оптимизации в математике - это одно дело, а в реальной жизни - совсем другое.
 
  Математик Круглов встал с дивана, прошёл на середину комнаты и уставился на потолок: "Вообще-то, большинство проблем возникает из-за того что человеческие желания бесконечны, в то время способности их удовлетворять - без сомнения, конечны... Стало быть, задачи оптимизации - это математический способ преодолеть данное вопиющее противоречие. Но ведь понятно, что математическими средствами этого противоречия не преодолеть никогда. Так зачем, собственно, людям математика? Людям для нормальной жизни прежде всего скромность нужна, а уже потом - математика!"
 
  Отставной математик вздохнул и отправился на кухню. Там он вынул из шкапчика маленькую хрустальную рюмочку и осторожно наполнил её коньяком из пузатой бутылки янтарного цвета. Порезал лимончик, выложил дольки на китайское фарфоровое блюдечко с нарисованным журавликом, поставил всё это на поднос и вернулся на диван. Пожевал губами в задумчивости, сделал маленький глоток, пососал дольку лимона и слегка скривил рот в сторону молчащего телевизора.
 
  -- Ну что, поговорим? - и ткнул пальцем в пульт, лежащий на телевизионной тумбочке.

3.


 
  Экран телевизора осветился багряным вечерним светом заходящего солнца, глядевшего в распахнутое настежь окно индейского вигвама. Сквозь это окно виднелись бесконечные прерии, по которым мчались тучные стада бизонов, оставляя за собой широкие и длинные пыльные шлейфы. Несмотря на то что солнце клонилось к закату, жара и духота не давали дышать полной грудью, и едкая пыль осаждалась в горле терпким колючим комком, и давило в висках, и резало глаза от непривычки к тропическому небу и к сухому, жаркому климату.
 
  В вигваме суровые воины в перьях с раскрашенными лицами сидели вокруг стола, покрытого шкурами бизона вместо скатерти, и неторопливо и важно передавали друг другу дымящийся кальян, вырезанный из морёного дуба.
 
  -- Скажи мне, Соколиное Перо, для чего ты куришь эту трубку? - неторопливо спросил глава племени, указав мизинцем на кальян.
 
  -- О великий вождь Орлиный Глаз! - отвечал воин. -- Соколиное Перо курит эту трубку потому что никотин, содержащийся в табаке, полезен для его пищеварения.
 
  -- У настоящего индейца не бывает проблем с пищеварением. - возразил Орлиный Глаз. - Лживый бледнолицый вложил в твою голову эти слова. Пусть он заберёт их назад и поперхнётся насмерть своей ложью.
 
  Соколиное Перо передал трубку по кругу, поправил шнурок мокасина и мрачно высморкался в окно при помощи пальца. Некоторое время в вигваме царило молчание.
 
  -- Скажи мне, Медвежий Клык, для чего ты куришь эту трубку? - спросил Орлиный Глаз у другого индейца.
 
  Громадный воин почтительно повернулся к вождю:
 
  -- О великий вождь Орлиный Глаз! Медвежий Клык курит эту трубку, чтобы у него прояснилось в голове, и мысли стали чёткими и ясными.
 
  -- И это тоже ложь бледнолицых. - возразил вождь. - У настоящего индейца мысли всегда чёткие и ясные, неважно трезвый он или пьяный или обкуренный.
 
  Трубка перешла к следующему воину.
 
  -- Теперь ты скажи мне, Олений Рог, для чего ты куришь эту трубку?
 
  -- О великий вождь Орлиный Глаз! Олений Рог курит эту трубку, чтобы Маниту позволил ему убить всех лживых бледнолицых и привязать их скальпы к его шесту.
 
  -- Если Олений Рог убьёт всех бледнолицых, кто будет приносить индейцам одеяла, топоры, ружья, порох, огненную воду и туалетную бумагу? - возразил вождь.
 
  Олений Рог сделал глубокую затяжку и передал трубку следующему воину.
 
  -- А теперь ты, Змеиное Жало, скажи, для чего ты куришь эту трубку?
 
  -- Змеиное Жало курит эту трубку чтобы прекратилось насилие на Земле и установился прочный мир во всём мире. Тогда мы сможем закопать топор войны и спокойно растить детей.
 
  -- Мир во всём мире - это хорошо. - одобрительно промолвил Орлиный Глаз и слегка наклонил голову, увенчанную убором из перьев лысого орла.
 
  Орёл сделался лысым с тех пор как его изловили и отпустили только после того как большая часть его перьев перешла в собственность вождя по имени Орлиный Глаз. Много лысых орлов летало над прериями, потому что индейцам требовалось много орлиных перьев для головных уборов.
 
  -- Закопать топор войны - это очень хорошо. - рассудительно продолжил вождь. - Только помни, Змеиное Жало, что лопата, которой ты закопаешь топор войны, должна быть очень остра. Иначе гуроны и бледнолицые убьют тебя и твоих детей, уведут твоих жён и развешают ваши скальпы на шестах.
 
  -- Змеиное Жало умеет сражаться лопатой бледнолицых не хуже чем томагавком. - гордо ответил краснокожий воин. Произнеся эти слова, он с невозмутимым видом вынул из-за пояса сапёрную лопатку и ловко метнул её в тотемной столб с нарисованной на нём мишенью. Отточенное лезвие со свистом прорезало воздух и глубоко вонзилось в десятку. Послышались одобрительные восклицания воинов.
 
  -- Позволь узнать, о великий вождь Орлиный Глаз, а для чего ты куришь эту трубку? - осторожно спросил Олений Рог.
 
  Воцарилось продолжительное молчание, прерываемое лишь пыханьем трубки. Наконец вождь оторвался от кальяна, выпустил громадный клуб сизого дыма и ответил:
 
  -- Орлиный Глаз курит эту трубку, потому что за свою долгую жизнь он семнадцать раз пытался бросить курить, но так и не сумел это сделать.
 
  Из горла Оленьего Рога вырвалось короткое гортанное восклицание, а остальные воины почтительно прижали руки к груди.
 
  -- О великий вождь Орлиный Глаз! - горячо воскликнул Соколиное Перо. - Объясни, почему я должен закопать свой томагавк и сражаться лопатой бледнолицых? Лопата - хорошее оружие, когда она остра, но разве не хочет Маниту, чтобы мы по-прежнему сражались томагавком - любимым оружием наших предков?
 
  -- Потому что разоружение - это веление времени. - изрёк мудрый вождь после глубокой затяжки. - Когда ты грозишь соседям томагавком, то все думают, что ты желаешь войны. Но когда ты зарываешь томагавк в землю и дерёшься лопатой, то соседи понимают, что ты хочешь мира, и тоже становятся миролюбивыми. И помни, что чем острее твоя лопата и чем крепче её черенок, тем более миролюбивы твои соседи.
 
  "Н-да... Закапывать томагавки лопатами, чтобы продемонстрировать своё стремление к миру, а потом снимать этими лопатами скальпы со своих соседей - это очень неэффективно с точки зрения использования времени и материальных ресурсов. С другой стороны, политика разоружения всегда строилась именно по этому принципу. Политика никогда не была лёгким делом. В ней нет оптимальных решений, есть только субоптимальные. И чем сильнее действия сторон продиктованы политикой, тем меньше совокупная эффективность всей системы в целом. В сущности, политика и оптимизация - это абсолютно несовместимые вещи, потому что политика - это борьба противоположностей, а оптимизация требует их единства." - подумал математик Круглов и выключил телевизор, предоставив индейцам возможность решать свои текущие дела без посторонних свидетелей. Затем он неторопливо допил остаток коньяка и улёгся прикорнуть, положив под голову круглую расшитую подушечку и укрыв ноги пуховым пледом, который его покойная супруга Валентина Матвеевна связала двадцать шесть лет тому назад.
 
  Высокий индеец по имени Соколиное Перо осторожно высунул из тёмного экрана украшенную перьями голову и обвёл комнату пристальным взглядом. Математик Круглов сопел на диване, упершись щекой в подушку и свесив правую руку к полу. Из динамиков телевизора послышался приглушённый голос индейского вождя:
 
  -- Ответь, Соколиное Перо, выключил ли старый бледнолицый свой наблюдательный прибор или всё ещё наблюдает издали за нашим советом?
 
  Соколиное Перо скосил взгляд на светодиод телевизионного выключателя, убедился, что тот не горит, и осторожно втянул голову обратно:
 
  -- О великий вождь Орлиный Глаз! Старый бледнолицый выключил свой прибор и улёгся на ложе, желая забыться сном.
 
  -- Так чего ты ждёшь? Быстро доставай карты и анашу!
 
 

4.


 
  Математик Круглов постепенно задрёмывал, и в какой-то неуловимый момент в его голове плавно закружились трансфинитные числа, заплясали аффинные преобразования, прискакала и оживлённо запрыгала абстрактная алгебра и множество других весёлых математических корючек, чрезвычайно любимых всеми математиками, но при счёте денег совершенно излишних.
 
  -- Чёрт его знает, как прошла моя жизнь. - подумал математик Круглов так ясно и чётко, как на выпускном экзамене в университете. - Может быть, лучше мне было родиться каким-нибудь слесарем Смирновым? Думать поменьше, выпивать почаще, ездить на рыбалку, вертеть лунки во льду, стучать костяшками домино по выходным. Глядишь - и жизнь моя была бы несравненно счастливее. Ведь так хотелось мне заниматься теоретической математикой, а вот - не довелось... И жизнь прошла... А зачем?.. Уж лучше, наверное, было бы слесарем...
 
  На этих мысленно произнесённых словах дремлющее сознание математика Круглова сорвалось с невидимой тонкой нити вселенского мироздания, на которой оно прецессировало, и стремительно понеслось вниз по сокрушительной параболе. Преодолев за пару секунд более сорока с половиной парсеков, оно с коротким плеском погрузилось в океан снов и камнем ушло ко дну.
 
  Надо сказать, что в процессе приземления, а точнее приводнения сознания математика Круглова, произошла ошибка в координатах, в результате чего оно оказалось в квадранте, принадлежащем слесарю Смирнову. А может быть, и не было никакой ошибки, может быть, оно так и надо было, потому что математик Круглов во сне захотел стать слесарем Смирновым. А может быть, и не захотел, но поскольку ему уже начал сниться сон слесаря Смирнова номер 27, то не остаётся ничего другого как последовать за событиями.
 

5.


 
  Слесарь Смирнов с трудом проснулся и долго протирал глаза. Он никак не мог взять в толк, почему он слесарь Смирнов, а не математик Круглов. Ведь ещё полминуты назад во сне он был математиком Кругловым, работал в аппарате Президента и считал настоящие большие деньги, пусть даже и не свои.
 
  -- Чёрт его знает, как сложилась моя жизнь! - думал слесарь Смирнов, слегка похмеляясь "смирновской". Смирновская эта не была куплена в магазине, а была изготовлена лично слесарем Смирновым из бражки на основе томатной пасты, дважды пропущенной через перегонный аппарат и очищенной активированным углем и марганцовкой. Название сего домашнего продукта явствовало из фамилии производителя.
 
  -- Чёрт знает, как сложилась моя жизнь! - продолжил слесарь Смирнов свои экзистенциальные размышления. - Работа, попойки, опять работа... вытрезвитель... тёща-змеюка... с женой тоже как кошка с собакой... Только и радости - партия в домино, да зимняя рыбалка. Если б ещё самому лунки не вертеть... А вот был бы я и вправду математиком Кругловым, ходил бы на работе во всём чистом, считал бы чужие деньги, и жизнь моя была бы несравненно счастливее...
 
  Позавтракав остатками холодной яишни с салом, слесарь Смирнов приплёлся на работу в ЖЭК и записал свою фамилию в сменный журнал, глянув в него мутным глазом. Впрочем, внимательный наблюдатель без сомнения бы заметил, что слесарь Смирнов написал в журнале в графе "фамилия" не "Смирнов", а "Круглов". Ведь он и в самом деле был математик Круглов, которому только снилось, что он слесарь Смирнов, в то время как слесарю Смирнову снилось, что ему ничего не снится, потому что он только что проснулся и пришёл на работу в ЖЭК. Тут надо добавить, что это как раз и был сон слесаря Смирнова номер 27, который в данный момент снился математику Круглову.
 
  В ЖЭКе секретарша Света отчаянно зевала во весь щербатый рот, лениво прикрывая его пухлой ладонью.
 
  -- Ну что, Светуля, так и не пришли? - поинтересовался слесарь Смирнов.
 
  -- Не-а! Четвёртый день задержка. И солёного что-то уж больно подозрительно хочется. Говорила я этому козлу: не покупай дешёвую резину, не жмоться! Если я опять окажусь беременная, я ему, гаду, всю его трихомудию садовыми ножницами пообрезаю, если выйду живая с абортария.
 
  -- А зачем ты с ним тогда, Свет?
 
  -- А с кем? Ну скажи, с кем? С тобой, с семейным? Не резинового же мужика мне покупать! Я же не извращенка, да и денег жалко...
 
  -- Потерпеть, значит, никак нельзя? - хмуро осведомился слесарь Смирнов.
 
  -- Великомученица Варвара всю жизнь терпела, так целкой и помёрла. - огрызнулась Света. - А я не великомученица, а простая грешница. Я полной жизни хочу, понятно? Ни фига вам, козлам, непонятно!
 
  -- Полной жизни хочешь? Ну вот скоро и располнеешь месяцев на девять. - осклабился слесарь Смирнов.
 
  -- Типун тебе на язык! - взвилась со стула Света. - И так каждый норовит сглазить одинокую женщину - ещё мне твоего сглазу не хватало!
 
  -- Всё, молчу. - угрюмо пробурчал слесарь Смирнов.
 
  -- Вот и молчи, за умного сойдёшь. Пусть уж лучше телевизор поговорит.
 
  Света яростно простучала каблуками в угол убогого офиса и включила пыльный и ржавый жэковский телевизор, отродясь не видавший дистанционного переключателя.
 

6.


 
  Экран побочного продукта министерства среднего машиностроения долго тлел и не хотел разгораться, а когда наконец зажёгся, то на нём появился знакомый вигвам, а в нём - изрядно укуренные индейцы, передававшие друг другу внушительных размеров косяк, скрученный из самой качественной конопли в лучших индейских традициях.
 
  -- Хорошая конопля. - сказал Соколиное Перо, передавая косяк Оленьему Рогу.
 
  -- Хорошая конопля. - сказал Олений Рог, принимая косяк и делая тяжку.
 
  -- Бу-га-га! - радостно заржал Медвежий Клык, таращась в дальний угол.
 
  -- Что, глюки пошли? - догадался проницательный вождь Орлиный Глаз.
 
  -- Ага, глюки! Вон там в том в углу стоит двухголовый бизон. У него с обеих сторон головы и совсем нет хвоста. Видишь, вождь?
 
  -- Сейчас ешё разок шмальну и увижу. Эй, Олений Рог, передай-ка мне шмаль!
 
  -- Двухголовый бизон - это совсем беспонтовый глюк. - заметил Змеиное Жало. - К тому же, бледнолицые уже видели этот глюк и дали ему название "Тянитолкай".
 
  -- Вот Соколиное Перо однажды видел отпадный глюк, - отозвался Олений Рог. - Соколиное Перо видел бледнолицего с двумя скальпами.
 
  -- Бледнолицый с двумя скальпами - это очень прикольный глюк, не то что двухголовый бизон. - одобрительно заметил Орлиный Глаз, делая очередную тяжку.
 
  -- Это был не глюк. - отозвался Соколиное Перо. - Я в натуре видел бледнолицего, у которого на одной голове было два скальпа.
 
  -- Поклянись бородой Маниту! - недоверчиво сказал вождь.
 
  -- Да что там Маниту! Слушай, вождь, я клянусь тебе здоровьем собственной мамы, что видел бледнолицего с двумя скальпами, так как сейчас вижу тебя.
 
  -- Где и как ты его видел?
 
  Высокий воин приосанился:
 
  -- Соколиное Перо встретил его одиннадцать лун тому назад. Перед этим Соколиное Перо не пил и не курил шесть дней, поэтому никаких глюков у него не было.
 
  -- Точно не было глюков? - недоверчиво спросил вождь и скептически сощурился.
 
  -- Я ж тебе сказал: мамой своей клянусь! - запальчиво воскликнул расказчик.
 
  -- Ну если мамой, тогда ладно, продолжай.
 
  Краснокожий воин вновь принял величавый вид:
 
  -- Соколиное Перо сидел в засаде у дороге, по которой ездят бледнолицые, и ждал, что может быть проедет какой-нибудь одинокий бледнолицый, и тогда Соколиное Перо подкрадётся к нему сзади, снимет с него скальп, высушит и продаст гуронам.
 
  -- И в обмен на скальп бледнолицего гуроны дадут тебе шмаль. - подсказал вождь.
 
  -- Ну да, шмаль. И бухло тоже. Но только получилось всё не так как думал Соколиное Перо. В стороне от дороги, почти у самого озера, Соколиное Перо увидел большую крытую повозку, на которой было написано "Разъездной театр". В той повозке было много ненастоящих вещей: ружей, которые не стреляют, еды, которая выглядит как настоящая, но на вкус как бумага... Ещё там было несколько бледнолицых женщин. Соколиное Перо связал их одной верёвкой и продал гуронам за два пакета маковой соломки.
 
  -- Соколиное Перо продешевил. - сказал вождь.
 
  -- Нет, это была честная сделка, потому что бледнолицые женщины - плохие скво. Они много едят и совсем не умеют работать. Соколиное Перо связал женщин и пошёл по следам к озеру. Бледнолицый стоял у воды и уже разделся, готовясь искупаться. Когда он увидел, как Соколиное Перо замахнулся на него томагавком, он громко закричал, сорвал с головы скальп, швырнул его на землю и бросился бежать в лес.
 
  -- Поднял ли Соколиное Перо брошенный скальп? - поинтересовался Олений Рог.
 
  -- На шесте у Соколиного Пера сушилось скальпов бледнолицых в три раза больше чем пальцев на его обеих руках и ещё три пальца - горделиво ответил индеец и сделал довольно грамотную распальцовку обеими руками.
 
  -- Значит, всего ты снял с бледнолицых тридцать три скальпа.
 
  -- Не тридцать три, а тридцать девять, - спокойно возразил Соколиное Перо. - У тебя получилось тридцать три, потому что ты перепутал порядок действий. Я имел в виду сперва сложить десять и три, а потом умножить полученную сумму на три.
 
  -- Ну так и надо было объяснить чиста порядок действий! Или просто сказал бы "тридцать девять" вместо того чтобы пальцы гнуть! - огрызнулся Змеиное Жало.
 
  -- Если рассказывать без пальцев, то вместо эпического повествования выйдет лекция по математике. А по математике, Змеиное Жало, у нас специалист ты, а не я. Тебя бледнолицые научили четырём арифметическим действиям и десятеричной системе, а меня нет, потому что я снимал с них скальпы раньше чем они успевали открыть учебник на первой странице.
 
  -- Если снять с учителя скальп, многому он уже не научит. - философски изрёк вождь. - Ну хорошо. Расскажи нам, Соколиное Перо, что случилось дальше. Только постарайся всё же без пальцев. Не по понятиям это - перед своими пацанами пальцы гнуть.
 
  Соколиное Перо крепко сжал кулаки, спрятал для верности руки за спину и продолжил рассказ:
 
  -- Скальп, который бледнолицый снял с себя сам, был очень хороший скальп. На нём совсем не было крови, и волосы были черны и густы. Если бы эти волосы не росли на скальпе бледнолицего, Соколиное Перо поклялся бы, что это волосы с конского хвоста. А под этим скальпом у бледнолицего оказался ещё один скальп, старый и потёртый, почти без волос. Соколиное Перо так удивился, что промахнулся томагавком по бледнолицему, и он убежал в лес, громко зовя на помощь.
 
  -- Соколиное Перо догнал бледнолицего и помог ему снять второй скальп, не правда ли? - деликатно поинтересовался Орлиный Глаз.
 
  -- Нет, Соколиное Перо не стал преследовать бледнолицего, потому что ему не понравился второй скальп. За первый скальп, который бледнолицый снял с себя сам, гуроны дали Соколиному Перу целый корабль конопли. А второй скальп гуроны никогда бы не купили, а только потеряли бы к Соколиному Перу всякое уважение. Поэтому Соколиное Перо решил подарить бледнолицему его второй скальп вместе с его жизнью.
 
  -- Очень жаль, что второй скальп не имел товарного вида. - сказал Медвежий Клык. - Но всё равно, что ни говори, а два скальпа на голове одного бледнолицего - это круто!
 
  -- Кто б спорил! - с готовностью согласился Соколиное Перо.
 
  -- А пальцы веером расставлять всё равно не надо. - назидательно процедил Змеиное Жало.
 
  В этот момент секретарша Света, которая морщась, слушала индейские байки, не выдержала и со злобой выдернула вилку из розетки. Олений Рог замахнулся было на неё томагавком, но престарелый кинескоп бзинькнул как перегоревшая лампочка и рывком погас, вернув из телевизионного небытия на всеобщее обозрение своё замурзанное пыльное стекло.
 
  Вот такая сволочная жизнь! - заключила секретарша Света. - У кого-то два скальпа, а у кого-то вообще ни одного!
 
  -- Это называется "имущественное неравенство" - отозвался мнимый слесарь Смирнов. - Единственная возможность это неравенство преодолеть - это снять скальп со своего ближнего и надеть его на собственную голову.
 
  -- А где гарантия, что он тебе подойдёт по размеру и по цвету? - буркнула секретарша.
 
  -- Ну не подойдёт, выкинешь его нахрен и снимешь с кого-нибудь ещё. - Тут слесарь Смирнов согнал с физиономии кривую усмешку и наморщил лоб, чтобы придать лицу официальный вид. - Ну ладно... Показывай мне наряд-заказы. Чё у нас там на сегодня?
 
  -- Чё, да чё... тюфяк через плечо! А то сам не знаешь? Трубы менять надо. Вон в той папке возьми наряд-заказ на двадцать седьмую квартиру в четвёртом корпусе. Плети - сам знаешь - в подвале. Сварщик Козлов должен скоро подойти.
 
  -- Плети... Сварщик... А сгоны где? А т-образный ветвитель, шайбы, муфты, уплотнительные кольца, конуса? Как я разводку делать буду без комплектующих?
 
  -- Да так же как вчера! Целиком всю плеть поменяете. Старую срежете, новую приварите.
 
  -- Ну как же! Поменяем конечно. И при этом полстены ломом расхерачим, когда плеть будем протаскивать.
 
  -- Ты что - у себя что-ли дома евроремонт делаешь или жильцам плановую замену труб производишь? - деловито поинтересовалась Света, колупая ногти.
 
  -- Умная ты очень! А людЯм потом как жить с дырой во всю стену?
 
  -- Ааа... Ты сознательным заделался? - странно усмехнулась Света, покрутив пальцем у виска. Ну, сходи на склад, родной. Тебе кылдавщик Тырин по разнарядке всё отпустит: и сгоны, и шайбы, и конуса. В бухгалтерию забежать не забудь - бланки расходных ордеров на материалы возьмёшь.
 

7.


 
  Кладовщик Иван Петрович Тырин сидел в одиночестве в складском офисе и по обыкновению удивлялся на жизнь, запивая своё удивление пивом из тусклого алюминиевого бидона.
 
  -- Удивительная у нас страна - благодушествовал вслух Иван Петрович. - И люди тоже удивительные. В какой бы другой стране меня б давно уже посадили в эту... в как её... - тут кладовщик прервался, чтобы сделать глоток из бидона - короче, за решетку! А у нас на родине кроме надбавок за стаж ничего не дождёшься.
 
  Иван Петрович сделал ещё один большой глоток и, отдувшись, как после чая, продолжил свои размышления:
 
  -- Как будто не знают они, сволочи, что я ворую! И жильцы знают, и завком, и партком, и милиция. И ничего - вроде бы всё так и надо. Как кому приспичит чего - унитаз или бачок или прокладку или вентиль - прибегают и ползают передо мной на цырлах и деньги суют. Хотя и доподлинно знают, паразиты, что я у них же и ворую! Знают ведь гады, что платят за то, что должны были по закону бесплатно получить! Знают - и за это только ещё больше уважают, и глядят на меня, как будто я им отец родной.
 
  Кладовщик Тырин сделал очередной глоток из бидона и спросил сам себя:
 
  -- А вот теперь ответь мне, мил человек, почему они тебя уважают?
 
  Переведя дух и сделав ещё один глоток, труженик склада ответил на свой вопрос:
 
  -- А уважают тебя потому, что русскому человеку халява по сердцу только тогда, когда её надо где-то урвать. А то, что людям положено по закону - это уже не халява, а завоевания великого октября.. То есть, это всё равно как будто оно кругом под ногами валяется, а значит и ценности не имеет ровным счётом никакой. Ценность оно приобретает только тогда, когда я его сперва украду у народа, а потом ему же назад и продам, и притом по самой бесстыжей цене. Вот за это меня и уважают. За то, что я из ничего - из того, что валяется под ногами - создаю реальную ценность, а это далеко не всякому по плечу.
 
  Выброс серотонина в мозгу кладовщика, вызванный чувством гордости за свою состоявшуюся жизнь, наслоился на разряды допамина и норадреналина, разогнанного пивными парами, и вся эта волна нейромедиаторов, смешавшись в густое пряное облако, настоятельно потребовала культурной программы. До сих пор никому не понятно, почему одни и те же нейрохимические процессы в некоторых случаях требуют культурной программы, а в других подобных же случаях - обычного продолжения банкета. Собственно, только по причине этого упорного индетерминизма понятие "душа" до сих пор не исчезло из обихода. В противном случае его давно бы упразднили.
 
  Повинуясь позыву души, Иван Петрович нажал на пульт, и в углу зажегся экран дефицитного японского телевизора, выменянного по блату на финский унитаз, раковину и ванну, украденные Иваном Петровичем у трудового народа. На экране показался знакомый вигвам. Высокий индеец по имени Соколиное Перо приятельски подмигнул Ивану Петровичу с экрана и спросил, хлопнув ладонью по рукояти томагавка:
 
  -- Ну что, Петрович? Всё воруешь? Когда скальп с тебя будем сдирать?
 
  -- С кого это ты скальп содрать собираешься? - поинтересовался Олений Рог и на секунду слегка высунулся из телевизора, чтобы получше разглядеть телезрителя. - Это с Петровича-то? Тю, дурья башка! Да он сам с тебя скальп снимет и тебе же продаст по самой бесстыжей цене!
 
  Змеиное Жало переглянулся с Соколиным Пером, потом оба глянули на вождя, и тот коротко кивнул.
 
  -- Слышь, Петрович! - позвал Змеиное Жало из телевизора. - Нам тут голландские миссионеры классную траву подогнали, целый пакаван. Полезай к нам, Петрович - дунем!
 
  -- Не, мужики, я пас! Я вашу траву не догоняю. Лучше вылазьте ко мне сами. У меня тут пива хоть залейся и воблы целый вагон. Посидим как люди. Только топорами своими у меня под носом не машите.
 
  -- Великий вождь Орлиный Глаз! - посуровел лицом Соколиное Перо. - Бледнолицая собака Петрович отказывается дунуть с нами косяк мира.
 
  -- Стало быть, он собирается выйти на тропу войны. - резонно заключил вождь. - Скоро его скальп будет болтаться на моём шесте.
 
  -- Но зато Петрович приглашает нас на пиво с воблой.
 
  -- Значит надо пойти и выпить пива с воблой.
 
  -- А потом содрать с него скальп?
 
  -- Сначала пиво с воблой, а там видно будет.
 
  -- А чем же ты украсишь свой шест?
 
  -- Что-нибудь придумаем... - уклончиво ответил вождь.
 
  Индейцы осторожно, чуть покачиваясь на нетвёрдых ногах, один за другим вылезли из телевизора и расселись вокруг большого офисного стола.
 
  -- Слышь, мужики! Не могу понять я эту мульку: как ни включу телевизор, вы всю дорогу там ошиваетесь! Сейчас что - сериал что ли какой-то про индейцев идёт?
 
  -- Скажи нам, Медвежий Клык - обратился вождь к могучему соплеменнику, - Ты бы стал сниматься в сериале?
 
  -- Нет, не стал бы. - спокойно ответил гигант. - Но я бы обязательно пришёл на кинопробу, чтобы размозжить своим боевым топором головы режиссёру и сценаристу.
 
  -- С продюсера надо начинать - возразил проницательный вождь.
 
  -- А тогда чего вы в телевизоре делаете?
 
  -- Как это чего? - удивился Змеиное Жало. - Живём мы там!
 
  -- А отчего не в прерии?
 
  -- Петрович, ты историю Северной Америки в школе проходил? - вкрадчиво спросил Орлиный Глаз.
 
  -- Ну?
 
  -- Не нукай, Петрович, не запряг! Пришли бледнолицые собаки, захватили нашу землю и выгнали нас из прерий в резервацию.
 
  -- Вот падлы! - возмутился кладовщик. - А точно, мы эти резервации в школе проходили, кажись, классе в восьмом...
 
  -- В седьмом, Петрович. Историю освоения Американского континента проходят в седьмом.
 
  -- Ну ладно, пусть будет в седьмом. А чего вы тогда не живёте в резервации?
 
  -- Потому что по окончании великой депрессии бледнолицые собаки нашли под нашими вигвамами нефть. Только это проходят в конце девятого класса в курсе новейшей истории. А тебя, Петрович, если я не ошибаюсь, выгнали из девятого класса за прогулы ещё до начала великой депрессии и правления президента Гувера. Я ведь не ошибаюсь?
 
  -- Так значит, эти гады вас и из резервации выгнали? - ещё больше возмутился кладовщик. - Вот суки пиндосские... Братва, вы пиво то пейте!
 
  -- Нет, я не ошибаюсь. - негромко произнёс вождь. Индейцы неторопливо пустили по кругу бидон мира.
 
  -- Выходит, вы с тех пор так и живёте в телевизоре?
 
  -- Так и живём.
 
  -- А вы в ООН писать не пробовали?
 
  -- Конечно пробовали!
 
  -- Ну и что ООН? Помог вам вернуть резервацию?
 
  -- Скажи, Змеиное Жало, ООН хоть раз помог кому-нибудь что-нибудь вернуть?
 
  -- Конечно нет, великий вождь Орлиный Глаз! - почтительно отозвался воин. - Чтобы вернуть потерянное, надо пускать в ход томагавк, а не строчить резолюции, которые никто не выполняет.
 
  -- Просёк фишку, Петрович? Там теперь нефтяные поля, вышки, частное секьюрити с пулемётами, проволовка колючая в десять рядов. Они в эту землю всеми зубами вцепились, а ты говоришь - вернуть...
 
  -- А тогда зачем вы писали в ООН?
 
  -- Чтобы привлечь внимание мировой общественности. Сами по себе мы и наши проблемы никому не нужны. Но когда о них начинает говорить мировая общественность, то дело приобретает политическую окраску. И тогда политики пытаются нажить на нас политический капитал, чтобы получить больше избирательских голосов. Волей-неволей, они вынуждены нам помогать, хотя бы даже по видимости. Обычно в таких случаях первыми бросаются на мяч демократы.
 
  -- Мужики, я в Америке не был, но газеты читаю регулярно. У вас народ выбирает демократов только для того чтобы они испортили жизнь тем республиканцам, которые испортили жизнь тем, кто потом на выборах голосует за демократов. Так что если республиканцы у вас что-то отобрали, то и демократы, придя к власти, назад не отдадут. Это не их забота. Их дело - показать, как хорошо они прижучили республиканцев, и потратить деньги налогоплательщиков на судебные процессы. Вот поэтому вы так до сих пор и живёте в телевизоре.
 
  -- Ты прав, Петрович. Резервацию нам так и не отдали.
 
  -- А я что говорил?
 
  -- Что тебе сказать, Петрович... Если бы всегда отдавали то, что отобрали, то это был бы рай. А у нас никакой не рай, а Америка.
 
  -- Вот видишь! Сам же всё знаешь.
 
  -- Но зато под давлением мировой общественности комиссия Конгресса США по делам национальностей совместно с фондом Карнеги закупила для нас двадцатичетырехчасовой спутниковый канал. Так что мы теперь можем жить в телевизоре постоянно, а не от передачи к передаче.
 
  -- Да-а-а... - сочувственно развёл руками кладовщик. - Хреново вам живётся, мужики... А знаете что? Бросайте-ка вы свой телевизор и перебирайтесь в подмосковье! Вот хотя бы в Зеленоград. Соседями будем. Паспорта вам сделать с подмосковной пропиской - плёвое дело, у меня там всё схвачено. Ну что, лады?
 
  -- Нет, Петрович, не лады. - сурово ответил Орлиный Глаз. - Только бродячие собаки и беспонтовые бледнолицые могут жить в городах. Индейцы не могут жить в городах, потому что они воины и охотники. Настоящие индейцы могут существовать только в девственной природе, там где имена находятся в полном согласии с вещами.
 
  -- А разве в городе имена не находятся в согласии с вещами? - удивился кладовщик.
 
  -- Конечно нет - убеждённо ответил вождь. - В городе имена не имеют никакой силы. Вместо того, чтобы указывать прямо на вещи, они указывают на другие имена, а те имена - ещё на какие-то имена. Человек запутывается в именах как муха в паутине и теряет изначальное понимание вещей. А человек, потерявший изначальное понимание вещей - это уже не воин и не охотник.
 
  -- А кто же тогда этот человек?
 
  -- Этот человек, Петрович, называется чмо. - объяснил Соколиное Перо. - Натуральное чмо!
 
  -- Это правда. - подтвердил Орлиный Глаз. - Вот тебе, Петрович, только один пример. В Москве есть автобусная остановка, которая называется "Станция метро Волгоградский проспект". Это железный вигвам, который называется по имени каменного вигвама, который называется по имени улицы города, которая называется по имени совсем другого города, который называется по имени реки, на которой стоит этот другой город. Петрович, согласись, что человек, который придумал такую систему наименований - это редкостное чмо. И все кто пользуется этой топонимикой - такое же чмо.
 
  -- Заметь, уважаемый вождь, что этот бледнолицый фраер-недоучка ещё слыхом не слыхивал про сетевые гиперссылки. -ухмыльнулся Змеиное Жало.
 
  -- Это правда. - согласился глава индейского племени. - Я и не подумал про Интернет, а ведь там и вправду с именами полная жопа.
 
  -- Если бы только с именами... - угрюмо откликнулся Змеиное Жало. - Со ссылками вообще беспредел наиполнейший. Одни веб-ринги чего стоят, а про баннерные сети вообще лучше не заикаться!
 
  -- Всё начинается с имён, потому что имена - это и есть ссылки символов на вещи. Остальное вторично. - непреклонно заметил Орлиный Глаз.
 
  -- А разве у вас имена всегда указывают прямо на вещи? - осведомился кладовщик.
 
  -- Безусловно. - Орлиный Глаз приосанился. - Когда наше племя жило у озера Тохопекалига, никакая другая вещь кроме этого озера не могла называться его именем. Так повелел Маниту, и мы всегда соблюдали это правило. Маниту сказал, что если разрешить людям называть одни вещи именами других вещей, которые с ними никак не связаны, то цивилизация пойдёт по ложному пути и рано или поздно рухнет.
 
  -- Куда?
 
  -- Петрович, если что-то очень большое рухнет, то уже не имеет никакого значения, куда.
 
  -- За исключением тех, на кого... - начал было Олений Рог.
 
  -- А для них и тем более! - не согласился вождь. - Ведь пока оно ещё держится, никто не верит, что оно может, потому что те, кто верит, не знают, на кого. Поэтому каждый думает, что не на него, а в результате никто не верит, что оно может. А когда все увидели и поверили и начинают выяснять, на кого, то для них это уже не имеет значения. - возразил Орлиный Глаз.
 
  -- Для кого не имеет значения? - решил уточнить Иван Петрович.
 
  -- Для тех, на кого. - объяснил вождь.
 
  -- А, собственно, что рухнет-то? - переспросил кладовщик.
 
  -- Тебе же только что объяснили, что это не имеет значения! - пробурчал Олений Рог.
 
  -- А почему оно?.. - недоверчиво наморщил лоб Иван Петрович.
 
  -- Потому что если позволить людям свободно употреблять имена, то они обязательно начнут называть плохие вещи именами хороших вещей, а хорошие вещи именами плохих вещей. Что бледнолицые и делают повсеместно.
 
  -- И что тогда?
 
  -- Как это что? - изумился вождь непонятливости бледнолицего. - Разве тебе не объяснили ваши старейшины, что превратное употребление имён - это мать лжи? Люди, получившие полную власть над именами, начинают морочить голову всему племени, продавать вместо хороших вещей всякую дрянь и выбирать в вожди мерзавцев и негодяев.
 
  -- Бледнолицые называют это коммерческой рекламой и пиаром - уточнил Змеиное Жало.
 
  -- Ты, Петрович, смотришь телевизор от случая к случаю. - добавил вождь. А мы - прикинь - в нём живём и ни одной пресс-конференции не пропускаем. Мы уже всё ваше правительство наизусть выучили, и не только ваше. Они суки только рот собираются открыть, чтобы соврать, а мы уже знаем, что именно они соврут. Самая правдивая модель цивилизации бледнолицых - это финансовая пирамида.
 
  -- Это правда. - печально согласился кладовщик. - Её ведь и строят только для того, чтобы обрушить на как можно больше народу и с этого хорошо поиметь.
 
  -- Значит тот, кто обрушит всю цивилизацию целиком на головы её строителей, поимеет больше всех?
 
  -- Да нет. Вот он-то как раз уже ничего не поимеет.
 
  -- Почему же тогда бледнолицые строят свою цивилизацию так как будто собираются завтра на кого-то её обрушить? - резонно спросил индейский вождь.
 
  Ответа не последовало. Краснокожие воины и бледнолицый работник склада погрузились в тягостное молчание.
 
  -- Понял я теперь, о чём вы толкуете. - нарушил молчание Иван Петрович после протяжного вздоха. - Люди используют лживые имена, и в результате вместо нормальной цивилизации строят финансовую пирамиду.
 
  -- Бледнолицые используют не только лживые имена. - глубокомысленно заявил Змеиное Жало.- Большинство сделанных ими вещей так же лживы как и их имена, потому что их нельзя использовать сами по себе. Единственная цель этих вещей - привлечь внимание к каким-то другим вещам.
 
  -- Это какие такие вещи? - удивился Иван Петрович.
 
  -- Ты про метеоритную угрозу из космоса передачи смотрел? - поинтересовался Олений Рог.
 
  -- Ну, допустим, смотрел.
 
  -- Тогда ответь, может ли планета Земля ли защититься от метеоритного удара рекламными щитами, которые делают бледнолицые?
 
  -- Конечно нет!
 
  -- А тогда на хрена они этих щитов повсюду понаставили?
 
  -- Так они же их не от метеоритов понаставили! - растерянно пробурчал Иван Петрович.
 
  -- А от кого? - язвительно спросил Змеиное Жало.
 
  -- От этих... блин... от конкурентов!
 
  -- Ну и кто страшнее для земной цивилизации - конкуренты или метеориты?
 
  -- Метеориты пока что ни для кого не конкуренты... Значит, конкуренты страшнее! - уверенно заключил Иван Петрович.
 
  -- Твои рассуждения - лишнее доказательство тому, что цивилизация бледнолицых выстроена на лжи. - заключил вождь. - Когда она рухнет, исчезнут все их лживые имена и вещи. Останутся только те вещи, которые не нуждаются в именах, потому что в них нет лжи.
 
  -- Какие же это вещи?
 
  -- Природа, Петрович! Природа... твою мать...
 
  -- А как вы охраняете ваши имена от лжи? - поинтересовался кладовщик.
 
  -- Теперь уже не охраняем, потому что наша цивилизация умерла под натиском вашей, не успев толком начаться... Но все помнят, как один бледнолицый открыл в городе салун и назвал его именем нашего озера. Наши храбрые юноши пробрались ночью в город и раскроили голову бледнолицему, а его заведение сожгли.
 
  -- А если бы он назвал его как положено - ну например, "Пьяный вигвам", мы бы просто ходили туда и покупали огненную воду, которая заставляет индейца забывать о горестях и смеяться, как смеются дети. - добавил Олений Рог.
 
  -- Бледнолицые пьют огненную воду и курят траву, чтобы на время ускользнуть от лжи, которой они пропитали свою презренную жизнь. - мрачно изрёк вождь. - Если бы индейцы не были вынуждены жить среди лжи бледнолицых, им не нужно было бы искать истину в огненной воде.
 
  -- Подумать только! Когда-то мы жили у озера Тохопекалига, говорили одну только правду, не пили и не курили. А теперь мы живём в самом позорном и лживом месте - в телевизоре! - горестно воскликнул Олений Рог.
 
  -- Ещё так поживём и уже точно сопьёмся и сторчимся. - невесело подытожил Соколиное Перо.
 
  -- Дорогие ковбои и коренные жители Северной Америки! Добро пожаловать в салун "Тохопекалига" на опохмел! - глумливо продекламировал кладовщик.
 
  -- Петрович! Ещё раз так скажешь - и точно схлопочешь томагавком по черепу! - рявкнул Медвежий Клык. - Тебе же ясно сказали, что Тохопекалига - это озеро, а никакой не салун.
 
  -- Стой! - вдруг хлопнул себя по лбу кладовщик. - Погодь! А у вас у самих-то какие имена? Вот ты, вождь, почему зовёшься Орлиным Глазом? Ведь ты человек, а не орган зрения хищной птицы!
 
  -- Да, я не орган зрения хищной птицы - согласился вождь. - Но однажды, когда я был ещё мальчиком, я поймал хищную птицу и вырвал у неё орган зрения. Таким образом я породнился с органом зрения хищной птицы и получил своё имя.
 
  -- Ты хочешь сказать, что ты поймал орла и вырвал у него глаз? - уточнил Иван Петрович.
 
  -- Именно это я и сказал. Хау!
 
  -- А ты, Соколиное Перо, поймал сокола и вырвал у него перо?
 
  -- Хау!
 
  -- А ты, Олений Рог, поймал оленя и вырвал у него рог?
 
  -- Хау!
 
  -- А ты, Медвежий клык, поймал медведя и вырвал у него клык?
 
  -- Хау!
 
  -- А ты, Змеиное Жало, поймал змею и вырвал у неё жало?
 
  -- Хау, Петрович, хау...
 
  -- А зачем вы это всё у них повырывали, мужики?
 
  -- Ну, это... Чтобы породниться с природой, короче.
 
  -- Хорошо же вы породнились с природой! Повырывали у неё всё подряд и рады...
 
  -- Не всё подряд, а ровно столько сколько нужно для пропитания и для инициации.
 
  -- Для чего?
 
  -- Для обрядов. Настояшему индейцу достаточно двух тюбиков краски и десятка перьев, чтобы выглядеть по высшему классу. Мне теперь рассказать тебе сколько всякого добра изводят бледнолицые с единственной целью пустить друг другу пыль в глаза? У вас одними перьями уж точно не обойдёшься! Но это только полбеды. А беда в том, что вы, бледнолицые собаки, так и не породнились с природой. Вы породнились с пестицидами и сыплете в природу тонны этой дряни. После этого у неё и вырвать уже нечего, само всё отваливается... А вообще, Петрович, кончай лучше этот базар, - Змеиное Жало погладил ладонью костяную рукоять широкого индейского ножа. - а то я сейчас поймаю заодно и тебя, и заработаю себе новое имя.
 
  -- Его новое имя, Петрович, будет "Яйца Бледнолицего" - уточнил Олений Рог.
 
  -- Хорошо, мужики, замяли этот вопрос... - покорно согласился кладовщик, на всякий случай заложив ногу за ногу. - Ну что, значит в городе вы жить не хотите. А где бы вы хотели жить? Ну вот ты, Олений Рог, вообрази, что ты - никакой не индеец, а простой русский человек. Вот где бы ты тогда хотел жить?
 
