Вообще-то ни в себе самом, ни в своих книгах я не нахожу ничего особенного, но среди моих читателей и друзей почему-то распространено ошибочное мнение, что женщины засыпают меня письмами, и разговоры об этом обрастают пикантными подробностями. Небольшая доля правды заключается в том, что где-то пять-шесть лет назад одна читательница прислала мне письмо, и со временем наша переписка переросла в искреннюю дружбу. К тому времени она уже была замужней женщиной. Поначалу я воспринял её письма как обычный задушевный разговор между друзьями, но сегодня, когда мне случайно попалось на глаза одно из её первых писем, я вдруг почувствовал, что в этой переписке скрыто не просто желание высказаться, но и ещё кое-что. Она словно доказывала мужу, что может переписываться с кем угодно и открыто обсуждать личные дела. Тогда получается, что её письма адресованы не исключительно мне. На моём месте мог бы быть любой другой человек. Прав я или нет относительно её намерений - я был бы рад услышать от читателей. Я прилагаю копию письма, исключив из него несколько последних строк, а так же личные и не имеющие отношения к делу детали и, разумеется, имя и адрес:
D 578, район ....
Новый Дели
4 июня ... года
Дорогой Раджендра!
В письме, отправленном тебе из ... я написала, что вышлю свой адрес сразу по прибытии в Дели. Ты не получил и был, наверное, разочарован и раздосадован. Я искренне думала, что первое письмо отправлю именно тебе, но за делами всё откладывала "на завтра". А когда выдавалось свободное время, то на душе было так тяжело - не передать словами... Я сама не пойму, что со мной творится. Вчера случайно увидела в одном журнале твой рассказ и вспомнила, что обещала написать... И вот, приношу свои извинения, более не буду тянуть с ответами и надеюсь, что тебе не наскучит читать моё длинное письмо.
Дом, где я живу, очень странный. Мне в нем как-то не по себе, всё время не хватает воздуха. В нашем многоквартирном доме не проложена канализация, постоянные перебои с электричеством. Даже воду приходится заказывать в канистрах, две пайсы за канистру. Позади дома сточная канава. От нее идёт такая вонь, что начинает кружиться голова. Говорят, это очень старая канава. Во времена Моголов она была каналом и по ней плавали лодки. Кто знает, может быть она существовала ещё в эпоху Махабхараты. Но сегодня её древность никого не волнует. В душе у меня лишь одно желание - бежать отсюда без оглядки. У меня стал портиться характер. Я чувствую, что если останусь здесь, то сойду с ума. Как ни запирай все окна и двери, сколько ни жги ароматических свечей, от этого запаха не избавишься - он пропитал весь воздух. Я не устаю поражаться на этих пенджабских женщин, которые живут здесь годами, не выражая ни малейшего неудовольствия. Невозможно заниматься делами по дому, когда одна рука с платком зажимает нос. Но я нашла выход - закрыла нос краем сари. Муж смеется надо мной: "Для полной картины не хватает только корзины и метлы." Я тоже долго смеялась после того, как посмотрелась в зеркало. Муж говорит, что это только спервоначалу так кажется. Через некоторое время просто перестанем замечать запах. У нас ведь всё-равно нет выбора. Другого жилья не предоставляют. Государственных квартир в районе Винай Нагар или Лоди Колони можно ждать годами и не дождаться. Он, конечно, прав, но сам-то он с утра уходит на службу. Там в офисе и освежители воздуха имеются. А тут либо целый день нюхай эту гадость, либо сиди с зажатым носом. Я стараюсь проводить большую часть времени в дальней от канавы части квартиры. Там вонь чувствуется меньше.
