Штурман Дора Моисеевна
Россия, Унесенная В Сердце

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В начале 1980-х годов вынужден был эмигрировать из СССР мой молодой приятель, человек пылкий и быстрый на слово. Тоскуя по оставленным поневоле близким и спеша предупредить мои утешения, в первом же письме из Европы он написал мне: "Только не говорите мне ничего об эмигрантской культуре!.."

  Д.Штурман
 
 
  РОССИЯ, УНЕСЕННАЯ В СЕРДЦЕ
 
 
  В начале 1980-х годов вынужден был эмигрировать из СССР мой молодой приятель,
 человек пылкий и быстрый на слово. Тоскуя по оставленным поневоле близким и спеша
 предупредить мои утешения, в первом же письме из Европы он написал мне: "Только не
 говорите мне ничего об эмигрантской культуре!.."
  Я так и не поняла, почему: потому ли, что нет её, эмигрантской культуры, и не
 может быть на чужбине; потому ли, что ему без меня о ней всё известно?
  Мне и сейчас нелегко говорить об эмигрантской культуре, ибо я к ней за восем-
 надцать лет едва приобщилась: слишком она обширна для быстрого освоения. Но, пом-
 ню, почти в тот же день, когда я получила отчаянное письмо нового эмигранта, мне
 посчастливилось впервые раскрыть книгу с гордым подзаголовком "Апология эмигра-
 ции"*. Она оказалась одновременно и книгой о об одной эмигрантской жизни, и книгой
 об эмигрантской культуре, точнее - о русской культуре в изгнании.
  В очень мужественном, очень лаконичном и неизменно захватывающем повествова-
 нии Романа Гуля начало и первые три десятилетия одной и той же долгой неординар-
  ной жизни - одновременно - и схвачены зоркими, жадными глазами юноши, и прони-заны
 мудрым взором немолодого мемуариста.
  Дочитывать было жалко. Когда дочитала, возникло нетерпение взять в руки
 следующие два тома, обещанные автором: "Россию во Франции" и "Россию в Амери- ке".
 Попутно припомнилось: Ленин в одном из писем своих о монополии внешней тор-говли
 (1922-1923) заметил, что монополия эта нужна не только из экономических соображе-
 ний, но и для того, чтобы закрыть "зарубежной России" (так у Ленина и написано:
 "зарубежной России") пути на родину. Закрыли. И плотно. Тамиздат (для эмиграции -
 Тутиздат) пробивался в СССР чахленькой струйкой и доставался, кроме советской
 охранки, только редким счастливцам. О жизни, об истории эмиграции не то, что в
 толще народонаселения СССР, но и в среде читающей публики (за редчайшими
 исключениями) не было представления почти никакого. Только догадки - у всё того
  же тончайшего слоя лиц. И ложные, фальшивые стереотипы у подавляющего (точнее у
 подавленного) большинства. Об эмиграции в СССР выпускали подлые, слащавые, лживые
 фильмы: как рвутся на родину блудные сыновья и как великодушно свободная родина
 их прощает. Капля по капле камень долбит - формировались ложные пред-ставления об
 эмиграции у миллионов и миллионов подсоветских людей. Оставалось надеяться на
 будущее. И вот оно, это будущее, наступило. Может быть, потому, что пришло оно не в
 облике светлой зари свободы, покоя, достатка, а сложным и труд-ным, волна интереса
 к запретным ранее книгам взметнулась... и опала. Большинству читающего меньшинства
 стало не до отшумевших ураганом книг. А у той доли малого меньшинства, которой
 всегда до книг, так же, как и у эмиграции, нет средств, нет меценатов, которые
 помогли бы создать в ближайшие годы полную библиографию эмиг-рантских трудов,
 позволили бы поднять и исследовать многолетние газетно-журнальные завалы,
 перечитать похороненные в библиотеках и частных собраниях книги, выпустить
 антологии подвижнических этих страниц.
  Такие книги, как воспоминания Романа Гуля, хотя бы дорогу приоткрывающие в
 эту сокровищницу, хотя бы напоминающие о масштабах кипевшей когда-то в русском
 Зарубежье работы, переоценить невозможно.
  И ещё одно: эта книга на удивление жизнелюбива и неподдельно аностальгична.
 Она без всякой декларативности постулирует единство исторического и жизненного
 потока на всей Земле, единство судеб и человеческой психологии, и не позволяет
 считать жизнь конченной из-за географического перемещения. Всё своё человек
 уносит
 -------------------------------------------
 ---------
 *
  Роман Гуль. "Я унёс Россию. Апология эмиграции". Т. I. "Россия в Германии". Изд. "Мост", Нью-
 Йорк, 1981.
 