  -- Если бы я был простой русский человек, я бы хотел жить в Ермишинском районе Рязанской области.
 
  -- Правда? А почему?
 
  -- Ну как... Во-первых, угодья там богатые. Охота, рыбалка... Грибы, клюква, брусника... Ульи тоже можно держать. Ну и опять же, никаких тебе лицензий не надо. У кого-то охотничий сезон три месяца, а у тебя - круглый год. Потому что ты местный, все тебя знают, егеря и менты либо прикормленные либо вообще родня. Ну и потом - там советская власть вроде как есть, а вроде бы и нет. Живи как нравится, делай что хочешь!
 
  -- Это как? - не понял кладовщик.
 
  -- Ну так... Вот например, если ты у себя в Зеленограде кого-нибудь замочил по пьяни топором (Олений Рог выразительно потряс томагавком) - что тебе светит?
 
  -- Ну что - что... Если мой приятель, адвокат Сенька Гольдшухер отмажет - значит дадут от силы червонец в колонии общего режима.
 
  -- Правильно, Петрович! А если Сенька не сумеет отмазать - значит впаяют тебе пятнарик в колонии усиленного режима. Выйдешь весь гнилой и без единого зуба, если вообще выйдешь, и доживать будешь на сто первом километре. Ну вот - а в Ермишинском районе ты просто садишься в УАЗ и гонишь по просёлочным прямо на восток. Спрятался у родни под Саранском на полгодика - и все дела. Менты из прокуратуры увидят, что следы уходят в Мордовию, и даже дело заводить не станут, потому что ясен пень - будет очередной висяк. В Мордовии ни разу ещё никого не находили.
 
  -- Почему не находили?
 
  -- Да потому что мордва трезвая не ходит! Даже ирландские иммигранты - и те так не пьют... Кого ты найдёшь в Мордовии если там все постоянно пьяные в зюзю, так что никто маму-папу сказать не может...
 
  -- Скажи, Олений Рог, а откуда тебе, американскому индейцу, всё это известно?
 
  -- Петрович, ты же меня спросил, где бы я хотел жить, если бы я был никакой не американский индеец, а простой русский человек. Ну вот я тебе и ответил как простой русский человек.
 
  -- Если ты простой русский человек, то откуда у тебя родня в Саранске? - запальчиво воскликнул Иван Петрович, совершенно позабыв, что беседует с американским индейцем. - Мордовский землекоп ты, вот ты кто!
 
  -- Петрович, сам ты мордовский землекоп! Чтобы ты понимал, у меня родня в Саранске со стороны жены, а я - простой русский человек! - заявил Олений Рог и сощурился, положив руку на томагавк.
 
  -- Это кто - ты простой русский человек? - гаркнул с порога мнимый слесарь Смирнов, пинком открыв дверь и вваливаясь в помещение. - А на хрена ты тогда перья на башку нацепил?
 
  Олений Рог подошёл к новоприбывшему и не сильно, но чрезвычайно точно приложил к его лбу рукоять томагавка. Мнимый слесарь сделал два неуверенных шага, а затем обмяк, медленно сполз спиной по стене вниз и погрузился в полубессознательное состояние. В виду того что всё описанное действие происходило не наяву, а во сне, который в свою очередь приснился в другом сне, действительное тело мнимого пострадавшего не получило физических повреждений. Зато воспроизводимый им поток сознания вследствие удара изменился до чрезвычайности.
 

7.


 
  В потревоженном ударом мозгу мнимого слесаря Смирнова зачирикала и засвистела разноцветным свистом взбаламученная слуховая кора. Чирикание постепенно локализовывалось в пространстве и в какой-то момент неожиданно материализовалось в виде соловья, никогда не существовавшего в реальной природе. Соловей сидел на ветке, которая ниоткуда не росла, и усердно музицировал.
 
  -- Как тебя зовут, соловушка? - спросил слесарь Смирнов.
 
  -- Кристоф Виллибальд. - ответил неожиданный птиц.
 
  -- Ну так и есть! Глюк. А теперь скажи мне, чего ради ты расчирикался? Чем чирикать, лучше каркай. Харя крепче будет.
 
  -- А как же тогда искусство?
 
  -- Если тебе надо выбирать между искусством и собственной харей, ты что выберешь, маэстро?
 
  Острота пролетарского вопроса оказалась столь невыносима, что музыкант взял фальшивую ноту, затрепетал и не удержался на ветке. Как мы уже знаем, соловей был не настоящий, а условный, поэтому крыльев у него не было. Не будучи оборудован крыльями, условный соловей камнем свалился вниз, ударившись грудным килем точнёхонько в разлом между двумя тектоническими плитами, напряжение между которыми достигло предела. По земной коре прокатилась первая едва заметная сейсмическая волна.
 
  Известно, что новые веяния в искусстве являются наиточнейшим индикатором и предвестником грядущих изменений в культуре, идеологии и политике, резко меняющих галс корабля истории. Но мало кто знает, что изменения в искусстве в свою очередь индуцированы спектром настроений в той самой толпе, которую каждый её представитель уверенно и неправильно считает однородной и безликой. Так произошло и на этот раз в результате артистического провала, спровоцированного наглым и несвоевременным вопросом из зрительного зала.
 
  Впоследствии этот провал стали считать триумфом. Сокрушительное падение бескрылого соловья в тектонический разлом в момент исполнения сольной арии было признано ярчайшим и наиталантливейшим символом декаданса. В руках у слесаря Смирнова появился ржавый лом. Второй лом тускло сверкнул наконечником в руках у сварщика Козлова. Народные массы принялись воплощать в жизнь идею, обозначенную в общих чертах художественной элитой.
 
  Последовал жестокий удар, и в стене малометражной квартиры ветерана труда Прасковьи Ивановны Капустниковой появилась первая брешь. В воздух батально взметнулась цементная пыль, образовав густое клубящееся облако. Баба Паша тихонько заплакала, вытирая слёзы рукавом выцветшего от бесчисленных стирок халата. Удар второго лома привёл в движение тектонические плиты, и в районе острова Суматра произошёл ещё один подземный толчок. Индонезийские крабы кастаньетно защёлкали клешнями в крайнем беспокойстве. После третьего толчка они выстроились в колонны и замерли - клац-клац-клац! - ожидая пока приказы высшего командования о плане эвакуации доберутся до командиров взводов. Слесарь Смирнов и сварщик Козлов одновременно вонзили ломы в многострадальную стену как орочий таран в ворота замка Гондор. Баба Паша горестно всхлипнула. Вздыбилось морское дно. Индонезийские крабы ринулись к берегу, поломав строй, и хлынули первобытной толпой спасаться в пальмовой роще. Сотни тысяч суставчатых хитиновых ног судорожно цеплялись за древесную кору, стремясь забраться как можно выше. Конкурентов свирепо отпихивали клешнями и при малейшей возможности безжалостно сбрасывали вниз.
 
  Каждый последующий удар лома о стену сопровождался теперь мощным землетрясением. Бабушкины слёзы впитывались в цементную пыль, моментально покрывшую лицо и въевшуюся в старческую кожу. Обезумевшие крабы карабкались вверх по пальмам, неистово орудуя клешнями. Тектонические плиты яростно наползали друг на друга, дробясь и ломаясь по краям. В Индийском океане вздымались исполинские волны-цунами. К тому времени когда в покалеченной квартире Прасковьи Ивановны, зияющей ванным нутром из разорванной стены, была приварена новая водопроводная плеть, прибрежные индонезийские города были начисто смыты с лица Земли. Повсюду валялись выломанные и вывороченные с корнем изуродованные мокрые пальмы, поломаные крабьи панцири и оторванные клешни. А гигантские волны уже неслись к дальним берегам, готовясь захлестнуть все пять континентов. Никто даже и не подозревал, что влияние искусства на массы может оказаться столь разрушительным.
 
  Могучая волна цунами широко разлилась в мозгу слесаря Смирнова, смывая сварочную гарь и цементную пыль, и постепенно привела его в чувство. Слесарь Смирнов открыл глаза и внятно произнёс:
 
  -- Вот какое дело, Петрович! Метеориты и цунами - это ещё только когда-нибудь. А конкуренты - это прямо сейчас. Правильно ты рассудил! Конкуренты гораздо страшнее чем цунами - и для крабов, и для людей.
 
  -- Когда Маниту хочет кого-то наказать, он лишает их разума. - тихо промолвил Олений Рог.
 
  -- А когда он хочет кого-то истребить их собственными руками, он оставляет им разум, но лишает их чувства реальности. - торжественно произнёс Орлиный Глаз.
 
  -- Ну почему Маниту так подло поступает с нашей цивилизацией? - уныло спросил мнимый слесарь Смирнов, у которого всё ещё стояли перед глазами изувеченные дохлые крабы и покорёженная ломом стена.
 
  -- А ты сам подумай... - коротко ухмыльнулся Змеиное Жало.
 
  Слесарь Смирнов сделал неимоверное мыслительное усилие, пытаясь понять то, что хитрый индеец не желал объяснить простыми словами, и от этого усилия неожиданно стал просыпаться. Прежде всего он вспомнил, что он никакой не слесарь Смирнов, а математик Круглов, и понял, что сон слесаря Смирнова номер 27 приснился ему по чьей-то ошибке и вот-вот перестанет сниться. Надо было во что бы то ни стало успеть спасти мир за оставшиеся несколько секунд.
 

8.


 
  Мнимый слесарь Смирнов крепко схватил кладовщика за рукав, подтянул к себе и страстно зашептал:
 
  -- Иван Петрович! Такое обстоятельство вскрылось... Я - не слесарь Смирнов. Моя настоящая фамилия Круглов. Я - личный математик президента страны, пребывающий в почётной отставке первый день. Я вам... нет, не я вам, а вы мне... Короче, мы друг другу приснились по какой-то глобальной ошибке. Но вы поймите... Поймите! Может быть, эта ошибка - наш последний шанс спасти этот мир! Человеческую цивилизацию спасти! Когда к вам на склад придёт настоящий слесарь Смирнов, обязятельно выдайте ему т-образный ветвитель, сгоны, шайбы, муфты и конуса, всё по разнарядке. А то они со сварщиком поуродуют ломами стену и - всю Землю! Погубят... Ведь речь идёт не о финансовой пирамиде и не о бабушкином горе, хотя Прасковью Ивановну очень жалко... Даже не об индонезийских крабах из красной книги... Понимаете? Случилась страшная вещь - Кристоф Виллибальд Глюк упал с ветки в тектонический разлом! Судьба всей цивилизации решается! Поймите - нельзя! Нельзя приваривать плеть целиком!
 
  Тёмными блестящими глазами индейские воины благоговейно смотрели на человека, который, находясь на границе двух реальностей, внезапно понял Высшую Истину. Человека, который должен был через несколько секунд пересечь эту ужасную границу, и отчаянно пытался в самые последние мгновенья спасти мир.
 
  Иван Петрович вырвал рукав, отстранился и энергично покрутил пальцем у виска.
 
  -- Эк ты его рукояткой топора прихватил, а, Олений Рог! Мужик аж с глузду съехал.
 
  Слесарь Смирнов, а точнее, уже математик Круглов, схватился за сердце и широко открыл рот, пытаясь побыстрее найти те самые единственные, отчаянно верные слова, которыми можно добраться до души кладовщика, и вдруг - пропал из виду! Вот он только что сидел на полу у стены, а вот уже его и нет... Математик Круглов был аварийно выгружен из сна слесаря Смирнова номер 27 с системным кодом ошибки -11 (resource allocation error/ошибка размещения ресурса).
 
  -- Ну что, Петрович, ты хоть теперь что-нибудь понял? - спросил Змеиное Жало со слабой надеждой в голосе.
 
  -- Понял. - эхом откликнулся кладовщик.
 
  -- Ну и что же ты понял?
 
  -- Пропал мужик словно и не было!
 
  -- Эээ... Ничего ты не понял, и не поймёшь. - разочарованно заключил Олений Рог с мрачной миной на лице.
 
  -- Что тебе сказать, Петрович... дипломатично развёл руками индейский вождь. - За пиво и за гостеприимство тебе спасибо. А в целом ты, Петрович, такой же мудак как и остальные бледнолицые. За твой скальп и щепоть травы не дадут. Ты только не обижайся, я это от души говорю. Айда домой, ребята!
 
  Индейцы один за другим позалезали в телевизионный экран, и контора кладовщика как-то сразу нехорошо опустела. На столе осталось лежать одинокое перо, выпавшее из индейского головного убора в пылу разговора. На полу валялся порожний бидон из-под пива, и обгрызенные скелеты съеденной под разговор воблы с ошмётками ржавой кожуры уставили вверх пустые рыбьи глазницы с немым вопросом: Боже праведный, что будет с нашим миром?..
 

9.


 
  Математик Круглов покинул сон слесаря Смирнова номер 27 в тот момент когда баба Паша, утирая слёзы, пыталась замести шваброй следы разгрома, устроенного в её квартире работниками лома и кувалды. Жэковская секретарша Света тоже обливалась слезами, пытаясь наскрести денег на аборт. Индейцы c осоловевшими лицами ползали по вигваму в поисках остатков анаши. Иван Петрович в одиночестве на складе размышлял об отсутствии смысла в жизни. И никто из действующих лиц этой виртуальной драмы не ведал, что меньше чем через полчаса гигантские волны из чьего-то страшного сна обрушатся, раздавят и смоют их всех без следа со всеми с их проблемами, крупными и мелкими.
 
  Страшные снятся иногда людям сны. Длинные, мучительные, битком набитые суматошными событиями как вагон метро в час пик, а самое ужасное в них всегда происходит на конечной остановке. И никто не знает, что приснится ему в последнее мгновенье перед выходом из вагона, и каково будет пробуждение... Страшнее этих снов бывает только реальная жизнь.
 
  Пришло время пробуждения, и причудливый мираж с цунами и землетрясением, индонезийскими крабами и захолустным ЖЭКом начал улетучиваться из головы как эфир из раскрытой склянки. Сквозь редеющие миазмы сна проступил знакомый продавленный диван, потухший телевизор, янтарная капля недопитого коньяка в рюмке и тоскливое ощущение старости, прочно поселившееся в жизни со вчерашнего дня. Впрочем, кто знает - может быть, это ощущение зрело внутри уже давно и только ждало слова "пенсия", чтобы безбоязненно и нагло заявить о себе.
 
  Математик Круглов не видел ни подноса с одинокой на нём рюмкой, ни молчащего телевизора, ни президентского мешка с пенсионными золотыми зубами: он лежал, не открывая глаз, как будто всё ещё спал. Но в пустоте, оставленной только что ушедшим сном, он чувствовал эти вещи близко и зримо, и ощущение старости было одной из этих вещей. Иногда казалось, что можно встать, не торопясь, одеться и навсегда уйти, оставив все эти вещи - и среди них свою старость - за надёжно запертой дверью. Но через мгновенье внутренний голос подсказывал, что это не так.
 
  Математик Круглов медленно открыл глаза и слега потянулся. За складками штор, за нереальностью оконных стёкол струилась и властвовала густая осенняя тьма, пробитая в нескольких местах нечёткими болезненно-жёлтыми прямоугольниками: в соседней пятиэтажке кому-то не спалось. Ночь исходила к утру. Не было нужды смотреть на часы: зачем человеку знать время, если ему некуда спешить. Рука наощупь нашла пластмассовый желудь выключателя на проводе, протянувшемся от настольной лампы к розетке. Выключатель сухо щёлкнул. Первые залпы света смыли из головы последние остатки землетрясений, крабов и водопроводных труб и заставили глаза на несколько секунд болезненно сощуриться.
 
  На столе всё ещё лежала подаренная президентом книжка. Математик Круглов взял её в руки и прочёл название: "Бардо Тодол. Тибетская Книга Мёртвых".
 
  -- Интересно, что же там для мёртвых-то пишут. - пробормотал математик Круглов и перевернул твёрдую обложку. К своему удивлению он обнаружил на чистом белом развороте длинную дарственную надпись, сделанную рукой своего бывшего начальника:
 
  "Дорогой Иван Максимович!
  Ты даже не знаешь, какая тебе выпала великая удача. Тебе предстоит спокойно дожить и умереть своей смертью. Никому - ни из моей команды, ни из тех, кто ей противостоит, - такой удачи ещё не выпадало, да и мне самому вряд ли доведётся попить чаёк на пенсии. Ты мудрый мужик, Иван Андреевич. Много людей из тех, с кем мы с тобой работали, похоронили в закрытых гробах, а ты никогда лишнего вопроса не задал. Но даже ты до конца не понимаешь, какая это страшная штука - власть, сколько вокруг неё крови, грязи и предательства, и как она губит людей. Мы все люди обречённые, и даже смерть нас не спасёт и не возвысит. А ты можешь, если захочешь, умереть спокойной правильной смертью, как умирали святые люди в далёкие времена, и воссоединиться с природой так как это умели древние. Надеюсь, что эта книга поможет тебе. Желаю удачи, и не поминай лихом."
 
  Математик Круглов хмыкнул, бездумно полистал книгу несколько мгновений, а затем остановился и прочитал наугад:
 
  В пределах Предвечного Света умирающий испытывает мгновенное совершенное равновесие и единение с Самим Собой. В этот трагический смертный час мы становимся на миг теми, кто мы есть На Самом Деле. Тот, кто ощущает, осознает, и То, что осознается, ощущается - становятся Одним и Нераздельным. Предмет и взгляд - сливаются. Наблюдатель и Явление соединяются целиком.
 
  -- Как интересно... - пробормотал Математик Круглов. - Это выходит, что настоящую правду о мире можно узнать только после смерти. А пока ты живой, её можно лишь аппроксимировать отрезками функций. Интересно, как же эта настоящая посмертная правда описывается математически?
 
  Математик Круглов пролистал книгу до конца, пытаясь найти какие ни на есть математические формулы, уточняющие концепцию восприятия мира мёртвыми людьми, но таковых формул не оказалось.
 
  -- Надо будет посмотреть в книжных развалах продолжение: "Бардо Тодол, том 2. Основы посмертного матанализа." Не может быть, чтобы тибетские ламы его не написали. Уж кто-кто, а они-то должны были понимать, что с такой точной штукой как смерть без математики никак не обойтись...
 
  Он полистал ещё и снова прочёл наугад:
 
  В момент когда тело твоё только что исторгло последний выдох, и сердце совершило последний удар, хорошо если кто-нибудь скажет тебе на ухо: "О благорождённый! Ты вступаешь во врата смерти. Сейчас ты войдёшь в Бардо оранжевого света, в котором ты будешь находиться в течение первых трёх дней. Будь спокоен и внимателен."
 
  Математик Круглов закрыл книгу и усмехнулся:
 
  -- Лопухнулись ребята из Тибета... Из тех покойников, что я когда-то знал, вряд ли было место и время сказать им что-то на ухо сразу после смерти. Контрольный выстрел в ухо - максимум на что они могли расчитывать. Да и называть их благорождёнными тоже смешно. Благорождённые в такие игры не играют. Нет! Не наша книжка, не про нашу жизнь написана. И тем более, не про нашу смерть.
 

10.


 
  Немного подумав, математик Круглов поднял телефонную трубку и набрал номер:
 
  -- Приветствую, Авдеич!.. Ничего что рано?.. Да я как чувствовал что ты тоже не спишь... Ну что, как жизнь молодая?.. Спрашиваю, как жизнь молодая! Что значит, "как у пуговицы"? Ах, "с утра и в петлю"! Ну, это ты, прямо скажем, не удивил. Ну да... Ну да, конечно... Всё так... А скажи, Василий Авдеич, ты свою тогдашнюю задумку больше не пересчитывал с тех пор? Да... Ну да... С тех пор как закончил научный отчёт для Политбюро? Всё так? Уверен, говоришь? Ах, даже вот так... Что?.. Говоришь, двух килотонн вполне достаточно? Ну ты зайди... Говорю, зайди вечерком, потолкуем насчёт этого дела поподробнее.
 

11.


 
  Три месяца спустя небольшое океанографическое судно "Армагеддон", купленное на всё подаренное президентом выходное пособие, плавно покачивалось на волнах над тектоническим разломом вблизи острова Суматра. На капитанском мостике стоял загоревший и похудевший математик Круглов и щурился на тропическое солнце, только что показавшееся из-за горизонта, но уже сильное и яркое. В трюме спокойный и обстоятельный физик Мерзлов Валентин Авдеевич, бывший завлаб из сверхсекретного оборонного НИИ, а ныне никому не нужный пенсионер, возился с маленьким ядерным устройством мощностью всего в две килотонны в тротиловом эквиваленте, давно и тайно собранном им в укромном закутке опытного цеха.
 
  Математик Круглов спустился в трюм и некоторое время наблюдал, как его приятель священнодействует вокруг устройства.
 
  -- Ну что, Авдеич, не подведёт твой "Кристоф Виллибальд"?
 
  -- Не подведёт, Иван Максимович. Я в своё время все узлы лично испытал в лаборатории по всем существующим стандартам. Главное чтобы сейсмолог наш Вася Дубров оказался прав. Математическая часть теории безупречна: если поведение земной коры соответствует Васиной модели, всё должно сработать как часы. Другое дело, насколько верна сама модель. Я несколько раз основательно подчитывал журналы, вроде с тех пор ничего принципиально не изменилось. Был бы Василий рядом, было бы, понятное дело, надёжней. А так, конечно, спросить уже не у кого.
 
  -- Это ты - да, Авдеич... У покойника не спросишь... Жаль, не дожил наш Василёк до сегодняшнего дня. Говорили мы ему, коммерция - это не твоё. Не послушал...
 
  -- А не жалко тебе, Иван Максимович? Может, не так всё безнадёжно в этом мире, чтобы вот так взять да и спустить его в толчок?
 
  -- Валентин! Всё же было посчитано железно, много раз нашими ребятами. Бурковский, Мильштейн, Захаров Илья Георгиевич... вся наша геофизическая лаборатория, которая в восемьдесят четвертом гробанулась в своём ТУ-114 под Сухуми вместе со всеми приборами...
 
  -- Илью Георгиевича помню. Всех помню...
 
  -- Ну вот! При нынешних темпах атмосферных изменений через пятнадцать лет процесс становится необратимым, так? А ещё через сто пятьдесят - двести лет Солнце выжжет на Земле всю органическую материю без остатка. И знаешь, что будут делать наши потомки в оставшееся время?
 
  -- Не знаю, право...
 
  -- А я знаю. Теперь знаю. То же самое будут делать, что и сейчас: будут бездарно расходовать последние ресурсы на борьбу за власть. Авдеич, дружище! Если мы сейчас аккуратненько смоем в океан всю эту, с позволения сказать, цивилизацию, через пару миллионов лет эволюция может сконструировать что-нибудь посимпатичнее и пожизнеспособнее нас. А если смалодушничаем, то наши сучьи потомки гарантированно оставят после себя лунный пейзаж. И на этом - точка! Никакой жизни второй раз тут уже не появится. При том уровне излучения, что Илья Георгичевич подсчитал, даже до коацервации дело не дойдёт.
 
  -- Да ты меня не тем накачиваешь, Максимыч! С научной точки зрения возражений быть не может. А вот с моральной... Ведь до того момента, как всё поджарится, успеет родиться и прожить ещё несколько поколений. Многие из этих людей могут прожить вполне счастливо... Не много ли мы на себя берём? Или вон, экипаж наш в каютах спит, молодые парни. Их ведь кто-то тоже ждёт на берегу...
 
  -- А ты об этом не думай, Авдеич. Ты лучше думай, что они все уже мёртвые. Так будет легче...
 
  Маленький белый корабль мерно покачивался на лёгкой волне. Два пожилых человека в трюме корабля долго и сосредоточенно молчали, избегая взглянуть друг другу в глаза. Математик Круглов вздохнул, глянул на часы и неожиданно процитировал по памяти:
 
  -- В пределах Предвечного Света умирающий испытывает мгновенное совершенное равновесие и единение с Самим Собой. В этот трагический смертный час мы становимся на миг теми, кто мы есть На Самом Деле. Тот, кто ощущает, осознает, и То, что осознается, ощущается - становятся Одним и Нераздельным. Предмет и взгляд - сливаются. Наблюдатель и Явление соединяются целиком.
 
  -- Это ты где такое прочитал, Иван Максимович? Звучит сильно, но как убеждённый материалист, не верю, что это правда.
 
  -- А зачем верить? Через пяток минут мы с тобой проверим эту гипотезу экспериментально! Ну, давай выносить твой "Кристоф Виллибальд". Ставь взрыватель на десять минут, Авдеич... Поставил? Кстати, зачем ты его так назвал?
 
  -- Сам не знаю... Просто нравится мне этот композитор, вот и назвал. Ну что, отпускаем "Глюка"?
 
  -- Кого вы там отпускаете с утра пораньше, товарищи учёные? - весело спросил капитан, поднимаясь по трапу с электробритвой в руках.
 
  -- Да вот, Виктор Иванович, решились наконец поставить завершающий эксперимент. Вы уж извините, немного шумно получится...
 
  "Кристоф Виллибальд Глюк" начал своё роковое падение в тектонический разлом.
 

12.


 
  Земная кора, разбуженная взрывом, ответила на него землетрясением такой силы, какой не знала ещё история планеты Земля. Слесарь Смирнов, выглянув из окна жэковской конторы, располагавшейся на верхнем этаже хрущёвской пятиэтажки, неожиданно увидел вдали высоченную гору, которой раньше не было. Гора уже накрыла полгорода и быстро приближалась. Неожиданно и резко почернело небо, ветер загудел, усиливаясь, затем громогласно заревел. Затряслось всё здание, и оконные стёкла вылетели во всех окнах одновременно. Страшный удар водяного смерча вырвал пол из-под ног перепуганного слесаря Смирнова, закрутил его, швыряя как щепку, и бросил в самое сердце стихии. Слесарь Смирнов дико вздрогнул и проснулся.
 
  Минуты две он неподвижно сидел на кровати, пытаясь унять сотрясавшую его тело дрожь. Наконец он кое-как встал с постели и отёр с лица проступившую испарину.
 
  -- Приснится же такое... Да, пора завязывать с этой пьянкой. - пробормотал слесарь Смирнов, слегка похмеляясь "смирновской". Смирновская эта не была куплена в магазине, а была изготовлена лично слесарем Смирновым из бражки на основе томатной пасты, дважды пропущенной через перегонный аппарат и очищенной активированным углем и марганцовкой. Название сего домашнего продукта явствовало из фамилии производителя.
 
  Поправившись, слесарь Смирнов закрылся в уборной, спустил штаны и натужил длинный безволосый живот с нелепо торчащей култышкой пупка. Но облегчиться ему не удалось: казалось, содержимое кишечника намертво приклеилось к внутренностям. Сердце неприятно билось изнутри об острые рёбра, причём каждый удар гулко отдавался в голове.
 
  Слесарь Смирнов встал, застегнул штаны, затянул ремень натуго, вдел ноги в пыльные ботинки и, не завязывая шнурков, поплёлся на работу в ЖЭК.
 

Это видео будет вечным...


 
 
 
 
  Индустрия посмертных развлечений празднует свой первый официальный юбилей. Ровно год назад фирма Панасоник анонсировала начало продаж Посмертного Видеомагнитофона, ознаменовав вступление человеческой цивилизации в эпоху виртуального бессмертия. Новинка развлекательной индустрии для мёртвых по-прежнему стоит очень дорого для живых людей, заботящихся о своей загробной жизни: только за базовую модель с минимумом опций необходимо выложить более семидесяти тысяч долларов. Тем не менее, от покупателей нет отбоя. Люди продают свои дома, машины, земельные наделы, даже собственные органы, чтобы только поскорее оказаться в числе счастливых владельцев нового технотронного идола современной поп-культуры.
 
  Посмертный Видеомагнитофон появился на свет благодаря новейшим достижениям мировой науки. Основой для его создания послужила серия фундаментальных исследований, проводившихся в течение девяти с половиной лет в закрытой научно-исследовательской лаборатории "Сиппука Лимитед Инк." на острове Хонсю. Там в обстановке строгой секретности ставились научные опыты, в процессе которых погибло 416756 белых крыс, 147558 инбредных кроликов линии "Кембридж", 13463 трансгенные карликовые свиньи (ведущие свою родословную от спецпомёта "Трасвааль"), 118 широконосых шимпанзе с острова Суматра, а также 46 добровольцев из числа приговорённых к смерти особо тяжких преступников, предоставленных правительством для опытов по специальному парламентскому запросу. Эти данные были опубликованы в конце прошлого года независимой международной организацией по защите прав животных "Green Snake". Активисты этой организации пытались привлечь к ответу виновных в массовом истреблении лабораторных животных, но не успели, потому что по завершении исследований и успешной сдачи новой разработки в промышленную эксплуатацию руководитель проекта профессор Акира Куросава и трое его непосредственных заместителей, согласно древнему японскому обычаю, сделали себе харакири.
 
  Как явствует уже из названия, основная особенность Посмертного Видеомагнитофона состоит в том, что его можно смотреть после смерти. Обычный видеомагнитофон смотреть после смерти нельзя, даже если его положить умершему в гроб и провести туда электричество. Смотреть его нельзя прежде всего потому что в гроб не поместится телевизор, а смотреть видеомагнитофон без телевизора технически невозможно. Разумеется, можно увеличить габариты гроба или наоборот разработать миниатюрный внутригробовый телевизор, который может свободно поместиться в стандартном гробу. Но даже в этом случае клиент не сможет смотреть телевизор, потому что он не сможет его включить, в виду полной неподвижности его тела. Разумеется, включить телевизор покойнику может живой человек, перед тем закрыть гроб крышкой и закопать его в могилу. Можно вообще не выключать телевизор или установить дистанционный выключатель.
 
  Другая техническая проблема состоит в том, что если разместить обычный телевизор у покойника в ногах, то он не сможет его смотреть, потому что труп обычно лежит в гробу глазами вверх. Можно, конечно, изменить конструкцию гроба таким образом, чтобы покойник помещался в него в сидячем положении, и предусмотреть специальную нишу для телевизора. Но такой гроб будет высоким, громоздким, дорогим в изготовлении, причём его форма будет крайне неэстетичной. Кроме того, возросшая высота гроба повлечёт за собой необходимость увеличения глубины захоронения. Более элегантное решение состоит в том чтобы использовать в гробу телевизор с плоским экраном, закрепляя его на внутренней стороне крышки гроба, экраном вниз. К сожалению, плоские жидкокристаллические и плазменные мониторы дороги и не выносят влаги, которая всегда присутствует внутри современных захоронений. К тому же, для внедрения этой технологии необходимо изменение традиции, согласно которой умершим закрывают глаза, а менять традиции - это всегда очень непростое и болезненное занятие.
 
  Наконец, необходимо учитывать и тот факт, что достоверно неизвестно, может ли мёртвый человек видеть и понимать, что происходит на экране телевизора, который говорит и показывает у него в гробу, потому что покойник не может подтвердить, что он видит и понимает телепередачу, и в то же время не может этот факт отрицать. Таким образом, предлагая мёртвым клиентам смотреть в гробу обыкновенный телевизор, мы постоянно находимся в состоянии неуверенности относительно корректности и эффективности этого технического решения, не говоря уже о тех гражданах, которые отказались от традиционных похорон и предпочли кремацию.
 
  Учитывая все вышеуказанные технические, психологические и морально-этические затруднения, фирма Панасоник разработала Посмертный Видеомагнитофон, чтобы мёртвые могли смотреть фильмы и реалити-шоу не менее качественно чем живые люди. В качестве небольшого авторского отступления хотелось бы заметить, что мёртвые люди имеют гораздо больше возможностей для приобщения к современной видеокультуре чем живые. Дело в том, что живым людям надо отработать целый день на работе, потом долго трястись в метро или в электричке, или стоять в автомобильных пробках, потом оплачивать счета, потом выносить мусор на помойку и пылесосить ковры, потом ругаться с женой, с мужем или с тёщей о том, какая скверная у них жизнь, и кто в этом виноват, а в промежутке между этими занятиями красить ногти и волосы, выщипывать брови, глотать витамины и противозачаточные средства, воспитывать детей, и т.д. и т.п.... Всё это отнимает силы и время, и безвозвратно уносит прочь хорошее настроение. Само собой, усопшим ничего этого делать уже не надо, а поэтому они могут беспрепятственно смотреть видео двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
 
  Когда человек покупает обычный видеомагнитофон, он получает коробку с аппаратом и инструкцией сразу после оплаты покупки. Посмертный Видеомагнитофон покупателю сразу не дают, потому что живой человек его смотреть не может. Поэтому приходится ждать довольно долго, то есть, до самой смерти. Необходимо, однако, сразу отметить тот факт, что многие покупатели совсем не желают ждать естественной смерти и предпочитают совершать самоубийство немедленно после покупки. Чаще всего это делают молодые люди, которые обожают всё новое и интересное и крайне нетерпеливы в силу своего юного возраста. Не успев ещё прочно утвердиться в реальности повседневной жизни и осознать её ценность, они смотрят на смерть как на начало нового, захватывающего и престижного развлечения и уходят из жизни в виртуальную реальность без страха и сомнений. К настоящему времени по Японии, США и ряду европейских стран прокатилась волна самоубийств, связанных с продажей Посмертного Видеомагнитофона. Общее количество людей, покончивших с собой в результате желания немедленно опробовать новинку, к моменту написания этой статьи составляет 1,946,701 человек, из них более 70% - молодые люди в возрасте до двадцати лет. Пресс-служба фирмы Панасоник пока отказывается давать какие-либо комментарии по этому поводу. Известно однако, что правительства Индии и Китая проявили определённый интерес к новой технологии, которая, по их мнению, может помочь им бороться с проблемой перенаселения их стран.
 
  Новое устройство для посмертных развлечений создано на основе интереснейшего фундаментального открытия в области прикладной психофизиологии головного мозга. Научные изыскания, проведённые исследовательским подразделением "Сиппука Лимитед Инк.", убедительно показали что большие полушария коры головного мозга и другие высшие мозговые структуры не принимают никакого участия в просмотре развлекательных видеопрограмм, ориентированных на массового зрителя. Вся обработка видеосигнала у человека происходит в продолговатом мозгу. Именно эта древнейшая мозговая структура является ответственной за содержание актуального сознания человека в то время, когда он смотрит современные видеопрограммы или играет в видеоигры. На этом принципиальном открытии основана технология нового продукта.
 
  Приобретение Посмертного Видеомагнитофона предусматривает подписание Соглашения между покупателем и Подразделением Посмертных Развлечений компании Панасоник. В соответствии с этим документом, когда покупатель умирает, ему аккуратно отрубают голову самурайским мечом, извлекают из неё продолговатый мозг и пропитывают его оксидами германия и кремния по специальной, тщательно засекреченной технологии. В результате получается гибридный биовидеопроцессор, который может смотреть объёмное видео, слушать долби сарраунд и испытывать от этого массу удовольствия. Недавно образованная японская молодёжная религиозная секта "Коёдза Макумари" пикетирует национальный парламент, требуя узаконить право обезглавливать живых покупателей Посмертного Видеомагнитофона в соответствии с их пожеланием. Многочисленные филиалы этой секты быстро набирают активность в странах "золотого миллиарда".
 
  На первый взгляд новое изобретение выглядит несколько необычно, даже пугающе. От живого человека остаётся лишь продолговатый кусочек кремния, который не может ни есть, ни пить, ни спать, ни заниматься любовью - он может только непрерывно смотреть видео. Однако, целый ряд социологов отмечает, что современные люди уделяют всё меньше и меньше внимания традиционным видам активности, заменяя их электронной псевдореальностью и всё глубже погружаясь в океан мультимедийных развлечений. Последние годы сидение перед экраном телевизора или компьютера занимает львиную долю свободного времени и является наилучшим и наилюбимейшим способом проведения досуга. С этих позиций маленький кусочек кремния, в который продолговатый мозг клиента превратится после смерти, гарантирует ему неограниченное количество тех самых часов, которые современные люди считают одними из лучших в своей жизни, и к которым они постоянно стремятся, увиливая от работы, домашних дел, воспитания детей и даже от занятий любовью! Полимерному кремниевому биопроцессору не нужен диван, не нужны чипсы с колой, его никто не отвлекает, нигде не чешется, не звонит телефон, не докучают родственники и соседи. Одним словом, смотреть Посмертный Видеомагнитофон можно с наивысшим комфортом, безо всяких помех.
 
  Итак, после смерти клиента его продолговатый мозг будет превращён в кремниевый процессор. Этот процессор будет помещён в специальную кассету, наполненную тысячами таких же процессоров, изготовленных из мозга других клиентов, и к каждому процессору будет подведён стандартный видеосигнал. В соответствии с технологией, в процессор клиента будет вживлён специальный блок дистанционного управления. Таким образом, купив Посмертный Видеомагнитофон, вы сможете после смерти сами выбирать видеопрограмму с помощью мысленного приказа. Если вам надоест смотреть видео, то за дополнительные пятьдесят тысяч долларов, заплаченных при жизни, вы сможете поиграть в видеоигры. Следует заметить, что в отличие от живого человека, посмертный кремниевый "геймер" и "видеозритель" никогда не устаёт. Он способен играть в трёхмерные игры и поглощать видеоинформацию неограниченно долгое время, не испытывая ни усталости, ни раздражения, ни скуки, ни желания отдохнуть или поспать.
 
  Состоятельным клиентам, которые могут выложить триста тысяч долларов, компания Панасоник предлагает мультиканальный режим. Для этого продолговатый видеопроцессор клиента клонируется нанороботами на молекулярном уровне в соответствии с числом коммерческих видеоканалов, после чего полученные копии-клоны объединяются в единый многозадачный видеоблок на общей шине. Этот одушевлённый мультипроцессор, сохраняющий и репрезентирующий сознание, самоощущение и внутренний мир клиента после его смерти, способен наслаждаться всеми видеопрограммами одновременно, поэтому мыслеуправляемый переключатель видеоканалов в этом режиме не нужен. Все видеосигналы подаются с максимальным разрешением, без компрессии данных, что обеспечивает наивысшее качество изображения и звука.
 
  Возможности новой индустрии развлечений постоянно развиваются. Технические разработчики фирмы Панасоник при поддержке физиков и биологов создали и внедрили большой набор полезных дополнительных функций. Наиболее популярными из них являются произвольный откат и многократное повторение особо понравившихся видеофрагментов, покадровое воспроизведение сцен, зуммирование кадра и его отдельных участков, управляемые директорские комментарии и тому подобное. Огромной популярностью также пользуются контактно-вкусовые приставки, имитирующие ощущения от поедания чипсов, попкорна, кока-колы, спрайта и других популярных закусок и напитков. Для работы этих приставок требуются обонятельные доли мозга клиента, которые обрабатываются по той же технологии что и продолговатый мозг. Стоит эта дополнительная возможность восемнадцать тысяч долларов. Как правило, её выбирают покупатели, имеющие привычку постоянно поглощать закуски и напитки, находясь в объятиях видеоэкрана.
 
  В предпоследнем пресс-релизе компании Панасоник сообщалось о том, что исследовательская группа алкогольных напитков работает над новым семейством сопроцессоров, имитирующих состояние опьянения различными видами спиртного. Это прежде всего традиционное японское сакэ, а также многочисленные сорта пива, русская водка, шотландское виски, французский коньяк, ирландский джин, ямайский ром и многое другое. Этот вид сопроцессоров окажет неоценимую помощь клиентам, которые при жизни любили сидеть перед экраном, предварительно "приняв на грудь".
 
  В масс медиа практически непрерывно обсуждается вопрос о том, является ли вполне легальным сопроцессор, вызывающий в кремниевом мозгу виртуального клиента ощущение воздействия таких веществ как экстази, амфетамина, кокаина, марихуаны и пр. Эта тема, по оценкам социологов, настолько же популярна в нынешнее время, насколько была популярна тема о гомосексуальных браках и абортах примерно двадцать лет тому назад. Сторонники и инициаторы создания такого процессора заявляют, что вне закона находятся лишь реальные наркотики. Они утверждают, что закон запрещает иметь при себе и употреблять наркотики только живым людям и ничего не говорит о возможности их использования после смерти. Что же касается электронных симуляторов наркотического воздействия, то формально они не подпадают под статью закона, тем более, что они могут действовать только в соединении с электронным устройством, изготовленным из мозга умершего человека, и никоим образом не могут быть применены живыми людьми вместо реальных веществ. Тем не менее, официальный запрет, наложенный властями на разработку подобного вида устройств, пока остаётся в силе.
 
  Другой запрет затрагивает интересы многочисленных поклонников эротического видеожанра или попросту порновидео. Они хотели бы приобрести устройство, позволяющее испытывать сексуальное возбуждение и оргазм во время виртуального посмертного просмотра своей излюбленной видеопродукции. До сих пор проводимое ими пикетирование правительственных учреждений, попытки самосожжения и блокирования дорог оставались без внимания властей, исключая органы правопорядка. Однако, никто не сомневается, что в конечном итоге все эти нелепые запреты будут отменены, и страждущие граждане получат желаемое посмертное удовольствие, которое будет длиться почти что вечность. Да, это именно так. Фирма Панасоник планирует в скором будущем начать строительство автономных видеоколумбариев на Луне. Вечно бодрствующий кремниевый разум усопших жителей Земли найдёт своё вечное пристанище в глубоких подземных, а точнее подлунных шахтах-бункерах, где их не смогут потревожить ни грабители могил, ни пожары с наводнениями, ни даже метеориты.
 
  Но и это ещё далеко не все сюрпризы новой реальности. Профессор Акира Куросава провёл тщательное послойное изучение кристаллических структур, в которые превращается продолговатый мозг клиента в процессе посмертной обработки, и выяснил, что фактическое содержание видеосигнала влияет на актуальное содержание сознания клиента лишь опосредованно. Другими словами, то что показывают по видео, не имеет практически никакого значения. Состояние сознания определяется не фактическим содержанием видеопрограмм, а теми постоянно сменяющимися чувствами наслаждения, ликования, вожделения, смакования, восхищения, сопереживания, тревоги, азарта, удивления, спокойствия, возбуждения, умиротворения и т.д., которые возникают в результате смысловой обработки видеосигнала. Оптимальный уровень эмоциональной стимуляции достигается в том случае, когда сюжет программы настолько примитивен, что его смысловая обработка происходит на уровне продолговатого мозга, без участия высших психических функций. Впрочем, профессионалы от телевизионного шоу-бизнеса всегда понимали на интуитивном уровне, что подавляющее большинство потребителей стремятся получить "из ящика" не интеллектуальную, а именно эмоциональную стимуляцию. Именно поэтому они наводнили видеорынок и телеэкраны сериалами, шоу и мыльными операми с крайне убогими сюжетами и обилием дешёвых драматических эффектов.
 
  Социологи и психологи объясняют непомерное пристрастие публики к примитивной душещипательной "попсе" особенностями современной жизни, в которой давление корпоративной культуры на человека постоянно растёт. Работая в крупных компаниях и подчиняясь корпоративным законам, человек в течение целого дня перенапрягает память и формальный интеллект, выполняя утомительные монотонные задания под контролем компьютерных систем и пытаясь следовать сотням правил, инструкций, предписаний, наставлений и рекомендаций, в то время как естественные эмоции человека остаются невостребованными и нерастраченными. Как правило, после напряжённого рабочего дня у человека уже не остаётся сил на полноценную духовную жизнь. Поэтому низкопробные сентиментальные телевизионные эрзацы, крайне лёгкие в потреблении - это единственный продукт, который даёт уставшему человеку возможность разрядиться эмоционально.
 
