Аннотация: Очерк о творчестве Александра Аркадиевича Галича (Гинзбурга, 1919- 1977)
Д.Штурман
"КОГДА Я ВЕРНУСЬ..."
"Не зови меня!
Не зови меня...
Не зови -
Я и так приду!"
А.Галич, Песня об отчем доме.
"Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак,
Не возвращайтесь..."
А.Галич, Кадиш.
Не знаю, в какой мере Александра Галича (Александра Аркадиевича Гинзбурга, 1919-
1977) можно отнести к числу представителей зарубежной русской культуры. Я
подчёркиваю определение "зарубежной", а не "русской". С одной стороны, он успел
написать после изгнания сравнительно немного. С другой стороны, тема исхода и тема
изгнания присутствуют в его российском творчестве с такой отчётливостью,
настойчивостью и выразительностью, что трудно ощущать их написанными ещё до
свершения этих событий в его жизни. Повторяю: Галича трудно отнести к теме "Евреи
в культуре русского Зарубежья": он слишком недолго вне России прожил. Но в том,
что он при- надлежит определёному пласту именно русской культуры второй половины
ХХ века, сомнений не может быть. Причём к очень высокому качественно её пласту, из
которого его невозможно вырвать. В этом не властны ни те, кто вышвырнул его в
изгнание, ни нынешние блюстители чистоты расы (заметим, что какой бы то ни было
расы). И умер он в изгнании, что даёт основание относить его в некоторой мере и к
зарубежной рус-ской литературе.
Мне неоднократно приходилось писать (и ни один из оппонентов не убедил меня в
обратном), что на протяжении одной жизни невозможно освободиться от многообразной
органики рода, в том числе и психологической. Но последняя не исключает духовной
и творческой сопричастности не только родовой и даже только не родовой
культуре. Правда, и в последнем случае ("только не родовой") онтогенгез* не
перечёркивает задатков филогенетических.** Они сосуществуют в очень тонких и
сложных взаимодействиях.
Во второй половине жизни Галич принял христианство. Пожалуй, единственные в
мире, кто истово верит, что еврей, принявший иную веру, - уже не еврей, а человек
любой национальности и расы, принявший иудаизм, становится евреем, - это еврейские
религиозные ортодоксы. В глазах же антисемитов любого вероисповедания и
национальности, принятие евреем их веры с него клейма чужеродности, злокозненнос-
ти и непол-ноценности не снимает.
Однако люди, уважающие свою и чужую свободу, полагают, что национальная,
культурная и религиозная самоидентификация - личное дело каждого. Иное дело -
этнические корни. Отречение от них возможно, избавление - так же немыслимо, как
от индивидуального дактилоскопического рисунка.
Христианский русский поэт и драматург Александр Галич абсолютно, стерильно
чужд малейшей примеси ренегатского комплекса отречения от своих корней.
-------------------------------------------
------
*
Индивидуальное развитие, потери и накопления, претерпеваемые на протяжении одной жизни
(индивидуума или особи).
**
Наследуемых, органических, организменных свойств особи (личности).
Может быть, это покажется кому-то натяжкой, но переплетение христианских и
еврейских мотивов в песнях Галича заставляет вспомнить, что первохристиане были
евреями. В Галиче нет раздвоения, нет противоречия между верой, культурой и родом.
Он естественен и гармоничен в их синтезе. В этом смысле - он человек счастливый,
несмотря на трагизм своей личной судьбы, своей страны и своей эпохи.
* * *
Галич-драматург и прозаик начинается для меня с "Матросской тишины", "Гене-
ральной репетиции" и "Блошиного рынка". Двумя последними он, к сожалению, и об-
рывается. Есть ещё несколько симпатичных киносценариев с милыми песнями, сыгран-
ных отличными актёрами, но и только. Непреходящей ценностью российского искусства
и духовного мира стали неподцензурные песни Галича: тексты, музыка, исполнение.
Они зазвучали в начале 1960-х годов, расходясь по Союзу в магнитофонных записях.
