Annotation

     Последняя спичка раскрошилась, как последняя мразь.

     И чем теперь разжечь трубку?

     Я подобрал полы плаща и закутался плотнее, прислушиваясь к звуку снаружи: слабый гул восточного ветра, что путается в башнях и шпилях, — больше ничего.

     "Ветер дует. Костёр горит. Дождь льёт. Земля..."

     Я не помнил, что там с землёю. Быть может она гниёт? Может быть.

     Ану не торопилась возвращаться. Я ждал её битый час в этом тесном холодном тупике, разглядывая унылые заросли мха на поверхности серого камня. Сколько лет этим треклятым развалинам? Сколько ещё простоят они, когда мы уйдём отсюда?

     Мне почудился металлический скрежет, как если бы консервную банку вскрывали старым ржавым ножом, и на мгновение я обратился в слух; но за скрежетом вновь пришла тишина; и я вернулся к созерцанию рыжего мха и ожиданию Ану.

     Вяло текущая мысль затаскивала меня в дебри пустых вспоминаний. Я прокручивал в голове сцены и события, выуживал из памяти слова и лица, но всё это было так далеко сейчас — казалось сном. Будто до встречи с Ану не существовало ничего. Но ведь как-то мы встретились? Что-то привело нас в этот забытый богами замок на краю Ойкумены.

     Если подумать... Если сосредоточиться и подумать, не отвлекаясь на сладкий запах табака из трубки... не возвращаться мыслями к страстному желанью вдохнуть поглубже живой и горячий дым... если не вспоминать про джина, затаившегося в кармане... подумать...

     Надеюсь, Ану принесёт спички.

     Всё началось со спичек.

     Я ехал тогда на поезде "Москва-Воргашор" и изрядно надрался.

     Устав от нудного бормотания соседа по купе, я решил выйти в тамбур, пропустить папироску-другую, и, так сказать, освежиться. Вот там-то я и столкнулся с этим странным дедом.

     Седой, наполовину глухой, с лицом как из старых советских фильмов — он сразу мне не понравился.

     Я попросил спичек, но спичек у него не оказалось.

     — А знаете ли вы, молодой человек, — торжественно произнёс дед, — что в эту самую минуту, день и час, где-то во вселенной на точно таком же поезде ваша точная копия получила коробок спичек от точно такого же незнакомца? И вся судьба, жизнь вашего двойника, отныне сложится совершенно иначе, нежели ваша. Слышали вы что-нибудь о принципе неопределённости Гейзенберга?

     Я ответил, что не слышал и слышать не хочу, и что повезло моему двойнику, засранцу, ведь он-то уже делает первую затяжку.

     — А это вопрос, — хитро улыбнулся старик, — кому из вас повезло. Вскорости мы будем проезжать посёлок Ландау-62. Там находится уникальный в своём роде институт противоестественных наук, где как раз занимаются вопросами неопределённостей, вероятностей и невероятностей. Они уже совершили открытие, разработав некую игру, в которую можно войти как в параллельное пространство. И согласно теории вероятностей и принципу неопределённости Гейзенберга, действия, совершаемые в этой игре, действительно совершаются вашей аватарой, только за многие миллиарды световых лет отсюда. Они запихали в эту игру всё, что бывает в компьютерных играх. Вот такая эклектика. А вы... играете, молодой человек?

     Выслушав этот стремительный монолог, я пришёл к выводу, что дед — просто шиз, и что ловить мне тут нечего. И, не ответив на вопрос безумца, я потопал в вагон-ресторан с мыслью, что уж там-то я наверняка раздобуду спички.

     Здесь было, прямо скажем, погано. Прямо скажем, худшего места на всём поезде не найти. Даже толчки не такие мерзкие, как это жёлтое недоразумение, обитое кожзамом. Курящие мужики, пьющие мужики, жующие мужики.

     Я обвёл взглядом вагон-ресторан и выловил нечто прекрасное, нечто удивительное.

     Её.

     Она томно курила из длинного мундштука, откинувшись, словно королева, на спинку ублюдского кресла. Её длинные прямые волосы идеальными медными лентами возлежали на плечах и груди; красное вечернее платье смотрелось шикарно, подчёркивая аппетитные формы.

     Она обратила на меня внимание и, сверкнув синими звёздами глаз, улыбнулась. Я обязан был попросить у неё закурить.

     Вот только я не учёл двух бугаёв, сидевших за тем же столиком.

     Слово за слово, и меня выбросили из вагона. Не будь я смертельно пьян, я наверняка бы разбился.

     Но, отделавшись парой шишек, я поднялся из высокой травы, послал непристойный жест вслед удаляющемуся поезду и потопал меж сосен и берёз куда-то вглубь леса, где, как мне казалось, мерцал жёлтый огонёк.

     Вскоре огоньков стало больше. Я вышел на трассу — молчаливую, как заброшенное кладбище, — и разглядел табличку на противоположной стороне дороги: "Ландау - 82". Тот самый посёлок, о котором толковал сумасшедший дед. Если там есть институт, значит есть и связь, и люди. Огоньки тоже — намекали.