  Отторжение и подавление корпоративной культурой реальной человеческой личности, её желаний, пристрастий, побуждений и чувств, замена естественного человеческого поведения корпоративным этикетом, а духовного роста - карьерой - продолжает вызывать всё больше проблем, в число которых входит хроническая депрессия у большей части населения и всё более частые вспышки насилия с применением оружия, уносящие множество жизней и дестабилизирующих общество. Эти проблемы побудили учёных к исследованиям непосредственной сути эмоциональных процессов, протекающих в мозгу человека, то есть, их материального субстрата. В нейрофизиологических экспериментах, проведённых на острове Хонсю с участием осуждённых добровольцев-смертников, было показано, что видеопрограмма и её последующая смысловая обработка являются отнюдь не обязательными звеньями в цепи эмоциональных процессов. Оказалось возможным исключить последние без всякого ущерба, генерируя эмоциональное состояние подопытного посредством прямой стимуляции тех контуров продолговатого процессора, которые отвечают за эмоциональные ощущения и чувства. Несколько видных аналитиков высказали предположение, что это открытие может побудить корпорации к разработке и внедрению методов замены живого человеческого мозга усовершенствованным биопроцессором с целью создать идеального работника.
 
  За два дня до ритуального самоубийства профессор Акира Куросава официально заявил на своей единственной пресс-конференции, что в результате многочисленных опытов, проведённых на добровольцах-смертниках, его лаборатории удалось сгенерировать посмертное эмоциональное состояние отрешённости и блаженства, которое можно считать искусственно полученной Нирваной, в том смысле как её некогда описал Будда Шакьямуни. Уважаемый профессор пообещал от своего имени японцам, что наступит день, когда его технология удешевится настолько что станет доступной для всех. Он выразил убеждение, что в скором времени душа каждого человека будет вознаграждаться искусственной Нирваной за терпение и прилежную работу в течение всей жизни. Англоязычные журналисты окрестили это посмертное состояние духа "Технонирваной".
 
  Группа христианских активистов-реформаторов в США пытается опротестовать это название в судебном порядке, заявляя, что на самом деле это есть не что иное, как технически сгенерированный Рай, в его традиционном библейском понимании. В то же время ортодоксальные христиане выражают протест и пытаются бойкотировать новое изделие и его производителей, используя связи в Конгрессе и Сенате. Около трёх месяцев назад была опубликована специальная папская энциклика, в которой Ватикан выразил резко отрицательное отношение к Посмертному Видеомагнитофону, заявив, что это безбожное изобретение подрывает основы христианской веры и оскорбляет Всевышнего, заключая бессмертную душу в кремниевую оболочку без господнего на то соизволения. Поговаривают о том, что римско-католическая церковь вскоре может запретить своим прихожанам приобретать и использовать Посмертный Видеомагнитофон под угрозой отлучения.
 
  В то же время последователи секты "Коёдза Макумари" утверждают, что покойный профессор Куросава есть не кто иной как позднейшее воплощение Будды. Они стремятся воссоединиться со своим учителем в Технонирване и выступают за создание коллективного Посмертного Видеомагнитофона, с помощью которого они могли бы погрузиться в Технонирвану, не теряя духовной связи друг с другом.
 
  Тогда как представители различных конфессий пытаются определить своё отношение к новому культу, порождённому новой технологией, её основатели продолжают совершенствовать своё детище. Предполагается, что Посмертный Видеомагнитофон второго поколения будет работать в мультиканальном режиме, с возможностью апгрейда до Технонирваны. Мицумо Хакаяси, директор Подразделения Посмертных Развлечений фирмы Панасоник и ближайший последователь и ученик покойного профессора Куросавы, обещает начать продажу этого аппарата уже через полтора-два года. Ценовая политика на него в данный момент находится в стадии изучения.
 
  Разумеется, посмертная инженерия человеческих душ не осталась без внимания со стороны спецслужб. Известный американский журналист Дэн Афлало за три недели до своей трагической гибели в автокатастрофе рассказал в прямом эфире о том, что ЦРУ удалось выкрасть секретные технологии, разработанные на острове Хонсю, и начать собственную серию исследований. Ссылаясь на инсайдерскую информацию в американском военном ведомстве, мистер Афлало заявил, что в секретных лабораториях Пентагона, расположенных за пределами США, проводят опыты на приговорённых к смерти преступниках и на нелегальных иммигрантах, тайно похищенных из мест их обитания. Законспирированный информатор покойного журналиста рассказал, что подобные лаборатории находятся на базе Гуантанамо, а также в Афганистане и на Гаити. Там людей сперва подвергают стрессовым психологическим воздействиям и изучают реакции на него. Затем подопытных умерщвляют и проводят эксперименты с их мозгом.
 
  Другой безымянный информатор сообщил, что в процессе исследований (проведённых, разумеется, в нарушение закона) пентагоновским нейропсихологам удалось выяснить, что человеческий мозг запоминает всю прошедшую через него информацию в течение всей жизни и никогда её не утрачивает. Эффект забывания наблюдается не в результате потери информации, а вследствие утраты произвольного доступа к ней. Инженеры из Пентагона разработали специальную технологию, с помощью которой информация извлекается из памяти человека в хронологическом порядке, оцифровывается и переводится в формат DVD. Для этого человеческий мозг вынимают из черепной коробки и обрабатывают по методу профессора Куросавы. Полученный препарат представляет собой биополимерный процессор на кремниевой основе. Его помещают на специальную шину со стереотаксическими контактами, которые способны отыскивать ячейки памяти и осуществлять постоянное подключение к каждой из них. Процесс наведения и подключения интерфейсных контактов полностью автоматизирован. Новая технология позволяет осуществлять полный и исчерпывающий хронологический просмотр информации, накопленной в памяти человека в течение всей жизни.
 
  Хотя официальный Пентагон категорически опровергает приведённую выше информацию, заявляя, что все материалы, связанные с несуществующей "утечкой", являются плодом воображения недобросовестных журналистов, некоторые факты заставляют в очередной раз заподозрить, что дело не совсем чисто. Так например, в разных странах полиция и другие государственные органы, ведущие борьбу с терроризмом, отмечают, что в течение последних месяцев исламские боевики при угрозе захвата подрывают боевую гранату, зажимая её под подбородком или прижимая руками к голове. Кроме того, в последнее время в мире значительно участились таинственные убийства политических деятелей, религиозных лидеров, финансистов, бизнесменов и криминальных авторитетов. В мировой прессе регулярно появляются сообщения о точечных воздушных ударах, наносимых неопознанными самолётами в разных частях мира. Как правило жертвами этих нападений становятся руководители террористических организаций, крупные наркодилеры, а также лица, оказывающие им финансовую, дипломатическую и политическую поддержку. В мире значительно участились похищения людей: в течение менее чем полугода пропали без вести более ста восьмидесяти тысяч человек, преимущественно в мусульманских странах. Наконец, целый ряд дипломатов, студентов и иммигрантов из исламских стран, преимущественно из стран арабского Востока, был внезапно выслан из США без объяснения причин. Все эти факты, наряду с небывалым спадом террористической активности во всём мире, заставляют подозревать, что силовые ведомства Соединённых Штатов начали активно использовать новые технологии в борьбе с терроризмом, предпочитая сохранять их применение в тайне от мировой общественности и даже от собственного правительства.
 
  На страницах известных журналов, в популярных телешоу и в Интернете ведутся оживлённые дискуссии по поводу новой технологии виртуального бессмертия и всего, что её окружает. Так например, высказываются опасения, что с удешевлением Посмертного Видеомагнитофона и появлением других всё более разнообразных и изощрённых посмертных развлечений, большая часть людей - в первую очередь, малообеспеченные слои населения - не захочет оставаться в живых и терпеть многочисленные неудобства повседневной реальной жизни. Целый ряд общественных деятелей и религиозных организаций в США, Великобритании и ряде других стран, известных своими консервативными традициями, обсуждают проект петиции к законодателям, содержащей требование ввести закон о запрете самоубийства граждан, желающих сменить тяготы реальной жизни на весёлое и беззаботное посмертное существование. Они заявляют, что в отсутствие такого закона населению развитых стран угрожает быстрое вымирание.
 
  В правительственных заявлениях различных государств также выражаются опасения относительно того что значительная часть налогоплательщиков может в короткий срок умереть и перестать платить налоги, что может привести к катастрофическим последствиям. Некому будет производить продукцию, оказывать услуги гражданам, заботиться о пенсионерах. Впрочем, определённая часть радикальных общественных деятелей предлагает в законодательном порядке ограничить срок пребывания последних на государственном иждивении. По истечение этого срока пенсионеру будет предложена эвтаназия и бесплатный Посмертный Видеомагнитофон. В случае отказа, престарелый ветеран должен будет сам позаботиться о средствах к существованию.
 
  Общественное мнение сходится на том, что вероятным итогом многочисленных дебатов о техническом новшестве, помещающем человека после смерти в электронный рай, будет являться закон, который запретит подключать к Посмертному Видеомагнитофону продолговатый мозг граждан, намеренно убивших себя именно с этой целью. Хотя такой закон ещё не принят и вряд ли будет принят в течение ближайших лет, у него уже есть свои активные сторонники и противники. Сторонники закона, запрещающего самовольный прыжок в виртуальное бессмертие, объединились в движение "Pro life", то есть "за жизнь". Противники будущего закона, отстаивающие свободу воли грядущего поколения самоубийц, выступают под лозунгом "Pro choice", то есть, "за выбор".
 
  Философов и футурологов больше волнуют другие неожиданные последствия внедрения новой технологии. Так например, известный советский академик Н.А.Вой-Скунский опубликовал в журнале "Физика и смерть" статью под названием "Кристальное будущее мирового империализма". В этой статье он, в частности, пишет: "Никогда ещё с момента реставрации Советского Союза и возврата нашего великого народа к коммунистическому выбору не была так ясно видна дальновидность и правильность этого важного исторического свершения. Сегодня мы воочию видим, как мировой империализм вступает в последнюю фазу духовного загнивания. Население стран, находящихся под гнётом капитала, начало с лёгкостью менять неповторимую и богатую впечатлениями реальную земную жизнь на призрачное существование в виде германие-кремниевых пластин. В то время как целью нашего народа является построение бесклассового коммунистического общества, целью населения буржуазных стран становится заработать сумму, достаточную чтобы оборвать свою естественную жизнь, предначертанную природой, и продолжить существование в виде искусственных кристаллов, выращеных из мозга жертв грандиозного массового обмана. ... Никто не может доказать, что сознание человека действительно сохраняется после обработки мозга по методу профессора Куросавы, потому что ни один человек ещё не вернулся из виртуального мира в обычную жизнь и не дал свидетельства в пользу реальности этой технологии. Но даже если технология профессора Куросавы действительно работает, и кристаллы, выращенные из человеческого мозга, могут испытывать ощущения и чувства, это лишь порождает дополнительные опасения. Если чувствующий кристалл можно заставить испытывать положительные эмоции, то точно так же можно заставить его испытывать всевозможные виды боли, а также страх, отчаяние и смертельную тоску, превращая посмертное существование человеческой души в настоящий кошмар, по сути, в рукотворный ад. Представьте себе, что случится, если эту технологию получат тайные ведомства правительств империалистических государств, террористы, просто похитители людей, которые смогут угрожать своим жертвам вечной нескончаемой пыткой. ... Гримасы капитализма подобные Посмертному Видеомагнитофону, разрекламированному продажной буржуазной прессой, показывают бесперспективность и полную обречённость капиталистического пути развития общества и заставляют нас теснее сплотиться на пути строительства коммунизма, идея которого является единственной путеводной звездой на пути развития мирового сообщества."
 
  Писатели-фантасты уже успели написать множество книг, в которых виртуальный мир обладателей Посмертного Видеомагнитофона объединяется в единое целое, нечто подобное той самой знаменитой Матрице из одноимённого фильма, который произвёл настоящий фурор два десятитилетия назад. В других книгах детективы добывают информацию об убийстве из кристаллов, выращенных из мозга жертв и разоблачают преступников. Множество фильмов и повестей эксплуатируют будущую возможность общения с умершими родственниками и друзьями по Интернету. Уже несколько раз художественно обыгрывалась возможность отправиться на экскурсию в виртуальную матрицу, населённую душами умерших, пообщаться с ними, пожить их жизнью некоторое время, а затем вернуться обратно в своё собственное тело и в реальную жизнь.
 
  Особо примечателен некоммерческий фильм "Звезда и смерть Айзека Перельмана". В этом фильме авторы с изрядной долей чёрного юмора рассказывают о чудаковатом и нескладном пареньке из еврейского квартала Нью-Йорка, постоянно попадающем в крайне дурацкие и унизительные жизненные ситуации. Отчаявшись вырваться из череды нелепых унижений, найти себе друзей и вернуть любимую девушку, несчастный юноша пытается контрабандным путём попасть в царство посмертных развлечений. Однако и здесь злая нелепая судьба не отстаёт от героя повествования ни на шаг. Оказывается, что контрабандистов отлавливают и используют в качестве материала для экспериментов. Вместо ожидаемой череды посмертных развлечений, герой фильма попадает в виртуальную лабораторию, где экспериментаторы показывают ему на видеоэкране один за другим наиболее унизительные моменты его земной жизни, сопровождая каждый эпизод язвительными комментариями. Попробуйте представить себе, что девушка, которую вы любите и которой вы абсолютно не интересны, поймала вас с поличным, когда вы мастурбируете у неё под кроватью в то время как она занимается любовью с вашим приятелем, которому она благоволит. Представьте себе, что вам показывают этот эпизод из вашей жизни на огромном экране, и целая группа людей в белых халатах обсуждает увиденное, не щадя ни ваших ушей, ни вашего самолюбия, а у вас нет даже возможности вскочить и убежать прочь.
 
  Впрочем, реальная жизнь всегда идёт дальше самых смелых фантазий, и всё дело только во времени. Быть может, вся наша жизнь - это не что иное как единственно доступное каждому из нас видео, которое передаёт в душу каждого из нас неизвестный видеомагнитофон. Так это или не так, нам не дано этого узнать. Ведь можно только тогда утверждать, что наш мир не является реальным, если есть возможность вырваться из объятий этой псевдореальности и попасть в настоящую реальность. Но пока такой возможности нет, пока единственной возможностью человеческой души покинуть этот мир является Посмертный Видеомагнитофон, нам не остаётся ничего другого как считать нашу унылую и тяжкую реальность, полную обмана и насилия, единственной реальностью, которую мы, по-видимому, заслужили. Впрочем, последователи секты Коёдза Макумари считают, что именно посмертная виртуальная реальность, и в особенности Технонирвана, есть настоящая реальность, а земная жизнь есть лишь подготовка человеческой души к существованию в этой реальности. Как знать - может быть, они в чём-то и правы!

Рука Крукенберга


   

 
  Легко предположить, что последний серьезный концептуальный переворот произошел в первые десятилетия нашего века, а следуюшая научная революция произойдет когда-нибудь в отдаленном будущем. Вовсе нет. ...Западная наука приближается к сдвигу парадигмы невиданных размеров, из-за которого изменятся наши понятия о реальности и человеческой природе, который соединит наконец концептуальным мостом древнюю мудрость и современную науку, примирит восточную духовность с западным прагматизмом.
 
  Станислав Гроф
 
  Самым характерным для позднекапиталистического фетишистского потребления становится то, что приобретается нечто все более и более иллюзорное. Удовольствие от современного порнофильма не может сравниться с тем, что испытывает потребитель, сходящийся с проституткой... В кадре "коммерческого плана" работающий вхолостую пенис конденсирует все принципиальные характеристики позднекапиталистического, ориентированного на удовольствие потребительского общества - удовольствие как бесплодный оргазм, как неспособность истинно насладиться богатством и природой, что, в свою очередь, свидетельствует о закате фаллократии и ставит в повестку дня зарождение экономики, основанной на иной сексуальной политике.
  Линда Уильямс
 
  Человеческая рука - это величайшее изобретение и достижение биологической эволюции на планете Земля. Все, что создано людьми на Земле за все века - будь то сокровища мировой культуры или простые, невзрачные предметы обихода; машины и механизмы, крайне необходимые для мирной жизни, и смертельное оружие - все, чем мы пользуемся, все, чем мы восхищаемся, все, что мы любим и чего мы смертельно боимся - все это сделано человеческими руками, а не какими либо иными частями человеческого тела. Все за исключением, разумеется, самих людей.
  Помимо практических нужд, то есть своих производственных и бытовых функций, рука человека всегда являлась важнейшим символом в сакральной сфере, и идеоматика, связаная с рукой - одна из самых обширных и загадочных областей эзотерического знания. Рука означала чрезвычайно много в культурной и духовной жизни, в социальной организации. В иерархическом сословном обществе она была предметом, через посредство которого выражалось почитание и поклонение. Мужчины здоровались за руку, чтобы показать открытость и дружественность своих намерений, и целовали руки у дам, чтобы выразить им свое восхищение. Как мужчины, так и женщины целовали руки у духовных особ. Именно руки, а не какие либо иные части тела, в большей степени олицетворяющие святость духовной особы и её связь со Вседержителем. Такая традиция сама по себе является загадкой, поскольку ведь не руки, в конце концов, страдают вследствие обета безбрачия: напротив, при умелом использовании они способны несколько облегчить связанные с ним тяготы.
  В отличие от духовных и титулованных особ, начальствующим лицам рук не целуют. Здесь существует особая традиция почтительного лизания и целования иной, более обширной части тела, как правило скрытой под одеждой, в знак верности и безграничной преданности. В позднейшие времена эти поцелуи носят не физический, а скорее метафорический характер и уже не переходят в практическую плоскость, за исключением, вероятно, ритуальных поцелуев мастера Леонарда перед началом шабаша на горе Блоксберг.
  Возлюбленных целуют в уста, покойников целуют в лоб, младенцев целуют во все доступные места, но все же в подавляющем большинстве случаев рука как предмет для поцелуя - рабского, почтительного, пылкого любовного или иного, за исключением, разумеется, дружеского, братского и материнского, практически не имеет альтернатив.
  Королевские приближенные и придворные всегда с трепетом следили, кого высочайшая особа соблаговолит посадить по правую и по левую руку от себя. Когда человеку, наделенному властью, становилось мало собственных рук, он выбирал себе правую руку из числа своих доверенных людей. И если этот доверенный человек проводил жесткую, бескомпромиссную политику, то о таком властителе говорили, что у него твердая рука.
  Следует также вспомнить, что за воровство злодеям рубили руки, хотя логичнее было бы отрубать ту часть тела, в которой гнездились воровские мысли, или же те части тела, которыми воры плодили новых воров. Вдовы индийских магарадж шли на костер за мертвым мужем и владыкой, предварительно оставив на стене отпечаток своей руки - именно руки, а не иной части тела, более связанной с обязанностями жены.
  Когда какого-то человека хотели принудить сделать то, чего он не хотел, ему выкручивали руки. Эта традиция тоже весьма загадочна: ведь несомненно, что существуют части тела, выкручивание и даже сравнительно слабое пощипывание которых дает значительно более болезненные ощущения, в результате чего можно принудить человека сделать что угодно.
  По рукам определяли и продолжают определять такую важнейшую вещь, как человеческую судьбу, изучая линии на ладонях. Заметьте, именно на ладонях, а не на стопах, хотя на стопах этих линий ничуть не меньше, и к тому же человек идет навстречу своей судьбе, опираясь стопами о землю, а отнюдь не ползет на руках.
  Наконец, и по сей день, готовясь к трапезе, человек моет руки. Заметьте, он моет именно руки, а не рот, хотя во рту у него в мириады раз больше вредных микроорганизмов, чем на руках. Этот факт со всей убедительностью доказывает, что и омовение рук перед едой несет отнюдь не практическую, а чисто сакральную функцию.
  Итак, по всем признакам совершенно очевидно, что у руки человеческой имеется огромный и еще почти не разгаданный мистический смысл. С человеческой рукой ассоциируетсся нескончаемая галерея символов, о значении многих из которых мы пока можем только догадываться. Но даже и с самыми распространенными символами, изображаемыми с помощью рук, далеко не все так просто.
  Классический фрейдовский психоанализ склонен приписывать главенствующую роль в неосознаваемой сфере сексуальным инстинктам и внутриличностным конфликтам на сексуальной почве. Половые органы просматриваются во всех фрейдистских символизациях - в оговорках, в толковании снов и так далее. Между тем символическое значение руки и ее мистические функции, скрытые в подсознании, до сих пор не изучены ни в классическом психоанализе, ни в трансперсональной психологии, ни в хиромантии, ни в семиотике эзотерических значений - да вобщем, нигде.
  Стоит внимательно присмотреться к самым распространенным в нашем обществе ритуалам, и мы сразу ввидим, что рука как эзотерический символ выступает практически всюду, часто подменяя собой отличные по смыслу символизации. Чаще всего рука подменяет собой знаменитый фрейдовский фаллический символ. Известно например, что когда человек желает продемонстрировать кому либо половой член в оскорбительных целях, то он, следуя традиции, изображает его либо с помощью среднего пальца руки, так называемый "фак", более характерный для Соединенных Штатов и некоторых западноевропейских стран, либо кладя ладонь одной руки на основание предплечья другой руки, ладонь которой при этом сжата в кулак, имитируя головку символизируемого члена.
  Если рука, сжатая в кулак, вибрирует как рельс, по которому только что ударили кувалдой, то это говорит о том, что вас желают оскорбить, показывая вам так называемую "ялду", т.е. половой член особо крупных размеров и такой умопомрачительной твердости, что им можно вышибать двери домов и учреждений и вдребезги разбивать в туалетах фаянсовые раковины и керамическую плитку. Обладателей ялды пускают в общественные туалеты только при наличии толстого поролонового чехла, надетого непосредственно на отбойный агрегат.
  Если же эта рука ритмично раскачивается туда-сюда, как железнодорожный шлагбаум в ветреную погоду, то та же конструкция обозначает "болт", то есть половой член еще более крупных размеров, но не столь твердый, а скорее настырно-упругий и неутомимо-настойчивый, словно сделанный из специальной губчато-дубинчатой милицейско-демократической резины. Болт примечателен тем, что будучи вынут из штанов в аэропорту и протянут на положенные два с половиной метра вниз по диагонали, раскачивается из стороны в сторону, мягко но сильно ударяя всех проходящих мимо по голеням и лодыжкам, сваливая их с ног, вышибая из рук сумки и чемоданы и сея хаос и панику в рядах пассажиров, стоящих в очереди на регистрацию. В пассажирский салон обладателей болта не пускают, поэтому им приходится путешествовать в багажном отделении, вцепившись руками в свое сокровище, чтобы не ободрать его об взлетно-посадочную полосу при взлете и посадке.
  Несомненно, что изображение полового члена с помощью рук в оскорбительных целях делается по каким-то еше неизвестным мистическим соображениям, превосходящим наше понимание, поскольку технически совсем нетрудно продемонстрировать собственно половой член: для этого достаточно быстро вынуть его из-под одежды и показать лицу, которому желаешь нанести оскорбление.
  Обширнейшая символика, связанная с рукой, простирается от изображения могучей десницы Господней в культовых зданиях до пиктограмм на аэровокзале с изображением руки с указательным пальцем, протянутым в сторону ближайшего туалета.
  Как правило, мы не воспринимаем руку отдельно, саму по себе. Рука сама по себе мало что значит, если этой рукой не управляет ее владелец, и в течение длительного времени владельцем руки был человек - хозяин и царь природы. Прочие существа рук не имели, у них были ноги или лапы. У черта были ноги снизу и лапы сверху, у ангелов - крылья и длани, а у Бога, как уже было сказано выше, - десница, и притом почему-то непременно карающая. Но на последнем, по историческим меркам коротком, отрезке времени это правило было нарушено в том смысле, что руки неожиданно стали появляться у государств, правительств и отдельных организаций.
  Наличие указанных рук, отдельных от человека, первыми обнаружили журналисты. Именно пишушая братия впервые заговорила о руке Москвы, о руке Кремля, о руке Вашингтона, о руке ЦРУ и КГБ, о руке Моссада и о руке международного терроризма. Ныне об этих и многих других руках знает, думает и говорит практически каждый человек, который хотя бы иногда читает газеты. Но несмотря на то, что об этих руках говорили и продолжают говорить весьма часто и упорно, воочию их никто еще не видел, хотя о них сообщалось много интересного.
  Например, известно, что эти руки могут достигать чрезвычайной, поистине фантастической длины, так что могут протягиваться через океан, и делать исключительно вредные вещи в других странах и государствах. В компетенцию этих злокозненных рук входят такие малоприятные вещи как взрывы в международных отелях, на предприятиях и аэровокзалах, похищение военных секретов, подбрасывание дезинформации, организация авиакатастроф, подстрекательство населения к бунтам и антиправительственным выступлениям, кража дипломатической почты, публикация в журналах и газетах сведений, составляющих государственную тайну и просто порочащих власть. Иногда деяниям таких рук приписывалась даже смена правительств и политических курсов целых государств.
  Несмотря на свою громадную длину, эти руки вероятно невидимы, поскольку никто и никогда не видел такую руку воочию. Весьма часто владелец руки так же невидим, неуловим и таинственен, как и сама рука: например, масонская рука, рука инопланетян, рука китайских диверсантов, а также рука мирового сионизма. По словам сведущих людей, эти невидимые, сверхдлинные, невероятно сильные, быстрые и многопалые руки, подобно паучьим лапам, оплетают всю планету и плетут человечеству скорую и зловещую гибель. Правда, даже наиболее сведущие люди не знают, может ли, например, рука мирового сионизма сотрудничать с руками ЦРУ и КГБ, чтобы защитить планету от козней руки инопланетян. Также неизвестно, может ли десница Господня милосердно указать простому невзрачному пассажиру, умирающего от переполнения мочевого пузыря, направление до ближайшего свободного туалета. Все эти и другие данные еще только предстоит добыть научно-прикладному руковедению - недавно появившейся науке, которая сменяет уходящую в прошлое хиромантию и обещает дать нам чрезвычайно много интересных сведений в самом ближайшем будущем.
  Отойдем немного в сторону от таинственных рук и обратимся вновь к истории культуры. Как нам известно, дракон, в той или иной ипостаси, является одним из важнейших животных - героев древнего эпоса, а также литературного наследия прошлых столетий. Безусловно, люди прошлого ничего не могли знать о динозаврах, а это означает, что дракон появлялся в воображении художников по каким-то иным законам. Трансперсональные опыты с телепатией и мысленным обучением на расстоянии безусловно подтверждают способность приобретения людьми знаний без прямого наблюдения за объектом знаний.
  Так, шаман по имени Акчовов из малоизученного племени вуглускров, обитающего на  острове Муртерип, погрузившись в состояние трансцендентальной медитации, безошибочно назвал количество шпал на кратчайшем отрезке железнодорожного пути между Брестом и Петропавловском- Камчатским, хотя он никогда в жизни не покидал острова, а на острове существует исключительно водный транспорт в виде байдарок и каноэ. Аналогичное задание, порученное Министерством путей сообщения НИИ Железнодорожного Транспорта, потребовало от ученых напряженной работы в течение девяти месяцев, и в итоге так и не было выполнено ввиду отказа локальной вычислительной сети. Любопытно, что шаман Акчовов, вторично погрузившись в медитацию, обнаружил также и причину выхода из строя институтских компьютеров: так называемый "миллениум баг" (разновидность насекомых- вредителей, предпочитающих поселяться в компьютерах) перегрыз кабели локальной сети и ножки микросхем в материнских платах.
  Вышеупомянутый шаман никогда не видел драконов, но когда его спросили об этом животном, он назвал все его характерные приметы: огромные размеры, наличие шипов, когтей и чешуи, мощных крыльев, нескольких зубастых голов, рыгающих огнем, и так далее.
  Можно с большой уверенностью полагать, что творческий инсайт современных авторов по своей природе сродни инсайту слагателей древних саг, воспевавших силу и коварство дракона и величие победы над этим страшным существом. Вспоминаются, например, широко известные строки древнеанглийской баллады:
  "...Он сел под деревом и ждет,
  Как вдруг граахнул гром:
  Летит ужастый Бармаглот
  И пылкает огнем...".
  Простая логика подсказывает, что существование отдельно взятой руки ничуть не более сомнительно, чем существование дракона, и все многочисленные фильмы, сериалы и книжные триллеры о некой руке, существующей без хозяина, появляющейся в неожиданных местах и творящей ужасные дела - как то умерщвления, удушения, избиения, втыкания острых предметов в живое человеческое тело, перевод железнодорожных стрелок, приводящий к крушениям поездов - вся эта масса страшных историй в своей сути опирается на реальную основу, а вовсе не на досужие выдумки сценаристов.
  Есть и еще более убедительные факты. Известно, например, что хвост ящерицы вида tecodontus vulgaris, будучи сброшен животным в критический момент, продолжает жить как отдельное животное, и в некоторых случаях даже способен дать плодовитое потомство. Если хвост способен жить отдельно от ящерицы, то почему же не может жить рука, отделенная от своего хозяина? Пора наконец открыто признать очевидные факты: рука, существующая отдельно от тела, сама по себе, является такой же несомненной реальностью как и ужасный огнедышащий дракон, и в реальности ее существования не должен сомневаться ни один здравомыслящий человек. Есть, правда, и еще один весьма малоприятный факт: рука, лишенная связи с человеком, довольно быстро подпадает под влияние неизвестных еще пока темных сил и рано или поздно начинает творить кошмарные вещи. Большая часть этих кровавых и ужасных дел достаточно подробно освещена в мировой литературе.
  Тем не менее, несмотря на многочисленные книги и киноверсии о кровавых злодеяниях подобных рук, не все реальные случаи получили достойное художественное освещение, а некоторые случаи обходят веьма загадочным и таинственным молчанием. Рука Крукенберга безусловно относится именно к таким случаям. Ни в одном киноархиве, ни на одном книжном развале, в библиотеке, и даже на всеведущем, всезнающем Интернете я не обнаружил даже слабого намека на какую либо информацию о могущественной и страшной руке Крукенберга, деяния которой не сравнимы ни с чем по своему тотальному разрушительному воздействию на святая святых человеческой природы. Именно это обстоятельство и побудило меня изложить все сведения об этом ужасном монстре, которые мне удалось собрать частным образом в течение длительного времени.

*****


  Итак, о существовании руки Крукенберга я впервые узнал еще в юности, обучаясь в медицинском институте. В курсе общей, а затем и факультетской хирургии нам показывали больных с ампутированной кистью руки. Преподаватель объяснил, что рукой Крукенберга называется специальным образом сформированная культя, названная по имени впервые предложившего эту операцию немецкого хирурга.
  Реконструктивную операцию, названную именем  ее автора и изобретателя Крукенберга, делают на культе руки с полностью отсутствующей кистью, потерянной в результате отморожения, ожога или гангрены или травматической ампутации. Эта операция заключается в том, что культю руки расщепляют вдоль, выделяя локтевую и лучевую кости, каждая из которых окутывается пучками сохранившихся мышц предплечья и обшивается лоскутами кожи. Реконструированная таким образом культя состоит как бы из двух огромных пальцев. Один палец образует локтевая кость, а второй соответственно лучевая. Вся конструкция являет собой преужаснейшую клешню. Тем не менее, в этой клешне больные ухитряются держать ложку, опасную бритву, кронциркуль, шведскую спичку, финский нож, пистолет Макарова и другие крайне необходимые в быту вещи.
  О том, что рука Крукенберга обладает свободой воли, я узнал почти сразу. В хирургической палате, где я был студентом-куратором, лежал больной-китаец по имени Чун Хунь Сунь, которого соседи по палате прозвали Чунь-хунь-вынь. В прошлом этот китаец был перебежчиком- диверсантом, который отморозил кисть, нелегально переходя советско-китайскую границу. Кисть китайцу ампутировали в военном госпитале, а затем уже в гражданской больнице ему сделали восстановительную операцию, сформировав культю Крукенберга.
  Получившееся щупальце-клешня почти сразу стало изумлять всех. Во первых, клешня была дьявольски сильной, и с ее помощью китаец свободно поднимал больничные стулья и табуретки, двигал кровати и открывал такие безнадежно засевшие в рамах фрамуги, которые не могли открыть дюжие мужики со здоровыми руками.
  Но более всего настораживало поведение этой руки. Ей, например, ничего не стоило за обедом вышвырнуть ложку в окно и вцепиться в нос соседу по столу. Чун Хунь Сунь начинал при этом уговаривать по-китайски свою руку не безобразничать. Рука подчинялась, но не сразу. Один раз сосед попробовал защищаться и ударил китайца по лицу. В ответ рука отпустила нос и молниеносно ухватила соседа за горло. Бедняга посинел, захрипел и вывалил язык. Чун Хунь Сунь, громко вопя по-китайски, ухватил свою клешню здоровой левой рукой и, напрягая все силы, оторвал ее от горла бездыханной жертвы, которую с трудом откачали подоспевшие врачи.
  Соседа унесли на носилках, а Чун Хунь Сунь в ужасе забился в угол, и там, сидя на корточках, испуганно щурил круглые от страха глаза, вращал своей клешней и  жалобно хныкал китайские односложные слова: " Уй би ля! Ху ё во! Ща пи зды по лу чу!".
  Однажды, когда я пришел на курацию в хирургическое отделение и хотел зайти в палату, я обнаружил, что койка моего больного-китайца была аккуратно заправлена. Заправлены были и остальные койки. Больные исчезли. Исчез также и персонал. Мы в недоумении ходили по корпусу, пока нас не нашел бледный как смерть преподаватель и велел немедленно ехать в главный корпус и сидеть в аудитории тише воды ниже травы, ожидая следующей лекции.
  В главном корпусе студенты в курилке шепотком рассказали мне, что ночью в хирургическом отделении произошел ужасный случай. Чун Хунь Сунь, проснувшись, чтобы помочиться, не обнаружил своей культи. Рука Крукенберга таинственным образом исчезла. В ту же ночь на своей загородной даче был задушен прямо под носом у охраны второй секретарь обкома КПСС. Под утро несколько черных "Волг" с гэбэшными номерами и коричневый микроавтобус без единого окна в салоне въехали на территорию больницы и увезли неизвестно куда всех больных из отделения, а также всех дежуривших ночью врачей и остальной персонал. Цикл по хирургии мы заканчивали уже в другой больнице, и что стало с этими людьми и с пропавшей культей, мне тогда узнать не удалось.
  Восстановить историю пропавшей руки Крукенберга и узнать её местонахождение мне удалось значительно позднее, уже после всех перестроек и крутых перемен, сотрясавших нашу страну на протяжении ряда лет. В этом мне чрезвычайно помог один замечательный документ, попавший в мои руки в то время, когда я еще работал психиатром и проходил очередную стажировку в межреспубликанской психиатрической больнице номер два.
  Документ, который я намереваюсь огласить - это довольно пространное письмо в журнал "Наука и жизнь", написанное одним из больных и случайно найденное мной в больничной библиотеке вложенным в одну из книг, кажется в "Критику чистого разума" Канта. Разумеется, письмо не было получено редакцией журнала, потому что оно так и не было отправлено. Видимо, больной забыл наклеить марку на конверт. Впрочем, это не удивительно: многие психически больные очень рассеяны. Говорят, что и философы тоже очень рассеяны. А еще - профессора. Если же учесть, что данный больной был профессором философии, то тот факт, что письмо даже не было вложено в конверт, тоже совершенно не удивителен.  Однако же пора перейти непосредственно к письму.