Тематика сборника "Евреи в культуре русского Зарубежья" определённым образом
ограничивает круг его персонажей ("Евреи в..."). А потому естественным для очер-
киста будет обращение к той части песенно-поэтического наследия Галича, которая
так или иначе связана с еврейством и его судьбами.*
* * *
Итак, поговорим о Галиче-поэте ("барде" - как принято было говорить в СССР тех лет
о поющих поэтах), о зрелом Галиче 1960-х - 1970-х (до 1977-го) годов. Не-много времени
отпустила ему судьба для не стеснённого никакими посторонними сооб-ражениями
творчества. Речь идёт не о внешних обстоятельствах. Галич внутренне именно в 1960-
е - 70-е годы обрёл полную мировоззренческую определённость, нашёл свой жанр, свой
путь, своё неповторимое место в искусстве родины. Но те, кого называют "бардами",
ещё менее воспроизводимы в иноязычных обстоятельствах, чем просто поэты. Они
остаются живыми лишь в создавшем их социуме, и то - благодаря чуду звукозаписи.
Только для соотечественников и современников старинное инозем- ное слово "бард"
наполнилось в 1960-х годах особым смыслом. Попав или начав вы-езжать заграницу, они
были услышаны только соотечественниками-эмигрантами. Но и для большинства
последних стали утрачивать свою чарующую уникальность по мере врастания
эмигрантов в новую жизнь. Да и на родине в начавшейся ломке всего и вся они стали
терять власть над душами своих детей и внуков. Но, может быть, их ре-нессанс ещё
впереди. Настоящее искусство имеет свойство заново покорять потомков. В
качестве credo зрелого Галича, которое развело его со многими старыми друзьями,
напомню стихотворение 1968 года, посвящённое Р.Беньяш. Дата не случайна: это год
вторжения СССР в Чехословакию и бессмертной, ибо первой после огромного перерыва,
демонстрации семерых на Красной площади 25 августа. Но об этой дате чуть ниже.
Р.Беньяш
Вот пришли и ко мне седины
Распевается вороньё!
"Не судите, да не судимы..." -
Заклинает меня враньё.
. . .
"Не судите!"
Смирней, чем Авель,
Падай в ноги за хлеб и кров...
Ну, писал там какой-то Бабель,
И не стало его - делов!
-----------------------------------------------------
*
Все цитаты - по сб. "Александр Галич, Генеральная репетиция" (Изд. "Советский писатель, М., 1991).
О качестве предисловия А.Зверева к этому сборнику можно поговорить особо, в частности - о его
заключении. Редакционные примечания тоже порой одиозны. Но в данной статье речь идёт о Галиче, а не
о его советских издателях.
"Не судите!"
И нет мерила,
Всё дозволено, кроме слов...
Ну, какая-то там Марина
Захлебнулась в петле - делов!
"Не судите!"
Малюйте зори,
Забивайте своих козлов...
Ну, какой-то там "чайник" в зоне
Всё о Федре кричал - делов!
. . .
Ах, как быстро несусветимы
Дни пошли нам виски седить...
"Не судите, да не судимы..."
Тїк вот, значит, и не судить?!
Тїк вот, значит, и спать спокойно,
Опускать пятаки в метро?!
А судить и рядить - на кой нам?!
"Нас не трогай, и мы не тро..."
Нет! Презренна по самой сути
Эта формула бытия!
Те, кто выбраны, те и судьи?!
Я не выбран. Но я - судья!
(1968)
Перчатка брошена. А 22 августа 1968 года, на второй день после вторжения, был
написан знаменитый "Петербургский романс, который кончался так:
О, доколе, доколе,
И не здесь, а везде
Будут Клодтовы кони
Подчиняться узде?!
И всё так же, не проще
Век наш пробует нас -
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданье полки -
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!
Семеро - вышли, через три дня. Первая за долгие годы неприказная свободная
демонстрация на Красной площади развернула плакаты в защиту Чехословакии.
Через несколько минут демонстрантов смяли и увезли: Вот их имена: Константин
Бабицкий, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга,
Павел Литвинов, Виктор Файнберг. Их затолкали в "воронок" и загнали в тюрьмы и
ссылки. Но песню нельзя было схватить и упрятать в кутузку, запереть, сослать.
Галич пошел по всей стране.
* * *
Коснусь мотивов еврейства, отщепенства, изгнания, тяги к мачехе-родине в песнях
Галича. Впрочем, поди разберись - к мачехе ли, к матери ли: родина была многоликой.
Мотивы исхода с их трагизмом возникли у Галича прежде изгнания, когда он решал
для себя вопрос однозначно: не уезжать. Так, у другого поэта, у Лии Владимировой
(Юлии Дубровкиной, еврейки по отцу и русской по матери), мотив ностальгии возник
в стихах задолго до осознания необходимости покинуть Россию. Предвкушение своей
судьбы живёт у поэтов в подсознании, так же, как сопричастность чужим судьбам.