     Я прошёлся вдоль трассы в одну и в другую сторону, но не увидел ни съезда, ни тропинки, ни знака, ни указателя.

     Вернувшись к табличке, я ещё раз перечитал название: "Ландау - 68".

     Из-за выпитого в моей голове всё изрядно путалось, но всё же я почувствовал, что что-то не сходится. Эта трасса, эта табличка — они были чертовски странными, и следовало поскорее убраться отсюда, поэтому я шагнул с дороги прямо в сырую траву и потопал к посёлку, ориентируясь на огоньки.

     Посёлок только начинал строиться. Кругом стояли бытовки и бетонные заборы с наполовину возведёнными домами, связь не ловила, на улицах не было ни души. Огоньки, что я видел с трассы, превратились в тусклые лампы уличных фонарей, но под этими фонарями никто не прогуливался, окна были темны, ни единого звука не разносилось по улицам. Я постучался в пару бытовок и плюнул — никто не откликался.

     Я рассудил, что можно пройти по главной улице и выйти на дорогу, по которой подвозят стройматериалы и приезжают строители. Если там и не появится связь, так я хотя бы поймаю попутку.

     Но когда я оставил позади бытовки и домики и дошёл до конца улицы, впереди не оказалось ничего, кроме сырой травы, уходящей далеко к горизонту. Я видел небо, укрытое тучами, что источали тусклый синий свет, и — просторное поле, такое же тёмное, тяжёлое и синее, как небо. И полосу горизонта, что была чуть бледнее и голубее. И далёкую табличку, на которой наверняка было написано "Ландау - 86". Я решил ориентироваться на эту табличку и поплёлся к ней на нетвёрдых ногах.

     Чем ближе я подходил, тем безумнее становилась местность вокруг.

     Бледная полоса горизонта занималась лиловым заревом, трава поднималась всё выше, затопляя мир сине-зелёной бездной. Тут и там вздымались кубические холмы и неприятные сверхсимметричные деревья. В небе, как в куполе из хрусталя, нарастал пронзительный тонкий гул. И с каждым шагом этот гул всё больше походил на бормотание.

     "Тварь выползет из игры, чтобы насытить свой голод. И отыщет она людей глупых и беспечных, и пожрёт их. Умный же человек — сумеет победить..."

     Я узнал этот голос — голос старика, что не дал мне спичек!

     Так он это спецом! Он заманил меня в этот бардак.

     Из-за деревьев высунула жвала Тварь. Потом она показала два фосфоресцирующих голубых глаза, фасеточных, как у стрекозы. Потом она показалась вся.

     Насекомообразное тело, членистые ноги богомола и мерзкие, уродливые, противоестественные человеческие руки.

     Напротив меня, словно отражение, шатаясь и не вдупляя в происходящее, стоял пьяный мужик и, прищурившись, разглядывал Тварь. Я не успел его окликнуть. Мощные жвала заглотили бедолагу целиком.

     В дикой панике я бросился назад в траву, наугад выбирая направление. Прямо передо мной появилась металлическая труба, уходящая куда-то вглубь нелепых кубических холмов.

     Не задумываясь, я нырнул внутрь и только тогда осознал, что совершил ошибку: Тварь наверняка могла видеть в темноте, а вот я — нет. Я не видел впереди ничего, кроме непроглядной тьмы, представлявшейся мне бездонной ямой.

     Длинная жилистая рука протянулась ко мне. Два голубых шара вслед за ней протиснулись в трубу... Я закричал.

     Они оказались близко. Эти фасеточные глаза. Я ударил по ним кулаком, не видя, как ещё защититься! что-то хрустнуло, зазвенело фосфоресцирующее стекло, я почувствовал шанс на спасение и со всей дури саданул по стеклянным сферам.

     Лопнули голубые глаза. Тварь на мгновение замерла — и обмякла. А где-то в самом центре моей черепной коробки раздался голос Артёма: "Ну хоть один догадался!"

     Я видел электронные чипы и лампы в разбитых куполах глаз, видел сверкающие окошки камер, нацеленные на меня. А ещё — увидел голову Артёма, широко улыбавшегося мне в трубу:

     — Ну что? Как ощущения? Надолго хватит?

     — Хочешь выпить? — Ану протянула фляжку.

     Я сделал глоток и фыркнул. Вот гадина!

     — Это что — вода? — я вытер облитый подбородок. — Что за дура предлагает выпить, протягивая воду!

     — А как надо?

     — Надо: "Хочешь пить".

     — Хочешь пить?

     — Не хочу! Я выпить хочу. И покурить. Нашла спички?

     Ану сморщила нос.

     — Не криви душой и рожу.

     — Я нашла костёр.

     — Костёр? Замечательно!.. Она нашла костёр! И как я трубку от костра прикурю, дура?!

     Ану никак не прореагировала. Она знала, что она молодец. Костёр важнее каких-то там спичек.