*****


  "Уважаемая редакция! Пишет Вам заведующий кафедрой философии Караван-Сарайского Государственного Автотракторного Университета, доктор философских наук Эктович, находящийся на излечении в межреспубликанской психиатрической лечебнице номер два. Простите что я не поставил своих инициалов перед фамилией: к сожалению я их забыл. Впрочем, соседи по палате обращаются ко мне "Эммануил Полуэктович". Благодаря этому мне удалось восстановить в памяти имена моих родителей. Теперь я определенно припоминаю, что имя моей матери было Эмма, а отца, соответственно, Нуил. Что же касается моей фамилии, то я думаю, что они безусловно мне льстят. Если бы я был только "полу" Эктович, я полагаю, меня бы здесь надолго не задержали. Но я полностью критичен к своему болезненному состоянию и хорошо понимаю, что Эктович я на все сто процентов, и поэтому мне предстоит весьма серьезное лечение.
  Я отчетливо сознаю, что лечение может улучшить мое состояние как гражданина СССР, но ухудшить его как носителя философской мысли, и поэтому я хотел бы поделиться своими мыслями с вашими читателями заблаговременно, то есть до окончания процесса излечения.
  Тема, которую я хотел бы осветить, почему-то считается в нашем обществе как бы неприличной и стыдной, хотя в западной научной и популярной прессе ей напротив уделяется повышенное внимание. Речь пойдет о сексе, но не просто о сексе как таковом, а о его понимании с философской точки зрения и его роли в интрепретации и моделировании важнейших вопросов гносеологии и истории науки.
  С некоторых пор мне стало представляться, что определенным видам секса соответствуют определенные философские концепции, традиции и мировоззрения. При более пристальном взгляде становится очевидным, что определенным философским системам и традициям могут быть поставлены в прямое соответствие определенные виды секса. Более того, соответствующая сексуальная практика может являться иллюстративной моделью той или иной философской системы.
  Я хотел бы начать с мастурбации, в просторечии именуемой онанизмом, как с наиболее выразительного примера. На мой взгляд, в этом технически простом виде секса, не требующем наличия партнера, наглядно воплощена концепция солипсизма. Известная формула "существую только я и мои ощущения" - это девиз философа-онаниста или онаниста-философа, не берусь утверждать, что здесь первично, а что вторично.
  Парадигма солипсизма логически несостоятельна в том плане, что она никак не объясняет неподконтрольность ощущений сознающей личностью. Согласитесь, что мое "Я" ассоциируется прежде всего с моей волей и моими желаниями, которые составляют главнейшую часть моего "Я", в противовес более изменчивым и разнообразным ощущениям от органов чувств. Поэтому, если существую только я и мои ощущения, то логично предположить, что все мои ощущения должны порождаться моей волей, и по моему желанию, то есть они должны быть мне подконтрольны. Но ведь на деле наши ощущения возникают помимо наших желаний, и тем самым они прямо указывают на существование внешнего мира, не зависимого от нашей субъективной воли. Модальность экстероцепторных ощущений, т.е. ощущений, получаемых от внешних органов чувств (зрительные, слуховые и т.д.) предопределена биологической природой (в смысле известного Закона специфических энергий), но именно внешний мир определяет время их появления, силу, продолжительность, ритм и прочие характеристики. Мы не управляем нашими ощущениями, напротив - внешний мир управляет ими, сообщая нам, т.е. нашему сознанию, свои характеристики через наши субъективные ощущения.
  Другая личность - это также часть внешнего мира. Когда эта другая личность - ваш половой партнер, то при сексуальном сближении она также сообщает вам свои, отличные от ваших, характеристики - позу тела, степень напряжения мышц и сухожилий, темп и структуру телодвижений, их ритм, силу, скорость, траекторию, и так далее. Имеет значение температура тела вашего партнёра, характеристики его кожи, его дыхание, запахи, эмоциональное состояние и множество других параметров. Вся эта лавина сенсомоторной информации обрушивается на вас в процессе полового акта. Таким образом, внешний мир, отличный от вашего внутреннего мира, вторгается в самую интимную глубину этого внутреннего мира и пытается перенастроить его характеристики. В процессе полового акта вы волей-неволей вынуждены искать компромиссные решения, в равной степени удобные как для вас, так и для вашего партнера. Такой сексуальный опыт может быть чрезвычайно болезненным для аутистической личности, склонной к интроверсии и болезненному сверхконтролю своих ощущений, для которой бытие собственного внутреннего мира неизмеримо важнее чем бытийность внешнего мира, и неприкосновенность внутреннего мира является ведущей потребностью.
  В этом плане, мастурбация как занятие сексом без партнера, - это как бы бегство от признания существования внешнего мира в объятия сладкой гипотезы солипсизма. Запершись в туалете или в ванной комнате от внешнего мира, онанист создает себе полную иллюзию единственности своего существования во Вселенной, сообщая сам себе именно те характеристики, которые он желает, с помощью собственных рук. Ощущения онаниста в процессе занятия мастурбацией весьма благостны и вместе с тем полностью подконтрольны лицу, занимающемуся мастурбацией. Мастурбант как бы преподносит самому себе самого себя извне через целую гамму сексуальных ощущений, подвластных только его собственной воле и желанию. Именно этот элемент самообмана, подмеченный еще Фейербахом, это мнимое подчинение внешнего внутреннему, вплоть до ощущения полного слияния в первородном единстве, и позволяет рассматривать мастурбацию как сексуальную модель философского солипсизма.
  Рассмотрим также и иные тенденции.
  Философский конвенционализм Анри Пуанкаре (1853 - 1912) зиждется на убеждении, что предпосылки теории - не вопрос правильности, а вопрос конвенции. Пуанкаре многократно дискутирует это утверждение на примере геометрии. Однако совеременный секс как общественное явление представляет собой едва ли не лучший пример конвенционализма чем геометрия. Однополый и разнополый секс, садомазохизм, фетишизм, педо-, геронто- и зоофилия, вуайеризм, онанизм и т.д. занимают то же место по отношению к классическому сексу что и геометрии Гаусса, Больяни, Лобачевского и Римана к Евклидовой геометрии. Посредством изменения исходного набора аксиом математическое понятие пространства может быть расширено без противоречий не только в сторону более высоких размерностей, но также и в направлении не-эвклидовой метрики. Точно также изменения основного мотивационного драйва в сексе приводят к созданию новых оргастических пространств и соответствующих им видов неклассического секса. Имя библейского Онана или маркиза де Сада, придумавших новые виды сексуального действа, равнозначны именам Лобачевского и Римана, создавших новые виды геометрии, или Ренуара и Ван Гога, применивших новые концепции передачи цвета в живописи. Вновь созданные виды секса - это не что иное как подтвердившие себя биологическим результатом общественные конвенции, чрезвычайно отличающиеся друг от друга, каждая из которых существует в рамках неформальных групп по сексуальным интересам.
  В свое время неэвклидовы геометрии подвергались яростным атакам консерваторов: им казалось чрезвычайно опасным положение, при котором геометрия отрывается от практических нужд, таких как например строительство домов. Художники-импрессионисты, абстракционисты и т.д. тоже пережили множество атак со стороны приверженцев академического письма: их приводил в ярость кажущийся отрыв живописного изображения от видимой непосредственно глазом натуры. Точно также религиозным пуританам и светским пуристам кажется опасным и греховным отрыв сексуальной активности от процесса воспроизведения потомства. Однако, если абстрагироваться от практических нужд в сексе, как это ранее было сделано в математике и в живописи, и принципиально отделить процесс получения удовольствия от секса от процесса деторождения, то решительно нельзя утверждать, какой секс является правильным, и допустимо ли такие понятия как "норма" и "извращение" к сексу вообще. Вопрос правильности в этом случае решается не чем иным как соглашением всех заинтересованных сторон, то есть конвенцией.
  Известно, что в науке отсутствуют окончательные и неизменные объективные данные о строении мира. Напротив, парадигма исследователя определяет методы исследования, их практические результаты и интерпретацию этих результатов. Из этого следует, что любой вид знания является конвенциональным по определению. Наука - это не только систематическое изучение природы, это ещё и социальный процесс. История показала, что любая коллективная деятельность, имеющая регулярный характер, быстро институционализируется и разделяется на ветви, течения, департаменты и зоны влияния. Этой судьбы не избежала ни религия, ни искусство, ни политика, ни наука, но пожалуй, именно наука страдает от этого явления больше всего. Из отечественной литературы нам известен пример конвенции, устанавливавшей, кто на каком участке российской территории является сыном лейтенанта Шмидта. Конвенции, устанавливаемые в мире науки, чрезвычайно похожи на вышеприведённую, поскольку в большинстве случаев они решают вопрос не о том, что является научной истиной, а о том, кто из уважаемых учёных достоин того, чтобы его точка зрения считалась официальной истиной в науке.
  Текущая парадигма в науке определяет эмпирические пути и методы действий, необходимых для получения истинной картины строения мира путем анализа разнообразных природных феноменов. Сексуальные ощущения тоже являются одним из природных феноменов, а сами занятия сексом имеют своей конечной целью прийти через разнообразие спектра сексуальных ощущений к полному и окончательному оргазмическому состоянию, который мы назовем истинным оргазмом. Очевидно, что отличие цели занятия сексом от занятия наукой лишь в том, к какому виду знания они стремятся. В то время как цель науки - это расширение теоретического и операционального знания о мире, цель сексуальной практики - это расширение чувственного знания (биологическое удовольствие от секса в смысле Фрейда - это не единственная цель человеческого секса, скорее оно лежит в основании иерархии целей). Первый вид знания отличается от второго только тем, что может быть описан в естественном языке и формализован в математических формулах.
  Обратите внимание еще на одну чрезвычайно существенную деталь. В картезианских традициях до сих пор сохранился миф о том, что мир может быть описан строго объективно, то есть, без ссылок на наблюдателя. Жертвой этого забавного мифа пала Кембриджская школа лингвистической философии - да что там, не уберегся даже сам Витгенштейн! Вероятно, этот миф обязан своему существованию декларативной форме изложения знаний. Декларативное знание представляет собой описание отношений между объектами знаний без упоминания инструментальных и измерительных объектов и процедур, распознающих эти отношения, Вследствие этой принципиальной особенности упомянутая форма изложения обходится без ссылок на наблюдателя, производящего поисковые, идентификационные и измерительные процедуры. В то же время чувственное познание невозможно описать без ссылки на наблюдателя, или в более общем случае субъекта знания. Все дело в том, что, оргазм не является эмпирическим объектом. Соответственно, к нему не применимы принципы распознавания и классификации эмпирических объектов, и поэтому его невозможно описать декларативно.
  Оргазм - это не объект, а сложное, структурированное ощущение. Здравый смысл подсказывает, что ощущение не может существовать само по себе, без ощущающего субъекта, который испытывает данное ощущение. Но мы только что указали на то, что оргазм является не просто ощущением, а чрезвычайно сложным структурированным ощущением. Теперь попробуем ответить вопрос: что является предметом знания? Во всех ли случаях предметом знания является эмпирический объект, являющийся частью материального мира? Разумеется, нет. Для того чтобы нечто стало предметом знания, оно должно всего лишь иметь структуру. Идеальные явления имеют сложную структуру. Оргазм является одним из таких идеальных явлений. Другими словами, оргазм, является одним из видов знания, наряду с бытовым знанием, научным знанием и другими видами знаний о мире.
  Вероятно, найдутся многочисленные противники моей концепции, в которой сексуальные ощущения относятся именно к знаниям, а не к просто к набору ощущений. Я могу привести в защиту своей точки зрения дополнительный аргумент: занятия сексом и испытываемые при этом ощущения оцениваются людьми не только в рамках "приятно - неприятно", как например, "вкусно - невкусно" по отношению к пище. Они оцениваются в гораздо большей степени по шкале "интересно - неинтересно". Именно это способ оценки дает мне право утверждать, что секс заключает в себе огромный познавательный компонент. Вероятно, "сексуальный" способ познания необходим для экспресс-оценки внутренних качеств и выбора правильного сексуального партнера, с которым есть шанс завести наиболее жизнеспособное потомство. Сексуальные игры, таким образом, отнюдь не бесполезны: они дают партнерам массу оценочных параметров для взаимной оценки друг друга.
  "Сексуальная" модель познания мира вдребезги разбивает один из застарелых картезианских мифов. На примере оргазма как вида чувственного знания становится совершенно очевиден досадный философский недосмотр: ведь не только чувственное, но и теоретическое, вообще любое знание, не менее субъективно чем сексуальное чувство, кульминацией которого является оргазм. Как теоретическое знание так и оргазм суть определенные виды сложных субъективных переживаний, вызванных специфическими воздействиями внешнего мира. Как в научном знании, так и в сексе различие методов, технических приемов и инвентарной базы приводит к различным ощущениям, и как следствие, к различным концепциям секса, а они, в свою очередь, определяют дальнейшее развитие данной сексуальной практики. Здесь мы видим весьма яркую иллюстрацию концепции операционализма.
  Американский физик Перси У. Бриджмен (1882 - 1961), который рассматривается зачастую как подлинный основатель операционализма, утверждает, что понятия имеют фактическое значение лишь постольку, поскольку они относятся к возможным человеческим действиям. Современные вида секса столь отличны друг от друга по технике, психологии, идеоматике и пр., что конвенциальные понятия одних групп уже никак или почти никак не пересекаются с понятиями других групп. То, что является сексуальным для представителя одной группы, не будет таковым для представителя другой. Например, мужской половой орган для лесбиянки - это лишённая какого-либо эротизма, но практически необходимая часть тела, без которой невозможно получить сперму и завести потомство.
  Мы видим, что в развитии сексуальной культуры и общественной практики ситуация в точности повторяет ту, которую мы наблюдаем в науке. А именно, дивергенция в исходной парадигме приводит к дивергенции во всей дальнейшей практике и в мироощущении в целом. Вероятно, дивергенция является неизбежным атрибутом любой попытки продвижения к конечному идеалу, которым может быть объективная истина в философии и в науке, истинный Бог и истинная вера в религии, или наилучший (то есть истинный) оргазм в практической сексуальной жизни.
  Необходимо отметить, что в сексе, как и в философии, отчетливо прослеживается также тенденция отказа от поиска. Как известно из истории философии, эта тенденция выражается например в философском агностицизме (Дюбуа-Реймон) или абсолютном скептицизме (Горгий). В сексуальной практике этим концепциям соответствует полная потеря интереса к сексу и половое воздержание или же половое бессилие. Мы часто также наблюдаем добровольный отказ не от самого поиска, но от некоторых средств и методов поиска. Однако, в практическом плане эти экстремальные точки зрения или другие близкие им идеи почти всегда ведут к регрессу и минимализму, следствием которых является застывание форм и прекращение продуктивного развития.
  Философский минимализм нашел свое воплощение в принципе, называемом "бритва Оккама", которая отсекает все излишние сущности, без которых можно обойтись. Разумеется, этот замечательный принцип также имеет свою сексуальную "интрепретацию". А именно, сознательное оскопление самого себя как часть религиозно-сексуальной практики - это, выражаясь метафорически, отсечение бритвой Оккама мужских тестикул, которые не находят своего места в данной практике и являются с ее точки зрения излишними.
  Логический атомизм Бертрана Рассела проделывает ту же самую операцию с процессом познания.
  Существующий в мировой культуре в различных аспектах регресс и минимализм проявляют себя в сексе не только в виде культовой кастрации. Ярчайшим примером сексуального регресса является гомосексуализм. Исключение одного из полов из сексуального контакта является проявлением регресса как всеобщей объективной тенденции и происходит под влиянием минимализма как субъективного способа мировидения. Минимализм проявляется в частности, в том, что один из важнейших половых органов (например, при мужском гомосексуализме это влагалище) напрочь исключается из секса и заменяется прямой кишкой. Как известно, прямая кишка половым органом по сути не является, а является дистальной частью пищеварительного тракта. Тем не менее, она широко используется при сексуальных контактах гомосексуалистами мужского пола. При этом возникает определенная неясность, а именно: как следует трактовать функцию прямой кишки в случае однополой мужской сексуальности - должна ли она рассматриваться как суррогат влагалища, или же она имеет свою, полностью отличную от влагалища фунциональность в однополом сексе?
  Я более склонен придерживаться именно второй точки зрения и попытаюсь это обосновать. Итак начнем с того, что оргазм - это психический, а не физический акт. Он может быть достигнут равным образом в результате полового акта (копуляции), а также мастурбации, медитации и наконец, электростимуляции соответствующих отделов спинного или головного мозга. Механическая стимуляция прямой кишки дает оргазм, отличный по качеству, нежели стимуляция гениталий, но тем не менее это ощущение безусловно квалифицируется экспертами как оргазм. Известно, что женщины-гомосексуалисты, в процессе копуляции заменяют мужской половой член собственным языком, который также не является половым органом, а является органом речи. Таким образом, становится очевидным, что для получения полового удовлетворения не только не обязательно требуется половой партнер, но и более того - не обязательно требуются сами половые органы.
  По тем или иным причинам функции половых органов могут брать на себя другие органы. Как поджелудочная железа участвует в процессе пищеварения посредством своей экскреторной функции и в процессе углеводного обмена посредством инкреторной функции (инсулин), так и рот, помимо жевания, дыхания и речи, способен вмещать в себя половой член в процессе орального секса, и такой же способностью обладает прямая кишка в промежутках между периодическим процессом дефекации. И тот и другой орган первоначально замещают при этом отсутствующее по тем или иным причинам женское влагалище. В последующем, однако, оказывается, что эти органы не только удачно замещают влагалище, но и привносят качественно новые приятные ощущения, которых само влагалище не дает. Таким образом, возникают новые предпочтения, и на каком-то этапе влагалище становится излишним. Точно так же рука онаниста с успехом заменяет ему полового партнера.
  Многообразие средств достижения оргазма и возможность неограниченной минимизации необходимых для этого биологических средств лишний раз свидетельствует о несостоятельности материалистических концепций психики и о логичности предположений о главенстве внутренних детерминант, ведущих к порождению теорий "чистым разумом". В рамках этой теории "материя" играет роль не источника многообразия, а всего лишь простого медиатора, необходимого для реализации имманентных нематериальных детерминант и превращения их в осознанное знание. Это же соотношение мы видим и в практике секса. Например, для получения вариативных сексуальных ощущений тренированному йогу достаточно изогнуться и взять в рот свой собственный половой член, "высасывая" из него каждый раз все новые и новые разновидности оргазмического транса. Точно также и ученый-теоретик проделывает соответствующие манипуляции со своим разумом, "высасывая" из него все новые и новые теории о строении мира. Аналогия здесь явная и совершенно очевидная. Минимализм средств помогает в обоих случаях отринуть все ненужное, внешнее и сосредоточиться на внутреннем. Известно, что некоторые мудрецы древности сознательно ослепляли себя, чтобы зрение внешнее не мешало зрению внутреннему. Другими словами, мы видим во всех случаях, что ограничение или минимизация каналов получения информации из внешнего мира облегчает возможность выстраивать полученные данные таким образом, чтобы они могли инициировать получение знаний из внутренних источников - а именно, из чистого разума (истина) и чистого чувства (оргазм). При попытках экстериоризации внутренних детерминант и превращение их в осознанное, структурированное знание, любое внешнее "предзнание" является мешающим фактором, то есть "шумом", а не "информацией". Именно поэтому так уверенно отвергаются йогом ощущения от женского влагалища в пользу собственного рта, древним мудрецом - зрительная картина мира в пользу внутреннего зрения души, и современным физиком - старые классические теории в пользу новых концепций. Есть вполне определенные корелляции, подтверждающие правильность этой гипотезы. Так например, женщины, которые часами с интересом раздражают свой клитор, обладают также великолепной фантазией, воображением и способностью генерировать новые идеи.
  Все более ясное понимание главенствующей роли внутренней реальности способствует все большей минимизации внешних средств. Прогрессирующее погружение во внутренний мир и сопутствующие этому процессу операциональная редукция и опора не на внешнюю (процедурную), а на внутреннюю (рациональную и сензитивную) реальность вероятно приведет к полному отказу от использования в сексуальных целях не только половых партнеров, но и половых органов, использование которых в практике секса с некоторых пор перестало быть обязательным. Можно предположить, что в эпоху развитого сексуального регресса половое удовлетворение будет достигаться путем использования только языка и прямой кишки, вероятнее всего, путем ритмического погружения языка в прямую кишку через задний проход. При достаточной гибкости позвоночника, этот вид сексуального самоудовлетворения очевидно может быть достигаем чрезвычайно легко, и вероятно, именно этот способ станет преобладающим через одно-два поколения, вытеснив распространенные в наше время более сложные и дорогостоящие виды секса. Какие научные методы и концепции познания будут соответствовать этому витку сексуальной культуры, остается только догадываться.
  Если еще продолжить редукционный ряд и исключить также ротовую полость и язык, то остается возможность получить сексуальное удовлетворение путем пальцевого массажа промежности и прямой кишки. Наконец, исключая из секса также и прямую кишку и оставляя только руки, можно предположить, что в будущем половое удовлетворение внолне может достигаться путем простого потирания или поколачивания рук друг об друга. Не исключено, например, что то, что воспринимается в наше время как аплодисменты в театре, через два-три поколения будет восприниматься как откровенная оргия. Такое предположение отнюдь не утопия. Так например, при мастурбации руки используются для раздражения половых органов путем их теребления, разминания, потирания, пощипывания, скручивания, растягивания, сдавливания, вибрации, щекотания и так далее. Таким образом, необходимо всего лишь найти способ замкнуть руки сами на себя , чтобы они могли сами получать производимую ими богатую и разнообразную стимуляцию в виде эротически окрашенной афферентации.
  Итак, проведенная мною философская параллель показывает, что в основе всеобщего процесса познания и гедонистических устремлений человечества (описанными на примере секса), лежат одни и те же закономерности. Между чистым разумом и чистым чувством, которые обычно противопоставляются друг другу, гораздо больше общего, чем можно предположить при поверхностном рассмотрении проблемы. Процесс познания есть в первую очередь процесс удовлетворения интеллектуальной потребности; точно так же как секс - это процесс удовлетворения половой потребности. В основе любой потребности лежат определенные биологические детерминанты. Именно они определяют, как именно может быть удовлетворена в принципе данная потребность. Набор неосознаваемых детерминант, лежащих в основе потребности, - это наивысшая степень абстракции всей возможной деятельности по удовлетворению данной потребности. Наивысшая в том смысле, что она включает в себя также и те возможности, которые могут быть никогда не реализованы в течение всего срока существования данного биологического вида. Другими словами - это набор аксиом, некоторые из которых мы узнаём, разлагая на атомы уже известные формулы и теоремы. Но мы не знаем всего множества теорем, и поэтому не можем узнать всех аксиом. Мы знаем свой ум и свои чувства лишь настолько, насколько они отражены в сознании, а в нём отражена лишь их малая часть.
  Как мы видим, сексуальная потребность может удовлетворяться вне всякой связи с процессом деторождения, и именно по этой причине в ней возможно новаторство и эксперимент. Точно также процесс познания как деятельность чистого разума далеко не всегда имеет прагматические цели и очевидную связь с внешней реальностью. "Отвязанность" основных драйвов от их биологических корней, направленных на сохранение вида, есть отличительная особенность человека. Другими словами, животные осваивают мир, а человек его познает. Животные изучают окружаюшую среду, чтобы насытиться и совокупляются, чтобы дать потомство. Человек же делает то и другое, чтобы открыть для себя новые знания и новые ощущения. Знания перестали быть просто структурой, необходимой для биологического выживания. Они стали для человечества самоцелью.
  Человеческая деятельность, не будучи жестко привязана к базовым биологическим потребностям, открыта для нового, и поэтому опыт постоянно расширяется, причем весьма часто он расширяется немонотонно. Причиной немонотонности является смена парадигмы под влиянием нового опыта. Из области секса можно привести очень демонстративный пример спонтанного зарождения новой парадигмы: первый акт анального секса, закончившийся новым типом оргазма. Что явилось причиной новой парадигмы - в данном случае, новой сексуальной ориентации? Внешняя реальность в лице нового партнера, который повел себя нетрадиционно? Или эрогенные рецепторы в прямой кишке, давшие возможность пережить анальный оргазм? Очевидно, истина лежит посредине. Для зарождения новой парадигмы необходимы оба компонента, действующие согласованно. Из этого примера также очевидно, что новая парадигма - это не есть нечто новое. Это скорее выведение неосознаваемых ранее детерминант в область осуществленного и осознаваемого опыта. Обобщая, можно сказать, что в виду принципиальной неполноты актуального человеческого опыта, прагматика как критерий обобщения ограничена в своих возможностях: на ее основе нельзя строить точные прогнозы, а других прогностических средств в нашем арсенале просто нет. Говоря проще, никто не может гарантировать, что не может в принципе когда-нибудь стать, например, педерастом..
  Из вышесказанного становится также очевидным, что попытки дать исчерпывающую рациональную схему познавательного процесса и всеобъемлющей теории познания обречены на провал не вследствие непознаваемости внешнего мира в виду его бесконечной вариативности, а вследствие бесконечной вариативности мира внутреннего, которая проявляется на примере секса более рельефно, чем на примере познания. Другими словами, человек недалекого будущего сможет, вероятно, стать не только педерастом, но и возможно, еще чем-то или кем-то сексуально нетрадиционным, чему сейчас просто нет названия.
  Внутренний мир субъекта познания представляется бесконечно вариативным, потому что рефлексия над процессом познания принципиально не может абстрагировать и формализовать динамику неосознаваемых детерминант, лежащих в основе человеческого интеллекта. Попросту, мы можем точно знать некоторые вещи, но мы не можем точно знать механизма того, как мы это знаем. По этой причине мы не можем знать, в какой форме нам явится то, чего мы еще не знаем. Мы не можем обозначить и перечислить все возможные теории, которые в принципе может порождать чистый разум, и определить точку их практического приложения. Точно так же и в сексе мы не можем поименно назвать все то, что в принципе может вызывать половой интерес, стимулировать сексуальные желания и вызывать оргазм. И даже если нам покажут предмет, который будет его вызывать в будушем, мы можем быть не в состоянии определить точку его приложения.
  В процессе познания, как и в сексе, существуют только побуждения (стремление к истинной картине мира), конвенции (теории) и оправданный практическим опытом результат (техника, искусство и пр.). Главнейшие же вопросы гносеологии - "откуда" и "почему" - всегда остаются без ответа, и это является принципиальным моментом. Другими словами на вопрос "почему появилась геометрия Лобачевского?" существует единственный ответ: она возникла по той же причине, по которой появились картины Ренуара, оральный и анальный секс и джазовая гармония.
  В свете последнего тезиса становится совершенно понятным, что как в науке или в философии, так и в сексе, все мы "невежды перед лицом завтрашнего дня". Никто не в силах предсказать, как пойдет дальнейшее развитие нашей культуры. У него, безусловно, есть свои законы, которые мы можем чувствовать только интуитивно, но мы не в силах дать их точное определение и достоверный прогноз. Неумолимая и необъяснимая логика исторических событий создает впечатление, что за всем происходящим как бы стоит невидимая рука. Мне иногда представляется, что у этой руки всего два огромных пальца, глубоко погруженных в наиболее интимную плоть нашей цивилизации и культуры, то есть, условно выражаясь, в ее влагалище и в прямую кишку. Эта изумительная аналогия пришла мне в голову вр время неофициального посещения секс-шопа, когда я был на международном симпозиуме по проблемам психокатарсиса в Лос Анджелесе. Воздействуя на эти чувствительные органы, невидимая рука создает все новые идеалы абстрактно-философски понимаемого оргазма, и общество устремляется к новым видам наслаждений и комфорта, а также к наиболее соответствующим им новым видам научных и обыденных истин, религиозных верований, морали, убеждений и общественных устоев. Каждое незначительное шевеление пальцев этой руки меняет нашу историю, традиции и культуру самым драматическим образом. Наша цивилизация и культура сохранились до сих пор, и более или менее успешно развиваются только потому, что эта рука пока лишь нежно поглаживает их изнутри. Но стоит ей усилить свою хватку - и она вырвет с корнем в единый миг все, что создавалось тысячелетиями, как Джек Потрошитель вырывал органы малого таза у своих жертв. От этой мысли леденеет кровь, потому что с некоторых пор я считаю существование данной руки несомненной реальностью. Врачи-психиатры называют это мегаломаническим бредом, и считают, что это бредовое состояние должно пройти в процессе лечения, но они не понимают одной простой вещи: бредовое состояние пройдет, а рука останется и будет по-прежнему угрожать основам основ человеческой культуры...."

*****


  На этом текст данного письма, к сожалению, обрывается, но даже из вышеприведенного отрывка становится понятно, что рука Крукенберга - это не просто физическое тело, а скорее, некая трансцендентная сущность, находящаяся в параллельной реальности. Сам факт существования параллельной реальности в настоящее время неоспоримо доказан на физическом уровне. Продолжающиеся споры об этой реальности касаются, в основном, характера населяющих ее объектов и их влияния на нашу обычную реальность. Практика шаманизма, парапсихологических опытов, а также трансперсональных переживаний, дают прямое экспериментальное доказательство тому, что транцендентные образы, существующие в параллельном мире, оказывают прямое влияние на мир реальных вещей и отношений, однако их влияние более тонкое, опосредованное и неявное, и поэтому его характер не укладывается в рамки линейной причинности.
  Судя по количеству разнообразных символик и аллегорий, прямо или косвенно связанных с обычной человеческой рукой, она несомненно является одним из объектов параллельной (то есть мистической) реальности. Некоторые объекты, принадлежащие мистической реальности, являются архетипическими образами, впервые описанными Юнгом и его последователями. Станислав Гроф нашел лабораторный способ наблюдения этих объектов. Заинтересованных читателей я отсылаю к его книге "За пределами мозга", где подробно описаны психоделические техники и связанные с ними субъективные феномены. Обнаруженные в психоделической реальности трансцендентные образы часто указывают на самые базовые, неосознаваемые человеческие влечения и страхи. Так, фрейдовское Зубастое Влагалище указывает на базальный бессознательный страх мужчины перед половым контактом с женщиной, при этом трансцендентный мистический страх лишиться пениса олицетворяет страх потерять свою мужскую силу и оказаться во власти женщины.
  Без сомнения, всем хорошо знакомы и другие трансцендентные образы-архетипы, известные в мистических традициях под именами Ужасной Матери, Космического Человека, Системного Адмиинистратора, Заклинателя Крыс, Головы Дракона, Белого Карлика, Великого Мастурбатора и так далее - нет необходимости перечислять весь пантеон. Каждый архетип олицетворяет одно из проявлений мирового хаоса, грозящего поглотить сознающее и чувствующее Эго. В сущности, любой мистический страх является страхом формы перед хаосом в том или ином его обличье.
  Рука Крукенберга также существует в параллельной реальности, но та часть реальности, где она находится, расположена гораздо дальше той, где находятся вышеперечисленные архетипы. Соответственно, для того, чтобы ее наблюдать, требуются более высокие дозы ЛСД или большее количество психоделических сеансов.
  Я часто размышлял над случаем последовательного изменения характера и исчезновения руки Крукенберга у больного по имени Чун Сунь Хунь, свидетелем которого мне довелось быть в юности, но не мог сделать правильных выводов и догадок, поскольку в те годы все мы были обучены мыслить под марксистскую гребенку, и мир мистических явлений считался досужей буржуазной выдумкой.
  И только через много лет логика событий постепенно стала обретать отчетливые очертания. Рука Крукенберга - это искусственное образование, и в этом ее отличие от всех остальных мистических образов. Конечно, выглядит весьма забавным утверждение о том, что обычные мистические образы имеют естественное происхождение - естественное и мистическое само по себе является противоположным. Однако, согласитесь, что гигантская клешня Рака Печени, вскрывающая человеку грудную клетку на психоделическом сеансе, все же имеет более естественное происхождение чем рукотворная клешня, сооруженная хирургом из лучевой и локтевой кости человеческой руки.
  Искусственное происхождение Руки Крукенберга обусловливает и ее роль в траснперсональной реальности. Этот монстр символизирует все, что было создано человеком на основе природных компонентов и в содружестве с природой, а затем обращено против неё. Рука Крукенберга - это мститель, который должен в весьма скором времени отомстить человечеству за поруганную и обезображенную природу - не только ту природу, которую человек видит глазом и в которую он выливает и вываливает отходы, но и другую природу - внутреннюю природу самого человека, его истинную суть, его естественное предназначение.
  Все тренировочные этапы уже пройдены. Первый этап известен всем - это история так и не пойманного Джека-Потрошителя. Второй этап тренировки я имел возможность наблюдать воочию. После этого Рука Крукенберга удалилась в параллельную реальность и до поры до времени затаилась во мгле.
  Но затаилась она ненадолго.
  Проанализировав факты, я пришел к выводу, что философ, настоящую фамилию которого мне так и не удалось восстановить, находился весьма близко от истины. Настоящая же истина заключается в том, что параллельный мир, который мы только-только начинаем приоткрывать для себя с помощью робких и неуклюжих психоделических экспериментов, испытывает огромное давление со стороны техногенной деятельности человечества. Он находится в предельно напряженном состоянии, и разрыв его произойдет в ближайшее время.
  И как только этот разрыв произойдет, в образовавшуюся брешь высунется кошмарная Рука Крукенберга, она глубоко и беспощадно вонзит свои жуткие пальцы во влагалище и прямую кишку человеческой цивилизации и вырвет их вместе с органами малого таза безжалостным кровавым рывком.
  У меня есть определенные сведения о том, что эвисцерированные Джеком-Потрошителем жертвы-проститутки не умирали. Они продолжали призрачное существование и даже не прекращали заниматься древнейшей профессией. Каким-то образом им удавалось удовлетворить клиентов, не имея половых органов.
  В связи с этим я полагаю, что общество не погибнет от Руки Крукенберга. Оно лишь сильно видоизменится, и глубже всего эти изменения коснутся основ сексуальной культуры. Лишенное половых органов общество двинется по пути бесполого удовлетворения половых потребностей, и поворот на этот путь будет сопровождаться радикальным изменением научных, философских и мистических взглядов на мир, общественных устоев, системы материальных и духовных ценностей, а также нравственных и эстетических принципов.
  Извлеченные Рукой Крукенберга внутренние органы современного общества - общества, продающего символы - будут сложены аккуратной кучкой неподалеку от тела в мтарых добрых традициях Джека-Потрошителя; анатомическая целостность этих органов не будет нарушена, но пользоваться ими постиндустриальное, постмодернистское, постфаллократическое, посткартезианское общество уже не сможет никогда: такова беспощадная логика исторического развития.
  Любой процесс цикличен в своем развитии. Человек усовершенствовал свою руку, но продолжал использовать половые органы для воссоздания своего вида. Затем человек создал искусственную руку - это событие является чрезвычайно важным для понимания того скрытого поворота, который произошел в развитии культуры, но этот процесс может быть понят только в рамках мистической парадигмы. Вновь созданная рука удалилась в трансперсональную область, являюшуюся общей для каждого индивида, и в настоящий момент выжидает.
  Как только человек создаст и апробирует на практике технические, рукотворные методы создания себе подобных, Рука Крукенберга нанесет свой удар и вырвет с корнем половые органы нашего общества со всеми вытекающими последствиями. Механизмы искусственного зачатия, клонирования и выращивания плода уже на полпути к промышленному внедрению: ждать осталось совсем недолго.
  Всем известно, что перед смертью не надышишься, однако скорость распространения в обществе порнографии, небывалый расцвет порнографической индустрии и культ секса и сексуальности указывает на то, что люди уже внутренне осознали всю глубину, горечь и ужас предстоящей потери и желают насладиться своей любимой игрушкой, столь вдохновенно воспетой Зигмундом Фрейдом, настолько, насколько это возможно за оставшееся им недолгое время. Не будем же их за это осуждать!
 

Анданте кантабиле


 
 
  Жизнь - это экипаж о двух колёсах, из которых одно - колесо Сансары, а второе - колесо Фортуны. Экипаж этот есть не что иное как твоя погребальная колесница, в которую ты впряжён как бельгийская лошадь в артиллерийскую повозку. Неведомо зачем, неизвестно для чего, но ты должен усердно тащить её от места твоего случайного рождения к вратам твоей никого не волнующей смерти. Пока есть силы налегать на постромки, колёса медленно крутятся, и скорбная повозка со скрипом тащится вдоль разбитой в пух и прах жизненной дороги, обочина которой густо покрыта обглоданными высохшими костями незрелых суждений, изжёванными фактами, вперемежку с едким, зловонным навозом житейских неудач и рвотными массами разочарований.
 
  Иногда от этой картины одолевает такая усталость, что нет сил тянуть обыденную упряжь, и тогда повозка встает на месте, и всё вокруг застывает, словно в приступе внезапной летаргии. Мир вырождается в надоедливую мелодию старой шарманки, которая навевает дремоту, а затем эту дремоту сменяет сон, тяжёлый и чёрный, как чугунные гири циркового атлета. Эх, жизнь... Ебать её по нотам!
 
  В чернильной тьме сонного забвенья слабо просвечивались бестелесные тени забот и тревог моих последних недель. Из них заметнее всех был арпеджиатор, разработкой которого была занята наша команда в течение последней пары месяцев. Арпеджиатор - это такая модная музыкальная программа для компьютера, которая играет инструментальный аккомпанемент голосами разных инструментов, групп инструментов, сотнями и тысячами различных музыкальных стилей.
 
  Ужасно сознавать, но музыка нашего времени стала безжалостной и бездуховной. Она неизмеримо возросла по сложности, она немыслима без компьютеров, и в технологии её изготовления уже не осталось ничего от вдохновения художника. Всё вдохновение перенесено в компьютер, все биения души талантливых музыкантов тщательно записаны и внесены в базы данных. Изготовление модных хитов поставлено на поток. Компьютер выпил душу композитора почти до дна, он научился разговаривать на языке музыки, он умеет говорить богатым и красивым языком, но в его речах нет смысла. И поэтому появляется на свет в изобилии музыка, которая звучит мощно, и сладко и проникновенно... и пусто. Пусто становится на душе от такой музыки, и кажется, словно лежишь ты в постели и любишь необыкновенной красоты пластмассовую женщину. Всё в ней прекрасно, все формы её совершенны, и грудь её жарко волнуется под тобой, и лоно её нежно, оно то горячо, то прохладно, и всё же ты ясно чувствуешь и кожей, и нервом, что это пластмассовое лоно и пластмассовая грудь. Есть в них крастота, но нет самого главного - нет в них дыхания жизни. Эх жизнь! Ебать её по нотам... Не приведи, Господи, встретиться с такой женщиной в постели.
 
  Поистине дьявольские вещи создает технический прогресс, и одну из этих жутких штуковин писала наша команда. Ребята измучились, собирая библиотеку стилей с миру по нитке, а что касается меня, то мне досталась разработка модуля, с помощью которого можно было бы изменять стили вручную по желанию пользователя. Причём заказчик требовал, чтобы интерфейс редактора стилей поддерживал не только нотацию Кэйкволка, то есть, отображение нот с помощью полосок, которые тем длиннее, чем длиннее нота, но и умел понимать непосредственно сами ноты, то есть, поддерживал нотный стан. Ничего не поделаешь - привередливый заказчик, ети его по нотам. Приходилось пахать беспрерывно, почти не вылезая из-за монитора. Всё остальное время я, если не работал где-нибудь еще, то спал во всевозможных положениях, в том числе и на ходу. Жизнь программиста нелегка, как и жизнь звукоинженера, и музыканта. А когда приходится работать на нескольких работах, используя все три квалификации, то вообше впору повеситься, или хотя бы поспать пару часов, где придется. Например, в троллейбусе, возвращаясь со студии, где успел с утра вдоволь насидеться за пультом, делая пробные записи струнного оркестра.
 
  Итак, я вырубился в троллейбусе, повиснув на поручнях, как простыня на верёвке. Неровный прерывистый вой троллейбусного мотора врывался в мой сон и присоединялся непрошенной фальшивой партией к задушевному напеву Анданте кантабиле, всё еще звучавшему в ушах усталого, замученного жизнью звукооператора. Из всех возможных мест, не предназначенных для сна, троллейбус - одно из самых неудобных, особенно если в нём спать стоя, как бельгийская лошадь. Большинство троллейбусов - существа нервные, и вследствие этого они никогда не ездят плавно, а перепрыгивают с места на место как потревоженные кузнечики, вылупив глаза-фары и ощетинившись усами-троллеями. От одного особенно сильного троллейбусного прыжка, моя голова мотнулась и покатилась прочь. Далеко она не укатилась - не пустила шея, но от потери равновесия меня швырнуло в сторону, и я чуть не упал. Кое-как удержавшись на ногах, я, не просыпаясь, приоткрыл глаза и машинально бормотнул в адрес норовистого троллейбуса моё излюбленное ругательство:
 
  -- Экий блядский тарантас, ебать его по нотам!..
 
  Стоявший рядом со мной молодой человек, услышав мои слова, выронил из рук скрипичный футляр и папку с вытисненным на нем портретом П.И.Чайковского и слегка побледнел, опасливо поглядывая в мою сторону. Видно было, что его не на шутку встревожили сказанные мной простые слова, которыми я облегчал душу. Ну вот - себе облегчил, а ближнему своему утяжелил. Господи, вот жизнь - чтоб её... блин, по нотам!..
 
  Я кое-как прогнал остатки сна и помог растерявшемуся пассажиру собрать высыпавшиеся из папки нотные листы, писаные от руки, поднял и подал ему скрипичный футляр.
 
  -- Какие у вас странные ноты! -- заметил я. -- Вроде бы я и сам музыкант, а никогда таких не видел. Это ведь не для скрипки написано?
 
  Молодой человек помялся, а затем неожиданно глянул мне в лицо, и в его глазах появилась решимость:
 
  -- Пожалуй, вы именно тот человек, которому я должен это рассказать. У вас есть время? Тут рядом приличное кафе. Меня зовут Дмитрий. Можно просто Дима.
 
  Как выразился поэт, "бывают странные сближенья"... Мне хватило доли секунды, чтобы увидеть в выражении глаз молодого музыканта, что разговор должен быть интересным и важным для обоих. Даже больше того - что разговор этот просто необходим нам обоим. Я назвал себя и пожал протянутую руку, в которой сразу опознал руку скрипача. Мы протолкались к выходу, несколько минут щурились от потоков яркого солнечного света, заливавшего тротуар, а затем спустились в пустое полутёмное кафе, скрывавшееся от нескромных взглядов дневного светила в уютном полуподвале. Я утвердил свою пятую точку на грубо сколоченном деревянном стуле под якобы керосиновой, а на самом деле электрической лампой - интерьер был стилизован под старину. Напротив меня уселся Дмитрий, осторожно зажав между ногами свой скрипичный футляр. Нас разделял массивный деревянный стол без скатерти. Дмитрий положил на него свою нотную папку и открыл меню характерным движением руки, которым концертирующие музыканты перелистывают ноты. Профессию не спрячешь, она сидит в человеке и сказывается на множестве мелочей, которых не замечаешь, пока эта мелочь не царапнет глаза короткой яркой вспышкой, как крохотный осколок стекла, неожиданно брызгающий солнцем из кучи летнего мусора. Официант принес нам салаты, вино и черный хлеб на деревянном подносе. Мы выпили, пожевали, обменялись взглядами. Я сделал свой взгляд как можно более вопросительным и открыл было рот, но мой новый знакомый пошёл в атаку на полсекунды раньше:
 
  -- Толя, извините меня за нескромный вопрос, но без него я не могу начать свой рассказ. Я хотел бы спросить вас как коллегу, музыканта. Скажите, вам никогда не приходилось ебать дирижёра?
 
  -- Ебать кого?! Дирижёра? -- удивился я. -- Вы сказали - "дирижёра", я не ошибся? А в каком смысле его "ебать"?
 
  -- Ну... в обыкновенном... в ебательном смысле... то есть, в самом прямом. Дирижёр - он ведь тоже женщина! То есть, не всегда, конечно, но иногда он - то есть, дирижёр - бывает женщина. То есть, не он, а она бывает. Ну и тогда кто-то... гм... ну, то есть, кому-то... приходится его ебать. В смысле - её ебать. Вам случайно не доводилось?
 
  -- Ни разу в жизни! -- твёрдо ответил я и начал загибать пальцы: -- Виолончелистку - да, арфистку - было дело, двух флейтисток, трёх альтисток, певицу бэк-вокала, театральную гримёршу, эквилибристку из цирка, корреспондентку областной газеты, библиотекаршу из музыкального отдела городской библиотеки, паспортистку из райотдела милиции, участковую медсестру, спасательницу на пляже в Крыму... -- пальцев явно не хватало. Дмитрий внимательно слушал. Я подумал, разжал пальцы и продолжил:
 
  -- Один раз трахнул в жопу кларнетиста из нашей филармонии - он гэй, а сказать точнее - редкий пидарас. Полгода сволочь за мной охотился, совал мне деньги, умолял, упрашивал и жопу подставлял. Пару раз я давал ему нехилых пиздюлей, чтобы отвалил от меня, но он замазывал синяки тональным кремом и продолжал ходить за мной по пятам, и в конце концов достал... Я и еще много кого ебал, всех не упомнишь... Один раз по страшной пьяни даже сторожиху на кладбище выебал, бабке было лет шестьдесят... А вот чтобы дирижёра - это нет, никогда.
 
  -- А почему вы тогда так в троллейбусе заругались? Ну в смысле, по нотам? Неужели просто так?
 
  -- Конечно просто так! Привычка у меня такая. А что, Дима, вам самому приходилось ебать дирижёра?
 
  -- Я как раз об этом и хочу вам рассказать! Да, именно дирижёра... -- тут Дмитрий вздохнул, и от его вздоха повеяло усталостью и горечью. -- Я его и до сих пор ебу. В смысле, её. Беатрис её зовут. И не просто так, а именно, что по нотам. Вот по этим самым блядским, ебучим нотам! -- и скрипач Дима с отвращением ударил ладонью по злополучной папке с портретом Чайковского.
 
  Я отпил вина из бокала, приглашая собеседника начать рассказ - не торопясь, поперчил ломтик помидора, положил на него сверху черную жирную маслину и отправил в рот, думая о солнечной Италии, в которой я никогда не был.
 
  -- Толя, вы когда-нибудь были в Бельгии? -- неожиданно спросил Дмитрий.
 
  -- Нет, никогда.
 
  -- А в Париже?
 
  -- Нет, Дим. Я вообще дальше Турции нигде не был. -- выплюнул я ответ вместе с косточкой от маслины. На косточке была аккуратная риска по всей длине. Итальянцы никогда не забывают делать эти риски на косточках от своих маслин.
 
  -- А я был много раз. Вот через эти самые проклятые ноты. -- Дмитрий нехорошо нахмурился, и между бровей молодого скрипача пролегла страдальческая юношеская морщина. -- Чёрт бы подрал эту бельгийскую лошадь.
 
  -- Бельгийскую лошадь? -- вскинул я брови от удивления.
 
  -- Ну да, это я так про себя зову Беатрис, мою дирижёршу. Она из Бельгии. Правда, она по-английски говорит, и даже по-русски болтает довольно прилично. Я-то "по-бельгийски" вообще ни в зуб ногой. Когда там языки учить! Сами знаете, музыкант меньше чем на трёх работах не работает. Три работы - это как раз только-только на жизнь. Но тут заболела мама - сперва операция, потом лекарства дорогие. Всё что было - потратили на лечение. Мебель продали, даже мамины фамильные серьги пришлось продать. Они - так, ничего особенного, но старинной работы, с маленькими тусклыми бриллиантиками. Мама всегда говаривала: лучше иметь старый, подержанный бриллиант, чем не иметь нового. А тут - пришлось продать. Эти сережки ещё от маминой прабабушки, мама сперва сказала: не буду продавать, лучше умру. А я говорю: если ты умрёшь - и я тоже умру вместе с тобой. Ну она поплакала... а потом и эти деньги кончились. Очень дорогие лекарства. Был бы я попсовым музыкантом - не было бы таких проблем. Только я кроме классики ничего играть не могу, меня от попсы тошнит. Я когда пытаюсь её играть - начинаю болеть, у меня даже давление поднимается, и с сердцем начинаются какие-то нелады. Вроде как аллергия. Смешно, правда?
 
  Я не нашел в этом ничего смешного - я сам просто зверею от попсы, сделанной в два замеса на компьютере, и тоже не могу её ни играть, ни слушать, ни тем более, записывать в студии, о чём и сообщил.
 
  -- И тут вдруг - это объявление в газете. До этого столько просматривал газет - ну сами знаете "Из рук в руки", да всё подряд - и ничего. Кому сейчас нужны классические музыканты... Меня ребята-однополчане киллером приглашали на работу. Я ведь в армии в снайперском взводе служил, часть наша рядом с границей стояла, а стрелял лучше всех, у меня от природы это. Но - отказался. Не могу убивать людей, даже уродов. Духу, что ли, не хватает. Ну вот, позвонил я по этому объявлению: "молодой скрипач", "после консерватории" - да, всё в порядке, сперва Гнесинка, потом конса, потом аспирантура, потом - кушать нечего... "хорошего сложения" - да вроде, на урода не похож, насчет "без комплексов" - ну наверное. По-французски, увы - не говорю. Ладно, отвечают, никто по-французски не говорит, хрен с тобой. Если без комплексов - приходи. Вот тебе адрес. Извините, вы не курите?
 
  Я молча положил на стол и придвинул к соседу пачку золотой Явы и зажигалку.
 
  -- Спасибо, у меня свои. Я имел в виду, можно ли при вас курить. -- Дмитрий подвинул Яву обратно ко мне, вынул из кармана дорогие сигареты "Pall Mall", щелкнул зажигалкой и пустил струю сладковато-ароматного дыма. Мне курить не хотелось, и я сунул сигарету в зубы больше "за компанию", чем из тоски по никотину.
 
  -- Ну вот, пришел я по адресу. Очень приличный офис в центре, из дорогих. Сидит там здоровая, откормленная буржуйская морда, а вокруг мебель вся из кожи. Целое стадо на один офис извели. Буржуй сказал, что зовут его месье Флердоранж, и что он секретарь и переводчик руководителя оркестра мадам Брабансон. Держит себя этот Флердоранж так важно, как будто он и не секретарь вовсе, а как минимум директор филармонии. И говорит мне, опять же, весь из себя, что мадам Брабансон страшно богата и необыкновенно талантлива, что она владелец одного из лучших симфонических оркестров в мире, а сейчас набирает молодых, талантливых музыкантов в Восточной Европе в свой новый камерный оркестр, который будет впоследствии выступать за рубежом. Потом он внимательно смерил меня взглядом с головы до ног, наверное, сложение моё проверял, как ему хозяйка приказала, и велел мне показать диплом, трудовую книжку и водительские права. Нету, отвечаю, прав. И машины тоже нету и никогда не было.
 
  Флердоранж нахмурился и говорит: если тебя возьмут на работу, на репетиции тебя будут привозить из дома на машине. Мадам Брабансон говорит, что когда музыканты приезжают на репетицию на метро или на троллейбусе, от них воняет уличной пылью, автомобильной гарью и немытыми старухами, а она этих запахов не переносит.
 
  Потом Флердоранж сделал копии моих документов на ксероксе, порылся в столе и дал мне кучу бумажек. Я глянул и обомлел - всё сплошь медицинские направления. Ну в психдиспансер - это ещё понятно. Это сейчас многие требуют, когда за границу едешь работать. Потом в туберкулёзный диспансер, дальше - кровь на СПИД, и ещё - в кожно-венерический направление, чтобы и кожник и венеролог дали заключение по полной программе. Вы же меня, говорю, не в бассейн плавать оформляете, на хрена, извиняюсь, вам всё это? Флердоранж отвечает: таковы условия найма. Если не пройдешь медицинские тесты, с тобой не заключат трудовой контракт. Слушай, Толик, а скажи, как ты того тромбониста в жопу выеб? Ты же не гомик. У меня бы, наверное, не получилось.
 
  -- Да не тромбонист он был, а кларнетист. Не знаю, Дим. Наверное, просто из человеколюбия. Ну представь себе, Дим, что за тобой бегает мужик, который мажется помадой, пахнет женскими духами и трётся об тебя жопой! Что ты сделаешь? Ясное дело, пошлёшь нахуй. А если не уйдёт - отпиздишь. Правильно?
 
  Дима глубоко затянулся, выпустил дым через нос и согласно кивнул.
 