Ты даже не можешь себе представить, Раджендра, насколько этот удушающий запах овладел моим сознанием. Однажды, когда мы возвращались из Мерата, поезд останавился перед семафором, не доехав до станции. В том месте подул ветер с каким-то запахом, от которого меня чуть не стошнило. Все прикрыли носы платками. Кто-то сказал, что это гниёт пшеница на складах. Другой объяснил, что тут есть сахарная фабрика, для неё перемалывают кости - отсюда и запах. Складывалось полное впечатление, что прорвало сточную канаву. В ночи не было видно ничего кроме мигающих вдали огоньков. Поезд простоял только две минуты, но они показались вечностью, наполненной адскими муками. Здесь в доме я часто вспоминаю тот вагон и тот миг. Кажется, что наш поезд застрял перед тем же семафором и никто не даёт ему добро продолжить путь. Порой возникало ощущение, что ещё миг - и мои виски взорвутся от головной боли. Как ты думаешь, Раджендра, правда ли, что когда появляется головная боль, то это уже навсегда?
Не хочу хронической головной боли, но я даже не могу помыслить, что все рецепторы у меня в носу отомрут и я перестану ощущать запахи. Наверное это и называется "привыканием".
Ты, наверное, скажешь - ну вот, в кое то веки села писать письмо и вывалила на меня трактат о вони. Ну ладно, оставим это. Что же ещё мне тебе рассказать? Я вот решила как то дать тебе новый сюжет. У меня тут сосед, мистер Аянгар - это про него. Но что-то меня остановило. Иногда мне хочется написать тебе обо всём - о себе, о муже, о доме, о соседях. Но каждый раз не знаю, с чего начать. Сегодня меня переполняют мысли и слова, да и выдалось свободное время. Сейчас два часа пополудни. В пять мне нужно разжигать плиту. Чтобы разогрелась плита на каменном угле, нужно не меньше получаса. К приходу мужа будет готов чай. В общем, так и проходят мои дни за размышлениями в кровати. Душа не лежит чем-то заниматься. Подумывала поначалу, не подружиться ли с женой Аянгара, соседа, время скоротать. Но в полдень она начинает музицировать - "а-а-а" - как палкой по голове. А я лежу с раскрытой книгой на груди и таращусь в пыльную лампу. Только когда вся покрываюсь потом, замечаю, что мой веер безжизненно повис у меня в руке. Странное состояние. Я уже и родительский дом перестала вспоминать. На столе лежат два письма от сестры и я уже месяц откладываю ответ. Поистине, Раджендра, всё кажется каким-то бессмысленным.
На этой фразе моя рука остановилась. Бог знает какие выводы начнет делать ваш брат писатель. Ты наверняка подумаешь, что я не получила чего-то такого, на что надеялась, что не исполнились мои мечты о большом доме полном прислуги. Ты скажешь, что вся эта хандра и рассуждения о бессмысленности не что иное как вид разочарования и досады от разрушенных надежд. Но нет, Раджендра, это не так. Как знать, возможно этот смрад, эти постоянные отключения электричества, этот рой мух, духота и одиночество долго не продлятся, а может я со временем привыкну ко всему... А может мы переедем в другой дом... Как бы тебе объяснить... Даже если мы не получим новое жильё и не уедем отсюда, я готова всё молча снести, всё выдержать, будь у меня хоть какая-то опора, хоть какая соломинка, за которую...
Раджендра, не знаю как передать то, что...
Однажды муж сказал мне: "Биру, ты хочешь, чтобы я порвал все свои прежние связи и отношения из-за того что женился на тебе?"
"Вовсе нет, я этого никогда не требовала. У меня и в мыслях такого не было." Я лежала и плакала, прикрыв глаза рукой. Ответила ему, отведя руку.
Он положил мне на руку свою ладонь и мягко спросил: "У меня есть родители, братья и сестры, родные и близкие, друзья-приятели; какие у тебя к ним претензии?"
"Есть разница между ними и этой связью... моя душа её не принимает." У меня из глаз вновь брызнули слёзы, словно прорвало плотину.
"Послушай, Биру, ты ведь умница, женщина образованная. Разве ты не можешь быть чуточку великодушнее? Признать Дипти наравне со всеми остальными моими друзьями?"
Он сидел на краю кровати и сквозь слёзы, застилавшие мои глаза, я видела его лицо полное мольбы.