 
 
 
 
 с собой. Много ли, мало ли он унёс - это зависит от вместительности его души. Роман
 Гуль унёс много. И сохранил много связей, и обрёл много новых, и продолжал до конца
 своих дней обретать и осваивать. Дорогая ему Россия канула в небытие. В том, что
 сделано было большевиками с Россией, ему не оставалось места: он человек
 свободный, а там не было места свободным людям. До падения большевизма он не дожил.
 Органическая свобода души и поведения, которой человек не волен в себе истребить,
 заставила Гуля уйти в изгнание. Там, в бывшем доме, ему не миновать было боя и
 гибели. А драться и убивать он не хотел. В книге отражено и своеобразное непод-
 властное антагонистическим стереотипам отношение Романа Гуля к гражданской
 войне. Не только нїлюди, "псевдонимы" (так он называет ведущих большевиков), в ней
 уча-ствовали. Народ вздыбился, поддался, позволил себя обмануть и вовлечь в
 разбой..
  Роман Гуль писал в первом томе своих воспоминаний о нескольких эмигрантах, так
 называемых "возвращенцах" 1920-х гг.
 
  9 Цитата
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /"Россия в Германии", стр. 187/.
 
  2
 
  (Прим. Р.Гуля).
  Писатель с превеликой горечью говорит и о том, что попробовал драться с
 обезумевшим этим народом - и не смог: отказался убивать слепцов, не увидел надежды,
 что народ скоро опомнится, не принял ни способов действий своего стана, ни
 подчинённости победителям. Слишком много злобы и слепоты было с обеих сторон. Но
 за слепоту и безумие казнить не смог.
  Роман Гуль, мне кажется, первый, пишет о том, как величаво сдавалось на волю
 "окаянству убийств, грабежей, поджогов" интеллигентная часть состоятельной
 России:
 
  4. 24
 
 
 
 
 -------------------------------------------
 --------------
 *
  Правописание Гуля, которое я сохраняю - Д.Ш.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /там же, стр. 25-26, 28/.
 
 
  В восприятии обесчеловечения, которое три четверти века сотнями авторов
 воспевалось как великий духовно-революционный подъём (да и сегодня живы такие
 потуги), Гуль 1917-1919 годов сливается с Гулем 1980-х годов:
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /стр. 29-30/.
 
  Будем надеяться, что это движение остановилось на таком полустанке, с которого
 возможно ещё начать не возвращение (история не идёт вспять), а возрождение. Роман
 Гуль до конца своих дней был един с тем юношей, который не сумел убивать обезумев-
 ших:
 
  22
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /там же, стр. 31-33/.
 
  Выход оставался один: выйти из игры. Мужественно и непреклонно пишет об этом
 Гуль 1980-х годов:
 
  2
 
  /там же/.
 
 
  Пройдут годы, пока найдёт своё место в зарубежной России Роман Гуль-писатель.
 Когда невозможно действовать, человек, неспособный бездействовать, делает своим
 делом слово - если у него есть талант говорить. Гулю посчастливилось. Он оказался
  по-настоящему одарённым писателем. Сквозной темой того, что он пишет о себе и о
 других, становится осмысление пережитого и происходящего. Возникают серии пове-
 стей-портретов и повестей-воспоминаний. В последних - множество сюжетных, порт-
 ретных и философских новелл. Отношение к материалу предопределено уже первой
 книгой:
  43. 5
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /там же, стр. 43/.
 
  Так пишется всё: "правдиво-оголённо". И если в книге, о которой я здесь говорю,
 встречаются два человека: Роман Гуль - герой и Роман Гуль - автор, то в ней пересе-
 каются и два исторических плана: прошлое и нынешний день, простёртый в будущее.
 
 
 
 
 
 И пересекаются эти плоскости в постоянном историческом анализе и нравственном
 осмыслении происшедшего, присходящего и только ещё имеющего произойти. Нрав-
 ственная позиция всегда безупречна, а историческая - как правило очень точна.
 