Трудно представить себе, что автор "Облаков" никогда не сидел, не правда ли? Что
"Мы похоронены где-то под Нарвой" написал человек, по состоянию своего здоровья
на фронт не взятый. Высоцкого узнавали и вспоминали его однополчане и солагерники,
а он в войну был мальчишкой и судимостей не имел. Я думаю, что Галича, Высоцкого,
Окуджаву и сделала столь небывало прижизненно популярными их поразительная при-
частность времени. Причём Окуджава и Галич - это всё-таки голоса образованного
слоя, просвещённого общества. Правда, они представляют разные проекции его на-
строений, его духовности: Окуджава - всечеловечески примиряющую, даже в скорби;
Галич - бунтарски непримиримую. Высоцкий же сподобился за свою короткую жизнь
выразить, воплотить в бесчисленных своих ролях все слои общества, все типажи и
настроения, никогда не снижаясь до тенденциозности. Но речь сейчас не о том.
* * *
Итак, тема ностальгии возникает в песнях Галича задолго до, казалось бы, её
уместности (до его изгнания). Провожая друзей, он настолько упрямо не уезжает (в
песнях) вслед за ними, что даёт повод думать о настойчивом предчувствии своего
отъ-езда, не дающем ему покоя. Прозаический финал "Воспоминания об Одессе" звучит
так:
"На углу Садовой какие-то трое остановили меня.
Они сбили с меня шапку, засмеялись и спросили:
- Ты ещё не в Израиле, старый хрен?!
- Ну что вы, что вы?! Я дома. Я - пока - дома. Я
ещё летаю
во сне.
Я ещё расту!.."
(1973-1974).
И это "Я - пока - дома " (уже на пороге: 1973-74 годы), это горестное "пока"
начинает звучать много раньше. Потому что выталкивать начали раньше. И не одни
только уличные хулиганы.
Невозможно переписать всего Галича, но, может быть, читатель целиком перечтёт
"Песню исхода", посвящённую супругам Некрасовым (20 сентября 1971 года)? Эпи-граф
к ней взят из Евангелия от Матфея: "Но Идущий за мною сильнее меня..." Я же
процитирую лишь несколько строф. Не осуждая их, Галич заклинает уезжающих - пом-
нить, себя - остаться.
Галеньке и Виктору - мой прощальный подарок.
Уезжаете?! Уезжайте -
За таможни и облака.
От прощальных рукопожатий
Похудела моя рука!
Я не плакальщик и не стража
И в литавры не стану бить.
Уезжаете?! Воля ваша!
Значит - так по сему и быть!
И плевать, что на сердце кисло,
Что прощанье - как в горле ком...
Больше нету ни сил, ни смысла
Ставить ставку на этот кон!
Разыграешься только-только,
А ужеиз колоды - прыг! -
Не семёрка, не туз, не тройка,
Окаянная дама пик!
И от этих усатых шатий,
От анкет и ночных тревог -
Уезжаете?! Уезжайте,
Улетайте - и дай вам Бог!
Улетайте к неверной правде
От взаправдашних мёрзлых зон.
Только мёртвых своих оставьте,
Не тревожьте их мёртвый сон.
Там - в Понарах и в Бабьем Яре,
Где поныне и следа нет,
Лишь пронзительный запах гари
Будет жить ещё сотни лет!
. . .
Я стою... Велика ли странность?!
Я привычно машу рукой!
Уезжайте! А я останусь.
Я на этой земле останусь.
Кто-то ж должен, презрев усталость,
Наших мёртвых стеречь покой!
20 декабря 1971 года.