"Но ведь друзья не пишут того, что она написала!" Мои слезы не останавливались.
"Но, Биру, я ведь никогда не скрывал, что Дипти - мой очень близкий друг. Ещё до того, как я встретил тебя. Если хочешь, спроси, почему я не скрывал того что было? И в наказание за откровенность ты хочешь, чтобы я перечеркнул своё прошлое?"
"У меня такое чувство, что она лишает меня моей доли."
"Доли?" - Как эхо повторил он, - "Значит, каждому человеку выделена квота любви и тепла? И если часть её он отдаёт другому человеку, то это за чей-то счёт?"
"Я ничего этого не знаю. Я просто хочу, чтобы твоя любовь принадлежала целиком и полностью мне."
"В этом и заключается мой вопрос. Для тебя "целиком и полностью" означает разрыв всех моих связей и отношений?"
"Я этого не говорила." - Я снова разревелась.
Он встал. Я продолжала плакать...
С утренней почтой пришло одно письмо в обычном конверте, наспех написанное на обратной стороне использованной бумаги. Муж только что вернулся из конторы и не снял ещё с брюк велосипедные клипсы. Он, стоя, прочитал его и, улыбаясь, зашагал к окну и обратно. У меня в обеих руках были блюдца с чашками - одно для него и одно для меня. Смотрела на чашки, чтобы чай не раплескать. "От кого письмо?" - спросила я.
Мне показалось, он слегка смутился. Но ответил непринужденно, обмахиваясь веером: "Дипти написала. Спрашивает: с тех пор как женился, от тебя никаких вестей; не распоряжение ли это от жены?"
Я передала ему чай в протянутую руку и сказала: "Ну так пригласи её. И я на неё погляжу... Дипти... Дипти. Какова она, твоя Дипти?"
"Ну, она не красавица, но очень славная." - Он поднёс чашку к вытянутым губам и с шумом отхлебнул из неё. Дал понять, что он занят.
"Дашь прочитать?" - я устроилась на ближайший плетеный стульчик и прикрыла рукой чашку, чтобы в неё не попали мухи. Вытерев пот на шее краем сари, я протянула руку. Я с усилием сдержалась, чтобы не броситься и не схватить это письмо. Было не просто выглядеть равнодушной.
Растерялся. Стал беспомощно крутить головой. Потом неуверенно и с явным неудовольствием поднял письмо и протянул его мне. Я прочитала и вернула. Продолжила молча пить чай. Моего оживления как ни бывало.
"Что скажешь?" - спросил он.
"Ничего." От него не скрылась перемена в моём настроении.
Он промолчал и, не мигая, с широко открытыми глазами продолжил машинально отхлёбывать чай. Мысли его были где-то в другом месте.
А ночью, когда он притянул меня к себе, я разрыдалась. Поначалу это его довольно озадачило. Спросил несколько раз: "Что случилось, Биру? Биру?"
Я ничего не говорила и только плакала, закрыв лицо руками. Сколько он ни пытался отвести мои руки от лица и успокоить меня, я отворачивалась от него и продолжала плакать. Отчаявшись, он спросил испуганно: "Биру, если ты не скажешь, как же я узнаю?"
Я повернулась и, уткнувшись лбом в его грудь, сказала: "Мне плохо здесь. Я скучаю по родным... Отвези меня домой."
"Вот как? Скучаешь?... Чего это вдруг?... Случилось что-нибудь? Получила из дома вести? Ну так расскажи мне!" Видя, что я не прекращаю плакать, он продолжил уговаривать: "Хочешь съездить домой? Поговорим об этом утром. А то вдруг заскучала прям среди ночи! ... Сколько раз я тебе говорил - подружись с соседками, запишись в библиотеку, покупай себе книги..."
Я не ответила и продолжала плакать. Потом вдруг спросила: "Дипти... кто она тебе?"
Он сначала уставился на меня, словно не узнавая. Потом громко расхохотался: "Сумасшедшая! Абсурдная!"
На этот раз мой голос стал жёстче. Я, не колеблясь, бросила ему в лицо: "Не прикрывайся смехом, скажи прямо, кто для тебя Дипти?"