     Ану запрятала выбившиеся светлые пряди под капюшон и вновь протянула мне фляжку. Я принял серебристо-серый сосуд и сделал пару глотков, ощущая всем телом нарастающую неловкость. Ану спросила:

     — Ты ведёшь себя, как мудак, чтобы дистанцироваться?

     — Сама такая, — буркнул я, и отвернувшись, сунул флягу ей в руки. — Идём. Посмотрим на твой костёр.

     Ану шла впереди, держа наготове изящный тонкий стилет, вспоровший не одну сотню глоток. Её лёгкой фигурка порхала по скользким сырым камням, огибала штыри и подвижные выступы, так часто встречавшиеся на пути. Я любовался её стройным и гибким телом, облачённым в некое подобие комбинезона, поверх которого Ану надела своё любимое шерстяное платье соломенного цвета.

     Мы взошли по старой полуразрушенной лестнице, потратив немало сил на подъём, прошли мимо груды ржавых доспехов, рассыпающихся мелкой рыжей пылью, и оказались у другой лестницы, поднимающейся ввысь, на останки крепостной стены. Здесь, в закутке под ступенями пылало древнее пламя неугасимого костра.

     Усевшись на мраморный пол, мы протянули руки к огню, но, как всегда, не почувствовали ни тепла, ни жара. Это пламя не источало свет, не наполняло умирающий мир энергией и силой, оно жило само по себе, в иллюзорном коконе игровых парадигм. И если кто-то из нас погибнет, мы начнём путь отсюда, от мёртвого неугасимого пламени.

     Как же мне хотелось курить!

     Спички. Проклятые спички!

     Час назад я мог бы убить себя и возродиться с почти полным коробком. И та щепотка табака, что бесполезно гнила в сырости и темноте, вновь стала бы полным кисетом. Но я не мог позволить нам вновь застрять во временной петле. Во всяком случае, это несправедливо в отношении Ану, что так старалась и отыскивала путь.

     Внезапная вспышка озарила мой внутренний взор. Образы, что таились всё это время, освободились и предстали передо мной чередою тёплых мгновений. Я повернулся к Ану:

     — Кажется, я вспомнил! Вспомнил, с чего всё начиналось!..

     Ану навострила уши.

     С Алисой мы познакомились задолго до случая в поезде. В грязной забегаловке на стыке трёх дорог я заметил, как она поправляет свои медно-рыжие волосы, выбивающиеся из-под косынки. Это так поразило меня: чистый совершенный цвет в обители скотства и скверны.

     Я сразу вытянул шею, стараясь во всех подробностях рассмотреть чудесное личико. Алиса заметила мой взгляд и улыбнулась. Её улыбка показалась мне глотком свежего воздуха в душном чаду этой вонючей дыры. Взор тёмно-синих глаз согревал душу. Она легко вспорхнула со своего места и направилась прямиком ко мне.

     Унылые серые обноски, в которые она вынуждена была облачаться, не могли приглушить огненных вихрей её красоты. Не помню, чтобы когда-нибудь она плохо выглядела. Даже нищенские лохмотья невероятным образом подчёркивали её достоинства.

     Она угощала меня терпким пойлом, смеялась, когда я грубил, отвечая на бестактные вопросы, и время от времени заправляла за ухо непослушную медную прядь. За окнами бушевала вьюга, заметая все тропы и колеи, отрезая полуразвалившийся жарко-натопленный сарай, по ошибке называемый таверной, от всего остального мира. Висящий в воздухе гомон постепенно ослабевал, выпивохи смолкали и засыпали прямо на столах, а мы — продолжали беспечно болтать, не чокаясь за человечество.

     — Проверь свой меч, — улыбнулась Алиса.

     Это было столь неожиданно, что я не сразу понял, о чём она.

     "Ах, точно! У меня же есть меч. Как я мог про него забыть? Видно надо завязывать с этим пойлом!"

     Я проверил: меч свободно и легко ходил в ножнах.

     — Приготовься, — сказала Алиса, откидываясь на барную стойку и устремляя взор на дверь.

     Дверь распахнулась, запуская в жар клубы холодного пара и снежные вихри, мгновенно истлевавшие на грязном полу. Следом за вихрями вошли четыре бугая, с ног до головы укутанные в шубы. Один из них ткнул пальцем в нашу сторону и что-то сказал на неизвестном мне языке. Он обращался к Алисе, и Алиса не промедлила с ответом.

     Я не понял ни слова, но понял, что она не желает идти с этими бугаями. Трое в дверях обнажили мечи, я тоже потянулся к рукояти.

     Алиса вынула из-за пояса короткий нож; я знал, что за этим последует. Я словно уже видел это много и много раз, как в каком-то "Дне сурка".

     Главарь хватается за кинжал, но Алиса расторопнее. Острие её ножа пробивает глазницу, раскалывая толстый череп бугая до самой макушки. Он отчаянно воет, выдирая из глаза прочно засевшее лезвие, а его шавки бросаются на нас.

     Я ухожу от удара, единым движением вынимая из ножен клинок и вспарывая брюхо первому бугаю. Следующий несётся на меня, замахнувшись из-за плеча, и я пронзаю его кишки, отталкиваю тело в сторону.