  -- Ну вот, и я так думал. Да только у гомиков всё не как у людей. Он, сволочь, когда ему пизды вваливаешь, ведёт себя ну точно как баба. Сдачи не даёт, а только вскрикивает, сука, за руки хватается, которыми ты ему по еблищу бьёшь, плачет и поцеловать норовит. И так хуёво на душе становится, словно бабу хорошую ни за что обидел. Вот такая сука был этот кларнетист Леопольдик. А кстати, на кларнете играл как бог, ноточка в ноточку, никогда не лажался. А ты бы слышал, как он джаз на своём кларнете поливал! Охуительный был музыкант. Короче, когда он сказал, что повесится, если я его не трахну, мне его жалко стало. Если разобраться, он же не виноват, что он пидарас. Ну я и говорю, ладно, хуй с тобой, пиздуй в магазин за водкой, потом пойдёшь в гримёрную, там переоденешься в женское и станешь раком. Только если повернёшься или лизаться начнёшь, сука - убью нахуй сразу. Понял? Ну он, говно, обрадовался как падла, принёс букет цветов, водки, тортик воздушный, снеди всякой, улыбается блядь, как будто у него праздник жизни какой. А я блядь еле сдерживаюсь, чтобы ему чухло об стенку не размазать. Короче, выжрал я бутылку водки из горла, не закусывая, зашел в гримёрную, дверь закрыл на ключ, взял его суку, сзади за ляжки и впердолил ему в жопу. Потом целую неделю за хуй браться было противно. А Леопольдик через полгода уехал в Новую Зеландию. Женился там на новозеландском пидарасе. У них там закон такой есть, по которому гражданство можно получить, если докажешь что ты пидарас, и трахаешься с другим пидарасом, из Новой Зеландии. Ну так ты мне дальше про Бельгию-то рассказывай! -- я слегка поплевал на окурок и отправил его в массивную чугунную пепельницу с головой сфинкса. Она стояла на коротких львиных лапах и находилась в состоянии глубокой медитативной отрешенности и задумчивости. Пресыщение чужими разговорами, окурками и плевками весьма предрасполагает к забвению собственной личности и к глубокой медитации.
 
  Дмитрий тоже притушил окурок о край пепельницы-сфинкса и потянулся за своим бокалом. Я подлил ему вина из темной бутылки с приятной на ощупь бумажной шершавой этикеткой, потом, не торопясь, налил себе. Два окурка в пепельнице вонзали в воздух свои последние, едва заметные червоточинки дыма - как две несчастные судьбы, брошенные погибать вместе, без выхода, без надежды помочь друг другу.
 
  --Ты знаешь, Толик, -- Дмитрий оторвал взгляд от легкого дымка, исходившиего из утробы сфинкса, и посмотрел на меня, -- Я сразу заподозрил, что не к добру все эти проверки, но выбирать-то нам с мамкой не приходилось. Или делай чего велят и получай валюту, или кончай жизнь вот так. -- Дима выразительно показал глазами на пепельницу, в которой агонизировали наши окурки.
 
  Я откинулся назад, насколько позволяла спинка стула, и сделал несколько мелких глотков, насыщая язык и нёбо ароматом напитка. Вместе с острым, приятным ощущением во рту, ко мне пришла и укрепилась мысль, что жизнь дается один раз, и поэтому её ценность заключена в ней самой. Даже в жизни пепельницы есть свои маленькие ценности: медитация на сигаретный дым... просветление сквозь плевки и пепел... Конечно, Дмитрий прав: жизнь надо ценить.
 
  -- И я подумал, -- тут Димин голос пресёкся, и он с усилием сглотнул слюну, трудно двигая кадыком. Я жестом показал ему на бокал. Дмитрий поднес его к губам, сделал долгий, мучительный глоток и продолжил: -- Я подумал, Толик, что жизнь-то у нас одна, и её надо ценить, и поэтому надо стараться выживать так, как позволяет случай. Прошёл я все эти медкомиссии, потом Флердоранж сказал, что мадам Брабансон велела отправить меня в консу на экзамен по специальности - ну то есть, скрипичную технику продемонстрировать, подтвердить квалификацию. Послали меня на мою же бывшую кафедру, к Ефиму Абрамовичу Левинсону. Брабансон, Левинсон... Ефим Абрамович мне говорит: Димочка, ты таки у меня был самый лучший аспирант, мне же тебя стыдно просить играть иначе как для того чтобы порадовать старого Левинсона! Но когда старому Левинсону платят деньги, так он же должен их отрабатывать, чтобы умереть себе порядочным человеком. Вон там стоят ноты, сонатное аллегро. Сыграй мне, Димочка, первые двадцать тактов, до фишки. Ну я - смычок наголо, отстрелял свои двадцать тактов, зло так, чётко... Закончил, стою, скрипку опустил, как бывало автомат на огневом рубеже опускал, когда рожок расстреляешь. Старик вдруг - в слёзы. Чего плачете, спрашиваю, Ефим Абрамович? Неужели я так плохо сыграл? А он мне, отвечает: наоборот - ты изумительно сыграл! Замечательно, Димочка, браво! А чего тогда плачете, спрашиваю? А то, говорит, и плачу, что мне самому так уже никогда не сыграть. Годы своё берут: сперва полиартрит, а теперь вот еще и Паркинсон врачи обнаружили... Брабансон, Левинсон, Паркинсон... короче, Толик, всем жить хреново. Пришёл я обратно к Флердоранжу с запечатанным конвертом, мне Ефим Абрамович его с собой дал. А там, в конверте, моя оценка. Флердоранж конверт вскрыл, и тут его бельгийские бычьи глаза на лоб полезли. Говорит мне: наш экзаменатор пишет, что у вас высочайшее исполнительское мастерство и необыкновенный талант. Вот вам бланк трудового контракта, сядьте вот здесь в кресло, прочитайте, всё заполните и подпишите здесь и вот тут, и еще в трёх местах - там где медицинская страховка, страхование жизни и еще какая-то фигня. Завтра, говорит, представлю вас лично мадам Брабансон. Будьте с ней почтительны и делайте всё, о чём она вас попросит.
 
  -- И что, Дима, неужели она вот так, внаглую, и попросила, чтобы ты её это... ну короче, ты понял... да?
 
  -- Как бы не так, Толик! Ни хрена она не просила. Буржуи, они суки, знаешь какие хитрые! Это только мы тут сидим, ушами хлопаем, потому что ни черта в жизни не видим. Ты знаешь, сколько у нас в России отличных музыкантов, покруче меня, от тоски и безработицы спиваются вчистую, вешаются, на иглу садятся? Кому они нахуй теперь нужны, когда любую свадьбу и дискотеку можно одним компьютером обслужить! А в Америке в каждом городишке свой симфонический оркестр, и бабки у них на него есть, а играют как чукчи на лопатах. Мне друзья рассказывали... Ну короче, этой моей мадам Брабансон пятьдесят три года, чтоб ты понимал. А мне, Толик, двадцать семь. У меня мамка моложе. Только у меня мамка совсем выглядит старо - от болезни, от забот... А эта - ну максимум на тридцать пять. Не толстая, но здоровая, плотная, ростом выше меня и силищи необыкновенной. Настоящая бельгийская лошадь! Одним словом, баба, как говорили у нас в армии ребята, "при пизде". Теперь-то я уже, вроде, привык, а сперва, как-то так неудобно было из-за возраста. Хотя, у них на это не смотрят.
 
  -- Это они правильно, Дим. - заметил я. - Чего на него смотреть. У меня знакомый бас-гитарист есть, из Рязани, Санёк его зовут, он по жизни ёбарь-перехватчик. Так у него любимая пословица - "Хуй ровесников не ищет". А еще он всегда говорит: "На хуй пяль всякую тварь. Бог увидит - хорошую даст!".
 
  -- Так хорошая у меня и так есть! Светка её зовут. Я с ней с самой школы встречаюсь. Вот только пожениться мы не могли - и жить негде было, и денег не было. А когда деньги появились, другого не стало - того, что раньше было, и не ценилось со всем. Девственность восприятия исчезла. Я тебе потом объясню. Короче, влип я, Толик! Не отыграть мне добром эту партию, -- Дима кивнул на свои ноты. -- Не жить мне со Светкой! Чувствую, что теряю я её, а сделать ничего не могу.
 
  -- А что, она знает? - поинтересовался я.
 
  -- Да нет, Толян, что ты! -- испугался мой собеседник. -- Зачем же ей такое про меня знать!
 
  Я сочувственно покачал головой, а Димин голос сделался тихим и горестным.
 
  -- Нет, Светка ничего этого не знает... Только она знаешь какая догадливая! Кожей чувствует, что что-то со мной не так. Говорит, что я совсем не такой стал как раньше. - Дима замолчал и отпил еще несколько глотков из бокала.
 
  Я задумчиво откусил кусок черного хлеба и стал разжевывать во рту пряные зернышки тмина.
 
  -- Короче, взял Флердоранж трубку, сказал что-то по-своему. Зашла длинноногая девица с сантиметром, померила меня вдоль и поперёк, улыбнулась мне по-буржуйски, фарфоровыми зубами до самого горла, и вышла. Минуты через две опять она заходит и тащит длиный плоский мешок из пластика. Оказалось - там концертный фрак, точно моего размера, прямо на вешалке. Флердоранж кивает мне на фрак и выдаёт еще пару пакетов. Глянул я в один пакет - а там белая рубашка, бабочка и нижнее бельё. Флердоранж строго мне так говорит: вот тебе рубашка, вот галстук, а это исподнее под выходной костюм наденешь. Так и сказал - "исподнее". Они же по словарям язык-то учат, а в словарях слова, которые теперь редко уже говорят. Вот так - еще работать не начал, а чувствую, что меня уже имеют. Тут Флердоранж открывает второй пакет и говорит: вот это шампунь, с ним вымоешь голову, а вот с этим вымоешь тело, как следует, два раза. А пахнут эти флакончики вкусно, заразы! Стоит каждый, сам понимаешь сколько. Богатой жизнью они пахнут! Вот с чего всё начиналось, с малости с самой.
 
  -- Что начиналось, Дим?
 
  -- Ты слушай, потом поймёшь. А вот это, говорит мне Флердоранж, туалетная вода. Ей побрызгаешь у себя подмышками и на галантном месте. Ну я специально прикинулся шлангом и говорю: а что такое галантное место? А он мне так сурово отвечает: это то место, которое в этой стране у мужчин пахнет как дохлая крыса, а должно всегда пахнуть как цветок. Вымоешь его как следует два раза с шампунем и побрызгаешь туалетной водой. Хотел я треснуть его по наглой бельгийской роже за весь русский народ, плюнуть и уйти, а только как уйдёшь, когда дома мать больная?
 
  -- Дим, погоди, -- перебил я рассказчика, -- а откуда этот Флердоранж знал, что у тебя с этой твоей бельгийской примадонной что-то будет? А вдруг, например, ты бы ей не понравился? Так же тоже бывает! А они на тебя уже и фрак истратили, и бельё, и косметику?
 
  -- Толик, да ты чё! - удивился Дима.-- Для неё же это копейки! Ну не понравился - так и отправили бы меня нахуй прямо во фраке, только и всего. Флердоранж потом набрал номер, и минут через пять подъезжает прямо к подъезду лимузин - Мерс с тонированными стёклами, везти меня домой, чтобы мне по дороге в троллейбусе фрак не помяли. Вот так. Я было шофёру адрес говорить, а он мне - не надо, у меня всё записано. Я глянул - а у него прямо в кабине экран компьютерный, а на экране мой адрес светится, и даже карта на этом экране есть. Буржуи, одно слово!
 
  Пришел, значит, я домой, фрак повесил в шкаф, выпил полстакана водки и спать лёг. Вообще я не часто пью, тем более чтобы одному - а тут просто смерть как захотелось выпить. Мамка ничего не сказала мне - только стакан молча сполоснула, да на место поставила. Проснулся, голова болит, и весь я как после простуды - ломает, но делать нечего. Выложил я всё из пакетов в ванной, воду пустил погорячее, и давай намываться, как велено. Запахи на всю квартиру благоухают. Надел я ихнее исподнее, глянул на себя в зеркало - картинка, как в буржуйских журналах. Тут мамка ко мне подходит, кладёт мне руку на плечо, тихонько так, в глаза мне заглядывает и говорит: Дима, сынок, а может не пойдёшь? Жили же мы как-то. Я и говорю: мамуль, нету больше сил "как-то" жить, хочется жить нормально. К морю тебя свозить хочу, квартиру надо отремонтировать. У отца на могиле надо памятник менять - этот треснул, гляди не сегодня-завтра развалится.
 
  -- А что с отцом, отчего он так рано умер?
 
  -- Отец у меня был военный. Офицер, десантник. А военные - сам знаешь, умирают по приказу. Отправили его в Чечню, когда официальные боевые действия еще и не начались даже, одним из самых первых. Привезли с пулевым ранением позвоночника. Снайпер, гад. Специально не убил, сволочь, а искалечил, чтобы подольше человек мучился. Полгода отец в госпитале лежал как трава - без рук, без ног, всё отнялось. Под конец, ближе к смерти, уже и говорить не мог. Мамка работу бросила - за отцом ухаживать. Пока она за ним ходила - как-то вся надломилась, а потом вот сама заболела. Поджелудочная у нее открылась и еще всего немеряно. Может, будь отец жив, и мамка моя здоровее бы была... А Беатрис - вот видишь, жизнь у неё другая, так её целым симфоническим оркестром не проебёшь. Короче, подвёз меня Мерс - уже другой - к гостинице. Называется гостиница "Софитель". Беатрис хотя и давно тут живёт, но всё равно только в гостинице - в другом месте не хочет. Выхожу я во фраке, воняю буржуйской парфюмерией, а у подъезда Флердоранж мнётся, на часы посматривает. Я еще из машины вылезти толком не успел, а Флердоранж уже ко мне подруливает. Даже не поздоровался, гандон, а только на часы глянул и говорит: сейчас я тебя представлю госпоже Брабансон, ты должен ей поклониться, как кланяются музыканты на концерте, сказать "Бон суар, мадам" и поцеловать ей руку почтительным поцелуем. Почтительным - это значит губы на руке дольше одной секунды не задерживать и слюней на руке не оставлять. Поцелуй должен быть сухим и коротким. Ну хрен с тобой, думаю, сука бельгийская, за полторы штуки баксов в месяц можно и почтительным.
 
  -- Ну и как, получился у тебя почтительный поцелуй? -- полюбопытствовал я.
 
  -- Да какой там, на хрен, "почтительный"! -- Дмитрий нахмурился еще сильнее. Никакого не получилось. Я опомниться даже не успел, как подскакивает ко мне тётка - одета просто шикарно, ростом выше меня почти на голову, а одно бедро у неё как весь я в ширину. Подлетает она ко мне, хватает меня как барбос котёнка, и начинает меня целовать и тискать, да так что у меня рёбра затрещали. Чувствую себя, словно под асфальтовый каток попал. А она меня лижет как леденец, глаза закатывает и щебечет, что у неё от моей молодости и красоты темнеет в глазах от восторга, что она вся вне себя от счастья, от того, какой я замечательный, и что мы теперь никогда не будем расставаться и будем работать вместе и благословлять музыку своей любовью. Мне бы тут же и убежать, а я не сообразил. Тут метрдотель подошёл, проводил нас в зал. И смотрит, гад, на нас по-разному. На неё смотрит как на человека, а на меня как на шлюху. В зале в этом потеряться можно - кругом колонны, драпировка, люстры хрустальные, зеркала на потолке, стены тоже зеркальные, на столе свечи горят, а еды и бутылок со всяким буржуйским пойлом видимо-невидимо. Я тут немножко у нее из рук вырвался, смотрю на всё это изобилие, которым можно полк солдат накормить, и спрашиваю: а сколько еще человек будет? А она так смеется и говорит: никого, только мы вдвоём. Сегодня мы будем репетировать ад либитум. Мы будем немного есть, немного пить и много играть вместе. Я хочу смотреть, как ты умеешь играть с листа. Тут она открывает какую-то портьеру, а за ней сцена, на сцене стоит блютнеровский рояль, а рядом пюпитр и ноты на нём - скрипичная партия. Играет Беатрис замечательно - сильно, мощно и нежно... заслушаешься! Я как услышал - сразу простил ей и помятые рёбра и морду свою обслюнявленную, и всё прочее, и начал в неё влюбляться. Играли мы попурри разных классических авторов, она сама его написала. Сен-Санс, Берлиоз, Россини, Чайковский конечно, потом Григ, Чимароза, Скарлатти, Гершвин... Всё единым духом, без остановки, и темы такие разные одна в другую перетекают как влитые. Я так ни за что не скомпоную. И ты знаешь, Толик - она совсем другая за роялем! Жизнь в ней кипит, но не снаружи, а как будто где-то глубоко-глубоко, а она пар в котле придерживает, и только на некоторых аккордах показывает, сколько мощи у неё внутри. Когда она играет, она даже такой большой не кажется. Короче, когда она играет, я её люблю, Толик, безумно! А когда просто так вижу - думаю: хоть бы тебя чёрт утащил куда-нибудь подальше! Вот как такое может быть?
 
  -- А Светку ты свою разве не любишь? -- спросил я.
 
  -- Ну ты сравнил! Со Светкой у меня всё было раньше, как положено от природы. Я её просто так любил по-нашему, по-русски, безо всякой музыки, без всяких нот. Жениться на ней хотел. Только что-то со мной стало - теперь у меня все чувства другие чем прежде, и мне поэтому теперь со Светкой всё труднее, а с Беатрис всё легче. Только легче мне от этой лёгкости не становится, а наоборот, с каждым разом всё тяжелее. Ты понимаешь, Толян, я о чём?
 
  Я молча кивнул.
 
  -- Проиграли мы тогда с ней до полуночи. Ну, пили, конечно, французкое вино, закусывали - крабами, разной там икрой, жульенами, салаты там, фрукты, пирожные всякие... А потом она и говорит: давай мы теперь сыграем напоследок Анданте кантабиле, и вы, Дима, поедете домой. Вообще, вещь эта, конечно, струнная, и сделать переложение под фортепиано и одну скрипку, чтобы нормально звучало - это не влёгкую. Но у Беатрис такие ручищи...
 
  -- Что, такие большие? - я машинально посмотрел на аккуратные, изящные ладони моего собеседника.
 
  -- Большие - это не то слово, Толик. Ты Юза-то читал? Так вот, ебаться надо Рихтеру - у Беатрис руки больше. Просто огромные, она ими что хочешь сыграет. У неё проблем с аппликатурой вообще нет. Ну и партитуру она пишет тоже капитально. Короче - отыграли мы как в сказке, на одном дыхании. Никогда в жизни, Толик, я с таким кайфом не играл. Подхожу я к ней, поблагодарить, а она мне вдруг раз! - положила на плечи обе ручищи и смотрит прямо в глаза так, как будто душу мою вынуть хочет. А руки горячие после игры, жгут меня насквозь, от плеч через всё тело и до самых пяток. У меня от этого хуй просто на дыбы встал и чуть не лопается. Ну и сам я тоже - вот веришь или нет - обхватил её со всей силы и давай её целовать, блин, тискать - ну еще немного, и вообще бы начал её грызть как зверь. А она, конечно, только рада. Не успел я опомниться, как она меня сграбастала на руки, как мамка в детстве, когда из ванны вытаскивала, и поволокла. Куда? Ну ясен пень - в койку. Тащит меня как пёрышко, а я ногами в воздухе болтаю. Проходит она со мной на руках за какую-то портьеру, а там стоит огроменная кровать под балдахином. Как для Наполеона. Положила она меня на эту кровать и говорит: сегодня - говорит - у нас с тобой любовь тоже будет ад либитум. Короче, разделась она за полтакта, а еще за четверть такта сама стащила с меня и фрак, и исподнее. А с последней четверти такта, с затакта в одну четверть я ей как вдул, а она как басом вскрикнула - у нас полковник перед строем так громко не орал - и рванулась вся на меня с такой силищей неимоверной - чуть койку пополам не сломала. Вот такое у нас было вступление. А еще через такта полтора она вздохнула - громко так, как бельгийская лошадь, ноги еще пошире раздвинула, и мой хуй ушел в неё под самый корешок, вместе с яйцами. Вот так. Лежу я на ней, Толян, ебу - как насосом качаю! И по сравнению со Светкой, чувствую себя как водитель, который пересел с Запора на самосвал. Пятьдесят три года ей, Толян, а трахается она без устали, как бельгийская лошадь. К утру я уже только и думал, как бы перекурить. Сам обкончался, а Беатрис вообще кончала без счета. Да что там я - её целым симфоническим оркестром не проебёшь!
 
  -- Может ей к доктору надо? -- высказал я мысль вслух. -- Говорят, есть такое заболевание, называется "бешенство матки", когда бабе всё время хочется, и она никогда досыта не наёбывается. Типа, нимфомания.
 
  -- Нет, Толик! Если бы так просто всё было, мне бы её ебать по нотам не пришлось. Ты слушай, я ж тебе самого главного еще не рассказал.
 
  Я почувствовал зуд в спине и взглянул на часы. Вторая половины дня. А, чёрт, была-не была! Не каждый же день бывают такие повороты. Я подозвал официанта и немного с ним пошептался. Через минуту он появился с подносом, на котором стоял потный графинчик с длинным узким горлом в окружении нескольких тарелок со снедью, и два стопарика. Я налил по полной себе и Дмитрию. Мы выпили залпом, не чокаясь. Дима захрустел огурцом, а я отправил в рот несколько ложек оливье. Наконец лицо Димы расслабилось, немного просветлело, и он продолжил рассказ.
 
  -- Пришёл я на следующее утро к Флердоранжу. Он на меня смотрит в упор и говорит: Дмитрий, Вы очень понравились госпоже Брабансон. Она чрезвычайно довольна вами как музыкантом, и физически как мужчина вы тоже ей необыкновенно по вкусу пришлись. Я вас поздравляю, вы на полпути к успеху. Теперь вам предстоит соединить две эти квалификации воедино. Я спрашиваю, какие две квалификации? И тут он мне начинает объяснять, а я начинаю понимать во что я влип. Короче, начал он издалека, аж с Римского-Корсакова. Стал мне рассказывать про "Прометей", как на сцене с факелами извращались. Ну знаю я про это, ну и что! Так вот, говорит мне Флердоранж, у Римского-Корсакова был синестетический слух, и он видел свет одновременно со звуком. А у мадам Брабансон тоже синестетический слух, только она чувствует во время прослушивания музыки галантные ощущения в своем теле, словно бы она пребывает в этот момент с кавалером в постели, и кавалер этот как бы ублажает её в такт звучащей музыке. И вот, мадам Брабансон решила нанять музыканта, который бы сыграл то, что она чувствует, по тем нотам, которые она напишет. Музыкант этот должен быть молод, силён, красив, чистоплотен, галантен и необыкновенно виртуозен, потому что инструмент, на котором ему предстоит играть, это есть тело и душа самой мадам Брабансон. Если вы, Дмитрий, справитесь с этой работой и будете делать всё, как от вас хотят, мадам Брабансон сделает вам блестящую карьеру. Вы будете первой скрипкой в её симфоническом оркестре, будете ездить по Европе, Америке, увидите весь свет. Вам будут рукоплескать, вам будут завидовать. Ну и наконец, вы станете довольно богатым человеком, месье Дмитрий. Вот какая сука бельгийская! То называл на ты и в грош не ставил, а то сразу залебезил.
 
  -- Ну ты, конечно, Дим, справился, раз до сих пор работаешь. -- уверенно сказал я. Чтобы русский человек, да оплошал, тем более в таком деле! Тем более за такие бабки. Я вон когда Леопольдика трахнул - паскудно себя чувствовал. А твоя Беатрис - какая-никакая, а всё-таки баба. Не всё равно, как её ебать - по нотам или просто так.
 
  Дмитрий обидчиво скривился и покачал головой:
 
  -- Толян, ты не сравнивай жопу с пальцем! Ты один раз над собой надругался для дела - и забыл. А мне три года подряд приходится трижды в неделю коноёбиться. И разница - очень большая! Я помню, лет пять назад иду через вокзал, и подходит ко мне цыганка, погадать мне просится. Ну рассказывает она мне то да сё, а сама потихоньку мне руку в карман - шасть! И вытаскивает оттуда пять рублей. Подари, говорит - и я тебе старинное гадание скажу, самое правдивое, самое верное - от лиха спасёшься и душу свою сбережёшь. А у меня у самого денег ни шиша, я поэтому у неё свою пятёру отобрал, а она злая, ругается: зачем деньги отобрал? Смотри, плохо тебе будет! Хуй свистеть будет, ебаться будешь при народе! Вот только не сказала она мне, сука, что ебаться мне придётся не при двух-трёх человеках, а при целом симфоническом оркестре.
 
  -- Это как? -- удивился я.
 
  -- А так. Вот представь себе: прихожу я на репетицию. Оркестранты настраиваются, и я тоже настраиваюсь. Хуй свой настраиваю, чтобы стоял. Беатрис голая ложится на свою кровать с дирижерской палочкой, раздвигает ноги, разворачивается пиздой к оркестру и начинает дирижировать. Ну, оркестр играет, вступает флейта-пикколо, и тут я должен голый с торчащим хуем медленно идти к её койке и при этом вилять хуем в такт теме, чтобы Беатрис казалось, что это никакая не не флейта, а хуй сам по себе свистит.
 
  Я представил себе на сцене огромную бабу, на которой из одежды нет ничего кроме дирижерской палочки, потом Димкин хуй, свистящий на весь зал как флейта пикколо, и подавился от смеха салатом оливье. Дима терпеливо ждал, пока я прокашляюсь, а когда я пришёл в себя, придвинул мне наполненный до краёв стопарик:
 
  -- Запей.
 
  Я опрокинул стопарь в рот и зажевал веточкой укропа. Дима опорожнил свою стопку синхронно с мной, закусывать не стал.
 
  -- А знаешь как трудно было учить это всё? Звукоизвлечение, аппликатура. На одном клиторе десять нот разной высоты, по-разному извлекаются. Я их не слышу, а она-то внутри себя слышит! И когда я лажаюсь - сердится. Ты когда-нибудь пробовал делать бабе тремоло на клиторе? А вибрато хуем изображать? Толик, у меня же хуй, а не вибратор! Так вот, когда ей надо вибрато, мне приходится хуй вынимать, а вибратор вставлять. И так по тридцать раз через каждые три-четыре такта. Ты когда-нибудь пробовал ебаться легато и стаккато? Смотришь в ноты - если легато, значит ебёшь плавно, если стаккато - значит работаешь резкими толчками. А Беатрис еще требует, чтобы я освоил пиццикато. Это значит - самым кончиком хуя надо уметь поддергивать, словно бы как пощипывать.
 
  Дима помотал головой и тяжело вздохнул.
 
  -- А партии знаешь какие сложные! Я сперва даже скандалить пытался, что нельзя такое выиграть. Смотри - говорю - вот тут у тебя в педали идёт поцелуй на семнадцать с половиной тактов. Значит, я губ оторвать от твоего рта не могу, и развернуться не могу из-за этого, как мне удобно. Левая рука играет арпеджио на правом соске все семнадцать тактов, а дальше идут отдельные аккорды уже на обоих сосках. Теперь вот, смотри - вот здесь, на двенадцатом такте вступает хуй, а на четырнадцатом такте указательный палец правой руки всё еще на клиторе. Ну не могу я такое сыграть! А Беатрис улыбается и говорит: Димочка, мальчик мой, не надо волноваться! Мы будем репетировать и репетировать, до тех пор, пока вы не сыграете всё без ошибки.
 
  -- Да, тяжело, конечно... -- вздохнул я. Но три раза в неделю, наверное, можно как-то вытерпеть?
 
  -- Это еще не всё. -- мрачно продолжил Дмитрий. -- Ближе к коде музыканты тоже начинают раздеваться и подходить к нашей койке. Под самый конец играют только контрабас и две скрипки, а весь остальной оркестр стоит голый прямо перед кроватью, где я ебу Беатрис, плечом к плечу, и дрочит в такт. Я её ебу, она дирижирует, а они дрочат. А потом - самое главное - финальный аккорд. Это значит, я должен точно по взмаху дирижерской палочки кончить Беатрис или в рот, или во влагалище, или между грудей, или просто брызнуть на лицо и размазать рукой - в разных произведениях по-разному, и всё в нотах расписано. А остальные музыканты тоже должны кончить одновременно со мной прямо на неё, и куда-нибудь ей попасть. Они, падлы, всё время на меня попадают, я уже заебался со сцены весь обспусканный уходить. Первый раз, когда меня вот так всего обспускали, со мной вообще истерика случилась. А Беатрис, эта сучья бельгийская лошадь, только ржет. Я ору, по полу катаюсь от злости, а она меня схватила на руки и тащит в ванную. Успокойся, Димочка, успокойся! В ванной Беатрис облизала меня всего как сука, всю спущенку с меня слизала, потом сунула меня под душ, мочалкой вымыла и полотенцем мохнатым обтёрла. Я смотрю - вроде и вправду успокоился. Потом привык. А вообще, еще многое от темпа произведения зависит. Когда играешь престо ажитато, так приходится в таком темпе хуем работать, что оттуда начинает палёной резиной вонять. И устаёшь до полусмерти. Но самое страшное - это всё-таки ларго. Ебёшь её медленном темпе... до-о-о-лго... кажется, что так и будешь ебать до скончания века. Хуй весь вздувается от напряжения, опухает, потом голова начинает кружиться, и такое впечатление, будто с каждым разом, когда хуй засовываешь в пизду, то пизда тебя засасывает. Ребята из оркестра говорят, что Олега Семёркина четыре года назад так и засосало. За одиннадцать тактов до финального аккорда парень пропал - всосало его в пизду целиком, и так его с тех пор больше не видели. Беатрис после этого два раза ездила в Австрию - вроде официально с концертами, а на самом деле - договаривалась со спелеологами. Две партии спелеологов спускались туда, искали Олега, но не нашли. Третья партия спелеологов под руководством Франца Майера и сама не вернулась. В Австрии тогда траур был трёхдневный, если помнишь. Франца все знали в стране, личность известная, это тебе не Олег, о котором кроме родителей и всплакнуть некому. Но Беатрис уехала из Австрии, и никто не знал, где искать Франца и его людей. Официально сказали, что они где-то в пещере пропали. Видал я, Толик, ту пещеру...
 
  Мы, не сговариваясь, налили по полной стопке и выпили.
 
  -- Сколько раз, Толик, хотел я бросить это дело. Ведь уже и матери получше, на заграничных лекарствах. Каждые полгода отправляю её в лучший санаторий. Квартиру купил хорошую, денег отложил порядком. Да только понимаешь - не могу уже бросить! Привык. Во-первых, заграница. Помню, как мы первый раз полетели в Париж, через Амстердам. Я ведь до этого никогда не был за границей. А тут летим, естественно, в первом классе, кресла под нами огромные. Да Беатрис на обычном и не уместится. И вот, подают нам лёгкий завтрак - ну там ветчинка, морковочка на пару варёная. И вот - другая она, эта морковка заграничная, не такой у неё вкус как у нашей. Ем я её, и кажется мне, как будто я от гриппа выздоравливаю, и от этого у меня вкус подменённый. Да и вообще - всё там другое. Подлетаем мы, помню, к Амстердаму, в иллюминаторе внизу берег моря видать, а на берегу, сколько глазу видно, стоят мельницы малюсенькие и крылышками машут. Потом мне только сказали, что мельницы те огромные и электричество вырабатывают. А Париж, Толик, Париж! Вот у нас в любом городе пройди - везде либо говном воняет, либо помойкой, либо еще какой-нибудь козлятиной. А в Париже... Толик, я любил вставать в пол-шестого утра и просто гулять по Парижу. Какая чистота! Запахи какие! Из булочной пахнет бубликами сдобными, корицей. Из цветочного магазина цветами пахнет - их ранним утром завозят. Всюду ароматы! Кофе, какао... Главное только на собачье говно не наступить - вот его почему-то в Париже полным-полно. Но запахи всё равно хорошие, не как у нас. А какое там небо! Чистое, синее, как шампунем промытое. Зайдешь в бистро. Ну там, круассан, омлетик какой-нибудь, помидорчик порежут. А помидор красный, спелый, мякоть сочная, ароматная. Ешь его - и от удовольствия почти словно кончаешь. Я ведь теперь когда с Беатрис кончаю, уже почти ничего не чувствую. Так, механически, чисто профессионально брызгаю, а удовольствия никакого. А вот от еды я еще не разучился удовольствие получать, и даже наоборот - сильнее стало оно намного, острее. Наверное, организм как-то компенсирует потерю в одном месте за счет другого. Вот и я теперь уже без Парижа не могу. Влюбился в этот город. Как раньше Светку любил, так теперь - Париж.
 
  Я согласно кивнул.
 
  -- Однажды я совсем было разругался с Беатрис, не получалась у меня новая партия, ничего не выигрывалось. Всё - говорю - нет больше моих сил, хочу уволиться, и чёрт с ним со всем. Но Беатрис, она сука, такая хитрая! Говорит мне: Димочка, солнышко, тебе просто надо отдохнуть. Тебе надо поразвлекаться шоппингом. Вот тебе пять тысяч франков, сейчас шофер отвезет тебя в торговый центр. Походи там, купи себе что-нибудь, чего тебе хочется, отдохни, развейся.
 
  Ну, делать нечего, я поехал. И вот, хожу я по этому центру. Огромное здание, и магазинов в нем разных внутри - видимо-невидимо! Там и одежда, и обувь, и постельные принадлежности, и посуда, и инструменты, спортинвентарь, мебель шикарная, продукты, какие только на свете бывают. Да вообще всё на свете там есть. А как всё оформлено, Толик! Вот идешь, и видишь - детская спаленка, а там кроватка стоит, игрушки набросаны мягкие, шкафчик, полочки, лампа горит с полосатым матерчатым абажуром, а постель так взбита, и свет от лампы такой тёплый, что кажется, что ты сам маленький, лежишь в этой постели, весь такой мягкий, расслабленный, еще ничего в жизни не знающий... Ничего в эту спальню не проберётся, никакие взрослые заботы и тревоги, никакая печаль... Я, Толик, час целый стоял рядом с этой спаленкой, мысленно лежал в этой кроватке и плакал детскими слезами. И от этих слёз у меня что-то внутри отмякло, и я вдруг начал вещи замечать. Я вдруг увидел, что у каждой вещи, кроме того что она из чего-то сделана и имеет форму, ну там, вес - у неё еще есть сияние. Аура. И это сияние вокруг вещи говорит про тот комфорт, который эта вещь создает. Вещь вроде сама, без слов, рассказывает о себе, показывает, что она может.
 
  -- И что она может, Дим?
 
  -- Комфорт, Толик! Все вещи дают комфорт. Вот проходишь ты мимо кресла, и оно тебе рассказывает, как хорошо в нём сидеть, вытянув ноги и покачиваясь. Словно чувствуешь эту негу, расслабленность, хотя никогда в него и не садился. Халаты и рубашки заставляют почувствовать кожей шелковистость и мягкость ткани. Обеденный стол приглашает тебя поесть. Пляжный шезлонг напоминает о том, как хорошо загорать под солнцем, у воды. А сколько еще всего - всякие тарелочки, чашечки, кастрюлечки разные, термосочки для кофе... Пройдешь еще куда-то, а там подушечки, коврики пушистенькие, гобелены, покрывала, мягкие тапочки... Каждая вещь, Толик, рассказывает о комфорте, поёт о комфорте, кричит о комфорте. И я без этого комфорта уже не могу жить. Поймала меня Беатрис, поймала крепко -накрепко.
 
  Дима помолчал, тяжело оперев голову на руки.
 
  -- Так вот - что-то со мной произошло с тех пор. Чувства мои, Толик, поменялись. Раньше чувства у меня были наши, простые, русские. Я простую жизнь любил, Светку свою любил, мамку любил. Никакого говна вокруг себя не замечал, ни про какой Париж не думал. О карьере музыкальной мечтал. А теперь всё поменялось. Ведь Беатрис действительно сделала из меня звезду. Я ведь не только на пизде у Беатрис играю - мы еще и с нормальными концертами всюду выступаем. Мне бы радоваться - а я не могу. Онемела душа, и нет в ней тех чувств, что раньше были. Я теперь только от буржуйского комфорта радость чувствую - да нет, даже не радость, а сам не знаю что. Нет, это не радость. Радость была ярко-красного цвета. А это чувство не красное, а скорее коричневое, как шоколад. Вот только этот комфорт шоколадного цвета я теперь и чувствую. А всё остальное, всё что яркое, красное - я теперь чувствовать разучился. Светка плачет: Димчик, почему ты стал такой неласковый? Почему тебе не нравится, каким мылом я помылась, зачем ты ко мне придираешься? А я не могу, Толик. Пахнет от Светки дешёвым мылом, которым она умывалась, а я теперь сильно разборчивый стал, и запах дешевизны меня раздражает. Жалко мне Светку, а сделать ничего не возможно, всё рушится. Засосала меня Беатрис, засосала буржуйская жизнь неестественная, и скоро наверное совсем засосёт, как Олега Семёркина. Да ну и хуй с ним, всё равно уже менять что-либо поздно.
 
  Дмитрий налил себе полную стопку и размашисто выпил.
 
  -- Да купи ты Светке нормального мыла, тряпок накупи, всего, что надо! Всего делов-то!-- возмутился я.
 
  -- Не в мыле дело, Толик! -- грустно улыбнулся Дмитрий -- Мозги я новые Светке не куплю. У неё все потребности, все чувства старые остались. Ну не может она и не знает, не умеет жить дорогой жизнью, и не надо ей это, как и мне раньше было не надо. Не в вещах это, а в голове. Ведь Светка даже теми вещами какие есть, пользуется как сирота, не видит она в вещах сияния, не расслабляется, комфорта не чувствует. Я тоже раньше так вокруг вещей ходил, а отмякнуть телом, расслабиться и попасть в саму вещь, как буржуи умеют, так я не умел. А теперь научился, и не могу со Светкой рядом. У ней дома мебель дешёвая, простенькая, но я всё равно - сяду на диванчик, ноги вытяну, размякну, хорошо мне так, уже и про Светку забываю. Если бы она тоже могла рядом со мной так! Но она не может. Вроде, сидит рядом, но такая вся по-нашему, по-старому напряженная, такая далекая от меня! Потому что напряженная она от бедной жизни, и не может войти в сияние вещи. Чтобы войти в вещь, надо или сразу богатым родиться, или надо чтобы жизнь тебя долго ебала по нотам, как я Беатрис. Тогда расслабление приходит, рано или поздно. А Светка чувствует, что уплыл я от неё на белой лодочке, сижу рядом, а меня вроде и нет. Берёт она меня за руки, по лицу гладит, плачет: Димчик, ты меня любишь? Люблю, отвечаю, Светуля, очень люблю! А сам в это время вспоминаю, как кончаю Беатрис на морду и ладонью размазываю целых полтакта. Слушай, Толик! Не могу я больше терпеть такую пытку! Ты нормальный мужик, я смотрю, работой замордованный, нихуя не испорченный. Забери у меня Светку, она замечательная девчонка, красивая, ласковая, верная. Забери! Если не хочешь - не женись. Просто повстречайся с ней, чтобы только она скорее меня забыла. Не хочу я портить ей жизнь, а жить я с ней нормально уже не смогу. Ты ведь меня случайно в троллейбусе увидел. Так-то обычно я в троллейбусе уже и не езжу. Это я как раз от Светки возвращаюсь, я к ней на лимузине Беатрис ездить не могу. Вроде, пока в троллейбусе до неё доедешь - уже как-то и дома у Светки кажется более нормально. И то - как зайду, сразу первая мысль: дешёвый дом, дешёвая квартира, запахи дешёвые, и сама Светка... Господи, я себя сколько раз по щекам за такие мысли хлестал, но ведь мыслям не прикажешь, они сами по себе! А Светка - она замечательная, смотри какая!
 
  Дмитрий вынул и показал мне фотографию. Со снимка на меня глянула красивая светловолосая девушка с тонкими, нежными чертами лица и грустными голубыми глазами.
 
  -- Я тебе её телефон напишу с другой стороны. -- Дмитрий вынул дорогую иностранную авторучку, написал рядок цифр и передал фото мне. -- Ну что, позвонишь?
 
  -- Дим, я подумаю. Я со своей подругой рассорился три месяца назад, она вроде теперь встречается Костей Панкратовым. Есть у нас в районе такой джазмен, соло-гитарист. Но я еще не знаю, как у нас выйдет.
 
  Дима посмотрел на счет, невесть когда принесённый официантом, порылся в карманах, достал кучу бумажек, среди которых были бельгийские и французские франки, доллары, немецкие марки и еще какие-то цвета. Дмитрий отобрал рубли, смял иностранные бумажки и небрежно сунул обратно в карман. Я достал кошелек, отсчитал свою долю и протянул Дмитрию. Он запротестовал, что для него это вообще не сумма, и что он денег не возьмёт. В ответ на это я аккуратно провёл твердыми костяшками пальцев по Диминым рёбрам и угрюмо осведомился:
 
  -- Это что значит - "не возьму"? Ты Дим, что, в ебальничек давно не получал?
 
  Дмитрий вздохнул, улыбнулся, взял деньги и спрятал в карман, после чего протянул мне не одну, а сразу обе руки. Я взял Димку за руки и сжал со всей силы, на которую был способен. Да, этот парень действительно уже был не здешний. Он стоял рядом со мной, мы сжимали друг другу руки, но нас разделяла незримая граница света и тени, невидимый барьер, переступая который, отдаешь свою душу вещам, и начинаешь слушать их песнь комфорта, гимн изобилия, кантату пресыщения, душа твоя отдаляется от живых людей, и нет - нет уже возврата назад. Никогда, никогда!
 
  Мы разняли руки, вышли из кафе и потеряли друг друга из виду. "Мы странно встретились и странно разойдёмся"... Эх жизнь, ебать её по нотам!
 
  Я шёл домой пешком по вечереющему городу, не замечая машин и прохожих, и думал, мучительно думал о том, какая же на самом деле жизнь является правильной, и по каким нотам её ебать, чтобы не засосало еще до финального аккорда, и чтобы во время финального аккорда не оказаться обспусканным с головы до ног. Но я так ни до чего и не додумался. Чем больше я размышлял, тем мрачнее становилось на душе.
 
  Мне становилось всё яснее, что самом деле всё обстоит как раз наоборот: не мы жизнь, а она нас ебёт по нотам, и ноты эти расписаны в безначальной Сансаре на веки вечные. Пока вращается колесо Сансары, жизнь только и делает, что ебёт нас всех по этим нотам. А мы либо пытаемся увернуться, либо наоборот, старательно подставляем жопу, совсем как кларнетист Леопольдик - и верим, что это может улучшить нашу карму и перенести нас в Нирвану, о которой тоже толком ничего не известно. Хотя - почему же неизвестно? Известно! Нирвана - это такое состояние души, когда тебя ничего не ебёт. Горе не ебёт и радость не ебёт, жизнь не ебёт и смерть не ебёт - вообще ничего не ебёт, и ебать не смеет. Вот это и есть настоящая Нирвана, как её понимают знающие люди. А всё остальное - это хуйня, ради которой и жить не стоит, только мы всё равно почему-то живём и ноты свои перелистываем, и всегда боимся долистать до последней страницы, где наши ноты кончаются. Ведь хрен его знает - а вдруг вовсе и нет никакой Нирваны? и Сансары тоже нет? А что тогда есть? А ничего и нет, кроме нот, по которым жизнь ебёт нас как хочет! Вот поэтому мы и держимся за свою сраную партитуру, как старая тоскливая блядь за последний хуй в своей жизни.
 