Но это всё более частое "а я останусь" - оно-то и говорит о том, что нет в
этом твёрдой уверенности, что предвкушается неизбежность отъезда. Поставят
перед выбором: тюрьма или чужбина - и что тогда? Для Солженицына (после достаточно
долгих колебаний) выбор был внутренне предрешен: тюрьма. Для Галича - нет. За
Солженицына решила всемогущая власть. Удивительным образом сбылся немыслимый
финал сатирического "суда" над князем Игорем ("В круге первом"), разыгранного
заключёнными. Согласно ст. 20-й, п. "а" УК РСФСР, вписанной в его проект Лени-ным и
не применявшейся со времён высылки Троцкого (1929), Солженицына аресто-вали и -
сверхнеожиданно - вывезли за пределы СССР. Семье разрешили уехать сле-дом. Галич,
после мучительных колебаний, решил до ареста дела не доводить. Он дал себя
вытолкнуть обычной эмигрантской дорогой, но выбрал Францию, а не Израиль. Думаю,
не потому только, что евреи-христиане по израильским законам, права на репатриацию
не имеют. Обычно репатриантов никто при въезде об их вероисповедании не
спрашивает, если они его сами не объявляют. Нужно было лишь промолчать о ве-
роисповедании (в паспорте у Галича значилось "еврей", и в метрике - тоже). Но Га-лич
не мог покривить душой. И не только из-за своего вероисповедания. Главное (не
будь он даже крещёным) для него состояло в том, что он не возвращался на ро-дину
предков - он уходил в изгнании из России, он покидал единственную свою отчиз-ну.
Хотя никогда не отрекался от своих корней, от еврейской судьбы, хотя и не ощу-щал
своего христианства альтернативой еврейству. Повторим: больше похоже на то, что
в нём воскресла связь первохристианства с еврейством. Но ни одна страна в мире,
кроме России, уже не могла бы стать ему родной, родиной. Франция от эмигранта
этого и не ждала. Израиль же, для которого идиш - такая же экзотика, как ладино
(язык евреев испаноязычных стран), у трапа самолёта встречал не эмигранта, а
возвратившегося домой соотечественника. Но отечеством для Галича оставалась Рос-
сия, в которой Галич был и евреем и русским (по своему ощущению). К Израилю же
Галич относился слишком серьёзно, слишком причастно, чтобы кривить перед ним
душой. В его стихах встречается идиш, но трудно представить себе Галича изучающим
облегчённый репат-риантский иврит. Что бы он стал с ним делать? Поэт - это языковая
стихия. Языком поэзии Галича был русский.
Вчитайтесь в эти горчайшие строки ("Засыпая и просыпаясь"):
...Вот горит моя свеча субботняя,
Равнодушна к лести и к хуле...
Я надену чистое исподнее,
Семь свечей расставлю на столе.
Расшумятся к ночи дурни-лабухи:
Ветра и поземки чертовня...
Я усну и мне приснятся запахи
Мокрой шерсти, снега и огня.
А потом из прошлого бездонного
Выплывет озябший голосок -
Это мне Арина Родионовна
Скажет: "Нит гедайге, спи сынок.
Сгнило в вошебойке платье узника,
Всем печалям подведён итог,
А над Бабьим Яром - смех и музыка...
Так что всё в порядке, спи, сынок."
Спи, но в кулаке зажми оружие -
Ветхую Давидову пращу!.."
(1966 - 1971).
"Нит гедайге" - на языке идиш значит "не огорчайся, не расстраивайся, не за-
боться" (а не на немецком, как сказано в безответственной редакторской сноске),
от ивритского "лид'ог" - заботиться, но в идише много ивритских корней.
Перечитайте заключительную строфу "Поэмы о Сталине":
А Мадонна шла по Иудее!
И всё легче, тоньше, всё худее
С каждым шагом становилось тело...
А вокруг шумела Иудея
И о мёртвыхпомнить не хотела.
Но ложились тени на суглинок,
И таились тени в каждой пяди,
Тени всех бутырок и треблинок,
Всех измен, предательств и распятий...
Аве Мария!..
(1968-1970).
Может быть, с наибольшим трагизмом "тени всех бутырок и треблинок, всех измен,
предательств и распятий" воссозданы Галичем в его поэме "Кадиш"*, посвящённой
памяти Януша Корчака.
Вместо эпиграфа сказано:
"Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя,
врача и педагога, Якова Гольдшмидта (Януша Корчака),
погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерна-
та "Дом сирот" в Варшаве, в лагере уничтожения Треблинка".
На той же странице строка из дневника Януша Корчака:
"Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это
делается".
Януш Корчак. Дневник.
------------------------------------------------------
---
*
И опять - неполноценность редакционного примечания. Заупокойная молитва Кадиш произносится не
обязательно сыном. Над свежей могилой её читает "миньян" - десять религиозных евреев. По просьбе
родных и друзей её произносит в синагоге раввин. "Кодеш" на иврите - святой. "Кадиш" - молитва об
отпущении умершему его грехов, соответствующая христианскому "Со святыми упокой..."