  11.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  /там же, стр. 56/.
 
  Живя в Германии, Роман Гуль долгое время общался и с литераторами (да и не
 только с литераторами), приезжавшими туда из СССР. До 1932 года такие наезды не
 были редкостью. И жили тогдашние "командировочные" из СССР за границей куда
 свободнее, чем в более поздние советские времена. С эмигрантами общались и пере-
 писывались. За границей в 1920-х годах издавались книги ряда советских писателей.
 Поэтому в мемуарах Гуля возникают перед читателем (нередко - с новой и неожиданной
 стороны) не только эмигрантская, но и подсоветская жизнь, не только эмигранты, но
 и те, кто остались или вернулись в СССР, - а также верховные вершители их судеб и
 советские литературные функционеры. И здесь тоже господствует определённость
 характеристик и точность оценок.
  Людей, знаменитых и незнаменитых, в воспоминаниях Гуля великое множество. Их
 описания и оценки, даже эпизодические и мимолётные, точны и ярки. Странно, но у
 читателя не возникает ощущения тесноты, перенасыщенности повествования, персо-
 нажной давки, которое вызывают порой мемуары много повидавших людей, сделанные
 не с таким мастерством, как эти. Здесь же запоминаются почти все встреченные, и,
 когда перечитываешь книгу во второй и более раз (а её хочется перечитывать),
 встречаешь словно бы уже знакомцев.
  Для меня, знавшей тогда, при первом чтении книги, об этом времени очень не-
 многое, явились откровением те страницы воспоминаний Гуля, в которых рассказано
 о культурной жизни русской эмиграции в Германии догитлеровского периода.
  Общества, кружки, группы, театры, издательства, издания, политические объе-
 динения и течения, книги, спектакли, концерты он перечисляет лишь частично, толь-ко
 затем, чтобы дать читателю приближенное представление о культурной жизни эпо-хи.
 И это производит ошеломительное впечатление. Должно быть, не мне одной из но-вых
 ("третьей волны") читателей Романа Гуля стало впервые с такой наглядностью ясно,
 какие огромные культурные силы обречены были большевизмом на изгнание, ка-
 
 
 
 
 
 кой совершался Россией в изгнании подвиг и сколько труда надо сегодня затратить
 на продолжение этого подвига и на сохранение сделанного для потомков. Ведь
 протянут же они когда-нибудь руки за своим прошлым...
 