     Я остался без оружия, но в рост встают выпивохи — все выпивохи в зале. С удовольствием замечаю, что третий бугай содрогается у ног Алисы. Кровь хлещет из тысяч глубоких ран, пропитывая изрезанную в лохмотья шубу. Главарь тихо скулит на полу, из глазницы без удержу льётся густая кровь вперемешку с мозгами. Алиса поднимает нож.

     Больше нет ни лиц, ни звуков. Всё слилось в кровавое месиво. Мы прорубаемся сквозь толпу чёрных тел, заливая грязный дощатый пол смердящей багровой жижей. Надо бежать!

     И мы бежим.

     Промёрзлая дорога меж высоких сугробов, редкие деревца, заснеженные холмы и взгорья. Всё тоньше и тоньше тень колеи. В конце мы уже брели по узкой тропинке, петлявшей по заметённому полю.

     Я знал, что нас кто-то преследует, я чувствовал затылком его приближение. Но кто это был конкретно, я не имел понятия. И спросить Алису не решался. Мне казалось, я должен знать это. Должен знать даже лучше неё самой.

     Мы вышли к полумёртвой деревне с тремя-четырьмя большими домами и постучались в первый попавшийся. Тусклую полосу горизонта заволакивал мрак, непроглядная темень, от которой становилось не по себе. Нам нужно было где-то переждать этот мрак, нам нужно было хоть немного света.

     Просторные сени, роскошная горница, высокая бледная женщина с чёрными, как небо в новолунье, волосами. Улыбаясь, она впускает нас. В её руке лампа с последним огарком свечи, женщина рассказывает нам о соседях, о том, что нам повезло не столкнуться с ними.

     Мы не слушаем её. Мы слушаем, как за окнами завывает ветер.

     К концу моего рассказа Ану начала откровенно зевать.

     — Ты всё перепутал, — сказала она. — Не эта встреча была вашей первой.

     Я хотел возразить, поспорить, но Ану не стала меня слушать. Её внимание привлёк необычный выступ в каменной кладке. Моим ножом, как скребком, Ану отскоблила слежавшийся слой лишайника, и нам предстала старая металлическая пластина.

     Она прикрывала собой небольшую нишу, мы видели узкую тёмную щель по всему периметру, но ни просунуть в неё лезвие, ни тем более пальцы, не получалось. Над и под пластиной зияли по два глубоких отверстия, а приглядевшись внимательнее, слева я увидел небольшое углубление шириной примерно с эти отверстия. Внутри углубления кто-то нетвёрдой рукой нацарапал стрелку.

     — Что это значит? — подумал я вслух.

     — Кажется, это способ выйти, — сказала Ану. — Но я ничего не понимаю. Мы ещё можем воспользоваться этой пластиной, или она уже заблокирована? Вспомни, что говорил мастер.

     — Шурик? — я с сомнением уставился на отверстия. — "Костёр горит. Снег падает. Молния бьёт. Земля..." Чёрт! Вечно забываю, что там с землёй!

     — Может быть они и правда ждут, что ты восстановишь хронологию? Вспоминай! Вспоминай же, когда вы впервые встретились с Алисой! — Ану выпорхнула из-под лестницы.

     — Стой! — крикнул я. — А ты куда?

     — Приведу мастера. Он поможет с огнём.

     — Спички не забудь.

     — Ну конечно! — Ану щёлкнула меня по носу и ускакала вниз.

     Я вернулся к костру и уставился в пламя.

     Как же восстановить хронологию, когда события тонут в глубине памяти словно в мутном озёрном плёсе? Вспоминать всё подряд, пока что-то не натолкнёт на закономерность? пока порядок не выстроится сам собой?

     Что ж. Тогда мне надо вспомнить такое, что точно случилось до. Время, когда я не знал Алисы, не подозревал о её существовании. Время, когда я ещё не помнил её лица...

     Тысячу лет корабль летит бесшумно, но как только мы идём на сближение, гул двигателей неровно бьёт по ушам. Эта странность, эта нелепость всегда выводила меня. Вот и теперь я едва сдерживаюсь, чтобы не поцапаться со всеми, особенно с Егором.

     Зачитывая стандартные тезисы вводного инструктажа, Егор странно смотрит на мою сестру. Мне не нравится его взгляд. Мне всё в нём не нравится: его причёска, его манера держаться, его одежда — слишком чистая и аккуратная для нашего космического сарая.

     — Алиса прибыла сюда за отцом, — говорит Егор, подытоживая. — Но не нашла. И сама вскоре перестала выходить на связь. Мы не знаем, с чем имеем дело, поэтому должны быть предельно осторожны и действовать согласно инструкции.

     Знаю я его инструкции! Как только подвернётся возможность покрасоваться, первым скинет шлем.

     Долгие часы погружения в вязкую атмосферу планеты каждый развлекался как мог. Я перечитывал собственные дневники, где фиксировал все события перелёта. В основном здесь была рутина, но случалось и кое-что забавное. Дочитывая последние страницы, я поймал себя на мысли, что Егор и правда неровно дышит к моей сестре. Я уже давно отмечаю в их поведении странность.