Я не буду пересказывать того, чего в прозе не пересказать. Я только замечу, что
в поэме о Януше Корчаке неразделимо слиты Корчак, его дети, Галич и Катастрофа.
Всё тот же А.Зверев во всё том же стандартно-советском (хотя и 1990-й год на дворе)
предисловии пишет:
їЕго похоронили на русском кладбище неподалеку от
Парижа. Прошло десять лет; в нью-йоркской газете "Новое
Русское Слово" довелось мне с горечью и недоумением
прочесть следующее: "Я очень прошу Вас, Александр Галич!
Не возвращайтесь - Вы будете чужеземцем в Вашей родной
России".
Бог весть, кто он - Геннадий Брейман, автор этого
потустороннего обращения. Знаю одно: уже не говоря о
странности такого рода жестов, оно бессмысленно по сути.
Галича пытались оторвать от России и за-ставили уехать, но
он с нами оставался все те годы, что жил вдалеке. Галича
пытаются теперь не впускать обратно, но он с нами, как бы
это кого-то ни удручало.
Он вернулся, хотя, если говорить честно, никогда он нас
и не покидал. И не покинет, потому что он слишком нужен нам
всем.ї
Я тоже не знаю, кто такой Геннадий Брейман, как не знаю, что пишет сейчас
А.Зверев и с какого года он начал печатно защищать Галича (заметьте - от эмигрант-
ских инсинуаций, а не от верховных отечественных гонений). Но боюсь, что Г.Брей-ман
имел не меньше оснований для своих горьких слов, чем Галич - для следующих (на них
нехороший Брейман и опирался):
А мне-то, а мне что делать?
И так моё сердце - в клочьях!
Я в том же трясусь вагоне
И в том же горю пожаре,
Но из года семидесятого
Я вам кричу "Пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам стыдно будет в этой Варшаве!
Землю отмыли добела,
Нету ни рвов, ни кочек,
Гранитные обелиски
Твердят о бессмертной славе,
Но слёзы и кровь забыты,
Поймите это, пан Корчак,
И не возвращайтесь,
Вам страшно будет в этой Варшаве!
. . .
И много ль мы видели радости
На маленьком нашем шаре?!
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак,
Не возвращайтесь.
Вам нечего делать в этой Варшаве!
Паясничают гомункулусы,
Геройские рожи корчат,
Рвётся к нечистой власти
Орава речистой швали...
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем
В вашей родной Варшаве...
(1967-1969)
Каково было бы Галичу увидеть безвременную могилу у "того единственного
дома", куда он хотел вернуться? Узнать, что убийца о. А.Меня так пока и не найден?
На-ткнуться на развалы нацистской литературы на книжных лотках Москвы? Перелис-
тать сегодняшние газеты и журналы чёрно-красно-коричневого спектра? И кто знает,
это ли апогей российского нацизма или худшее - впереди?
Для меня самые светлые и обнадёживающие строфы "Кадиша" - это реквием по Петру
Залевскому, рассказ о стороже "Дома сирот", убитом польскими полицаями осенью 1942
года:
Он убирал наш бедный двор,
Когда они пришли.
И странен был их разговор -
Как на краю земли.
Как разговор у той черты,
Где только "нет" и "да".
Они ему сказали "Ты,
А ну, иди сюда!"
Они спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
Они спросили: "Как же так?"
И он сказал: "Вот так".
"Но ты ж, культяпый, хочешь жить,
Зачем же, чёрт возьми,
Ты в гетто нянчишься как жид
С жидовскими детьми?!
К чему, сказали, - трам-там-там,
К чему такая спесь?!
Пойми, - сказали, - Польша там!"
А он ответил: "Здесь!
И здесь она, и там она,
Она везде одна -
Моя несчастная страна,
Прекрасная страна".
И вновь спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
"Ну что ж, - сказали. - Значит так?"
И он ответил: "Так".
"Ну что ж, - сказали, - кончен бал! -
Скомандовали: - Пли!"
И прежде чем он сам упал,
Упали костыли.
И прежде, чем пришли покой,
И сон, и тишина,
Он помахать успел рукой
Глядевшим из окна...
Я хочу верить, что русского христианского поэта, еврея Александра Галича,
успевшего вернуться в Россию живым, встретил бы там русский Залевский, и не один.
Но кто окажется там сильнее - Галич и русский Залевский или?..