"Да кем она может быть?" - поняв, наконец, в чем дело, он удовлетворенно откинулся на спину и, глядя в потолок, произнёс: "Она - друг ... friend. "
"Тогда зачем тебе я?"
"Зачем?" - спросил он с наигранным удивлением - "Ты... ты - это ты. Никто другой не может тебя заменить!"
"Сколько ещё твоих друзей начинают свои письма словом "милый"?" - меня начало бесить его наигранное непонимание.
"Я так полагаю, Биру, что словами невозможно измерять глубину или поверхностность отношений. Все имеют право пользоваться словами. Даже если кто-нибудь не твердит мне всё время "милый", я могу любить его всей душой или испытывать отвращение к тому, кого называю "дорогим другом"."
"Ты хочешь заморочить меня этой болтовней?" - Перебила я его.
Тут и он вспылил. Сказал сухо: "Объяснись, наконец, что ты имеешь ввиду?"
Глядя на его реакцию, я медленно ответила: "Ни-че-го." - Я повернулась на другой бок - "Мне нечего сказать."
В ту ночь мы оба не проронили ни слова, и оба всю ночь не сомкнули глаз.
Несколько дней в наших отношениях сохранялась натянутость. Не говоря ни слова, мы вместе обедали, ложились спать. Всё это время меня изнутри грыз своими острыми зубками какой-то червь. Не было настроения ни смеяться, ни говорить. На третий день (кажется, это была суббота) он обратился ко мне сразу как только вернулся из офиса: "Биру, собирайся, я купил билеты, идём в кино."
Я ответила унылым и равнодушным голосом: "Пошли."
Его лицо приняло такое выражение, будто он сейчас вынет эти билеты и порвёт. Но он взял себя в руки. Он ласково положил мне руку на плечо и притянул к себе. "Биру, ну будет тебе. Уже три дня ты со мной словом не обмолвилась, молчишь..."
"Вовсе нет" - я ответила, опустив веки и скрыв невольно набежавшие слёзы.
"Ну как же "нет"?..." - он разглядывал моё лицо - "Такая бледная. И впрямь, если так пойдёт и дальше, к чему мы придём? Ведь у тебя же степень бакалавра, ты жила в больших городах, рядом с тобой учились другие юноши, и вдруг такое..."
"Какое "такое"?" - я изобразила недоумение.
"Ты думаешь, я тебя не понимаю?" - сказал он ласково, - "Послушай, мы с Дипти дружим со школьной скамьи. Да, она позволяет себе вольности. Если ты так реагируешь на какое-то письмо, то что произойдёт когда ты увидишь как она, по-приятельски положив мне руку на плечо, приглашает сходить куда-нибудь выпить кофе - ты, наверное, объявишь мне бойкот..." - тут он замолчал, не договорив.
Я молчала, а слёзы тонкой струйкой текли по щекам. Проглотив застрявший в горле ком и кусая губы, я выдавила из себя: "Я привыкну. Я ведь приехала из большого города. Мне здесь всё в новинку."
"То есть, ты хочешь, чтобы я попросил всех своих друзей и знакомых не писать мне ничего пока моя жена не пообвыкнется здесь?" - Произнес он страдальчески, пристально глядя на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли.
"Не надо их просить. Это я изменюсь. Просто поначалу это неприятно." - Я плакала, отвернувшись, и пыталась высвободить руку из его пальцев.
Какое-то время он ещё смотрел на меня в упор, потом глубоко вздохнул и отпустил руку. "Вот уж воистину ты всё сознательно усложняешь, Биру. Может ты оставишь мне право самому решать, как меня будут называть мои друзья или как они будут обращаться ко мне в письмах?"