     "Странность" — это слово нужно написать на борту корабля. Оно стало нашим кредо.

     Опоры вонзились в землю, которая казалась одновременно выжженной и живой. Чёрные и коричневые травы сплошь укрывали поляну, где нам посчастливилось приземлиться. Поляна обрывалась в мутное зелёное озеро, над которым клубился тягучий серо-жёлтый туман. Небо зависло над головами неровной свинцовой пластиной, застывшей в безвременье и только тем удерживающейся от падения. Невдалеке виднелся хребет тёмных гор, казавшийся валами древнего замка.

     В динамиках раздался голос Егора:

     — Здесь должен быть корабль. Плюс-минус пол километра. Осмотрите всё тщательно.

     Мы с Лизой — нашим микробиологом — потопали в сторону гор.

     Ноги вязли в студенистой массе травы, цеплялись за острые стебли и узловатые корни, торчавшие из земли. Редкие звёзды миниатюрных бледных цветков, возникавшие то тут, то там, скрашивали мрачный пейзаж и надолго привлекали к себе внимание. Чем дальше мы заходили, тем яснее становилось, что эта планета не такая безвидная и пустая, как могло показаться на первый взгляд. Здесь кишела жизнь — пожирающая, убивающая, рождающая и стенающая. Мы не слышали звуков, изрыгаемых миром, и потому, возможно, не могли оценить, как бурно кипит этот дикий котёл превращений.

     — Юго-восток! Южный берег озера! — раздалось в динамиках. — Мы нашли.

     Лиза и я поспешили обратно.

     Корабль утопал в пердящей, пускающей пузыри трясине, но створка люка всё ещё оставалась над поверхностью. Грэг и Микки соорудили трап, и вскоре мы оказались внутри маленькой капсулы.

     Никаких следов пребывания Алисы и её отца. Стерильная чистота, все приборы исправны. В видеодневнике последняя запись. Егор нажал воспроизведение.

     Рыжие волосы убраны в хвост, перетянуты синей лентой. Синие глаза печальны, но не полнятся слезами. Голос спокоен. Голографическая Алиса ничем не отличается от живой, только рябь от оседающей на проекторе пыли немного смазывает образ. Алиса собрана и максимально сосредоточена на задаче. Она излагает факты.

     "... Люди пропали бесследно. Ни костей, ни остатков одежды. Я обследовала строительные площадки — все они покинуты. Лес понемногу возвращается на отвоёванные людьми территории. Скоро весь труд, все вложения — обесценятся. Из космоса планета выглядит дикой и необитаемой, но есть все основания полагать, что это не так. По всей видимости здесь обитает нечто... нечто разумное. Оно увело людей, пленило их, пленило отца... Если вы уже провели анализы, то убедились, что местный воздух стерилен. Он лишён запахов, хотя на планете кишит жизнь. Это ещё один довод в пользу моей теории. Здесь обитают не просто разумные существа, но цивилизация, распыляющая в воздухе то, что обеззараживает и лишает запахов атмосферу планеты. Поэтому бесполезно полагаться на фумиограф. Завтра я иду к плоским скалам. Я видела там дверь."

     Голографическая Алиса поднимается с места, рука её растворяется в воздухе, одновременно увеличиваясь в размерах. Запись обрывается.

     — Что ж. Теперь мы знаем, куда двигаться дальше, — сказал Егор.

     Он первый снял шлем, когда мы вышли из капсулы.

     Мы вернулись на корабль, чтобы набраться сил, изучить данные анализаторов, простроить маршрут и подготовить дежурную команду к тому, что возможно нас придётся срочно вытаскивать. Ночь прошла беспокойно.

     Утром я застал сестру выходящей из каюты Егора.

     — Как это понимать! — возмутился я.

     — А тут нечего понимать, — огрызнулась сестра.

     Мы больше не разговаривали.

     Нас было одиннадцать, и мы выдвинулись на рассвете. На этот раз без громоздких скафандров, но намного лучше вооружённые и готовые к любым странностям... Кроме обычнейшей пластиковой двери, врезанной в огромный кусок желтоватого известняка. Плоские горы — безжизненная пустошь, покрытая белым налётом, и тут — дверь. Я подумал, что это шутка рабочих, нанятых строить парк, или их тайная распивочная, устроенная подальше от глаз начальства. Но за дверью нас ожидали пустые белые коридоры, чистые и ухоженные. Ни одного человека.

     Мы оставили дежурного на входе и на каждой развилке проверяли связь. Всё работало исправно, пока мы не достигли лестниц. Здесь связь с дежурным прервалась.

     Лабиринты уводили нас всё дальше и дальше, наша команда дробилась на группы, чтобы исследовать ответвления. Кто-то возвращался скоро, кто-то нагонял основной состав к моменту следующего разделения. Пара человек так и не вернулись, хотя ещё долгое время отзывались по рации.

     В нашей группе остались четверо: я, Лиза, моя сестра и Егор. И мы первыми наткнулись на вторую дверь.