  Жизнь - это всегда насилие над личностью живущего, и изменить этот закон природы нельзя. Когда это насилие совершается в темпе ларго - неотвратимая медленность событий сводит с ума. Если же жизнь взвинчивает свой темп до престо ажитато, то от мелькания лиц и событий рябит в глазах, а из насилуемых мест начинает пахнуть жжёной резиной. Поэтому наилучшим темпом течения жизни следует считать анданте кантабиле. Неторопливое и напевное, оно сообщает грубому насилию нечто такое, что отдельными местами его можно принять за проявления любви. Наверное, этот оптический обман и лежит в основе веры в Сансару и в Нирвану. Ну и слава Богу - слава Богу, чёрт нас всех возьми!
 
  Gainesville, FL
  August, 2002
 

Загон предубойного содержания


 
 
 
  Всегда во время передышки
  Нас обольщает сладкий бред
  Что часовой уснул на вышке
  И тока в проволоке нет.
 
  * Игорь Губерман *
  Июльское солнце стояло ещё довольно высоко, но уже начинало подумывать о закате. Иногда к нему подплывало небольшое облако, вежливо предлагая искупаться в мягком пару, и тогда солнце, не торопясь, залезало понежиться в облачную ванну. Там оно на мгновение задрёмывало, но быстро продирало глаза и опять вылезало в небесную синь. Вылезши, светило внимательно осматривало проплывающий под ним земной ландшафт, пытаясь понять, что там успело поменяться за пару минут, и в это самое мгновенье оно, само того не замечая, от любопытства начинало светить немножко ярче. Взглянув вниз после очередного купания, солнце обратило внимание на вереницу микроскопических машинок-муравьёв, едва заметно ползущих по тонюсенькой ниточке дороги. Ниточка обрывалась у небольшой серой заплатки в зелёном крапчатом море, пересечённом серебряными жилками рек, ртутно-тёмными зеркалами озёр, паутинными трещинками оврагов, и испятнённом множеством других разноцветных заплаток. Солнце внимательно вгляделось в эту картину, а затем снова вспомнило о закате, слегка вздохнуло и чуть быстрее покатилось к размытому воздушными струями, по-космически изогнутому краю горизонта.

***


 
  То, что с высоты солнечного полёта напоминало цепочку муравьёв, вблизи оказалось колонной новеньких итальянских скотовозов IRMA, въезжавших на территорию Мервинского мясокомбината. Из решётчатых окон грузовиков блеяли утомлённые долгой дорогой овечки. Нарядные сине-жёлтые автопоезда один за другим ныряли в широкие ворота, окружённые нескончаемым бетонным забором, выглядевшим почти как крепостная стена. По верху трёхметрового забора вились широкие спирали фирменной колючей проволоки "Егоза". Близкое знакомство с её острыми как бритва лезвиями-шипами могло легко превратить любителя поживиться чужим мясом в бесплатную мясную нарезку для подкормки местных ворон. Мервинский мясокомбинат славился замечательной колбасой, изумительной бужениной, великолепными ароматными копчёностями, отменного качества грудинкой и рулетом, а также гуманным отношением к домашним животным, из которых делались все вышеперечисленные продукты.
 
  Местная легенда гласила, что когда-то в стародавние времена была в этих местах знаменитая лошадиная ярмарка, где круглый год продавали скаковых, рысистых и тягловых лошадей. Именно последних больше всего раскупали местные крестьяне. Неприхотливые и сильные животные с кротким вследствие кастрации характером и дали название селу, в которое постепенно разрослась небольшая поначалу деревенька - Мериново. Жить бы селу да богатеть, но тут грянул 1917 год. В революцию и гражданскую войну лошадей забирали, не платя, и белые, и красные. Знаменитый конезаводчик и инженер барон фон Дервиц сгинул в чекистской Бутырке, а разграбленный конезавод в конце концов сгорел.
 
  Когда в округе почти не осталось ни лошадей, ни лошадников, название села как-то само собой усохло до Мервино, а потом и самого села не осталось. В советские времена оно постепенно обезлюдело и в конце концов вымерло как и множество других сёл. Осталась лишь платформа "Мервино", которую местные жители именуют "блок". Несколько раз в день на блоке останавливается на пару мгновений простуженная усталая электричка, подхватывая или сбрасывая горстку людей, живущих в окрестных деревнях. Деревенские ездят в город за спичками, солью, белым хлебом, сливочным маслом, кефиром и другими колониальными товарами, которые они, в отличие от самогонки, сами делать не умеют.
 
  Работники же Мервинского мясокомбината электричкой не пользуются. Их забирают и привозят на работу комбинатские автобусы - Пазики и пассажирские Газели, а после окончания смены развозят по домам. Местные жители не жалуют комбинатских за то, что они не ездят зимой в студёной, а летом в раскалённой электричке, что будучи чистокровно деревенскими, живут они в комбинатских тёплых городских квартирах, жгут на кухне не баллонный а подведённый газ, и получают хорошую зарплату. А больше всего деревенские не любят комбинат за то, что стоит он у них под боком, процветает и богатеет, а поживиться с него ни свежатиной, ни колбаской, ни нужным хозинвентарём не даёт высокий забор и суровая неподкупная охрана. Не по-русски это, когда у кого есть чем поделиться, не делится ни по добру ни по здорову. Вот потому и не любят деревенские комбинат и его работников.
 

***


 
  Машины одна за другой подъезжали к ограждению, рабочие в комбинезонах с лязгом открывали железные двери, и испуганный и усталый живой груз, цокая копытцами по металлическому пандусу, перетекал в просторный загон под высоким навесом. Овцы робко жались к ближнему краю загона, стараясь держаться подальше от противоположной стороны. Там, у дальнего края загона в деревянной ограде зияло нечто необычное и страшное. Это было жерло узкого коридора, образованного сплетением толстых металлических труб. У входа в этот коридор мягкий соломенный настил заканчивался, обнажая голый шероховатый бетон. Метров через тридцать зловещий коридор приводил к низким железным воротам серого приземистого здания. В описываемый момент эти ворота были закрыты наглухо. Над ними тускло в свете дня горела служебная лампа, обязанностью которой было освещать в тёмное время суток железную вывеску "Убойный цех N1". Буквы были выведены красной масляной краской, а в конце вместо точки художник с мрачным юмором поставил жирную кроваво-красную кляксу.
 
  В загоне совсем не было еды. Ни привычных кормушек со свежесрезанной люцерной, ни корытец с зерном, лишь в центре стояла небольшая автопоилка. От сгрудившегося у ограды овечьего стада отделился крупный баран с лихо закрученными рогами. Он с деловым и вместе с тем испуганным видом подбежал к поилке. Напившись, баран постоял несколько секунд, как бы потрясённый собственной храбростью, а затем бегом направился назад и быстро втиснулся в скученную толпу овец. Постепенно загон наполнился. Когда овцы покинули последнюю машину, и рабочие уже собирались закрывать двери, из глубины опустевшего грузовика вдруг неожиданно раздалось гулкое цокание копыт по металлу, и громадный винторогий козёл с патриаршей бородой и густой длинной гривой церемонно прошёл по пандусу и, не торопясь, спустился в загон.
 
  -- Ты глянь, Лёха! Во даёт, а! - восхитился один из рабочих.
  -- Чего даёт?- хмуро переспросил Лёха.
  -- Да козёл. Ты погляди, выступает прямо как премьер-министр!
  -- Смотри-ка, и впрямь козёл. Откудова он тут взялся?
  -- Да забежал, поди, вместе с овцами, а пастухи-то и не заметили.
  -- И куды нам его теперь девать, Митяй?
  -- Девать куды? А вон туды... - ткнул пальцем Митяй в направлении убойного цеха. - Куды и всех. Рога у него уж больно хороши. Я черепушку выварю вместе с рогами, наждаком зачищу, отполирую и дома на стену повешу. А ты, Лёха, шкуру забирай. Мездрить-то умеешь?
  -- Скажешь тоже! Чё там уметь-то? Растянул её на доске да и скобли потихоньку. - Лёха оценивающе оглядел козлиную шкуру, хозяин который в этот момент спокойно утолял жажду водой из поилки. - Только её надо сперва с солью отмачивать.
  -- Это ещё зачем? Сохлые шкуры - те правильно, отмокают. А парную не надо. Как сдерёшь, так сразу и мездри пока тёплая.
  -- Тады давай уже завтра его завалим, а то сегодня на собрании допоздна сидеть. Слышь, Митяй, а тушу-то евоную куды ж девать?
  -- Так в отходы, на мясо-костную муку. Курям да свиньям без разницы, что бараньи кости трескать, что козлячьи. Понял, рогатый? - обратился Митяй непосредственно к козлу. - Завтра рога свои мне подаришь, а Лёхе шкуру. А до завтра - поживёшь!
 
  Козёл внимательно выслушал человека, глядя ему в лицо узкими вытянутыми зрачками, а затем, подойдя к ограде, чинно опустился на передние ноги и низко склонил голову, выставив вперёд витые рога. Сделав поклон, козёл грациозно выпрямился и отошёл назад.
 
  -- Во как! - хохотнул Лёха. - Митяй, это он так тебе спасибо сказал, что ты ему день жизни подарил.
 
  После этих слов благородное животное неожиданно повернулось, внимательно глянув человеку в глаза, и вновь слегка поклонилось, после чего неторопливо направилось вглубь загона.
 

***


 
  Проводив последний грузовик, Митяй и Лёха закрыли внешние ворота загона на большой деревянный засов. Привезённые овечки стояли по краю ограды, тесно прижавшись друг к другу. Каждая овца пыталась втиснуться поглубже в стадо, словно пытаясь раствориться среди себе подобных, чтобы подступающее неведомое зло, взыскующее дани, не заметило её среди остальных, а забрало кого-то ещё. Многие овцы дрожали от испуга. Все они, не сговариваясь, стояли, повернувшись хвостами в направлении страшного коридора, как будто сознавали, что опасность исходит именно оттуда. Козёл подошёл к мятущемуся стаду и устремил на него хмурый сосредоточенный взгляд. Под этим взглядом овцы постепенно оттаяли и перестали дрожать, с надеждой глядя на вожака. Козёл приблизился к поилке и сунул в неё бороду, но пить не стал. После этого он подошёл совсем близко к стаду, но так чтобы оставаться на виду, и чинно улёгся, умостив рогатую голову на соломенном настиле. Успокоенные поведением вожака овечки одна за другой потянулись к поилке, а попив, тоже стали ложиться.
 
  -- Ты погляди, Лёха, козляра-то у них за главного! Глянь как слушаются его.
  -- Так они небось не один год за ним ходили... А сколько там на твоих золотых?
  -- Половина ржавчины. Пал-пятого, кароче... Через пятнадцать минут на собрание надо иттить.
  -- Ты когда-нибудь видал, Митяй, как козлы дерутся?
  -- А то! Конечно видал. Они - рогами. Бараны - те лбами шибаются, только треск стоит. А козлы - рогами. Слышь, Лёха, а давай энтого с нашим стравим.
  -- Во, точняк! Ща мы его сюды... пускай подерутся, а мы позырим!
 
  Рабочие, не торопясь, прошли через загон и коридор и скрылись в цеху, со скрежетом отодвинув створку ворот. Довольно скоро они вернулись по тому же коридору обратно в загон, подталкивая перед собой крупного безоарового козла белой масти с едва заметным кремовым отливом. Митяй с Лёхой остались у ограды, а козёл прошествовал вглубь загона. Подойдя к лежащему приезжему соплеменнику, он деликатно тронул его точёным копытом. Овечий пастырь живо поднялся на ноги, оглянулся и приосанился. Безоаровый козёл тоже принял официальный вид и подчёркнуто вежливо произнёс на парнокопытном языке:
 
  -- Разрешите представиться. Я работаю в Мервинском мясоперерабатывающем предприятии, где вы сейчас находитесь, в должности проводника. Царандой пятый ака Провокатор, к вашим услугам.
  -- Очень приятно! - отозвался винторогий патриарх с неуловимо тонкой усмешкой в голосе. - Алимбек Азизович Искаков, доктор философских наук, член-корреспондент РАН. Шутка, конечно... Этот титул я носил в прошлой жизни. А сейчас... Зовите меня просто Цунареф.
  -- Какая пикантная неожиданность! А я в прошлой жизни был частным предпринимателем... Выходит, мы с вами оба раньше были такими же прямоходящими как, скажем, вон те двое?
  -- Прямоходящие, достопочтенный Царандой, бывают весьма разные, как и парнокопытные. Я смею надеяться, что был прямоходящим совсем иного сорта. В каком-то смысле я и тогда гораздо больше походил на себя нынешнего, чем на этих двух несчастных. А могу я поинтересоваться, в чём заключаются ваши обязанности проводника? Кого вы сопровождаете и куда?
  -- Сопровождаю я, уважаемый Цунареф, всех сюда попавших, вон в те ворота. И эти ворота - о-о-о! - это очень! Очень интересные ворота! Благодаря этим воротам я являюсь, выражаясь метафорически, местным Хароном. А вот этот небольшой коридор - это мой Стикс. По нему я переправлю вас в следующую жизнь. Когда говоришь о вещах метафорически, получается очень романтично, не правда ли? Но к сожалению, помимо романтики, у любого дела всегда есть ещё и практическая сторона. Так вот, практически, дорогой мой бывший Алимбек Азизович, а ныне Цунареф, я приведу вас в убойный цех, где вас, и ваш народ, который вы водили по горам и по долам, переработают на мясо.
 
  Цунареф, качнув кручёными рогами, спокойно и иронично посмотрел в глаза собеседника.
 
  -- Знаете, я очень рад, что у нас всё происходит без истерик. - улыбнулся в бороду Царандой. - Мясо... - Четвероногий работник мясокомбината встряхнул шерстистым животом и помолчал. - Ну да, мясо! В этом нет ничего оскорбительного. Собственно говоря, мы ведь и есть мясо. Живое, блеющее мясо. Убойный цех, в сущности, почти ничего не изменит, он всего лишь переведёт это мясо в снятое состояние, так сказать, в инобытие...
  -- Да... Старина Гегель, котого вы цитируете, без сомнения, ел мясо. И я в прошлой жизни тоже ел мясо. - задумчиво сказал Цунареф. - Варёное мясо, жареное мясо, тушёное мясо... Это всё - разные ипостаси инобытия. Любопытно было бы узнать, как приготовят моё мясо... Скажите, чего от нас хотят эти двое прямоходящих? Почему они не спускают с нас глаз?
  -- Они ожидают, что мы с вами подерёмся. Будет лучше, дорогой коллега, если мы последуем их желанию. Давайте немного разомнёмся, пофехтуем рогами. Они минут пять посмотрят, а потом им надоест, и они уберутся отсюда по своим делам, а у нас появится возможность полежать на недурной соломе и прекрасно побеседовать.
 
  -- Гляди, Лёха, вроде начали.
  -- Чё-то как-то вяло они. А на задние ноги-то они зачем становятся?
  -- А затем. Ты найди в цеху баранью черепушку и сравни её с козлиной. У барана-то она бронебойная, а у козла так себе.
  -- Ну и что с того?
  -- А того, что бараны бьются лоб в лоб с разбегу, и хоть бы чего. А вот ежели баран с разбегу козла таким макаром приварит - расколет козлиный черепок на раз, без вопросов.
  -- Ну это понятно, Митяй. А всё равно, на задние ноги-то зачем?
  -- Так это чтобы рогами по рогам сверху лупить, а башку козлиную не ломать. Они хоть и козлы от рождения, а жить-то им всё равно хочется! Поэтому у них и драка такая, чтобы друг друга не поубивать. Ладно! Пошли, Лёха, на собрание, время уже.
 
  Рабочие прошли по направлению к цеху и скрылись в воротах, с грохотом закрыв их за собой. Если бы кто-то рассказал им, о чём беседовали между собой парнокопытные животные, которых они пытались стравить между собой потехи ради, они были бы весьма удивлены. Впрочем, они бы мало что поняли из вышеописанного разговора, и даже не потому что они не знали, как звучит слово "Гегель" на парнокопытном языке, а просто потому что никогда не читали сего достойного классика немецкой философии ни в оригинале, ни в переводе.
 

***


 
  Привезённые овцы понуро стояли или лежали на соломенной подстилке, опасливо вдыхая незнакомые запахи. Некоторые проголодавшиеся овечки, не найдя кормушек, пытались жевать жёсткую солому, но быстро отказывались от этого занятия. Косые слабеющие лучи солнца всё глубже забирались под крышу загона, тень от которой постепенно отползала в сторону. День клонился к закату. На одном из столбов, подпирающих крышу загона, неожиданно ожил массивный раструб громкоговорителя, наполнив вечереющий воздух приятным женским голосом:
 
  -- Уважаемые работники и работницы! Сегодня на нашем собрании мы побеседуем о грядущих перспективах развития мясоперерабатывающей промышленности. Необходимо отметить, что в последнее время конкурентная борьба из ценовой сферы перемещается в область качества. Благосостояние населения растет, и спрос начинает смещаться в сторону более дорогих и качественных продуктов. Руководство Мервинского мясокомбината считает, что наилучшим маркетинговым ходом для нас явится создание нового класса продуктов из хорошего натурального сырья с частичным или полным отказом от применения соевых препаратов. Продуманное выполнение этого плана несомненно даст нашему предприятию новую жизнь...
 
  -- Скажите, многоуважаемый Царандой, а как вас звали в прошлой жизни?
  -- О! А я вам ещё не сказал? Простите великодушно и разрешите представиться ещё раз. Цфасман! Михаил Аронович Цфасман. Был, кстати, композитор с такой фамилией, если помните...
  -- Конечно помню, как же не помнить! Чудесные были пластинки: "Лунный вечер", да... "Сеньорита", "Лодочка", "Белая сирень"... Очаровательная музыка, теперь такую уже не сочиняют... Простите, а вы Александру Наумовичу Цфасману кем приходитесь?
 
  Безоаровый козёл критически осмотрел свою шерсть и копыта:
  -- Боюсь, что теперь уже никем. Впрочем, я и в прошлой жизни приходился ему не более чем однофамильцем. К музыке я не имел никакого отношения. В мою прямоходящую бытность у меня напрочь отсутствовал музыкальный слух. Моей стезёй всегда был исключительно бизнес. Предпринимателем, надо сказать, я был весьма неплохим. Многого добился и дошёл под конец до такого уровня, куда без влиятельного прикрытия на самом верху никогда не поднимаются.
  -- За это, надо полагать, вас и убили в прошлой жизни?
  -- Да. И что характерно - с каждой удачной сделкой, с каждым шагом наверх я чувствовал, как опасность подкрадывается всё ближе, но остановиться не мог - ведь в нашем бизнесе ты или растёшь, или умираешь. И вот однажды на меня вышла очень крупная английская компания, представлявшая клиента из Эмиратов, и предложила мне продать им наше оборудование на исключительно выгодных для нас условиях. В назначенный день я приехал в их представительство. Переговоры прошли очень успешно. Мы подписали контракт на поставки оборуд... Хотя, какой теперь смысл шифроваться? На самом деле мы торговали боевыми вертолётами и другим вооружением. Зарубежные партнёры обращались к нам с большей охотой чем к Рособоронэкспорту. У нас были ниже цены, лучше предпродажная подготовка изделий, больше опционов. По окончании переговоров партнёры предложили мне выпить с ними чашечку кофе. Я сделал ровно один глоток, после чего свет внезапно померк в моих глазах. Очнулся я в каком-то убогом и мрачном офисе. Как оказалось, это был офис городского крематория. Несколько человек с хорошей выправкой, но в штатском, весьма участливо спросили меня о моём самочувствии а потом повели душевный разговор о былых победах русского оружия. Мы поговорили о переходе Суворовым Альп, о Бородинском сражении, о Сталинградской битве и Курской дуге... О сбитом российской ракетой американском лётчике Фрэнсисе Пауэрсе... Я всё никак не мог взять в толк, как я оказался в этом месте, кто эти люди и зачем они ведут со мной все эти патриотические разговоры, и совсем было уже собрался впрямую об этом у них спросить, как вдруг в офис ввели маленького лысого человечка, который представился нотариусом Алексеем Похлёбкиным. Мои похитители - а к тому моменту я уже понял, что меня похитили - стали уговаривать меня проявить патриотизм. Они говорили, что мои деньги и бизнес будут гораздо сохраннее в руках государственных людей, и предлагали без раздумий подписать поданные нотариусом бумаги. Разумеется, я наотрез отказался. Тогда меня привязали к тяжёлому офисному столу и стали методично отрезать один за другим пальцы, сперва на ногах, затем на руках. После каждой экзекуции мне вежливо предлагая подписать бумаги оставшимися пальцами. Я отказывался пока не кончились пальцы. Мне перебили голени молотком и предложили назвать зарубежные банковские счета и детально описать финансовые потоки моей фирмы. Я ни сказал ни слова. Тогда мне стали медленно выкручивать поломанные ноги, так чтобы края разбитых костей с хрустом царапали друг друга. Потом полсуток медленно, со вкусом, спиливали зубы шлифовальной машинкой.
  -- Болгаркой?
  -- Не имею понятия... Национальностью этого пыточного инструмента я не поинтересовался. Я продолжал молчать... Тогда меня очень по-деловому подвесили на крюк, точь-в-точь как на здешней бойне, и стали жечь паяльной лампой. Обуглили сперва подмышки, затем соски, задний проход и половые органы. Когда стало ясно, что от меня ничего не добиться, мне сказали, что я жареный козёл, прикрутили меня проволокой к мертвецким носилкам и сожгли живьём в печи крематория. Было очень больно и обидно...
  -- Ну больно, это понятно, а обида здесь причём?
  -- За державу обидно, дорогой Цунареф! Эти паскудные людишки имеют свинство называть себя государственными... Да они просто используют государство как кувалду, чтобы крушить частный бизнес, а потом растаскивают обломки по своим личным оффшорным закромам. Абсурд!
  -- А что было дальше, уважаемый Царандой?
  -- А дальше я совершенно неожиданно для себя очнулся здесь, на мясокомбинате в роли любимца местных работников и невольного соучастника систематических массовых убийств. Во всём этом деле, дорогой Цунареф, есть один положительный момент: здесь умеют убивают быстро и почти безболезненно.
 
  Винторогий козёл хотел что-то ответить, но тут Царандой энергично кивнул в сторону громкоговорителя, прошептав:
  -- Послушайте, это касается непосредственно нас!
  Цунареф осёкся на полуслове и прислушался.
 
  -- ... В современной технологии мясопереработки решающим фактором является избежание стресса у животных перед убоем. Тщательное соблюдение этого технологического требования позволяет весьма значительно повысить качество заготавливаемого сырья. Стресс у животных недопустим по причине того, что в результате его воздействия меняется химический состав мяса, а вместе с ним и физическое состояние мышечных волокон. Так например, длительность хранения свежего мяса зависит от характера протекания посмертного окоченения. Чем позже оно наступает и чем дольше длится, тем это лучше для длительного хранения полутуш. В свою очередь, характер протекания посмертного окоченения зависит от эмоционального состояния животного. Неправильное или неполное оглушение животного чревато длительной предсмертной агонией, ускоряющей наступление посмертного окоченения, что сокращает период хранения свежего мяса. Таким образом, гуманизм применительно к нашим условиям означает качество.
 
  -- Н-да... - задумчиво пожевал губами Царандой. - Моим убийцам был нужен мой бизнес, а вовсе не моё мясо. Их не волновало, как окоченеет мой труп. Поэтому в процессе моего убийства мне сознательно и весьма негуманно нанесли неизгладимую душевную травму.
  -- Интересное всё же место мясокомбинат... - задумчиво промолвил Цунареф. - Только здесь и начинаешь понимать насколько прихотлив и сложен баланс между гуманизмом и жестокостью. Я много размышлял над этой проблемой в прошлой жизни, но так и не смог докопаться до её сути.
  -- До сути чего?
  -- Ну, видите ли, когда прямоходящие провозглашают гуманизм своим моральном кредо, они подразумевают, что в его основе лежит не разум, а скорее некое чувство, сродни религиозному верованию, что ли... Определённое состояние духа, при котором чувство гуманности является первоосновой всего.
  -- Вы имеете в виду гуманность, проявляемую не с целью повышения качества мяса, а из соображений самой гуманности?
  -- Именно, именно!
  -- Дорогой мой Цунареф! Неужели такой многомудрый и печальный козёл как вы на полном серьёзе мог когда-либо верить, что гуманность такого рода существует?
  -- К моему стыду - да. Я действительно верил!
  -- Но на каком основании?
  -- Да в том-то и дело, что без всякого основания. Я просто верил априори в беневолентность прямоходящих, поскольку сам был одним из них.
  -- Вы чувствовали и понимали, что причинить зло своему ближнему противно вашей природе, и думали, что и все остальные чувствуют то же что вы?
  -- Да нет... Скорее это было то что американцы называют "the benefit of the doubt". То есть, нет повода думать о ком-то плохо пока этот повод не появится.
  -- Что ж, вполне убедительно. Но к сожалению, мои жизненные обстоятельства утвердили меня в мысли, что прямоходящие - единственные существа, которые сознательно убивают своих жертв с особой жестокостью.
  -- Вы без сомнения правы, уважаемый Царандой. Но ваша правда - это только часть правды. Смешная вещь... В моём нынешнем обличье, и связанном с ним образе жизни, категории добра и зла в их прежнем значении потеряли для меня всякий смысл. Точно так же, гуманизм и жестокость, или выражаясь вечными словами, "добро и зло", представляются мне вовсе не первоосновой морали, как в прежней жизни, а всего лишь обыденными инструментами, которые прямоходящие применяют по мере необходимости.
  -- Надо же! Никогда бы не подумал, дорогой Цунареф, что рога, копыта и шерсть могут столь сильно изменить философское восприятие действительности.
  -- Увы-увы!.. Вся моя прошлая жизнь ушла на то чтобы войти в герменевтический круг. А теперь вот я неожиданно вышел из него на четырёх копытах и просто не знаю, что делать дальше...
 

***


 
  Митяй и Лёха сидели в последнем ряду в большом конференц-зале, где проходило общее собрание коллектива, и откровенно скучали. Генеральный директор закончил доклад, выдержал паузу, подождал пока утихнут вялые аплодисменты, после чего постучал по микрофону и провозгласил:
 
  -- А теперь я передаю слово для доклада нашему уважаемому главному технологу Пенькову Андрею Васильевичу.
 
  Сутулый долговязый мужчина в тёмном костюме, сильных очках и с залысинами, забрался на трибуну для докладчиков, раскрыл чёрную кожаную папку, откашлялся в носовой платок и заговорил в микрофон сипловатым надтреснутым голосом:
 
  -- Уважаемые дамы и господа! В своём докладе я хотел бы коснуться основных аспектов технологии убоя, которая, как уже ранее подчеркнул наш уважаемый генеральный директор, нуждается в дальнейшем совершенствовании. Мы ещё до настоящего времени - тут докладчик неожиданно кашлянул в микрофон, и мощные громкоговорители отозвались гулким воздушным ударом. - Прошу прощения... Так вот это... до сих пор мы всё ещё никак не прекратим полностью практику необоснованного убоя прямо с колёс.
 
  Главный технолог посмотрел в зал, затем с вопросительным выражением перевёл взгляд на генерального директора, и тот едва заметно кивнул. Докладчик расслабил морщины на лбу, набрал воздуха и продолжил:
 
  -- Так вот это... инструкция гласит, что убой с колёс можно производить только при соблюдении двух обязательных условий, а именно: расстояние между животноводческим хозяйством, где выращивались животные, и мясоперерабатывающим предприятием сравнительное небольшое, и животные прошли надлежащую предубойную подготовку по месту выращивания. В противном случае перед убоем животные должны выдерживаться некоторое время в загоне предубойного содержания. Там они получают передышку, необходимую для снятия стресса и восстановления сил после длительной транспортировки. Кроме того в этом случае легче добиться равномерной подачи животных на конвейер. Выстой должен составлять для свиней порядка 3 часов, для КРС не менее 4 часов, для овец...
  -- Слышь, Митяй, всё хотел тебя спросить. - зашептал Лёха.
  -- Ну, спрашивай, раз хотел.
  -- Тебя часто сны всякие снятся?
  -- Да почти что кажную ночь.
  -- А про что?
  -- Ды я чё их запоминаю, что ли!
  -- Ну какие-нибудь хоть помнишь?
  -- Так это... вот снилось недавно, как будто я на мотоцикле еду. Теперь уже не упомню, то ли на Урале, то ли на Ижаке, только знаю что с коляской. И вроде как подъезжаю я к переезду, ну ты знаешь, как из Аверино ехать, а там как на путя взъезжать сразу посля шлагбаума, колдобина имени Опарышева...
  -- Где Венька Опарышев на своей Ниве переднюю подвеску расхерачил?
  -- Ну да, ямина чуть не полметра глубиной. И я аккурат её колесом зацепил. Мотоцикл как тряханёт, и у меня верхний мешок нахуй лопнул, и вся картошка из него - в грязь. Ну я мотор заглушил, слез с мотоцикла-то и думаю: как же мне её теперь собирать, и тут вдруг раз! - и проснулся.
  -- А нахера ты картошку в Аверино покупал? - удивлённо задрал белесые брови Лёха, нахмурив покатый волчий лоб. - У них же там суглинок, картошка мелкая родится, червивая, и в погребе гнисть будет всю дорогу. В Плешаково надо покупать или в Еремеевке. Там пески, клубни растуть ровные, один крупняк, и чистые, одна к одной. И притом же и дешевше у них.
  -- Лёха, чудак ты человек! Это ж во сне!
  -- Ааа... ну ладно хоть, что во сне. А то я, может ты и взаправду попрёшься в Аверино за картошкой. Ну а ещё что тебе снится?
  -- Снится часто, как будто я бабу одну ебу, но не Таньку мою, а другую. Рыженькая такая, ногти крашеные, а глаза-а-а... короче, бессовестные у неё глаза! Танька-то всегда во время чё говоришь глаза закрывает, чтобы для скромности, а эта наоборот только ширше их разевает и знай подмахивает словно заведённая. Ебёшь её внаглянку, как жеребец, а она нет чтобы глаза-то прикрыть, а наоборот так на мене весело зырит, а то бывает ещё и подмигнёт. А глаза у ей синие-синие, водянистые и, ну ужасно наглые! Как будто она не только чё говоришь, а ещё и глазами ебётся... Блядь, короче! Ну а так вообще ништяк баба, ебать сочна - и всё как по взаправдашнему, вот только кончить в неё ещё ни разу не кончил. Всегда раньше просыпаюсь. Как проснусь - и сразу на Таньку лезу и в неё кончаю. Но с Танькой - уже совсем не то... скромная она у меня слишком.
 
  -- Загон предубойного содержания,- продолжал тем временем главный технолог,- оборудуется на основании инструкций и нормативов, разработанных органами санитарно-эпидемиологического контроля, отраслевыми институтами, а также с учетом тех норм, которые действуют в стране, откуда поставляется оборудование. Наиболее важные требования предубойного содержания касаются создания климатических условий в помещении, интенсивности освещения, используемого настила, а также конфигурации ограждений и проходов. Суть этих требований сводится к восстановлению нормального кровообращения у животного, релаксации после стресса, а также к созданию условий по предотвращению возможных травм и заболеваний непосредственно перед убоем.
 
  -- Это тебе не зря такой сон снится. Ты, Митяй, давно уже поди на блядки не ходил. Видать, пора.
  -- Остарели мы уже, Лёха, на блядки ходить. Четвертый десяток, как-никак. Пусть молодые ходят.
  -- Ладно тебе, старик, какие наши годы... А мне, Митяй, совсем другая ерунда снится. Как будто работаю я в убойном цеху, только я там не скотину забиваю, а народ.
  -- Ну тебе и галимые сны снятся, однако...Что, прямо в натуре - людей? Это типа, как у Гитлера евреев?
  -- Да я уж не знаю, евреев там или цыганов или ещё какую нацию, но людей забиваю всю дорогу...
  -- Чем забиваешь-то?
  -- Свиными пневмоклещами, чем же ещё!
  -- Ну а дальше?
  -- А дальше, Митяй, всё как обычно - технологический цикл...
  -- Какой? Ты скажи конкретно, балда! Полутуши? Четвертины? Крупный разруб? Обвалку-сортировку делаете? С отделением от кости или на кости? Готовый продукт идёт в охлаждение или в заморозку? Уж взялся рассказывать, Лёха, так и рассказывай! Чего сопли-то жевать?
  -- Ну значит так: сперва оглушаем человека в бухте, потом обескровливаем на горизонтальном столе, цепляем туши на конвейер, и они дальше идут по цеху. Сперва проходят грязную зону, там идёт зачистка и туалет туши, а потом в разделочный. Ну там сам знаешь - отделение ливера, распиловка, разрубка...
  -- Шкуру снимаете или зачищаете?
  -- Это кожу-то? Ну да, кожу снимаем. Забеловку делаем прямо во время обескровливания, на том же столе. А в цеху стоят машины барабанного типа, вроде наших, только получше.
  -- Кровь собираете техническую или пищевую?
  -- Пищевую. У нас под неё специальные емкостя. Наполняем - и сразу в заморозку.Я всё думаю, какая же зараза её потом пьёт?
  -- Головы чем отделяете - электропилой?
  -- Гильотиной, но сперва языки вырезаем малой электропилой и тоже складываем в отдельные емкостя на заморозку. А сами головы в чан, на утилизацию... Только, Митяй, не в технологии тут дело.
  -- А в чём?
  -- В том как всё это видится... Ведь оно во сне, а всё такое знакомое, все мелочи - вообще всё прямо как наяву. У некоторых людей лица тоже бывают знакомые, как будто я уже видал их где-то раньше.
  -- Где же ты их видал?
  -- Да ты чё, Митька, глупой? Конечно нигде я их раньше не видал! Это же всё во сне! Оно только кажется так, будто я их видал. - Лёха на мгновенье замолк, а затем неуверенно продолжил: - А вообще-то, кто знает... Может и в самом деле видал... В другом каком сне...
  Лёха опять замолк, а затем его взгляд ожесточился и углубился в себя, словно он усиленно пытался рассмотреть стенки своего черепа изнутри.
  -- Короче, забиваю я их не просто так, а обязательно по списку. У кажного человечка - свой номер. Я их по номерам выкликаю.Они, значится, подходят, одежду там, часы-кольца, всякие там украшения, перед забоем всё это с себе снимают и отдельно в ящики ложат. Всё так тихо, молчком, по-деловому. Ботинки к ботинкам, часики к часикам, колечки к колечкам... А по разделочному пройдёшь, и там тоже всё по отдельности расфасовано - в грязной зоне в одних чанах головы лежат, глазами на тебя лупают, в других - руки навалены, по щиколотку отрубленные. Которые руки бабские, сразу видно, у них ногти крашеные торчат. Дальше пройдёшь - там в чанах требуха, печёнки-селезёнки. Кишки тоже отдельно размачивают в чану, само собой. Воняють они, кишки эти, хуже чем у свиней...
  -- А чё ж им, Лёха, не вонять-то? Люди потому что едять всякое гавно, какое ни одна свинья жрать не станет, а уж чего они пьють, про это вообще молчу... Всё у тебе во сне как наяву... Не пойми ещё, где и сон, а где явь... Может, это я у тебя во сне, а твой человекоубойный комбинат - прикинь - наяву! А, Леха? - хохотнул Митяй.
  Лёха на мгновенье замер, а затем ошалело помотал головой и заехал себе по рёбрам костяшками пальцев, словно силясь проснуться.
  -- Да нет, Митька... вроде не похоже...
 
  Главный технолог оторвался от бумаги, сделал пару глотков воды из стакана и продолжил доклад:
  -- К боксу убоя животные направляются по специальным проходам и пандусам, которые проектируются таким образом, чтобы не создавать трудностей для животных и не послужить косвенной причиной травмы, которая может затруднить процесс оглушения и вызвать стресс у животного. Подгон животного осуществляется специальными погонными приспособлениями. В редких случаях используется электрошокер, в основном для того, чтобы успокоить слишком буйное животное и заставить его двигаться в нужном направлении. Как правило, это осуществляется специальными опахалами, особым направлением света либо с помощью виброплощадок. В любом случае, следует стараться использовать меньше шокирующих воздействий, чтобы не вводить животное в стресс, из которого оно выходит слишком долго.
 
  -- Лёха, а как же ты людей глушить в бухту загоняешь? Они же поди орут, упираются? Обсираться должны от страха! Чай ведь не овцы, всё понимают!
  -- Вот как раз, Митяй, в том всё и дело, что и не упираются они совсем! Идут мужики, бабы, детишки... Тихо так, молча, как будто так и надо. Зайдёт в бухту, встанет и в глаза мне смотрит жалистно - на, мол, бей! Ну, я это - шарахну его клещами - упадёть, только что руки-ноги дрожат мелко. Когда овцу или свинью глушишь, у ей так же ноги дрожат. Бывает иногда что покорчится, поблюёть, да и опять встанет. Поднимется, встанеть кое-как - ножки-то подламываются - и опять мне в глаза смотрить, ждёть когда я его добью. И всегда всё молчком, ну разве когда застонет, а так бы кто хоть раз слово молвил... Ну я его - хрясь! клещами по второму разу, чтобы долго не мучился, и тут же следующему говорю чтобы готовился. А этого подъёмником зацепляю, ложу его сразу на стол, дисковым ножом ему по шее чикну, чтобы кровь отворить, и пока забеловку сделаю, как раз вся кровь в поддон стекёт, а там уже ёмкостя подставлены. Потом этого уже готового цепляю на конвейер - и следующего приходую... И так всю ночь... Я сперва внимания особого не обращал, а потом стал мне этот сон надоедать. Ну куды это - кажную ночь людей убиваю! Верка из-за этого меня теперь шугается, как будто я зверь какой. Боюсь кабы она в один день не собрала детишек и к родителям не ушла. Я же её порешу тогда, а потом и себя заодно.
  -- А к докторам ты с этим не пробовал?
  -- С этим? Ты чё, Митяй! Это же чернуха! Они меня с ней сразу в дурку упрячут!
  -- Да ладно тебе, прямо сразу в дурку... Может, просто таблетки какие дадут. А давно тебя эта чернуха одолевает?
  -- Да примерно с год. Я уж и водку с прополисом пробовал, и пустырник с валерьянкой у жены пил, а недавно даже к бабке Щелбанихе ходил заговариваться.
  -- Ну знаю. Витька Андронов к ней бегал от водки избавляться. Помогла. Две недели не пил вообще ни грамма, а то кажный день ходил бухой. А тебе как, помогла?
  -- Не, Митяй, мне ни фига. Она меня как увидала, сразу с лица поменялась и велела идтить взад, и деньги брать не стала. А когда я с её дома вышел, она через весь двор за мной шла и какой-то там водичкой мой след кропила. Видать боялась, что моя чернуха и на неё перекинется.
  -- А знаешь, Лёха, может тебе и взаправду кого-нибудь убить, а?
  -- Дык, Митяй, и так уже убиваю кажин день, и наяву и во сне! Куды же ещё больше?
  -- Это всё - не то. Скотину током глушить - это не убивство, это обыкновенный забой. В нём чего для души? Да ничего! А ты вот чего: ты убей по-настоящему. Так чтобы душу в тебе всю перевернуло. Может быть, душа посля того как перевернётся, уляжется как-нибудь более подходяще, и пройдёт твоя чернуха. Понял али нет?
 
  Лёха внимательно посмотрел на товарища, но сразу ничего не ответил. Между тем главный технолог возвестил в микрофон:
  -- Убой скота и разделка туши состоят в основном из следующих операций: оглушения, обескровливания животных, съемки шкуры или освобождения ее от волосяного покрова, отделения головы и конечностей, извлечение внутренностей, распиловка и туалета туши. На мясоперерабатывающем комплексе "Мервинский" животных, в том числе крупный рогатый скот, свиней, овец и лошадей, оглушают электротоком. Для оглушения КРС требуется напряжение от ста до ста шестидесяти вольт при длительности воздействия двенадцать-тринадцать секунд, соответственно для телят и овец шестьдесят - семьдесят пять вольт и от двух до пяти секунд, и для свиней шестьдесят - семьдесят пять вольт и пять-восемь секунд. После оглушения животное извлекается из бокса и производится обескровливание. Во избежание травмирования оглушенных животных перед боксом на полу устанавливается деревянный настил.
 
  Неожиданно Лёха глубоко вздохнул, распрямил спину и с выражением твёрдой решимости в глазах саданул своего приятеля основанием кулака сверху по бедру.
  -- Это за что меня так? - поморщился от удара Митяй.
  -- А за правду! Прав ты, Митяй. Надо убить, я и сам давно чувствовал. Как ты думаешь, кого в жертву принести?
  -- Жертву? Какую ещё жертву?
  -- Ну это... я когда малой был, всё книжки про старину любил читать. Как они жертвы всякие разным там богам приносили. Когда животных, а когда даже и людей. Ну там, рабов, пленных, даже своих детей. Вот такую.
  -- Ааа... Такую жертву - это без проблем. Вот я однажды такую жертву... Короче, знаешь, Лёха, я ведь однажды, пацаном ещё, целый мир погубил!
 

***


 
  -- Простите, я, вероятно, не должен об этом спрашивать... Это ужасно бестактный вопрос, уважаемый Цунареф, и всё же... Вам не жалко свой народ? - поинтересовался безоаровый козёл.
  -- Дорогой мой Царандой, "жалко" - это совсем не то слово, которое хоть как-то уместно в данном случае. "Летай ли ползай, конец известен", кажется так выразился классик, не правда ли? Так вот, мой народ - это типичные обыватели. Таковыми они были в прежней прямоходящей жизни, таковы они и теперь. Ничего не изменилось. Вы только послушайте, о чём они говорят.
  Оба замолчали, прислушиваясь к разговорам в овечьем стаде. Овцы выражали недовольство отсутствием еды, неприятным вкусом местной воды, жаловались на усталость после долгой тряской дороги. Давешний баран, первым напившийся из поилки, предлагал обратиться к Вождю с предложением написать петицию с жалобой на отсутствие корма и немедленно передать её со всеми подписями местному руководству. Два интеллигентных барана вели высокопарную беседу о необходимости соблюдения гражданских прав личности в обществе, и особенно прав сексуальных меньшинств. Пожилой валух рассказывал нескольким баранам помоложе как он тюнинговал бимеры и мерседесы в прошлой жизни. Те ровным счётом ничего не понимали, поскольку ни в одной из прошлых жизней не были прямоходящими, но всё равно кивали с важным видом. Одна овца - редкостно стервозного вида - выговаривала своему мужу:
  -- Я так хотела эту шиншилловую шубку, я так о ней мечтала! Три года копила деньги, обшаривала твои вонючие карманы, таскала деньги из сумочек у подруг, экономила на всём, просила, хитрила, унижалась. А ты, мерзавец, алкоголик, взял и отдал мою мечту, моё сокровище каким-то проходимцам за ящик водки, баран пустоголовый!
  -- Да на кой ляд тебе эта шуба теперь нужна! - сипло басил в ответ приземистый колченогий баран. - На тебе вон и так своя шуба теперь растёт. - и хрипло хохотнул. - Гляди кабы кто её с тебя не содрал!
  -- Ах, ты опять об этом! Я этого слышать не хочу, я об этом знать ничего не желаю! Это тебе, баран, всё равно, на двух ногах ходить или на четырёх. Тебя раньше стригли за деньги, а теперь стригут бесплатно, вот для тебя и вся разница. А я женщина тонкая и с понятиями. Я... я есть хочу-у-у! Живо найди мне какую-нибудь еду, изверг, негодяй!
  -- Где же я её тут найду?
  -- Вот ты всегда такой недотёпа - что на двух ногах, что на четырёх! Баран, остолоп, сил моих нет! Отвернись, видеть тебя не хочу! Куда ты повернулся, олух, не видишь, что я с тобой разговариваю?
 