"Мне не надо никаких ваших прав," - я с трудом сдерживала слёзы. Он ещё долго уговаривал меня. И скажу тебе откровенно, Раджендра, в тот момент я сама себе удивлялась. В самом деле, что это за проблема, над которой я так убиваюсь? Мне тогда всё это показалось мелким и незначительным. Я ещё больше расстроилась из-за своей глупости. Подумала, схожу в кино - и настроение улучшится. Я на три часа в кинотеатре забуду про свои проблемы и, кто знает, может быть избавлюсь от того червячка, что гложет меня изнутри.
Но моё настроение оставалось испорченным с начала и до конца сеанса. Показывали рекламу. Взглянув на улыбающуюся девицу, расхваливающую достоинства мыла, мой муж сказал: "Когда эта девушка смеётся, у неё щёчки становятся в точности как у Дипти." Я промолчала, но на сердце снова стало тяжело. Ты, Раджендра, не поверишь, но у меня появилось такое ощущение, будто длиннющая сороконожка вцепилась своими ядовитыми лапками мне в сердце и с каждым мгновением она вонзает всё глубже и глубже свои лапки чтобы усилить хватку. И грудь разрывается от боли. Я перестала смотреть на экран. Но каждый раз, когда я с усилием заставляла себя следить за сюжетом, меня останавливала мысль, как я могу смотреть фильм как ни в чём не бывало, если сороконожка причиняет мне такую боль. Я опустила голову на ладони, упершись локтями в колени. Положив мне руку на спину, муж ласково спросил: "Что случилось?"
"Ничего, какая-то пелена в глазах."
"Принести что-нибудь поесть-попить?"
"Нет, не надо. Сейчас всё пройдёт. Это бывает, когда смотришь чересчур пристально."
Похоже, на этот раз он понял. Он обиженно отвернулся и продолжил смотреть фильм, не обращая больше на меня внимания. Мол, не хочешь - не надо. Сколько тебя можно уговаривать? Я постоянно сама себе удивляюсь - я сознательно совершаю то, что в конце концов плохо кончится. Он больше не спрашивал, как я себя чувствую, не заказал перекусить что-нибудь в перерыве, просто вышел из зала со своим знакомым и вернулся когда погас свет.
Всё снова пошло по привычному кругу - вместе ложиться спать, есть, вести разговоры о том, о сём.
Через два-три дня я с удивлением обнаружила, что меня больше нисколько не трогает ни тема письма, ни его подчеркнуто безразличное отношение. Но от сознания, что кто-то пользуется тем, что по праву принадлежит мне, я каждый миг чувствовала боль как от глубоко вонзившейся занозы. При одной этой мысли наворачивались слёзы. Ложась спать, между сном и пробуждением у меня возникало странное ощущение, какое бывает у людей, которым завтра утром предстоит отправиться в путь. На третью ночь я неожиданно проснулась от собственного крика и поняла - да я ведь плачу. Муж спокойно спал. Не знаю, что на меня нашло, я стала тыкаться лбом ему в грудь и, рыдая, причитать: "Не мучай меня так!" Он немедленно проснулся и долго успокаивал меня: "Что случилось, Биру? Кто тебя мучает? Что мне сделать, чтобы ты успокоилась? Я не могу видеть, как ты изводишь себя".- Он тоже расплакался.- "Постоянно нервозная обстановка, постоянная отчуждённость, никогда не улыбнёшься... Биру, ты можешь мне ясно сказать, чего ты от меня ждёшь?"
Но я не решалась сказать то, что я от него ждала. А может я и сама этого не знала. Я тщетно пыталась сформулировать свои претензии к нему. И тогда я вдруг с удивлением поняла, что не помню отчего я страдаю, или это я так от него отдалилась, что причина более не стоит таких страданий. Страдание просто превратилось у меня в привычку. Теперь вместо первопричины страданий меня стало глодать его его сухое, безразличное отношение. Он так изображает, твердила я себе, будто ничего не знает, будто понятия не имеет ни о какой Дипти, своей второй жене.
"Вторая жена!" - Это слово как удар кувалдой по голове. Мне показалось, что я такой мелкий, пустячный вопрос облекла в неимоверно тяжелые слова, настолько тяжелые, что сама не в силах выдержать их формы и веса.