     Створка из матового стекла, освещённая с обратной стороны. Мы видели силуэты за ней, мы ожидали, что все тайны будут раскрыты, когда мы её распахнём.

     Первой порог переступила сестра, и в тот же миг я услышал её потеплевший голос:

     — Приве-е-ет...

     Я заглянул за дверь и увидел ряды одинаковых парт в просторном и светлом кабинете, я увидел странных безмолвных детей, тупо уставившихся на мою сестру, я увидел учителя, неподвижно стоявшего у белоснежной доски, исписанной ещё более белоснежным мелом.

     Сердце засбоило, накатило ощущение неминуемой беды, ужаса, словно кто-то приставил острое лезвие к моей спине, к почке, и сейчас вонзит, пронзит меня болью. А эта боль... Эта боль, словно трещины на стекле, разломит мою онемевшую плоть, повергнет меня на землю, заставит корчиться в муках.

     Голова учителя повернулась к нам, его рот открылся, и мы услышали:

     — Тревога!!!

     Пустые коридоры пришли в движение, заработали древние механизмы, лабиринт утробно заурчал, пытаясь поглотить и переварить нас. И мы побежали назад.

     Мы потеряли Егора, Лиза пропала в перекрестьях путей, однако всё новые и новые товарищи возвращались из ниоткуда.

     Оглянувшись однажды, я увидел полицейских. Форма нью-йоркской полиции, чёрные дубинки, фонарики, которые они зачем-то держали включёнными.

     Нас схватили, и допрашивали по одному. Типичный американский коп орал на меня и светил в лицо голубой лампой. Я держался, сколько мог, но в итоге припечатал его. Меня посадили в одну камеру с Егором, он был сильно избит.

     — Что с твоей сестрой? — спросил он первым делом, и я понял, что ошибался на его счёт.

     Мы долго сидели, ожидая суда и пытаясь принюхаться к стерильному воздуху стерильной камеры. Даже дерьмо в "параше" теряло запах.

     — Меня беспокоит эта странность, — сказал Егор.

     — "Странность" надо написать на борту нашего корабля, — уныло откликнулся я.

     — Ты не видишь, что это какой-то бред? — Егор подошёл к дальней стене и попытался допрыгнуть до маленького окошка под потолком. Мы пробовали уже не раз, но ничего не выходило.

     — Что — бред? — спросил я.

     — Космический корабль, Алиса, её отец, собиравшийся построить здесь парк аттракционов. Воздух без запаха и белый лабиринт в плоских горах.

     — Полицейских не забудь, — усмехнулся я.

     — Именно, — Егор подскочил ко мне и, схватив мои руки в свои, заглянул прямо в глаза. — Я тебе не признавался, боясь, что ты сочтёшь меня свиньёй, но... вдруг я всё-таки прав! Скажи, как зовут твою сестру?

     — Ты больной?! — я возмутился, но отчего-то не вырвал рук. — Переспал с ней и сразу имя забыл?!

     — Скажи! — он сжал ладони, но я не почувствовал боли. Холодок внезапного осознания побежал по позвоночнику: я не мог вспомнить имя своей сестры! Я даже не помнил, как она выглядит. И наше прошлое ускользающим угрём исчезало в глубинах непонимания.

     — А отец Алисы? — продолжал Егор. — Как зовут его?

     Пусто. Никаких следов. Я не мог вспомнить ничего, даже название нашего корабля, хотя твёрдо знал, что на его борту написано слово...

     — Мы в аду! Или во временной петле, — Егор мерил шагами камеру. —  Или ещё хуже... Мы в том чёртовом парке аттракционов, и это всё — симуляция, иллюзия, которой мы без тени сомнения верим.

     — Не может быть!

     — А знаешь, что будет дальше? Мы сбежим!

     — Это как?

     — А вот через это самое окошко! — он указал наверх. — Потом мы отыщем наших товарищей, отца Алисы, найдём способ объяснить, почему свернулась стройка, и никому никогда не расскажем о давно потерянной колонии, которая построила весь этот чёртов мир!

     Я слушал его, открыв рот, и понимал, что Егор прав. Потому что... Потому что всё так и случилось.

     Шурик выбрал аватару горбуна-идиота. Спрашивать такого о чём-либо бесполезно — в ответ услышишь лишь: "Костёр горит, ветер дует...". Но с разрешением загадки Шурик нам непременно поможет.

     В складках просторного коричневого балахона он отыскал неугасимую лучину. Глаза его улыбались, окладистая борода искрилась серебром в отсветах пламени. Шурик поднёс лучину к отверстию сверху.

     — Стой! — я повернулся к Ану. — Ты уверена?

     Ану весело сморщила нос:

     — Если уверен ты.

     — Я не уверен...

     "Костёр горит, ветер дует, смех звучит..."

     Ведь это всё должно что-то значить? Может это не ключ от замка? Может это формула для добычи ключа?