  -- Дамы и господа! - обратился Царандой к стаду. - Позвольте мне рассказать вам в двух словах о цели вашего приезда к нам на мясокомбинат и о вашей дальнейшей судьбе.
  -- Бе-е-е-е-е! - откликнулись овцы - Не надо о судьбе-е-е-е! Лучше скажите, когда будет еда-а-а-а.
  -- Да-а-а, да-а-а-а! Когда же будет еда-а-а-а?!
 
  Два почтенных козла выразительно глянули друг другу в глаза и сокрушённо затрясли бородами.
  -- Каждый раз одно и то же... - с тихим отчаянием прошептал Царандой. - Никак не возьмут в толк, что они сами уже еда. Пройдёт ещё немного времени, и я опять поведу это мясо на убой... И оно пойдёт! - безоаровый козёл тяжко вздохнул и низко опустил рога. - Как они так могут? Как вообще такое возможно?
  -- Они - просто обыватели, не сознающие ни сходства, ни различий. - отвечал винторогий патриарх. - И почему вас удивляет, что они таковы, будучи парнокопытными, и не удивляет, что многие из них были точно такими же прямоходящими? Прямоходящих тоже часто посылают на убой, и они безропотно идут.
  -- Вы правы, уважаемый Цунареф. Действительно, чему тут удивляться... Но позвольте мне восхититься силой вашего духа. Знать, что твой народ рано или поздно пойдёт на убой... Знать, что он никогда не осознает своей конечной участи ... Знать, что никто из них не испугается, не задумается, не попытается спастить... Знать, наконец, что никто из них поэтому и не заслуживает лучшей участи! Знать всё это, и тем не менее водить за собой по горам это живое блеющее мясо, быть его вождём...
  -- Вы преувеличиваете, любезный Царандой. Ваш ужас и проистекающее из него восхищение моими заслугами - это типичные судороги загнанного в угол экзистенциализма, хотя я абсолютно уверен, что вы не читали ни Гуссерля, ни Хайдеггера, ни Дильтея, ни даже столь модных Бердяева и Кьеркегора.
  -- Вы правы, уважаемый Цунареф. Не читал. Зато я читал Ясперса и Сартра.
  -- Так забудьте их, голубчик! Забудьте поскорее. Нет никакой экзистенции у прямоходящих, как нет её у парнокопытных. Свобода, трансценденция, нравственность, преодоление метафизики... Всё это выдумки! Есть только одна единственная правда, от которой никуда не уйти - это неизбежный нож в конце бараньей жизни. Всё предопределено в этом мире... Так что освободите свой ум от химеры, уважаемый коллега, и живите спокойно. И поймите одну простую вещь: вождь - этот тот, кто ведёт народ к великим переменам. Вот вы, достопочтенный Царандой, вы, без сомнения, вождь, потому что очень скоро вы поведёте мой народ туда, куда вели свои народы все великие вожди - на убой. А я не вождь, я обыкновенный вожак, потому что я просто ходил по горам и долинам и позволял баранам и овцам следовать за мной и нагуливать мясо.
 

***


 
  -- Как же это ты, Митяй, целый мир погубил? А ну расскажи!
  -- А ты точно уверен, что тебе это знать надо? Если я скажу, тебе обратного хода уже не будет.
  -- Ну и ладно! Всё равно, куды хуже-то...
  -- Что ж... Тады слушай.
 
  Лёха приблизил ухо к лицу рассказчика, но тот неожиданно замолчал и углубился в себя. Видно было, что мысли его улетели очень далеко из зала, наполненного профессиональными убийцами, где в насыщенном мясными испарениями воздухе звучали речи о совершенствовании технологии убоя. Взгляд Митяя, устремлённый в пространство, просветлел, а лицо расправилось и словно бы помолодело на много лет.
 
  -- Помнишь, Лёха, как мы пацанами по деревне гоняли? - спросил Митяй с неожиданной детской улыбкой на суровом, словно высеченном из камня лице. - Филоновский монастырь помнишь, где мы в войну играли? Как на стену лазили? А как ещё в подвале скелет раскопали, Васька Печёнкин с черепушкой по деревне бегал, девок пугал? Помнишь?
  -- Ну помню. А ты это к чему?
  -- А потом Ермаков, тогдашний директор совхоза, помнишь, кирпича ему не хватило коровник достроить, и он сообразил Филоновский монастырь растресть на кирпичи?
  -- Помню. Мы всей деревней ходили смотреть, как его взрывали.
  -- Правильно. Я тоже тогда со своими бегал смотреть. А потом Витька Прохоров на К-700 с прицепом кирпич со щебёнкой вывозил, помнишь?
  -- Ну помню, помню! Витька в позапрошлом годе от белой горячки помер. И чего?
  -- Так вот, один раз после проливного дождя прицеп с кирпичом так завяз в грязе, что Витькин трактор закопался по днище, его потом двумя Т-75 вытягивали. А когда вытянули, осталась здоровая такая яма, почти что в человеческий рост.
  -- Это где?
  -- Ну как от Филонова ехать, там где щебень кончается, дальше грунтовка, сразу за лесопосадкой.
  -- Да там вроде давно всё заровняли... Ну ладно, короче чё там с этой ямой?
  -- С ямой-то? А помнишь, нам в школе всё говорили, что бога нет, что всё это враньё и как это... опиум для народа? Теперь-то наших детишек уже совсем по-другому учат. А я тогда, хоть и пацан ещё, но в сомнении пребывал. Если бога нет, думаю, то для кого же прежние люди монастырь построили? Чё они, совсем дураки были что ли, зря стойматериал переводить, если бога в натуре нет? А тут вот взяли и взорвали. Ну я и думаю себе: чё, теперь все сильно умные стали? Вроде, непохоже... И стало мне тогда, Лёха, шибко интересно...
  -- Интересно что?
  -- Интересно, как же оно на самом деле. Ведь смотри! Монастырь взорвали - порушили, значит, то что богу принадлежит. А когда щебёнку вывозили, и сделали ту яму нечаянно. А туда дождевая вода налилась, потом кувшинки выросли, лягушки откель-то прискакали, жуки-плавунцы набегли, паучки там, водомерки всякие, короче до хрена развелось там всякой мелкой живности. И ведь если подумать, то вся эта поебень с ножками, с крылышками - она ведь такое же как мы население. Также живут, друг дружку любят, детишек рожают, один другого жрут, и дальше своей лужи ничего не знают. Я кажный день посля школы бегал на них смотреть. Чудно... Не было ничего, и вдруг - целый мир, прямо из ниоткуда. И всё в одной нечаянной яме, которой и быть то не должно!
  -- Почему же это её быть не должно?
  -- А ты подумай, Лёха. Ведь если бы народ точно знал, что бог есть, никто бы монастырь не взорвал. Значит и Витька бы щебень не возил, и не пострял бы его трактор посередь дороги. Значит, и ямы бы не было. А раз бог себя не предъявляет, так и монастырь взорвали, тогда и яма у дороги появилась. Но ты вот мне что ответь: кто в энтой яме целый мир устроил? Ведь не сам же он! Сам по себе-то и чирей не вскочит!
  -- Не знаю я, Митяй...
  -- И я, Лёха, тоже не знал. А потом понял я, в чём дело! Хоть и глупой ещё, пацан, а понял одним махом, и так крепко, словно как будто молнией меня ударило.
  -- Что же ты такое понял?
  -- Обиделся бог на нас! Обиделся, что мы об нём забыли и решил с нами больше дела не иметь. И сотворил он себе для утешения этот мир малый в той самой луже, населил его энтими козявками, и всю свою благодать теперь им отдаёт. Вот тогда-то я и понял, что делать надо.
  -- И чего?
  -- А вот чего. На следующий день заколол я школу, взял отцов мотоцикл, в коляску двадцатилитровую канистру с соляркой забросил - и к яме. Ну, зафигачил я в эту яму все двадцать литров соляры, а сам рядом стою и паклю поджигаю. Эти все жучки-паучки, хуечки, водомерки и прочие мандовошки даром что маленькие, а сразу жопой учуяли, что пиздец близко. Как они ломанулись спасаться! Ножками блять сучать, крылышками стрекочуть, друг через друга внавалку лезуть, друг дружку давють, удирають наперегонки! И тут я раз, и с другой стороны горящую паклю хлобысть прямо в соляру. Тута она сразу ка-а-ак па-а-алыхнё-ёт! Короче, сжёг я живьём всю эту пиздобратию, а сам стою рядом и смотрю, как оно всё скорченное дымится. И чувствую, как будто у меня внутре тоже словно всё огнём выжгли... Был целый мир, и жили в нём все энти хуетнюшки тесно между собой, в спорах и в согласии, и тут вдруг херак! - и всех разом пожгли живьём, никого не осталось. Вот так когда-нибудь наступит день, и бог нас тоже всех нахуй пожгёть, когда мы ему настоебеним, а потом уйдёть и даже на пепел не взглянеть...
  -- Да прямо тебе, сожгёт... Чё ж до сих пор не сжёг? Ты вон к попу Аркадию, тот что в Новопречистенской церкви служит, с поллитрой сбегай... Он тебе всё расскажет.
  -- В Новопречистенскую пусть бабки ходят замаливать, что в молодости наблядовали. Поп Аркадий - он на службе. А человек служебный, он тебе никогда правду не скажет, а скажет то, что ему начальство говорить велит. А начальство у него не бог, а митрополит.
  -- Да кобель с ним, с митрополитом... ты говори чё дальше было!
  -- А дальше, еду я, Лёха, обратно домой на батином Урале, пацан ещё, рулить тяжело, коляску-то на ухабах заносит, а меня от радости так всего и распирает: воротил я бога обратно людям!
  -- Ну и как, воротил что-ли?
  -- Ждал я долго, Лёха, от бога весточки, да так и не долждался. Правда через год у того коровника, что из монастырского кирпича построили, стена рухнула, и крыша провалилась внутрь. Пять коров убило, одной ногу оторвало, её тоже забили прямо там же, и ещё это - Савелию Ефимкину... ну, Пашки Ефимкина отцу - он как раз там скотником был - хребёт балкой переломило. Он потом в районной больнице помер через три недели. Вот тут-то и понял я, что зазря я тех мандовошек пожёг, и что оставил нас бог уже навсегда. Если бы бог и вправду вернулся, он бы первым делом мне хребёт переломил! А то, Пашкиному отцу, да через год.... Вообще, Пашкин отец-то тут с какого боку?
  -- Откуда ты знаешь, Митяй! Как ты могёшь за бога думать? А можеть, он всю деревню за тебя наказал и захуярил по кому пришлось! И пришлось как раз по Пашкиному отцу. Ты об энтом не думал?
  -- Да ладны тебе! Там потом следователь приезжал и дознание делал. Ну и оказалось что каменщики из авдеевской бригады, какие кладку ложили, попиздили весь цемент четырёхсотой марки и налево продали - на водку они так калымили. А мы-то всё думали, чё это Авдеев всю дорогу пьяный, и вся его бригада тоже в дребодан? На какие-такие деньги? А они вона... И кладку положили пьяную, почти что с одним песком заместо раствора. Так и чё ж ей было не завалиться? Так что всё, Лёха. Не вернётся к нам бог никогда. Таперича каждный должон думать сам об себя. И тебе тоже надо жизнь свою решать самому, ни на кого не надеяться.
  -- Дык, Митяй, я же только сейчас решил.
  -- Нет, Лёха, не всё ты ещё решил. Ты главного не скумекал, что мы все живём не по правде. Оттого тебе и чернуха снится. А ты возьми и дойди до конца. Найди себе жертву, как ты сам сказал, и убей её правильно, так как надо. Один раз сделашь как правильно, и тогда поймёшь, как у тебе внутре всё было неправильно, и как во всей жизни тоже всё неправильно. Ну, ни себя, ни жизнь переделать конечно нельзя, но легче стать всё равно должно. Так что давай, принеси, Лёха, жертву. Глядишь, и чернуха твоя пройдёт.
  Лёха выразил своё согласие с мнением приятеля новым энергичным тычком кулака в его бедро.
  -- Да заебал уже, блин, кулаком-то тыкать... - беззлобно ругнулся Митяй, вернув тычок приятелю в бок. Лёха молча принял солидный кулак товарища слегка хрустнувшими рёбрами, и при этом не только не поморщился, а наоборот - блаженно осклабился, обнажив крупные жёлтые клыки, наподобие волчьих.
 
  Между тем докладчик, сделав очередной глоток воды из стакана, продолжил:
  -- Крупный рогатый скот обескровливают следующим образом: закольщик делает по передней линии шеи разрез шкуры длиной тридцать-тридцать пять сантиметров, затем отделяет небольшую часть пищевода от трахеи и накладывает на него лигатуру. Наложив лигатуру, он вводит через разрез шкуры по направлению вперед к грудной клетке нож, вскрывает одновременно переднюю аорту и переднюю полую вену. Снимают шкуры с туш сразу же после обескровливания, быстро, не допуская при этом порезов шкуры, повреждения мышечной ткани, оставления на шкуре прирезей и загрязнений.
  -- Шкура... сука... убью... зарежу, блядь!.. - неожиданно прохрипел Лёха, и глаза его зажглись злобным жёлтым огнём, как у матёрого волка. На его сжатых веснушчатых кулаках бугристо вздулись тёмные вены. Несколько сидящих недалеко работников с беспокойством оглянулись на голос. Забойщик медленно разжал пальцы рук и с трудом пригасил страшный волчий блеск в глазах.
 

***


 
  -- Ну что, дорогой коллега... Где-то через час мне надо будет приступить к своим обязанностям проводника. Кстати, для справки, пропускная способность нашего убойного цеха примерно сто голов в час. А пока есть время, не могли бы вы рассказать о вашей прошлой жизни?
 
  -- С удовольствием, уважаемый Царандой. В прошлой жизни я заведовал кафедрой философии в академическом учреждении, под названием "Институт Системных Исследований Российской Академии Наук". В работе учёного основное время занимает - увы - всяческая рутина. Я тащил на себе кучу аспирантов, регулярно утверждал план работы диссертационного совета, каждый третий четверг проводил заседания Учёного совета, пробивал гранты на исследования. Но была и светлая сторона. Я писал статьи в "Психологический журнал" и кучу других изданий, отечественных и зарубежных. Ездил на конференции в Европу и в США. Изучал всевозможные материалы по проблеме гуманистического развития человека и общества. В частности, пытался проследить этапы эволюции психологии индивидуализма и его влияния на различные аспекты жизни. Если хотите, могу прочитать вам краткую лекцию на эту тему.
 
  -- А что, валяйте! Вы наверное будете единственным в мире учёным козлом, читающим бле-е-е-е-кцию в своём настоящем виде. Все остальные непременно маскируются под прямоходящих, когда блеют в микрофон.
 
  -- Да, что называется, не в бровь а в глаз. - потряс Цунареф длинной бородой. - Действительно, учёные козлы... хм... блеют в микрофон... Итак, индивидуализм... Как вы догадываетесь, уважаемый Царандой, индивидуализм не является исключительным свойством прямоходящим. Они унаследовали его от "братьев меньших", как они снисходительно выражаются. Сильные отбирают у слабых пищу и самок. Слабые погибают. Сильные выживают и дают сильное потомство. Жизнь торжествует благодаря законам природы. В основе этого процесса лежит индивидуализм, то есть приоритет собственных потребностей особи над потребностями другой особи. Такая форма поведения несомненно приносит пользу в дикой природе. Давая возможность сильному выжить ценой жизни слабого, она укрепляет популяцию и вид в целом.
 
  -- Но прямоходящие не живут в дикой природе, дорогой Цунареф.
 
  -- Совершенно верно. Прямоходящие - единственные существа, построившие собственную среду обитания, отделившую их от природы. Многие другие виды живых существ тоже являются строителями. Но внутри их строений, будь то бобровые хатки, лисьи норы, осиные гнёзда, пчелиные соты, паучьи сети, коралловые рифы... в их строениях действуют всё те же законы природы. Муравейник в джунглях является частью джунглей, не правда ли? И паутина в лесу является частью леса. А вот то, что построили прямоходящие, отчуждено от природы и противопоставлено ей, и поэтому законы природы там действуют превратно. Вы конечно знаете как называется это строение прямоходящих, любезный Царандой?
 
  -- Ну разумеется. - усмехнулся безоаровый проводник. - Цивилизация...
 
  -- Да, увы! Цивилизация... Она извращает законы природы, разделяя вещи, неразделимые в природе. Раньше всех она варварски разорвала великолепную гармонию мироздания, естественно и слитно ощущаемую всеми живыми существами, на две раздельные и совершенно бессмысленные вещи - знание и веру. Когда бесполезность такого деления стала очевидна, прямоходящие попытались исправить ошибку, а на самом деле усугубили её, разделив знание на факты, логику, причинность, статистику с корреляцией и прочие штудии. Веру разделили ещё глупее - на конфессии, конгрегации, догмы, ритуалы, обряды и тому подобные глупости. Итак, если исключить из рассмотрения все прочие традции и принимать во внимание одно только христианское знаковое поле, то по одну сторону гносеологической пропасти находятся апостольские писания, Фома Аквинский, блаженный Августин и на закуску Ансельм Кентерберийский, а по другую её сторону - Аристотель, Декарт, Рассел, Витгенштейн, Хомский, Фреге и наконец Гёдель, который вбил последний гвоздь в гроб дискурсивного подхода к познанию реальности...
 
  -- А что такое "дискурсивный"?
 
  -- Дискурс - это коммуникативный акт, включающий в себя некий текст и ряд экстралингвистических факторов.
 
  -- А что такое "экстралингвистические факторы"?
 
  -- Это реалии, существущие вне языка. То есть, они существуют, но поскольку они существуют вне языка, то следовательно рассказать о них с помощью языка я не могу, и никто не может, вы уж не обессудьте.
 
  -- А как же Гегель, уважаемый Цунареф? Помните в "Феноменологии духа" он писал: "знанию нет необходимости выходить за пределы самого себя, где оно находит само себя и понятие соотвествует своему предмету, а предмет - понятию". А теперь вот толкуют про какие-то экстралингвистические факторы...
 
  -- Гегель... А что, собственно, Гегель? Всю жизнь пробултыхался в болоте, которое сам же и вырыл в промежутке между знанием и верой. Вырыл и наполнил трясиной, которую он назвал диалектикой. Разумеется, купание в этом болоте не сделало прямоходящих счастливее, и тогда они раздробили всё уже окончательно - логический позитивизм, прагматизм, физикализм, функционализм, когнитивизм... Чем дальше в лес, тем мельче осколки, и составить из них осмысленную мозаику уже никому и никогда не удастся. Вот и всё что я могу сказать по поводу истории философии.
 
  -- Да, уважаемый Цунареф. Постоянное хождение на задних ногах даром для мозгов не проходит. - с грустью подытожил четвероногий проводник. - Постойте! А Кастанеда?
 
  -- Кастанеда? - усмехнулся винторогий философ. - Ах, ну да, Кастанеда! Читать довольно занимательно, но сути вещей он не меняет. Просто это чтиво вымывает отраву цивилизации из сознания прямоходящего и погружает его в пустоту. Но заметьте - на выходе из этой пустоты всё те же проблемы. Вот если бы Кастанеда дал возможность прямоходящим встать на четыре ноги и навсегда убежать в леса и в горы, подальше от цивилизации, тогда другое дело.
 
  -- Лесов не хватит. - заметил Царандой, задумчиво покачав рогами.
 
  Цунареф вздохнул и отрицательно помотал бородой вправо-влево:
  -- По дороге в лес прямоходящие естественным образом бы друг друга перегрызли. Оставшимся в живых лесов вполне бы хватило. Беда в том что естественной грызни у них как раз и не происходит. Цивилизация извращает законы природы. Она создаёт власть, которая даёт силу слабым и лишает её сильных. Например, диктатор, будучи ледащим бессильным старикашкой, может погубить тысячи здоровых молодых граждан, протестующих против его правления. Молодые и сильные солдаты могут в любой момент стать жертвой престарелых политиков с дряблыми больными телами, которые посылают их умирать за чужие интересы. Можно привести ещё массу примеров, как цивилизация приводит к тому что сильные особи становятся жертвами слабых, чего в природе никогда не бывает. Но эта опасность - всего лишь Сцилла. Харибда хоть и менее очевидна, но гораздо страшнее, и называется она словом "гуманизм". Гуманистическое общество - это популяция, в которой здоровые и сильные особи должны кормить, лечить, ублажать и продлять жизнь увечным особям с тяжёлыми наследственными болезнями, дряхлым старикам, неизлечимо больным, инвалидам, сумасшедшим и прочим биологическим отходам. Оно вынуждено тратить огромные средства чтобы содержать опасных преступников в местах заключения пожизненно, потому что гуманизм не позволяет применить к ним смертную казнь. Вы не задавали себе вопрос, уважаемый Царандой, с какой целью современное общество решило содержать и обслуживать всю эту смердящую биомассу вместо того чтобы дать ей умереть и сгнить, как это происходит в природе? Ведь допустим в той же Спарте как-то обходились и без этого?
 
  -- Ну, вероятно, это и есть проявление той самой философии гуманизма, о которой мы с вами недавно беседовали.
 
  -- Ошибаетесь, дорогой коллега. Никаким гуманизмом здесь и не пахнет. Это всё тот же природный индивидуализм, только цивилизация вывернула его наизнанку. Цивилизация избавила прямоходящих от необходимости бороться за жизнь каждую секунду, как это происходит в дикой природе. Но это достижение вовсе не убило животного страха прямоходящих за свою жизнь, данного им природой для выживания, а только перенесло этот страх из настоящего в будущее. Индивидуализм прямоходящих распространяется неизмеримо дальше во времени чем индивидуализм всех остальных существ, и по этой причине изменил своё обличье до неузнаваемости. Например, белка может натаскать себе в дупло орехов на всю зиму, чтобы съесть всё в одиночку. Но ни одной белке не придёт в голову предложить беличьей стае создать фонд социального страхования и отчислять в него некий процент орехов из своей добычи чтобы кормить, например, белок, ослепших по старости. Ослепшая белка должна умереть, таков закон природы. А прямоходящие придумали такой вид общественной кооперации как страхование и пенсионное обеспечение и нашли таким образом способ обмануть природу. Но что является движущей силой этой кооперации? Вы думаете, гуманизм? Нет, это индивидуализм, который в сочетании с кооперацией становится так похож на гуманизм, что многие принимают его за таковой и даже выдумывают на сей счёт разнообразные теории.
 
  -- Кьеркегор? Швейцер?
 
  Винторогий философ почесал рогами спину, переступил с ноги на ногу и иронически поморщился:
  -- Ну да... Швейцер, Кьеркегор... Всё пустое! Когда закрома у общества пусты, никакого гуманизма просто не может возникнуть ибо он экономически несостоятелен. Голодоморы на Африканском континенте, а кстати и поближе к нам, на Украине подтвердили это экспериментально. Когда свирепствует голод, сильный пожирает запасы слабого, а часто и его самого, чтобы выжить. Гуманизм появляется только рука об руку с благоденствием. И тем не менее, благоденствие - это самое страшное испытание для живого существа. Стоит ему продлиться достаточно долго, как насыщение сменяется пресыщением с его неизбежным декадансом и непреодолимой тягой к порочному образу жизни. Если в начальной стадии благоденствия обществу свойствен здоровый гуманизм, то есть стремление помочь всем несчастным, то в период декаданса на ему смену приходит то что я назвал термином "ультрагуманизм". Последний есть не что иное как воинствующий истерический индивидуализм, проявляющий необыкновенное сочувствие ко всем недавно амнистированным и потому модным порокам и нездоровый интерес к практикующим эти пороки дегенератам. Гуманизм в эпоху декаданса означает не сочувствие несчастным и обделённым и стремление им помочь, а всеобщее подчинение неизвестно откуда взявшемуся требованию не просто терпимо, а с любовью и с искренней симпатией относиться к носителям всевозможных пороков - наркоманам, проституткам, больным спидом, порноактёрам, педерастам, лесбиянкам, алкоголикам, обитателям трущоб и гетто, желающим все как один стать звездами рэпа... Это требование называется политической корректностью. На законченных подонков, например, на педофилов, насильников и серийных убийц политическая корректность пока распространяется только частично - то есть, их нельзя повесить без суда на ближайшем дереве, а необходимо потратить кучу денег сперва на следствие, потом на суд, и наконец на гуманное содержание в тюрьме. Зато лица этих подонков круглые сутки не сходят с экранов телевизоров, а написанные ими мемуары издаются и приносят миллионные прибыли. Больше всего страдает от этого наиболее здоровая и жизнеспособная часть общества, на которой паразитирует вся эта саранча. Она изнемогает под бременем налогов, но никому до неё нет дела.
 
  -- Вы правы. Кстати, налоговые деньги начинают тратить весьма пикантным образом. Например, на силиконовые груди для женщин-военнослужащих. Или на помощь сексуальным меньшинствам в развивающихся странах.
 
  -- Совершенно верно. Налоги уходят на создание дегенератам наилучших условий для удовлетворения их пороков. Все смотрят на их лёгкую безбедную жизнь, и довольно скоро наступает момент, когда нормальные люди хотят стать дегенератами и жить как дегенераты. Дегенерация становится нормой жизни.
 
  -- А ещё, дорогой коллега, некоторые новоявленные гуманисты жалеют зверюшек и не хотят их кушать.
 
  -- Всё их вегетерианство показное - они вопят о нём для печатных изданий и телепрограмм. Чтобы добиться известности в наше время, лучше всего, конечно, быть не вегетерианцем, а педерастом. Но если человек физически не способен стать педерастом, то ничего другого не остаётся как стать вегетерианцем. Надо же хоть чем-то отличаться от нормальных людей, если таково требование времени! Однако, заставьте этих вегетерианцев всерьёз поголодать - и они мигом озвереют и сожрут нас обоих живьём вместе с рогами и копытами. Создаётся впечатление, что под любое модное извращение прямоходящие немедленно подводят идеологическую базу, после чего на него смотрят уже не как на извращение, а как на пример для подражания. Цивилизация вообще отличается тем, что даёт элегантное и культурное название любому проявлению животных чувств и раздувает его до уровня глобальной идеи.
 
  -- Особенно когда дело касается секса... - многозначительно заметил Царандой.
 
  -- Это правда. Именно старина Фрейд, а никакой не Маркс, впервые обратил внимание на то что корни любой самой высокой идеи всегда утопают в навозе бытия. Маркс же сосредоточился лишь на одном аспекте бытия - производстве и распределении материальных благ. В определённой степени он был прав: количество материальных благ у прямоходящих определяет, какие свои животные чувства они поднимают на уровень главенствующей идеологии. Когда у них достаточно запасов, они провозглашают гуманизм и помогают тем кто не способен позаботиться сам о себе, чтобы самим иметь право на аналогичную помощь. Когда же запасы истощаются, торжествует звериный индивидуализм, и каждый спасается в одиночку. Характерно что у прямоходящих имеется веками выработанная мораль, которая весьма пафосно оправдывает любые взаимосключающие чувства и поступки, как самые добрые так и самые чудовищные.
 
  -- Значит, дорогой Цунареф, вы начисто отрицаете существование доброго начала в прямоходящих?
 
  -- Конечно нет, любезный Царандой. Некоторые прямоходящие вполне способны искренне пожалеть ближнего, помочь, а иногда и поделиться последним. Изредка встречаются даже такие кто способен пожертвовать собой ради других. Но речь о том, что формальный институт гуманности в обществе прямоходящих основан не на этой спорадически проявляемой жалости, а на голом расчёте: если ты отдаёшь обществу некоторую часть своих доходов на поддержку нуждающихся, то оно поддержит тебя, когда ты сам окажешься в их числе. Когда этот расчёт более не оправдывается, гуманизму приходит конец.
 
  -- В общем-то, уважаемый Цунареф, я нахожу это вполне справедливым. А вы?
 
  -- Разумеется, и я тоже. Кстати, совсем недавно психологи доказали экспериментально, что идея справедливости имеет всего один источник - сравнение собственной удовлетворённости жизнью со всеми остальными. Любому прямоходящему представляется несправедливым испытывать страдания в то время как остальные наслаждаются жизнью, хотя обратное не верно. Стремление уравнять степень страданий и удовольствия в обществе как раз и трансформируется в глобальную идею справедливости. Следует заменить, что справедливость - это нулевое решение индивидуализма, глубоко вынужденная вещь. Ведь на самом деле каждый хотел бы получать намного больше чем отдаёт и наслаждаться жизнью много больше чем все остальные. Но при этом возникает конфликт, в котором можно потерять всё, в том числе и собственную жизнь. Потому необходимо согласие, то есть, по выражению классика, "продукт при взаимном непротивлении сторон". И этот продукт, это согласие прежде всего требует...
 
  -- справедливого распределения материальных благ. - закончил фразу Царандой.
 
  -- Именно! Но тут наши старшие братья по разуму упираются в дилемму эффективности и справедливости. И придумывают как минимум четыре подхода к решению проблемы - эгалитарный, роулсианский, утилитаристский и какой последний, не напомните?
 
  -- Рыночный, разумеется.
 
  -- Совершенно верно. Причём ни один из них, в сущности, не работает. Тем не менее, регулярные социальные трансферты приводят к одному весьма неприятному эффекту. - тут винторогий козёл нахмурил шерстистую морду и нехорошо оскалился. - Получатели этих трансфертов начинают верить, что производительные силы общества безграничны, и соответственно меняется их психология. Те кто тяжело работает, без сомнения, знает цену своей трудовой копейке. А вот те, кто ест дармовой хлеб с маслом и икрой, во всё горло призывают общество увеличить помощь нуждающимся, выискивая этих нуждающихся где только можно, чтобы присоединить их крики к своим собственным воплям.
 
  -- Это вы верно подметили, дорогой Цунареф. В результате количество вопящих и получающих трансферты паразитов начинает увеличиваться неконтролируемым образом.
 
  -- Совершенно верно, уважаемый Царандой. Увеличивается по экспоненциальному закону. Но хуже всего, что эта тенденция вопить, призывая работающих тратить свои деньги на развращённых деклассированных захребетников, проросла из гетто и бидонвиллей в общественную мораль. Кроссовер, знаете ли, будь он неладен...
 
  -- Кроссовер? Это что-то автомобильное?
 
  -- Да нет, не совсем. Это такой процесс в генетике, фаза мейоза, в которой гомологичные хромосомы обмениваются секциями. Подобные же процессы происходят и с идеями в общественном сознании... Если раньше индивидуализм прямоходящего заканчивался на себе любимом, то теперь ему этого мало. Ему хочется большего - чтобы не только он сам был счастлив, но и все вокруг тоже были беспробудно счастливы. Разумеется, за счёт общества, а не за его личный счёт. Ему не хочется, чтобы делали аборты, хотя он не готов заплатить ни единого цента на содержание рождённых в результате детей... чтобы посылали солдат на войну, плодами которой он тем не менее пользуется... чтобы со зверюшек снимали меховые шкурки на шубы, которые он носит... чтобы нас с вами, дорогой коллега, забивали на мясо, которое он тем не менее ест... чтобы депортировали нелегальных иммигрантов, детей которых он не желает видеть в школе, в которую ходят его чада... чтобы казнили неисправимых преступников, от рук которых он однако не желает умирать... И конечно же всё это не потому что он кого-то из них действительно жалеет, а просто потому что сам факт наличия в мире чужих страданий напоминает ему, что страдания могут однажды коснуться и его самого, а это скверно действует на его драгоценнейшее пищеварение.
 
  -- Что же делать, дорогой Цунареф? Неужели единственный выход - побросать всех дегенератов в Нил на корм крокодилам? Помните как Иди Амин учудил в семидесятых с инвалидами?
 
  -- А, это угандийский диктатор? Нет конечно. Одноразовая акция ничего не даст.
 
  -- А если её повторять систематически? Хотя нет... Куда потом девать крокодилов? Размножатся же как на дрожжах.
 
  -- Крокодилов - на мясо, как и нас.
 
  -- Не проще ли сразу инвалидов на мясо, дорогой Цунареф? Их ловить гораздо легче чем крокодилов.
 
  -- У инвалидов мясо тухлое, а тухлятину никто кроме крокодилов не ест. Когда в ареале отсутствуют крокодилы, систематически выедающие тухлятину из живущей там популяции, эта популяция протухает целиком, и ей приходит конец. Да посмотрите сами, что происходит: сильные, генетически полноценные прямоходящие должны всего добиваться сами в тяжёлой конкурентной борьбе, истощая свои силы, и отдавать большую часть своего заработка на поддержание жизни инвалидов, которые работать не могут и целой своры симулянтов, которые работать могут, но не хотят. Получается так что весь генетический брак, от рождения неспособный усваивать и применять знания, социальные и производственные навыки, полностью освобождён от борьбы за выживание. Вырожденцы и деграданты находятся на положении священных коров. В нынешнем обществе дегенераты не только не уничтожаются, но напротив - любовно культивируются и обеспечивается всеми благами за счёт здоровой части общества. В популяции прямоходящих катастрофически увеличивается доля умственно отсталых, врождённых уродств, диабетиков, гемофиликов, дальтоников, гомосексуалистов, наркоманов, алкоголиков, гороподобных толстяков, трясущих жирами, психопатов, маньяков, шизофреников... Кем бы все они были в дикой природе?
 
  -- Едой, уважаемый Цунареф! Дрянной некошерной едой. Другими словами, падалью.
 
  -- Правильно! Вся эта генетическая некондиция, годная лишь на то чтобы быть съеденной падальщиками, в естественной среде не только бы не выжила, а просто никогда не родилась. Лишь благодаря современным технологиям и современному же слюнявому индивидуалистическому сочувствию любым дегенератам, которое ныне считается вершиной гуманизма, нежизнеспособные мутанты не только остаются в живых, но ещё и активно размножаются и плодят себе подобных! Их заботливо кормят, лечат, их жизнь поддерживают искусственно, не считаясь с затратами, за счёт здоровой части населения. В результате здоровых становится всё меньше, а неспособных к нормальной жизни - всё больше. Очень скоро у прямоходящих станет некому работать и обеспечивать не в меру расплодившихся вырожденцев инвалидными колясками, диетическими завтраками, кислородными подушками и тёплыми клизмами! Вы представляете, что тогда случится?
 
  -- Ну почему так уж и некому работать, дорогой Цунареф? А иммигранты?
 
  -- Иммигранты? Это дикари, в их в генах нет ни грана самодисциплины. Если они видят, что можно не работать, они тут же перестают работать, а начинают сладко бездельничать на пособия, которые им платят местные гуманисты, и рожать без счёта таких же дикарей и бездельников. Таким образом иммиграция не сокращает, а только увеличивает число нахлебников обезумевшего от избытка слюнявого гуманизма цивилизованного общества. Идея терпимости к большиству мыслимых пороков не может привести ни к чему иному! В итоге инфраструктура, в которой освобождающиеся рабочие места некем заполнить, просто развалится. Вот в этом самом убойном цеху, куда вы нас поведёте через часок, станет некому работать, и он остановится. Оборудование заржавеет, здание разрушится...
 
  -- А мне очень нравится наш убойный цех. Прекрасное инженерное сооружение. Полутуши висят на конвейере, медленно продвигаясь вперёд... Рабочие разделывают их чёткими, выверенными движениями... Иногда мне кажется, что они двигаются как автоматы. Возможно их скоро и заменят роботами, как в автомобильной промышленности... И вы знаете, эта великолепная механизация заставляет забыть, что на конвейере висят не просто куски мяса, а ещё недавно бывшие живыми существа, у которых насильственно отняли жизнь. Эта инженерная непреклонность не позволяет верить, что каждый новый шаг конвейера начинается с убийства. И хотя я каждый день вижу эти массовые убийства, я всё никак не могу смириться с мыслью, что убийство может быть поставлено на конвейер. Смешно, не правда ли?
 
  -- Нисколько не смешно, дорогой коллега. Если этот конвейер убийств остановится, некоторое количество прямоходящих не получит на завтрак привычные сосиски и ветчину. Если остановятся все подобные этому конвейеры убийств, прямоходящие очень скоро начнут убивать друг друга, и убивать весьма жестоко, и конвейр убийств возродит себя в ином качестве. Предваряю ответом саркастический вопрос, который читается на вашем лице. Нет, уважаемый Царандой! Вегетерианцами они не станут. Когда цивилизация прямоходящих начнёт разваливаться, а это произойдёт непременно, они погрузятся в такую дикость, которая нам, парнокопытным, и не снилась. Природа, доселе искусственно сдерживаемая цивилизацией, возьмёт своё, и сделает это с удесятерённой яростью. Перед тем как остановиться, нечестивый конвейер бессмысленных убийств обязательно пропустит через себя тех, кто его построил и запустил. Природа слишком хорошо устроена для того чтобы этого не случилось.
 
  Цунареф посмотрел на дремлющих овец, обвёл взглядом ограду загона, задержав его на коридоре, ведущим в убойный цех, и глубоко вздохнул, а затем тихо продолжил:
  -- Нынешняя цивилизация прямоходящих - это не что иное как загон предубойного содержания, в который они загнали себя в очередной раз. Развитие новейших технологий делает его комфортабельнее чем те, что их предки строили в античные времена, но факта предстоящего убоя это не только не отменяет, а как раз напротив - делает его абсолютно неизбежным. Прямоходящие уже дважды проводили репетицию массового убоя самих себя - в начале и в середине прошлого века - но пока что не довели дело до конца. Не могу не заметить, что несмотря на весьма странную заботу, проявляемую прямоходящими в отношении своих нежизнеспособных смердящих соплеменников, они непрерывно совершенствуют технологии убоя своих полноценных собратьев-конкурентов и применяют их, особо не задумываясь. Нас, парнокопытных, прямоходящие убивают в промышленных масштабах, но при этом их цель - не истребить нас, а напротив, сохранить и приумножить наше поголовье. А вот в отношении самих себя у них такой цели нет. Когда прямоходящие в очередной раз начнут массовый убой друг друга в промышленных масштабах, неизвестно, сколько из них выживет, и выживет ли кто-нибудь вообще.
 
  -- Расскажите, уважаемый Цунареф, как произошла ваша трансформация?
 
  -- Весьма неожиданно... Я был весьма аполитичной личностью, и всю эту кутерьму с перестройкой воспринимал как неизбежное зло, не вдаваясь в детали. Однажды директор института вызвал меня к себе и сказал, что необходимо уступить большую часть кафедральных помещений открывающемуся кооперативу. В тот же день пришли какие-то деляги в малиновых пиджаках, а с ними почему-то спортсмены в спортивных костюмах. Они привезли с собой бригаду каменщиков, и те просто заложили остаток нашей кафедры кирпичом, отрезав от парадного входа. Я и мои сотрудники были вынуждены проникать на работу через заднюю дверь здания. Вслед за тем нам перестали платить зарплату. Жить стало как-то очень нервно и голодно. И вот однажды утром стена неожиданно рухнула, и в проломе возникли всё те же жуткие лица. Они предложили нам убраться из помещения - извините, я цитирую - "к ёбаной матери".
 
  -- Я уверен, что на вас наехали с ведома, а скорее всего, даже с подачи вашего директора. - серьезно сказал Царандой.
 
  -- Возможно. Я обратился к предводителю этой шайки: "На каком основании вы здесь распоряжаетесь?" Тогда эта морда вплотную приблизилась ко мне и проревела: "Вали отсюда на хуй, цунареф, пока пизды не огрёб!" "Моё имя не Цунареф, - ответил я. - Меня зовут Алимбек Азизович Искаков, член-корреспондент Российской Академии Наук! Это раз. Я не покину свою кафедру и свой рабочий кабинет, как бы вы мне ни угрожали. Это два."
 
  -- Могу себе представить, что за этим последовало.
 
  -- Последовала фраза: "Ну чё, Цунареф, по-хорошему не вкурил? Ну ты козёл! Сейчас ты у меня отсюда не то что пойдёшь, а блядь, поскачешь! На четырёх копытах!". Тут он взял из рук одного из бандитов круглую дубинку, которой американцы бьют по бейсбольному мячу, и принялся меня избивать. Моё тело наполнилось умопомрачительной болью, я слышал и чувствовал как ломаются мои кости, а затем я ощутил страшный удар по голове, и сразу после этого - тишина, провал... И вдруг я внезапно почувствовал, что крепко стою на четырёх ногах в двух шагах перед своим убийцей, и на моей голове есть оружие, не хуже того, которым меня только что убили. Меня нисколько не удивила метаморфоза моего тела, я даже не удивился, увидев своё прежнее тело, лежащее в луже крови с проломленной головой... Всё моё внимание было поглощено врагом. Я сделал могучий рывок и со всей силы вонзил левый рог прямо ему в горло. Хлынула кровь, и враг упал с изумлённым выражением лица. Остальные бандиты тоже взирали на меня в крайнем недоумении и испуге. Наконец один из них достал пистолет, но не успел выстрелить. Я бросился на него и пропорол ему рогом грудь. Затем я выпрыгнул в окно, выбив стёкла и раму, и понёсся прочь на четырёх копытах. Вслед мне хлопнуло два или три пистолетных выстрела, но я был уже далеко.
 

***


 
  В конференц-зале главный технолог в очередной раз оглянулся на генерального директора, отпил глоток воды, пошуршал листами бумаги и вновь заговорил в микрофон:
 
  -- В завершение я хотел бы сказать несколько слов о новом оборудовании, которое мы закупаем в следующем квартале, и которое может существенно улучшить процесс мясопереработки. Прежде всего, мы заключили договор с фирмой Асконд-Пром на поставку паровакуумных установок. Применение паровакуумных установок для окончательной очистки полутуш КРС и свиней позволяет сухим способом эффективно и качественно очищать полутуши от запекшейся крови, опилок костей после распиловки, загрязнений; производить выемку спинного мозга и отсасывание поверхностного жира. Позволяет сократить ручной труд, экономить воду и обеспечивает соответствие санитарно-гигиеническим требованиям.
 