"Послушай, Биру", - говорил он, ласково похлопывая меня по плечу, - "Если существует такая обязательная для исполнения традиция страдать, обозначив своим врагом какую-нибудь знакомую девушку, мучить окружающих и держать их в напряжении, то я тут бессилен. Соблюдай эту традицию в полной мере. Но только подумай сама, так ли серьёзна эта причина, чтобы превращать её в мировую проблему?"
И поверишь, Раджендра, мне самой стало казаться, что я зациклилась на какой-то навязчивой идее.
Прошёл ещё день или два, и мне стало всё казаться проще и естественнее. Мы начали улыбаться друг другу, встретившись взглядами. Из-за этих улыбок я стала думать, что для того, чтобы больше сблизиться, наверное, необходимо иногда ссориться. Я всё больше и больше посвящала бы себя заботе о нем, но в тот момент мне казалось, что усиленное внимание выглядело бы не совсем естественным. После столь длительного разлада мы оба старались избегать чрезмерного проявления любви. Я размышляла над этим как услышала его голос из душевой: "Биру, я опаздываю, пристегни быстренько велосипедные насадки к белым брюкам!" Я достала брюки и принялась искать насадки. "А где насадки?- спросила я, - Нигде не могу найти." Он ответил: "А ты сними со старых грязных брюк. У меня совсем нет времени." Я сняла насадки со старых брюк и прицепила к новым. " Ни к чему ему опаздывать", - подумала я, вынула грязный платок из кармана, бросила в стирку и стала засовывать бумаги в карман выстираных брюк. Среди бумаг я заметила небольшой мятый конверт и рука моя замерла. Он мне почему-то показался подозрительным... Открыла - и опять это слово "милый". Посмотрела на адрес. О, теперь письма приходят на адрес офиса. И тут я почувствовала как меня сковала уже было утихшая боль. Как я могла забыть эту боль?
Я вернула письмо на место. Но как только муж ушёл в офис, я рухнула на кровать. Когда очнулась, то поняла, что рыдаю словно меня побили или принесли весть о чьей-то смерти... Вот оно что, он попросил её посылать письма на адрес офиса. Написал, наверное, что Биру скандалит. Она, конечно, подумала, что и месяца не прошло как жена приехала и уже устраивает сцены. Бог знает, что он там ещё понаписал. Нажаловался, должно быть, от души, мол, ходит надутая целыми днями и цепляется по пустякам. Она категорически против, чтобы ты посылала мне письма, поэтому отправляй их мне в офис. Всё делал тихой сапой, тайком, чтобы я не дозналась.
В тот день я не мылась и не ела. От первого письма у меня возникло такое чувство, будто кто-то посреди праздника на глазах у множества людей влепил мне звонкую пощечину. Это было унижение моих чувств, моего присутствия, моего положения... это была подлость... подлость! Раджендра, клянусь тебе, это слово применительно к моему положению показалось мне таким выразительным, ярким и ёмким, что мне аж стало не по себе. Получается, с самого начала я страдаю от подлой лжи. Я поняла это только сейчас, произнеся это слово. Если он любил её, зачем нужно было приводить меня в дом? Не мог возразить родителям? Согласна, мой отец устроил горячку со свадьбой. Но разве можно обвинять в этом родителей девушки? Да если бы он только намекнул, я бы ни за что не вышла за него, пусть бы даже мне родители позволили учиться дальше на магистра. Да я бы лучше сбежала с тем чёрным как смоль полицейским. По крайней мере всё это... Сегодня же уйду! Пусть он остаётся со своей дорогой Дипти!
Только мне одной известно, как я дождалась вечера и чего мне это стоило.
Он вошёл и сел. Снял насадки для велосипеда и стал обмахиваться веером. Я вела себя естественно и не выдавала своих чувств. Принесла ему чай. Когда пот на его лице подсох, я обратилась к нему ровным и твёрдым голосом: "За что ты совершил со мной такую подлость?"
"Подлость?" - он недоуменно посмотрел на меня.