     Мы пытались жечь в костре табак и трубку, пытались жечь одежду и даже найденные артефакты. Но что если в пламени надо сжечь что-то более ценное? Что если пластина — не выход, а способ увести нас как можно дальше от подлинного решения? или же — способ запереть в этом мире вечной гибели и вечного бытия?

     — Выход должен быть, — сказала Ану. — Выход есть всегда. Так ведь, мастер?

     — Ветер дует... — многозначительно изрёк Шурик, сверкнув стёклами круглых очков.

     — "Дождь льёт..." — я посмотрел на отверстия в кладке и увидел ясно, как, должно быть, видел это Егор, что у нас ничего не получится, что механизм заклинит, что мы пойдём искать другую пластину — новый шанс взамен утраченного.

     Смутные образы замаячили на границе сознания. Они догоняли ясность прозрения и становились всё более явными и живыми. Кажется, я знал, как решить загадку! Ведь если я знаю, что последует за нашими действиями, мне просто нужно действовать по-другому. Переиначить, перекроить, сделать что-то не так. Но что?!

     Вспышкой мелькнули синие глаза. Но то были не глаза Алисы. Тусклое воспоминание просачивалось сквозь пласты ложной памяти, взывало вернуться в реальность. К тому дню и часу, когда я ещё был свободен. К тому дню и часу, когда я ещё не знал, как легко потерять целую жизнь.

     — Я понял, — сказал я. — Нижнее.

     — Костёр горит! — торжественно произнёс Шурик и погрузил лучину в отверстие под пластиной.

     Вспыхнуло пламя, озаряя наши лица, подул северный ветер, неся с собой запахи соли и песка, первые капли дождя окропили унылую серость камня. Мёртвый мир впервые пришёл в движение, и мы ощутили, что он дышит жизнью в глубине своего естества.

     Древняя металлическая пластина заскрипела, адским звуком оповещая о нашем присутствии всех нетленных в округе. Ану вынула из заплечного мешка тонкий обоюдоострый клинок.

     — Костёр горит, — повторил Шурик. — Дождь льёт. Ветер дует. Земля родит.

     Гаркнул и захлебнулся в ржавом скрипе механизм. Я просунул пальцы в увеличившуюся щель и почувствовал под подушечками тепло старинного артефакта. Плоский белый камень толщиной миллиметров пять, размером и формой напоминающий игральную карту.

     Ану подошла ближе. Я показал ей рисунок: Дева-Рыцарь, насечённая кирпичного цвета штрихами. На её груди до боли знакомый герб. Герб вышит на юбке, герб изображён на щите. Дева — в шлеме без перьев, правой рукой придерживает вонзённый в землю полуторный меч, щит — на левой руке. Позади неё пылает кирпичного цвета пламя.

     Я перевернул карту. На обратной стороне — другой рисунок, голубыми чернилами. Он словно имеет объём. Кажется, стоит слегка повернуть, и мы увидим, что скрывается на задних планах. И точно. Рисунок непостижимо глубок: далеко-далеко замерла в прыжке рыба с оленьими рогами; чуть ближе — человек с копытами и такими же оленьими рогами; ещё ближе Водолей, голову которого так же венчают оленьи рога; и, наконец, на переднем плане кентавр без лука, но с оленьими рогами. Существа перекрывают друг друга планами, кроме рыбы, которая как бы вдалеке, и вместе с тем на одном уровне с остальными.

     Ану непонимающе моргнула.

     — Это не выход, — сказал я. — Но мы невероятно близки. Это последняя загадка...

     Воспоминание, что пробилось сквозь толщу непрожитых жизней, сквозь осколки чужих судеб, кипевших в котле моего альтерэго. Воспоминание о временах, когда я был свободен, и о поступках, что сломали мне жизнь, и в конце концов привели сюда — в точку средоточия мнимостей и иллюзий...

     Я — на краю проходной, прижимаюсь к стене, как к скалам на берегах Пороса, пропуская потоки студентов, весело вливающиеся в ночной клуб.

     Мы условились встретиться здесь, у входа, чтобы не выискивать друг друга в толпе. Я повязал жёлтый шарф, хотя никогда прежде его не носил.

     Наши отношения длятся уже неделю, но пока только онлайн. Нам хорошо общаться: мы переписываемся часами, засиживаясь допоздна. Никогда у меня не было ничего подобного! Такое чувство, будто мы знакомы целую вечность. Да, это клише, но как ещё ты узнаешь любовь?

     Уверен, это любовь. Самая чистая и настоящая. Когда вам не важно даже, как выглядит человек.

     Впрочем, она скидывала фотки, и я знаю, что она симпатичная.

     Она похожа на гречанку: высокий нос с горбинкой, прямые чёрные волосы, стриженные под каре, синие глаза — уникальный цвет глаз. Имя у неё тоже греческое и уникальное — Гера.

     Она появляется, когда поток иссякает. Маленькая, коренастая, с кривоватой улыбкой и близоруким прищуром. Она слегка косолапит, её бёдра чрезвычайно широки... или это так кажется из-за одежды? Всплеск разочарования натягивает кожу на загривке, но я подавляю позыв броситься наутёк. Пока она ещё далеко, пока мы не обменялись приветствиями.