  -- Лёха, ты козла сегодня убей! - неожиданно толкнул Митяй соседа локтем в бок.
  -- Дык, на завтра же вроде договорились! - удивлённо протянул Лёха.
  -- Передоговоримся. Завтра днём убить как надо не получится. Загон занят будет, опять-таки народ кругом. Ну, забьёшь его опять клещами в бухте, а толку... Ты же хотел жертву? Ну вот тебе... козёл, бля, отпущения!
  -- А точно, Митяй! Путёво придумал. Козёл - нормальная жертва...
  -- Самое что надо! Убьёшь его по правилам, и он всю твою чернуху с собой заберёт, как и положено. Потому что отпущения! Понял? - Митяй помолчал, а затем глянул на приятеля с неожиданным на суровом лице выражением, с каким матёрые мужики говорят с малыми детьми, и необыкновенно душевным и ласковым голосом спросил - Ну чё, Лёха, как ты своего козла мочить будешь?
  Забойщик немного подумал, а затем лицо его осветилось мальчишеской приветливой улыбкой:
  -- Молоток возьму в подсобке и разделочный тесак. Сперва погоняю его, молотком настучу сперва по башке, потом по суставам - ноги молотком поотшибаю, а когда свалится - тесаком по горлу. Так нормально?
  -- Не, Лёха, так не пойдёт! Чтобы козёл стал козлом отпущения, его нельзя просто до смерти забить. Надо совершить особое... ну как его бля ... во, ага... ритуальное... убийство! Жертвоприношение!
  -- А как это?
  -- Сейчас я тебе расскажу. Короче, у Серёньки Мрыхина видак дома есть, лазерные диски крутит. У него знакомый один корефан из городских ездил в Испанию, в город Барселону, и привёз ему оттуда в подарок книжку, назвается "Антология корриды".
  -- Анта... Чего?
  -- Да ничего! Ты дальше слушай. Эта книжка, какую он привёз, в ней ни бумаги, ни страниц, а только лазерные диски по номерам. Кино это, понял? Про корриду кино. Мы у Серёньки собрались в одни выходные, поддали хорошо и это кино посмотрели. Интересно, вообще... Такая, мля, толпа народу, и всей кодлой мочили одного быка. Самый главный у них назвается матадор.
  -- Это кто ещё такой?
  -- Ну это по-испански так, а по-нашему ну вроде как закольщик...
  -- А чего они его так обозвали, как циркового коня? Матадор, бля... Так бы и сказали, мля, - боец!
  -- Потому что он быка не сразу убивает, а сперва тычет ему в харю красной тряпкой.
  -- Ну, тычет. И чего бык?
  -- Бык - он как... сперва морду в сторону воротил, а потом ему надоело, и он пару раз его чуть рогом не поддел. Резвый бычок оказался. Матадор не будь дураком, сразу отбежал чуток в сторонку, покурить. Пока он туды-сюды, отдышался, мужики на лошадях выскочили и бычку весь загривок пиками искололи. Потом и быку дали маленько передохнуть, а народ, Лёха... Народ на стадионе уже ревёт, мля, как свиньи! Ну, когда на ферме свинью зарежешь, остальные свиньи - ты ж сто раз сам видал - звереют! Ревут, мля, кровь лижут, и рану лезут грызть. Так и эти, блядь, испанцы - кровь почуяли, и ревут тоже как свиньи. Ну, туды-сюды, вышли несколько ребят помельче и одна за другой навтыкали быку полну спину шампуров с ленточками на концах, по две штуки за раз. Бандерилья называется, мля, по-испански. Он так до конца с этими шампурами и бегал. А потом главный боец - это который матадор - когда увидал уже, что бык еле-еле на ногах стоит, он завернул длинный такой резак в красную тряпочку - мулетой называется - шустро подбежал и прямо из-под тряпки заправил бычку ножик между рёбер по самую рукоятку. Ну, тот брыкнул пару раз, а потом с копыт долой, и на мясо. Только сперва его ещё по кругу верёвками проволокли.
  -- Чегой-то? кого проволокли, матадора?
  -- Да какого, нах, матадора! Матадора на руках вынесли как Пеле после матча! Быка, мля, проволокли!
  -- А зачем проволокли-то? Потом шкуру от грязи зачищать заебёсси!
  -- Это ты уже у них спроси, у испанцев. Надо значит так, вот и проволокли... А, да, вот ещё - перед тем как быка завалить, он подошёл там к одной, что в переднем ряду сидела, шляпу так культурно снял, через плечо её взад кинул, и зачитал стихи по-испански. Вот так вот, Лёха! Это тебе не хуй собачий, а эта... как её... тавромахия! Ритуальное, мля, убийство, и всё по культурному. Ну, без пики мы обойдёмся, тебе и тесака хватит. А шампуров я тебе целый пучок из подсобки принесу. Ты стихи-то какие говорить будешь?
  -- А стихи-то нахер?
  -- Не нахер, а надо! Раз испанцы читают, значит и ты должен. Чё у тебя, язык отвалится?
  -- Так то ж бык, а энтот - козёл!
  -- Да один хрен, обое с рогами и с копытами.
  -- Ну нафиг, Митяй! Быку стихи читать - ещё туды-сюды. А козлу - впадлу...
  -- Да не быку, Лёха, и не козлу! Верке своей стихи зачтёшь!
  -- Её-то зачем в это дело мешать?
  -- Затем что люди тыщу лет так делали, значит надо! Вон она твоя Верка, сидит в пятом ряду слева, видишь?
  -- Да вижу, не суетись...
  -- Ну так скажи ей, чтобы она посля собрания быстро дома в парадное переоделась... Кто там сёдня из водителей - Пашка? Подбросит вас до дома и назад.... Чтоб быстро переоделась, как в театр, и шла с тобой в загон цеха номер один - смотреть, как ты козлу корриду делать будешь. Ну и это... посвящение принимать!
  -- Какое-такое посвящение?
  -- Так стихи же, которые ты зачтёшь! Посвящение называется, понял? Да, шампуры чтобы не забыть... чего ещё... Лёха, ты блин со школы хоть какие-нибудь стихи-то помнишь?
  -- Ну эти... "Мцыри" Лермонтова вроде помню.
  -- Во, дельно! Вот их Верке и зачитай! Ну, а посля уже тебя учить не надо - сам знаешь что делать. Сам тоже в парадку переоденься, уважь животное. Нормальная жертва всё же, и рога винтом закручены - не хуй собачий... Эх, Лёха, матадор, мля!..
 

***


 
  В незаметно опустившихся на землю сумерках болезненно дремали овцы. Железный лязг отодвигаемых ворот заставил их вздрогнуть и проснуться. Из ворот, в мертвенных косых лучах люменисцентного света, вышла фигура в комбинезоне с длинным опахалом в руке, прошла коридором и, зайдя в загон, остановилась рядом с Царандоем. Человек фамильярно похлопал козла по боку, потрепал за загривок и протянул на ладони кусок рафинада. Безоаровый козёл с удовольствием схрумкал сахар и довольно почесал рогами шерстистую спину.
 
  -- Ну что, работник бородатый? Приступай! - весело сказал рабочий и встал у входа в коридор, помахивая опахалом.
 
  Царандой пятый ака Провокатор весело подмигнул винторогому Цунарефу, многозначительно прокашлялся и громко произнёс:
  -- Глубокоуважаемые овцы и бараны! Дамы и господа! Пожалуйста, прослушайте объявление! В соответствии с режимом, установленном на нашем предприятии, вы сейчас проследуете в местную столовую, где вас вкусно и сытно накормят. Но не все сразу, а группами по пятьдесят голов. Перед кормлением каждому из вас надо будет пройти в медицинский бокс, где вы будете осмотрены опытным ветеринаром и врачом-диетологом, которые проверят ваше драгоценное здоровье и подберут вам наилучшую диету.
 
  В этот момент подала голос овца, которая недавно яростно отчитывала своего мужа по прошлой жизни, не придавшего никакого значения факту трансформации своей личности в парнокопытное животное. Когда-то он был колченогим бараном, ходившим на работу и в винный магазин на двух ногах, теперь он стоял неподалёку на всех четырёх и точно так же смотрел на протекающую вокруг жизнь тупым, ничего не выражающим взглядом...
  -- Извините, можно я спрошу? Меня зовут Виолетта Овцехуева. Я недавно узна-а-а-ла, что в наших широтах солнечные лучи содержат недостаточное количество витамина Дэ-э-э-э. Можно попросить вас учесть это при назначении моей диэ-э-э-ты, пожа-а-а-алуйста?
 
  -- Кх... Кхм! Да-да-а-а! Непреме-е-е-енно... Ваши пожелания, мадам Овцехуева, будут непременно учтены. Есть ещё вопросы по поводу диеты? Нет вопросов? Тогда разрешите продолжить... Внимание! Перед врачебным осмотром вы должны раздеться донага и сдать на хранение одежду, деньги, ювелирные украшения, а также зубные протезы, выполненные из драгоценных металлов. После врачебного осмотра и посещения столовой вам всё вернут. Те, на кого я сейчас укажу рогами, в составе первой группы последуют за мной. Вопросы есть? Вопросов нет.
 
  -- Вот видите, Мелетий Варсонофьевич! - с пафосом обратился давешний баран к своему учёному собеседнику. - Справедливость в конце концов всегда торжествует! Сам Иисус Христос очень давно, где-то за тысячу лет до рождества Христова, высказал такую мысль: "свобода может быть завоевана только в том случае, если право преодолевается властью!"
  -- Вообще то, дорогие друзья, это был Карл Ясперс, только он высказал нечто совершенно противоположное тому что вы процитировали, - скромно заметил Царандой.
  -- Надо же! А я всегда считал что эту цитату сказал Фрихдрих Энгельс! - глубокомысленно ответствовал второй интеллигентный баран, занимая своё место в группе обедающих.
  -- ФриХдрих? - удивился первый баран? - А мне всегда казалось, что его зовут ФриНдрих...
  -- Имя Фридрих, друзья мои, - это немецкий вариант имени Фредерик, а не гефилте фиш. Не стоит фаршировать его лишними согласными. И умоляю вас - давайте отложим на время философские беседы и скорее поторопимся на обед. У нас сегодня на обед свежая бара... эээ... замечательный обед. Следуйте за мной, дамы и господа, следуйте за мной!
  -- Очень жаль, очень жаль... - рассеянно помотал бараньей головой потомственный интеллигент. - А всё же как чудесно звучит имя Фрихдрих. Хоть маршируй под него: Фрих! Дрих! Фрих! Дрих!
  -- Фрих! Дрих!
  -- Фрих! Дрих! - дружно подхватила маршевый ритм сформированная колонна и бодро двинулась за свои новым вождём по направлению к убойному цеху.
  -- Фрих! Дрих!
  -- Фрих! Дрих!
  Казалось, в воздухе зазвучала невидимая военная флейта и барабан, хотя ни флейты ни, тем более, барабана нигде не было. Царандой неторопливо провёл небольшую процессию в коридор, мимо улыбающегося человека, всё так же помахивающего опахалом, и звонко цокая копытцами по бетону в такт общему ритму, пошёл вглубь коридора. Лишь замыкающий процессию молодой баран выпал из ритма. Он шёл, покачивая в экстазе курчавой головой, и вдохновенно декламировал стихи, пришедшие на ум откуда-то из прошлой жизни:
 
  В человеческом организме
  девяносто процентов воды,
  как, наверное, в Паганини,
  девяносто процентов любви.
  Даже если - как исключение -
  вас растаптывает толпа,
  в человеческом назначении -
  девяносто процентов добра!
 
  Шествие миновало ворота и скрылось внутри цеха. Рабочий дал ещё один кусок сахару быстро вернувшемуся Царандою и с грохотом закрыл ворота, из которых уже доносились короткие изумлённые вопли забиваемых животных, заглушаемые криками "Фрих! Дрих!".
 
  -- Вот видите, как всё просто, дорогой Цунареф? - весело сказал проводник. - Народу всё равно, что кричать - "Зиг хайль!" или "Фрих дрих!". Интеллигенция всегда подскажет нужные слова, на то она и интеллигенция. А для вождя главное - заставить народ маршировать под эти слова и указать направление движения.
  Винторогий козёл лежал на соломе, закрыв глаза, и не отвечал.
  -- Полноте вам, уважаемый! - Я же знаю, что вы не спите! Не желаете удостоить меня ответом?
  Цунареф всё так же лежал, не шевелясь.
  -- Разве я не говорил вам, что я невольный соучастник этих убийств?
  -- Это правда... - нарушил наконец молчание винторогий патриарх. - Вы говорили. Но вы забыли упомянуть, что в неволе вас удерживает главным образом сахар из спецпайка.
  -- Я ещё упомянул, что в прошлой жизни мне нанесли неизгладимую душевную травму.
  -- Да, вы рассказывали, как вас убивали.
  -- Обстоятельства моего убийства убедили меня, что не всякая бескомпромиссность одинаково полезна.
  -- И поэтому в нынешней парнокопытной жизни вы решили заключить сделку с собственной совестью?
  -- От которой у меня осталась неизбывная горечь. Сахар из моего спецпайка может лишь чуть-чуть её подсластить, да и то ненадолго...
  -- Я понял вас, любезный Царандой. Пожалуйста, обещайте мне одну вещь.
  -- Постараюсь, но это зависит... Сами понимаете, я на службе.
  -- Понимаю. Но я прошу совсем уж о малом. Когда придёт моя очередь идти... хм... в столовую, не сопровождайте меня. Я пойду сам. Будьте уверены, по дороге не заблужусь.
  -- Вы совершенно зря об этом просите, дорогой Цунареф. Мне кажется, что вам у нас уготована совсем иная участь.
  -- Какая именно?
  -- Я не могу сказать точно, но интуиция мне подсказывает, что до "столовой" вы дойти не успеете.
 

***


 
  В конференц-зале бухгалтерша Вера сидела в пятом ряду слева, сурово поджав губы, и думала о том, как она сегодня вечером опять будет смотреть в глаза мужа, изо дня в день пугающие своей чёрной нездешней пустотой. Забойщик Алексей Иванович Крохалев никогда не был груб с женой. Не был он с ней и ласков, но всегда был вежлив и уважителен, за все двенадцать лет совместной жизни не побил ни разу, на восьмое марта неизменно дарил ей торт с шампанским и букет дорогих цветов, а на день рождения вывозил её в город, в магазин за обновкой. В последний год муж начал сильно обижаться на Веру за то, что у неё появилась привычка закрывать от него плечи и грудь ночной рубашкой, даже в моменты интимной близости. Всегда мягкая и уступчивая, Вера вцеплялась мёртвой хваткой в ткань ночнушки, натягивая её на себя и закрывая лилово-чёрные пятна, оставляемые каждую ночь железными пальцами мужа, когда он, бормоча во сне что-то невнятное, вцеплялся в её тело с такой силой, что она с трудом удерживалась, чтобы не закричать от боли.
  -- Ну что, Верунька, твой-то всё так же во сне людей и убивает? - громким шёпотом спросила Веру вдовая кладовщица Валя, наклонясь к её уху. Овдовела она год назад, после того как её муж-милиционер по пьяному делу разрядил служебный Макаров себе в голову.
  Вера молча сухо кивнула головой и осторожно по очереди промокнула носовым платком уголки глаз.
  -- К доктору сводила его, али нет ещё?
  -- Своди его, попробуй... мой ведь, он если сказал, что не пойдёт, значит и не проси...
  -- Может, ты тогда это... - разведёшься с ним? А то мало ли, как бы дурного не случилось.
  -- Молчи ты, Валька! - испуганно взвилась Вера. - Неровён час кто услышит, да передаст ему такие речи... Мне ж тогда не жить! Да он и тебя, советчицу, пришибёт. Справлюсь уж как нибудь...
  -- Ну смотри, подружка. Я тебя уберечь хочу... страшно мне за тебя! Мой-то, ты же не знаешь, он перед тем как себя... он перед этим чуть меня с детьми... - Валя, не договорив, потерянно и жалко махнула рукой и прижала к повлажневшим глазам широкие рукава казённого халата грязно-синего цвета.
 

***


 
  Проводив в "столовую" очередную партию овец - "Фрих! Дрих! Фрих! Дрих!" - Царандой постоял с полминуты, а затем медленно, словно раздумывая, подошёл к бывшему профессору. Тот спокойно подрёмывал, лёжа на соломе.
  -- У меня небольшой перерыв, уважаемый коллега. Желаете побеседовать?
  -- Мне кажется, именно в данный момент вам не стоит называть меня коллегой...
  -- Совершенно напрасно. Вы ведь были философом... А философы являются духовными вождями. Ну а вожди, как вы сами говорили, всегда ведут народ прямиком на убой. Так что, колле-е-ега, прошу любить и жаловать! Хотите, развлеку вас чтением стихов собственного сочинения?
  -- Ну что ж, извольте.
  Царандой игриво повёл рогами, слегка присел на задние ноги и с чувством продекламировал:
 
  Скрипит кувалда на ветру
  Отбойным молотком
  Койоты воют поутру
  Шершавым языком
  Господь не умирал в тюрьме
  Он в ней всего лишь спал
  Но по проспекту Мериме
  Проехал самосвал
  И лунный свет сорвался вниз
  Чтоб в бледном мире жить
  Но Морж и Плотник собрались
  Кого-нибудь убить
  Как сухо море - молвил Морж
  И волны так мелки
  Давай кого-нибудь убьём
  И выпустим кишки
  Распилим кости и хрящи
  И вырежем язык
  И непременно сварим щи
  И сделаем шашлык
  О, Устрицы, придите к нам
  Я вас люблю как бык!
  Не надо, - Плотник отвечал
  Плохой из них шашлык
  И долго он ещё ворчал
  Закутавшись в башлык...
 
  -- Кэрроловский "Морж и Плотник" в переложении для мясокомбината? Забавно... И часто вы развлекаетесь стихосложением?
  -- Почти постоянно. Иначе на такой работе с ума можно сойти. Ужасный век, ужасная судьба...
  -- "Ужасные сердца" - непреклонно поправил Цунареф собеседника. - А судьба ваша должна послужить всеобщим предостережением и напоминанием о том, что даже после смерти не стоит идти на компромисс с собственной совестью.
  -- Вы как всегда правы, дорогой Цунареф, и засвидетельствовав сей факт, я должен вас покинуть. У меня по расписанию намечается очередной "Фрих! Дрих!".
 
  Вероятно, с каждой новой партией овец безоаровый козёл отводил на убой остатки собственного благородства, и поэтому держал себя всё более отвратительно. Он гадко подмигивал, нарочито шепелявил, издевался словесно, переплясывал на копытах туда и сюда, вонял, приседал на ляжки, тряс бородой и сыпал непристойностями. Удивительнее всего было то, что чем более мерзко кривлялся перед народом новоявленный вождь, тем охотнее и радостнее шёл народ за ним на убой. Через пару часов всё было кончено. Загон опустел... Обессиленный Царандой нервно схрумкал последний кусок сахара и с утробным стоном рухнул на подстилку. Его холка и ляжки тряслись мелкой дрожью, а из зажатого спазмом горла рвался напряженный болезненный хрип: "Фрих... дрих... фрих... дрих...".
 
  Бывший членкор Академии Наук лежал на грубой соломе, положив увенчанную витыми рогами голову между передними копытами, и голова эта была наполнена скорбью о неведомой и страшной судьбе мироздания. Он только сейчас, перед самым концом своей парнокопытной жизни - а что это конец, он ни секунды не сомневался - научился правильно понимать множество вещей, которые он раньше пытался подстроить под философский категориальный аппарат, в муках рождённый предшественниками из нескольких тысячелетий, а они никак не желали подстраиваться...
 
  Он думал о своём потрясающем открытии, сделанном им в в тот самый момент когда он твёрдо встал на четыре изящных и крепких копыта: об изумительном чувстве единения с природой, до такой степени тесном и прочном, что красота и истина сливаются воедино и ощущаются постоянно - не телом и не душой, а их изначальным и неразделимым сплавом, которому в языке прямоходящих и вовсе нет названия. В это великое и всепоглощающее чувство была спрессована невыразимая радость вольного движения, полнота насыщения ароматной едой, растущей на лугах, чистой водой, грациозной и влекущей к совокуплению самкой, чутким звериным сном, красотой и целесообразностью окружающей природы, радостью победы над постоянной опасностью - иными словами, всей предельно насыщенной разнообразными ощущениями звериной жизнью, которая столь разительно отличалась от долгой, но тоскливой и бесплодной жизни кабинетного учёного. На ум ему неожиданно пришли лермонтовские строки:
 
  Я мало жил, и жил в плену.
  Таких две жизни за одну,
  Но только полную тревог,
  Я променял бы, если б мог.
  Я знал одной лишь думы власть,
  Одну - но пламенную страсть:
  Она, как червь, во мне жила,
  Изгрызла душу и сожгла.
  Она мечты мои звала
  От келий душных и молитв
  В тот чудный мир тревог и битв,
  Где в тучах прячутся скалы,
  Где люди вольны, как орлы...
 
  Нет, всё это совсем не так... Не могут эти жалкие прямоходящие быть вольны как орлы, ибо они передвигаются на двух неуклюжих подпорках, а не летают на могучих крыльях... Поэтому и тревоги, и битвы у них тем более жалки, чем более страшное оружие они изобретают... Тревоги и битвы не делают прямоходящих свободными, а лишь порабощают ещё больше, ибо сражения, в которых они находят свою смерть - это не борьба, в которой совершенствуется их вид, а взаимный и бесцельный массовый убой...
 
  Он ещё не осознавал явно этой фатальной безнадёжности, тупиковости, того самого экзистенциального ужаса, который открывает себя в полной мере лишь самым прозорливым и чутким людям, он постоянно оглушал себя гуманистическими идеалами как наркотиком, но в страшные минуты отрезвления та самая лермонтовская "думы власть" звала его более не к тревогам и битвам просветителя и полемиста, а в келью учёного-отшельника, где он надеялся найти верное понимание сути сложнейших явлений, происходящих в общественной жизни. Найти новое понимание природы вещей, которые казались столь осязаемы, зримы и реальны в прошлой жизни - в жизни оторванного от корней и затерянного в неведомом мире двуногого мыслящего существа - а в нынешней жизни рассыпались в тлен. Любой философ знает, как трудно войти в герменевтический круг, но никто не подскажет, что делать, если ты нечаянно вышел из него на четырёх копытах... Сколько сразу всего лишнего, не имеющего смысла... треугольники Паскаля, круги Эйлера, квадраты Малевича... зачем они?..
 
  "Я мало жил, и жил в плену"... В плену заблуждений относительно природы общественных явлений, идеальных явлений, относительно человеческой природы, относительно природы вообще...
 
  Примитивные быстро размножающиеся существа типа муравьев без колебаний жертвуют собой ради блага своей колонии. У них напрочь отсутствует индивидуализм, они живут по формуле "солдат - навоз истории". Врождённый индивидуализм высших животных дан этим видам для выживания, взамен утраченной способности к быстрому размножению. Этот механизм охраняет вовсе не самого индивида, но популяцию в целом через индивида, стремящегося выжить. Ни одно живое существо в мире, кроме прямоходящих, не поднимает охранный инструмент своего вида, свой природный индивидуализм до уровня осознания собственной души, которое парадоксальным образом ставит его на стражу интересов самого индивида и в ущерб популяции.
 
  Ни одно живое существо в мире не боится смерти так сильно как прямоходящие, не цепляется так яростно за свою жизнь, не обладает столь неистовым желанием избегать страданий и получать бесконечную череду наслаждений, не мечтает о бессмертии с такой страстью, что в его разуме, омрачённом ужасной способностью мыслить абстрактно, рождается вера в бессмертную душу, которая живёт в бренном теле как рыбка в банке, и после того как банка разобьётся, продолжает вечно плавать сама по себе.
 
  Ни одно живое существо в мире кроме прямоходящих не осознаёт и не ощущает свою душу как нечто отдельное от тела... Эта чудовищная дихотомия направила цивилизацию по гибельному пути, поставив её на службу не телу, но душе, непрерывно страждущей наслаждений. Эфемерная и порочная душа, уверовав в свою значительность, низвела тело до положения грязного сосуда, из которого она черпает плотские наслаждения. Когда порок разъедает душу, смирять пытаются тело, умерщвляя плоть. А между тем, вовсе не плотская немощь, а лишь телесное совершенство способно удержать душу от порока. Совершенное тело неразделимо с душой, которой оно дарит счастье простого бытия, не отягощенного болезненными и порочными влечения, опустошающими душу и истощающими тело. Совершенное тело - это продукт естественного отбора. Живая природа - это меритократия генов. Гены, породившие болезненное и порочное существо, должны быть уничтожены в процессе естественного отбора.
 
  Естественный отбор в живой природе предполагает постоянную борьбу, в которой совершенные тела уничтожают несовершенные. Но созданные цивилизацией Власть и Оружие переносит борьбу в сферы, где побеждает не физическое совершенство, но подлость и порок, вследствие чего слабые уничтожают сильных. В правовом обществе Власть преодолевается Правом, которое тоже является другом слабых и врагом сильных. Право не даёт обществу обречь слабых их естественной участи на том основании, что слабое тело является вместилищем бессмертной души, имеющей равное право на счастье со всеми остальными. Право усугубляет процесс вырождения, заставляя сильных искусственно поддерживать жизнь слабых, отдавать им свой труд, заботу и защиту, чтобы их души, алчущие счастья, могли жить в слабых и уродливых телах, чтобы эти тела могли рождать ещё больше слабых и уродливых тел, ибо право на счастье имеют все...
 
  Право на счастье имеют все... Непонятно, кто и когда решил, что все непременно должны быть счастливы? Откуда взялась эта безумная идея о возможности всеобщего счастья? Какими тайными воровскими путями проникла она в герменевтический круг человека бренного? Разве в природе все счастливы? В ней счастливы лишь победители, да и то лишь в краткий миг победы...
 
  Цивилизация делает естественный отбор противоестественным. Она заставляет страдать своих создателей, а вместе с ними и несчастных живых существ, ею порождённых и обделённых при рождении - детей с тяжелыми наследственными заболеваниями, рождённых больными родителями наперекор здравому смыслу, вечно дрожащих собачек-левреток, погребённых в собственной шерсти персидских котов, мучающихся соплями, колтунами и гноящимися ушами... всех прочих уродцев, выведенных исключительно для ублажения и потехи прямоходящих. Никакие технологии в мире, даже самые сложные и изощрённые, не способны заменить естественного отбора, ибо их конечной целью является не стремление к совершенству, а ублажение всех известных похотей порочной души и изыскание новых похотей для ещё более изощрённого ублажения. Чем дальше уходят прямоходящие по этому пути, тем большее их число превращается в вырожденцев, годных лишь на убой. Величественное, но гнилое со дня основания здание цивилизации, стоящее на фундаменте из порока, есть не что иное как загон предубойного содержания, в которым период выстоя никогда не известен заранее.
 
  Убийство в природе - это кульминация в смертельной игре конкурентов по выживанию. Эта игра есть олицетворение главного таинства природы - естественного отбора. Эта игра, в которой оспаривается титул "Совершенный и Сильнейший", а ставкой является жизнь, делает убийство осмысленным, освящает его. Цивилизация заменила эту игру ритуалом жертвоприношения, когда чужая жизнь приносится в жертву высшим силам во искупление собственной жизни, мошеннически избавленной от повседневной смертельной борьбы за существование. По пришествии индустриальной эпохи был упразднён и этот жалкий ритуал. Остался лишь бездушный конвейер, на котором одни живые существа систематически умерщвляются для того, чтобы накормить их мёртвыми телами огромную массу других существ, исключивших себя из сурового и всеохватного процесса борьбы за существование и поставивших себя выше природы... Так вот в чём заключается первородный грех прямоходящих! Вот где источник вселенского порока! Порок возникает немедля, как только у живого существа остаётся лишнее время и лишние силы, которые не надо тратить на борьбу за жизнь. Как могло случиться, что пока я ходил на двух ногах, я этого не чувствовал и не понимал?
 
  Прямоходящие избавили себя от необходимости постоянно доказывать в смертельной игре своё право отнимать жизнь у других существ, плоть которых они употребляют в пищу. Они невероятно размножились и заполонили всю планету, но природа им ничего не забыла и ничего не простила. В их искусственной регламентированной жизненной среде естественные удовольствия подменяются символами. Радость собственной победы в борьбе за жизнь подменяется созерцанием гладиаторских боёв, а в позднейшие времена - боксёрских и футбольных сражений, радость естественного совокупления заменяется порнографическим вожделением, радость от сильных и ловких движений собственного тела заменяется сидением обрюзгших задов на трибуне стадиона и на диване у телевизора и смакованием движений профессионалов, которым платят за то, чтобы дарить лишь намёк на радость движения неуклюжим уродам, проводящим большую часть жизни в положении сидя и лёжа ...
 
  Многочисленные законы и правила, нравственность и мораль ограничивают истинность в человеке - его животные начала - не давая им прорваться наружу. Люди невыносимо устают от бесконечных ограничений, от постоянной погони за ускользающими наслаждениями, от конкуренции, в которой нельзя наброситься и растерзать конкурента, от необходимости постоянно притворяться счастливыми и преуспевающими, чтобы не быть осмеянными и отвергнутыми. Их мир чувств разделён железной стеной, которой они отгородили себя от интимного и мощного ощущения принадлежности к своей стае, от первозданной звериной нежности, звериной ярости и звериного страха, которые только и придают жизни её настоящий смысл, связуя краткую жизнь с вечной природой. Страх и восторг животных всегда находится в настоящем, в то время как страх и восторг прямоходящих обращён в будущее, которое никогда не наступает. Что осталось им, оторванным от корней? Одинокое прозябание в каменных джунглях в мирное время и безжалостный взаимный убой во время войны...
 
  А ещё - сны, будоражащие сны, в которых неясно мерцает и постоянно ускользает во тьму забвения изначальная яркость и радость бытия. И мечты, и бесплодные игры воображения, воплощённые в книгах и в кинофильмах, показывающих картины несбыточного счастья. Увидев эти сны, посмотрев эти фильмы и прочитав эти книги, они, после краткого момента призрачного счастья, становятся ещё более одинокими и несчастными и чувствуют своим тоскующим оторванным сердцем, как ежеминутно, ежесекундно упускают что-то самое лучшее, самое важное и сокровенное в своей жизни, что жизнь безнадёжно проходит мимо души и сердца как полноводный ручей мимо увядающего среди камней растения.
 
  Некоторые просто не выдерживают этой ужасной сиротской отрешённости от изначальной, святой, не знающей стыда и ничем не стеснённой дикости, и неожиданно в их душе возникает спонтанный рецидив дикой природы - моментальный вулканический выброс из недр подсознания всех запертых в нём нагих ангелов, от тоски и отчаяния превратившихся в демонов. Они врываются в истосковавшееся тело, и это тело отчаянно и страшно пытается наверстать то, что оно недополучило, испытать все те живые естественные чувства, которые были ему неведомы в тесной клетке из законов, морали и прочих ограничений. Взбесившийся человекозверь вырывается из клетки и исступлённо-маниакально ласкает, рвёт, кромсает, убивает и насилует себе подобных первобытными движениями и с первобытной страстью, которую он вынужден был подавлять всю свою жизнь. Все остальные смотрят на них с ужасом, отвращением и тщательно скрываемой даже от себя глубокой тайной завистью... О них пишут книги, снимают бесчисленные фильмы... понять их порок... одержимость... святость... кто они? расплата... за то, кто мы есть... наказание... напоминание... атавизм... почему они?..
 

***


 
  Неожиданно раздавшийся лязг и металлический скрежет заставил винторогого философа резко вздрогнуть и отрешиться от глубоких дум. Цеховые ворота медленно отворились и в их створе появились две мужские и одна женская фигуры. Мужские фигуры показались знакомыми - это были те самые рабочие, которые днём впустили его в загон и втолкнули туда его коллегу Царандоя. Мужчины были одеты не в рабочую униформу, а как-то торжественно и нелепо: так оделся бы крестьянин на свадьбу сына. Один из мужчин нёс большую связку шашлычных шампуров, зачем-то украшенных красными ленточками, а второй держал в одной руке громадный мясницкий нож, а другой рукой вёл за собой испуганную женщину, наряженную в выходное платье и лаковые туфли и почему-то в шляпке и перчатках. Щёлкнул рубильник на столбе, и загон залило ярким люменисцентным светом.
 
  -- Верка! Ты вон там за оградой постой, в загон не ходи. Будешь посвящение принимать. Ну это стихи я зачитаю. А ты - чтобы слушала и помалкивала. Видишь вон того козла здоровенного? Сейчас мы с ним будем корриду делать, а ты будешь смотреть и в ладошки хлопать. Посля корриды мы с Митяем с него шкуру сдёрнем по-быстрому, замочим в чану до завтра и домой пойдём. Всё поняла?
 
  -- Господи-святы... Душегуб ты и есть душегуб, Лексей! - запричитала женщина. - Днём скотину переводишь, ночью людей...
 
  -- Замолчь, дура! Это не простой козёл, а козёл отпущения. Видишь - у него рога винтом? Вот убью его, и чернуху мою вместе с ним отправлю. Поняла, дура? Вылечусь я через него! Не буду больше по ночам людей убивать! И на тебе синяков поменьше станет! А то я кажную ночь во сне человеческие туши ворочаю, а проснусь - оказывается тебя лапаю. А ты молчишь как партизанка и синяки прячешь, дура...
 
  Женщина всхлипнула, сняла перчатку с правой руки и вытерла глаза носовым платком.
 
  -- Варежку надень! И не снимай шляпу с варежками, пока я не скажу. Надо чтобы ты смотрелась как благородная... Поняла что ли, дура? Ну тогда иди вон, становись...
 
  Женщина испуганно кивнула, затолкала носовой платок в перчатку и отошла подальше за изгородь.
 
  -- Скажите, уважаемый Цунареф, разве я не был прав, утверждая что до столовой вы не дойдёте?
  -- Да, вы были правы, но вы не сказали мне, что меня здесь собираются почтить корридой как каталонского быка.
  -- Ну тогда, уважаемый коллега, готовьтесь к последнему и решительному! Как говорится, ave Caesar! Morituri te salutant.
 
  Винторогий патриарх угрюмо кивнул в ответ, не поднимаясь с соломы.
 
  Лёха перехватил поудобнее тесак, по-хозяйски прошёл через загон, нагнулся над бывшим академиком, лежащим на соломенной подстилке, и пощекотал его по шее холодным лезвием.
 
  -- Вставай, козляра! Смерть твоя пришла! Ты у нас сегодня быком будешь. Андалузским.
 
  -- Не андалузским, Лёха, а каталонским. - серьёзно поправил Митяй.
 
  -- Тем более. - откликнулся тот и повернулся опять к Цунарефу. - Короче, мы пришли тебе корриду делать. Ты за быка будешь, я за матадора.
 
  -- Это я уже понял. - спокойно ответил винторогий козёл, неторопливо поднимаясь на ноги и встряхнулся, сбрасывая с шерсти приставшую солому.
 
  -- Вот и хорошо. Отдайся мне жертвой, и за это умрёшь не на скотобойне, а на арене. Не как скотина, а как герой.
 
  -- "Признай, презренный, господина! Отдайся жертвою ему!" - глумливо продекламировал безоаровый козёл из безопасного угла.
 
  -- "Пёс! Пёс тебе пусть будет жертвой!" - продолжил Цунареф цитату и повернулся к человеку с ножом. - Уважаемый двуногий! Герои не отдаются жертвой, а сражаются и умирают в бою.
 
  -- Конечно сражайся, для того и коррида! Просто у тебя против меня нет шансов. Ты же всё-таки не бык, а козёл.
 
  -- Я понимаю, что я не каталонский бык, а всего лишь мархур, то есть, винторогий козёл. Но ведь и вы, уважаемый прямоходящий, тоже не матадор, а всего лишь квалифицированный мясник!
 
  -- Вот именно, родной! Я - мясник, а ты - мясо.
 
  -- Если я для вас не более чем мясо, уважаемый, то почему бы вам не отвести меня в вашу камеру смерти и не убить током как всех остальных?
 
  -- Потому что я сперва хочу с тобой подраться!
 
  -- Значит вы не будете отрицать, что вам нужна не только моя шкура в качестве трофея, но и моя душа! Надеюсь, вам известно, что души соприкасаются ближе всего в любви и в бою?
 
  -- Ты глянь, как грамотно рассуждает! - восхитился Митяй, аккуратно кладя связку шампуров на солому. - А ещё говорят, что у скотины души нет, только у человека... Может, не будешь его убивать?
 
  -- Может, и не буду. Только пусть он сперва докажет, что у него есть душа.
 
  -- А у меня есть душа, как вы считаете, господа богословы из убойного цеха? - ехидно поинтересовался Царандой.
 
  -- У тебя она если когда-то и была, то ты её давно уже продал. - брезгливо ответил Митяй и, подойдя, отвесил ему тяжеленного пинка пудовым ботинком. Безоаровый козёл, пронзительно взмекекекнув, сделал громадный скачок, и перепрыгнув через ограду загона, галопом умчался в цех.
 
  Митяй покачал головой и вернулся к ограде, а Лёха с минуту сверлил глазами нечеловеческие зрачки своего противника, после чего повелительно произнёс:
  --Говори!
 
  -- Хорошо. Я расскажу вам, кому и зачем вы хотите принести меня в жертву. Но сначала позвольте мне сказать несколько слов о себе. Нас насчитывается всего восемь видов: нубийский, пиренейский, альпийский, винторогий - это я, затем сибирский, кавказский и наконец безоаровый, как мой коллега, которого ваш товарищ ударил ногой в ответ на безобидный, в сущности, вопрос. Вы когда-нибудь слышали, что учёные называют нас, козлов, каменными? Это потому что мы горные животные. Посмотрите на мои пальцы. Они обуты в роговые башмаки и идеально приспособлены для движения по скалам. Вы можете мне не верить, но когда я бегу по горной тропе, и мои пальцы соприкасаются с нагретым солнцем камнем, я ощущаю музыку движения, как пианист, исполняющий сонатное аллегро.
 
  Лёха покачал головой и хмыкнул.
 
  -- Ах, да... Вы же не знаете, что такое сонатное аллегро... - с сожалением промолвил Цунареф. - Ну хорошо. Скажем просто: моё тело идеально приспособлено для жизни в горах, где мы рождаемся и живём. Я сразу рождаюсь тем, кто я есть, я счастлив быть тем, кто я есть, и я никогда не задам себе вопроса о том, кто я, кто меня создал и зачем, и что со мной случится после смерти. Меня не тревожат эти вопросы, потому что моя душа неотделима от моего тела, и покуда она пребывает в этом состоянии, она счастлива. А теперь посмотрите на свои пальцы. Они могут держать нож, играть на музыкальных инструментах, печатать на пишущей машинке, шить, стирать, варить варенье, делать целую массу других дел... Ваше тело и ваш не в меру развитый ум, ум прямоходящих, столь пластичны в своей искусственной среде, что вы могли бы избрать себе любой образ жизни, но жизнь чаще всего вынуждает вас делать то, что вам не нравится. И тогда душа, лишённая необходимого счастья, начинает будоражить ум, являющийся её ближайшим инструментом, а ум начинает задавать вопросы, на которые никогда не бывает ответа.
 
  -- Какие вопросы? - Лёха несколько раз угрюмо воткнул нож в покрытую соломой сухую землю, каждый раз рывком вытаскивая его и проводя пальцами по лезвию.
 
  -- Вопросы о происхождении, сущности и назначении всего и вся. О своей жизни и о своей душе. О своём месте и назначении в этом мире. Вы начинаете задавать эти вопросы, потому что только несчастливая, изначально потерянная душа может заставить ум задать эти вопросы. Вот, например, ваша жизнь. Вам непонятно, почему вы должны каждый день приходить сюда, в это страшное место, и отнимать жизнь у существ, более совершенных чем вы сами. У созданий, которые не сомневаются в своём Создателе, потому что он не дал им повода в нём сомневаться.
 
  -- Слышал, изверг, что тебе животное говорит? - неожиданно вмешалась Вера, стоявшая за оградой, комкая в руках носовой платок. - А я тебе сколько раз то же самое говорила? Сто раз тебя просила: поменяй ты эту проклятую работу, а ты - ни в какую!
 
  -- Замолчь, дура!!! - прорычал Лёха. - Не перебивай! - и обернувшись к винторогому философу сказал тихо и зловеще - Ну, продолжай...
 
  -- В общем, продолжать-то, собственно, и нечего. Вы уже и так всё поняли. Вы, прямоходящие, должны были стать гордостью Создателя, а вместо этого стали его позором. Он дал вам множество возможностей, которые не могут быть использованны одновременно, и дал вам свободу выбора, чтобы вы могли выбрать наилучшее из возможного и быть счастливы. Но вы лишили друг друга этой свободы и не нашли своего настоящего места в мире. Вы до сих пор затеряны в неизвестности и мечетесь всю жизнь, пытаясь найти себя, и не зная при этом, что искать. Вы потеряли связь с Создателем, которого вы назвали Богом, и в доброте которого вы сомневаетесь. И вы думаете, что принеся меня в жертву вашему Богу - недоброму Богу, в которого вы к тому же и не верите, вы умилостивите его, и он даст вам хотя бы частицу той благодати, которая дана от рождения таким как я.
 
  -- Всё?!! - Лёха с силой вонзил нож в землю. Лицо его было страшно, а его крупное волчье тело сотрясалось как в лихорадке.
 
  -- Всё. Наша с вами коррида окончена. И я победил, хоть я и не каталонский бык.
 
  -- Победил, говоришь? - обнажил закольщик клыки в жуткой волчьей ухмылке.
 
  Винторогий козёл в ответ молча поклонился всё тем же гордым и изящным поклоном, уже виденным ранее. Он не успел выпрямиться. Лёха молниеносным движением выдернул из земли мясницкий нож и с хаканьем резанул его снизу по шее. Цунареф высоко взвился в воздух последним предсмертным прыжком, упал на бок и забился. Из его шеи толчками выплёскивалась алая и струёй вытекала тёмная кровь, марая белоснежную шерсть и впитываясь в солому.
 
  В момент удара Вера пронзительно вскрикнула, словно мясницкий нож вонзился и в её тело, в один миг перескочила через забор, порвав своё выходное платье, подбежала к смертельно раненному животному и обхватила его шею руками:
 
  -- Козлик!!! Не умирай!!! Пожалуйста, не умирай!!!...
 
  Винторогий патриарх тяжко захрипел, подрожав боками, и испустил дух. Лёха уронил нож на солому, грязно выругался, и ударом ноги отшвырнул женщину от трупа. Вера схватила с земли нож, поднялась с пепельным лицом и отчаянно взвизгнула:
 
  -- Душегуб! Убить тебя мало!!! - и замахнулась ножом.
 
  -- Ну давай, режь! - ухмыльнулся Лёха, заложив руки за спину. - Кишка у тебя тонка.
 
  -- Сдохни, тварь! - ненавидяще простонала Вера и, зажмурившись, изо всей силы ударила мужа ножом. Удар был так силён, что нож вошёл в грудную клетку по самую рукоять. Митяй всё ещё стоял, выпучив глаза от изумления, а закольщик Лёха сделал два шага с пузырящейся на губах пенистой кровью и рухнул на окровавленный труп своей жертвы. Коррида удалась на славу.
 

***


 
  Тот, кто некогда звался Алимбек Азизович Искаков, доктор философии, неожиданно понял, что его только что убили во второй раз, оборвав его парнокопытную жизнь, и что он, тем не менее, мыслит, а следовательно существует наперекор всему. Он открыл глаза и увидел, что парит высоко в воздухе, почти наравне с Солнцем. Обратив взгляд на землю, он увидел далеко внизу вереницу микроскопических машинок-муравьёв, едва заметно ползущих по тонюсенькой ниточке дороги. Ниточка обрывалась у небольшой серой заплатки в зелёном крапчатом море, пересечённом серебряными жилками рек, ртутно-тёмными зеркалами озёр, паутинными трещинками оврагов, и испятнённом множеством других разноцветных заплаток. Он знал, что привезли эти машины, куда, и зачем, но решил об этом не думать. Он взмахнул орлиными крыльями, и его мощный клюв, предназначенный для того чтобы разрывать живое блеющее мясо, издал орлиный клёкот. Развернувшись по Солнцу на юг, он полетел вдаль, к невидимым ещё меловым горам Кавказа, и скоро затерялся за размытым воздушными струями, по-космически изогнутым краем горизонта.
 
  Один философ по имени Фрихдрих Энгельс как-то заметил, что глаз орла видит вещи значительно лучше чем глаз человека, но глаз человека видит в вещах гораздо больше чем глаз орла. Но ни один философ в мире не сказал ещё, что же на самом деле должен, а чего не должен видеть совершенный взгляд души, чтобы не сомневаться ни в Мироздании, ни в Создателе, ни в основах бытия, ни в собственном предназначении. И трагедия заключается в том, что на это главнейшее откровение уже почти не осталось времени. Скоро, совсем уже скоро выкатится из-за горизонта не ласковое Солнце, а косматое рычащее Ярило, испепеляя всё живое и неживое. Поднимется на востоке необъятная громада нового дня, постоит, вздыбившись, как циклопическая волна над обречённым берегом, призывно и грозно, и обрушится смертной тяжестью на маленькую голубую планету. А за ним придёт ещё день, и ещё, и ещё - пока все оставшиеся дни не сольются воедино в ослепительный огненный смерч, в котором навсегда породнятся между собой ранее несоединимые Жизнь и Смерть - но как это произойдёт, и что из этого воспоследует, об этом никому из нас, смертных, знать не дано.
 
 
  Jacksonville, FL
  September 2007 - February 2008.
 


 
Оценка: 2.00*3  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"