"Да-да, не притворяйся. Именно подлость. Ты с самого начала вёл себя со мной подло. Ты думаешь я не понимаю?" - многократно повторённое слово "подлость", мне казалось, добавляет убедительности.
"Что за подлость? Какая подлость?" - похоже, на этот раз до него дошло, но он не хотел этого показывать.
Я наигранно мягко продолжила: "Знаешь что? Не морочь мне голову. Раз уж так получилось, приведи свою Дипти сюда. А меня отпусти туда, куда я пожелаю. По крайней мере отпадёт необходимость лгать мне и себе, и писать ей всякие домыслы, давать этой бедняжке то домашний адрес, то рабочий!" - Я изложила всё так серьёзно и решительно, словно это было истиной в последней инстанции и окончательным вердиктом. А про себя я решила, что к прошлому возврата не будет.
Тут он улыбнулся (как я понимаю, деланой улыбкой) и сказал: "Ах, вот оно что. Дружок, ты злишься когда она пишет сюда. Изводишь и себя, и меня. Поэтому я попросил её отправлять письма на адрес офиса. Какой же здесь обман? Из-за того, что ты стала моей женой, я должен разорвать свои отношения со всеми приятелями, знакомыми и закадычными друзьями, а иначе это будет подлость. Я, Биру, не понимал этого и тогда, не понимаю и сейчас."
"А я не понимаю что это за дружба между мужчиной и женщиной, которые в письмах, обращаясь друг к другу, пишут "милый" и "милая"." - у меня в голосе сохранялась та же твёрдость.
"То есть дружба между мужчиной и женщиной означает только одно?"
"Да."
"Ну что же, мне тогда нечего добавить. Поступай как считаешь нужным." - Голос его стал резким и он ушёл переодеваться. Я осталась сидеть. Когда он вышел из другой комнаты, в его руках было латунное ведёрко. Не говоря ни слова, он отправился за молоком. И тут я внезапно почувствовала, как внутри меня что-то сломалось. По сути мне сейчас было заявлено, что есть некто поважней меня, что я теперь на вторых ролях...
Я резко встала, молча и без слёз пошла в спальню и плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в постель. Несколько раз с силой стукнула головой о деревянную рамку кровати. Боли не почувствовала как и желания плакать. (Случись подобное в фильме, я бы резко смахнула синдур с пробора на голове, и упала бы в слезах к ногам статуи бога, играющего на флейте, или встала бы под песню на край скалы над морем, приготовившись к прыжку, и ожидая последних слов песни, чтобы сорваться в бездну!)
Нет, речь не идёт о смерти, но, Раджендра, что только я не передумала в эти дни о бессмысленности своего существования? Какая цель в моей жизни? Для чего я живу? Иногда я рисую в воображении, что она пришла. Они оба, оставив меня одну, отправляются в кино. Выходят на прогулку утром и до поздней ночи не возвращаются... Дипти выходит из дома, сообщив, что едет в Дели встретиться с кем-то из родственников, муж уходит под предлогом важных дел в офисе, а сам идёт встретиться с ней... А я мучаюсь дома одна, рыдаю... Порой я представляю как они закрылись в спальне, и из-за двери доносятся весёлые голоса и смех, а снаружи на жесткой кровати лежу я и заливаюсь слезами, зажав между зубами край сари, или пеку им лепешки на кухне, и слёзы обильно поливают мои щёки. Мне вспомнился рассказ, в котором один раджа нарядил свою жену в грязное платье и отправил на крышу ворон гонять... В моем воображении он заваливает её подарками, катает на такси... А вот они сидят на мотороллере, обнявшись! На мою же долю достаются только жалобы на маленькую зарплату и отсутствие денег. Тут на неё посыпались блага как из рога изобилия. И электричество вдруг подключили, и радио с вентиллятором возникли - только чтобы она не страдала от неудобств. В этот миг я испытала огромную благодарность к самой себе за то, что у меня нет ребенка. Не то и ему бы пришлось сносить неизвестно сколько издевательств от мачехи вместе с матерью. Скреб бы грязную посуду холодными ночами.