     Боже! Я надеялся... надеялся, что она сексуальна!

     Я не признавался себе, я думал, что я выше этого, но в глубине души хотел, чтобы она оказалась шикарной тёлочкой, у которой есть за что подержаться. А не вот это вот...

     Ну что это! Какая она несуразная! Короткие ноги, широкие бёдра. Где грудь? Надёжно укрыта под курткой? Руки... белые, чистые, но до чего мясистые, словно она всю жизнь копает огород.

     Отец бы сказал: "Классическая красота". Я скажу: "Не в моём вкусе!"

     Тем временем мы уже входим в клуб, неловко перебрасываясь пустыми фразами о погоде. Она почувствовала, что я разочаровался! Я чувствую, что она почувствовала.

     Так, без паники! Мы обойдём клуб. Она наткнётся на подруг. Я покину их под предлогом...

     Лофтовые стены из старого кирпича, железные балки и густой ворс фиолетового ковра по всему танцполу. Кто придумал этот кислотный ужас, это сюр-безумие? Яркие фиолетовые, красные, синие прожектора превращают людей в журнальные вырезки, вспыхивающие то тут, то там. Нас пробивает на ржач.

     Шуткуя над вырвиглазным кошмаром, мы заказываем выпить, разговор идёт легче, "кубалибре" развязывает языки. Вот она уже смеётся над моими шутками, вот уже я чувствую её крепкую маленькую ручку на своём бедре.

     Мне приятно. Мне чертовски приятно быть с ней. Но я не отступлюсь от плана.

     Она любит танцевать, я — нет. Она привыкла быть в центре внимания, я — нет. Она ныряет в толпу, отрывается на танцполе, я — нет.

     Она обещала вернуться и... "А это сюрприз!"

     Слово "сюрприз" эхом долбит в мою черепную коробку в такт невыносимо однообразной музыке. Я бреду по клубу, поднимаясь и спускаясь по лестницам, отмечая своим присутствием этажи. Мёртвый завод подарил нам всё это пространство.

     На третьем этаже ремонт. Музыка здесь едва слышна. В центре завешанной строительной плёнкой залы письменный стол (почти такой же, как у меня), а на столе — компьютер (точно такой же, как у меня), варёные яйца в кастрюльке, бутерброды с сыром без масла (то же самое я ел сегодня на завтрак). В кресле-подушке сидит мужик и читает жёлтую, как мой шарф, газету. Его руки узловаты и покрыты старческими пятнами, рукава растянутого свитера закатаны по локоть, на ногах — линялые джинсы и боты из грубой кожи. Он откладывает газету и смотрит поверх круглых очков. Лицо его кажется знакомым, но я не могу вспомнить, где мы встречались.

     — Бежишь? — произносит мужик.

     — В смысле?

     — Ну, от девушки своей?

     — Она ещё не моя девушка.

     — И что же препятствует?

     — Ну, э... — я не знаю, как ответить. Да и кто он такой, чтобы спрашивать! Посторонний. Мимокрокодил. Какое право у него лезть в мою жизнь!?

     Во мне закипает негодование. Я почти готов вступить в перепалку, но мужик вдруг тяжко вздыхает:

     — Столько времени я упустил... — взгляд его устремляется вдаль, за пределы железно-кирпичных стен, за пределы времён и вселенных. — Если бы я мог вернуться, найти себя в прошлом, пока мне ещё было восемнадцать-двадцать, я бы сказал самому себе: "Не бойся! Сейчас самое время. Встречаться, влюбляться, расставаться. Испытать на себе все чувства мира. Пока огонь в душе не угас, пока горит это пламя молодости. Ведь не так уж много у тебя есть. Всего-то десять-пятнадцать лет, а потом..."

     Он замолкает.

     — Что потом? — спрашиваю я.

     — Разочарование... Ты теряешь всё: желания, здоровье, силы... и те пятнадцать чудесных лет, что ты мог бы прожить в беззаветном счастье со своей весёлой и умной гречанкой, со своей энергичной и отзывчивой гречанкой, со своей ненасытной гречанкой... Эти пятнадцать лет оказываются пустым мгновением, где не было никого, только одиночество.

     Он снова замолкает.

     — Звучит, как полный бред, — говорю я. — Нет никаких гарантий, что мы будем счастливы. Как и гарантий того, что не будем. Убедить себя не совершать ошибки? Да ты, мужик, конченый! Ошибки всё равно будут. И пусть будут! Пусть эти ошибки и станут памятью о непрожитом прошлом. Пусть всё потерянное горит!

     И я пошёл прочь.

     Я хотел уйти, но на выходе из клуба меня догнала Гера:

     — Куда ты пропал? — шепнула она прямо в ухо, и от этого горячего шепотка по спине побежали приятные мурашки. Я обнял её, уставился в синие-синие глаза:

     — Да так. Был на встрече с потерянным будущим. А что за сюрприз ты мне приготовила?

     Гера улыбнулась. И поправила мой жёлтый шарф.