Очнувшись, я начинала злиться на себя за эти мысли. Когда, наконец, я избавлюсь от этой привычки доводить всё до абсурда? Откуда ему взять электричество для своей принцессы? Его ведь во всей округе нет.
Но тут мне пришла мысль, что все эти мои подозрения не такие уж и беспочвенные. Столько мы с ним ссорились, столько всего наговорили, но не было ни разу, чтобы он проявил готовность показать мне письма Дипти или пообещал бы не писать ей. Это ещё сильнее укрепило мою уверенность в том, что он подло обманывает меня. Сколько ещё это будет продолжаться? Доколе я буду жить с ним как нежеланная, навязанная жена? Мне нужно было с этим определиться.
Знаешь, Раджендра, мысль о том, что я занимаю чьё-то место, что настоящая хозяйка в этом доме не я, а кто-то другая, проникла в каждую мою клеточку и я не в силах от неё избавиться. Когда он о чём-то думает, мне кажется, что он думает о Дипти. За едой мне кажется, его занимает мысль, что, не будь меня, здесь сидела бы Дипти. Одеваясь или ложась спать, у меня вдруг как удар тока возникает ощущение, будто я ложусь в постель Дипти и ношу её вещи. Иногда, обращаясь ко мне, он смотрит мне в лицо, а у меня такое чувство, что он сквозь меня глядит на Дипти, или же вспоминает то мгновение, когда он так же смотрел на Дипти. Доходит до того, Раджендра, что когда я гляжусь в зеркало, мне приходит в голову, что, не будь меня, в это зеркало смотрела бы на себя Дипти.
Мысль, что я занимаю место Дипти, настолько глубоко засела у меня в сознании, что мне стало казаться, что это не она обворовывает меня, а я её, не она преступница, а я. В том, что он чувствует себя не в своей тарелке, виновата я. Я - единственная причина того, что мы отдалились друг от друга (будто я и не Биру, а кто-то другая)... И вообще, эти мухи, духота и вонь - всё из-за меня. Если бы вместо "я" была бы "она", как всё засияло бы чистотой! Разве были бы тогда "мы" такими чужими и посторонними друг другу?
Я обязательно должна рассказать тебе то, что случилось вчера в этой напряженной атмосфере разлада и натянутости. В общем-то ничего особенного, но, с одной стороны, я не очень понимаю смысла происшедшего, а, с другой стороны, оно ясно характеризует всю сложившуюся ситуацию.
Муж только вернулся из офиса и, задрав руки кверху, пытался снять рубашку, выворачивая её наизнанку. "Сегодня ветер сменил направление, - сказал он, - ужасная вонь. Как ты это выносишь целыми днями?"
"Куда же я денусь? У меня другого дома нет", - сказала я вслух, а про себя подумала: "Промолчал. Ну конечно. Ведь речь идёт обо мне. Была бы на моём месте твоя дорогая Дипти, на следующий же день поменял бы квартиру." ... Вдруг я почувствовала, как движение воздуха принесло сюда новую порцию смрада.
"Этот амбре очень необычный, отдаёт какой-то гнилью." - Сказал он, сморщив нос.
"Он всегда такой.- Сказала я спокойно, - Просто я всё больше к нему привыкаю. Поначалу было невыносимо. Но этот запах особенный. Правда? Будто кто-то умер."
"Кто умер?" - Его как-то неестественно передёрнуло.
Я внимательно посмотрела на его несчастное выражение лица, словно я сказала непристойность и, как бы оправдываясь, продолжила: "Ну это как за сундуком подохнет крыса - такой же запах."
Задрав майку на животе, он вышел, обмахиваясь веером. А я продолжала смотреть на него, словно это совершенно незнакомый мне человек. Сегодня тоже пришло письмо. Он наверняка держит его в кармане, но только оно уже не имеет отношения ни к моему будущему, ни к настоящему... И никогда в прошлом я не строила планов на будущую жизнь...
Ну, так как ты опишешь мои чувства?
На этом заканчиваю. Продолжение в следующем письме.