 
  * * *
 
 
  Во втором томе мемуаров Романа Гуля, "Россия во Франции", ещё отчётливей вы-
 ражено чрезвычайно обогащающее эти воспоминания свойство: в них переплетаются и
 проникают друг в друга несколько эпох, насколько временнїх пластов. История эмиг-
 рации семей Гуля и его брата, жизнь во Франции с середины 1930-х до конца 1940-х гг.,
 сначала в Париже (с шестимесячным пребыванием в Лондоне), затем в Гаскони, на
 ферме. Встречи и разговоры этого времени, воскрешающие разные периоды россий-
 ского прошлого и оживляющие множество деятелей, как российских, так и советских,
 симпатичных и антипатичных автору. И, наконец, современность - годы, когда пи-шется
 книга. Это они, 1970-е - 1980-е годы, обеспечивают то историческое рас-стояние,
 которое придаёт образам и оценкам завершенность, невозможную по отноше-нию к
 текущим событиям. Из-за этой особенности: взаимопроникновения множества
 персонажно-сюжетных линий и хронологических рядов - книга Гуля становится пове-
 стью и документальным свидетельством не только о русской эмиграции во Франции,
 но и о царской семье, о царском дворе предвоенной эпохи, о разных ветвях династии,
 о февральской революции, о Ленине, Троцком и Зиновьеве, о некоторых событиях граж-
 данской войны и т.д.
  Чрезвычайно интересны разговоры автора с А.И.Гучковым и А.Ф.Керенским о
 монархии, республике и судьбах февральской революции, в частности о корниловском
 движении. Примечательно, что старая народница Е.К.Брешко-Брешковская в 1917 году
 уговаривала Керенского избавиться от большевиков посредством применения силы.
 Но социалист Керенский не решился в своё время на репрессии против одного из
 направлений, пусть экстремистского, но всё-таки социализма. Уже в Америке он
 обвинял в давлении на себя меньшевиков, тоже не согласных тогда на радикальные
 репрессии против Ленина и его сторонников. Социалисты не могли уничтожить социа-
 листа, даже самого агрессивного и аморального толка. Зато Ленин и его преемник
 уничтожили всех тех социалистов-небольшевиков, которые не эмигрировали (типичней-
 ший пример взаимоотношений между коммунистами и их умеренными собратьями по
 социализму). Интересно, что Керенский и десятилетия спустя продолжает открещи-
 ваться от своих несомненных (описанных многими мемуаристами) длительных пере-
 говоров с генералом Корниловым, предшествовавших попытке последнего спасти рес-
 публику от агрессии слева. И меньшевики (Б.И.Николаевский) продолжают вменять
 Керенскому в преступление эти переговоры. Гуль называет восстание генерала Кор-
  нилова "политически безнадёжно-нелепым". Позволю себе не согласиться с ним в
 этой оценке. Движение Корнилова не стало бы "безнадёжно-нелепым", если бы
 Керенский не ужаснулся своей с ним договорённости (ввести в Петрограде и Москве
 военное положение) и не выдал бы его с головой социалистам всех партий, включая
 большевиков, призванных из послеиюльской опалы на помощь Временному правитель-
 ству против Корнилова.
  Гуль очень метко замечает, со слов очевидцев, что Керенский опасался, как бы
 победа Корнилова не смела с исторической сцены не только большевиков, но и более
 умеренных социалистов, в том числе и его самого. Поэтому он и отрёкся от союза с
 Корниловым в решающую минуту.
  Я часто слышу, что смешно и бессмысленно играть (на бумаге) с историческим
 процессом в игру "что было бы, если бы". Мне говорят, что Солженицын в "Узлах"
 играет в такую игру и пытается параллельно "неправильному" ходу истории предпи-
  сать (ретроспективно сконструировать) его возможную "правильную" версию. Я с
 этим решительно несогласна. В каждой точке истории возникает веер (разброс) возможно-
 
 
 
 
 
 стей, обладающих большей или меньшей вероятностью. Чрезвычайно важно увидеть,
 почему мы все в своей совокупности выбираем в тот или иной момент одну из этих
 (иногда почти равновероятных) траекторий. Очень важно узнать, имелась ли оппози-
 ция к лицам и толпам, решившим исход событий, видевшая и предлагавшая другую до-
 рогу, и почему ей не удалось повлиять на события. Книги Гуля дополняют и углубля-
  ют понимание нами коллизий прошлого и настоящего.
  О Ленине, Троцком и Зиновьеве написано много. Но превосходно изложенные Гулем
 рассказы о них А.Д.Нагловского, большевика аристократического происхождения, а
 затем эмигранта, захватывают своей точностью, подчас неожиданностью. Я много
 занималась деятельностью, литературным наследием и психологией вождей большевиз-
 ма, но обнаружила немало интересных наблюдений, новых для себя деталей, фактов и
 чёрточек в том, что и как написал о высокопоставленных "псевдонимах" Гуль со
 слов Нагловского.
  Вторая книга воспоминаний Романа Гуля завершается страницами прекрасной прозы.
 Это рассказ о жизни на ферме в Гаскони и о смерти нежно любимой матери. Об этих
 страницах трудно говорить, потому что опасаешься смять неловким прикосновением
 хрупкую ткань горестного и светлого повествования. Третья, изданная отдельным
 изданием посмертно, посвящена его пребыванию в США - в последнем пристанище
 скитальца, унёсшего родину в своё изгнание.
 
 
  * * *
 
 
  Романа Гуля в эмиграции клеймили "левым". И сам он никогда не маскировал сво-
 ей личной, человеческой близости скорее к либеральным, чем к сугубо консерватив-
  ным кругам. Но, прочитав все три тома его воспоминаний, нельзя обнаружить в них
 партийных пристрастий и политических предвзятостей. Я ощутила скорее, что
 психоло-гию Гуля пронизывает некий аристократизм - аристократизм свободы,
 аристократизм земли и почвы, аристократизм верности духовным Началам. Гуль не
 может быть после-довательно партиен и политичен, ибо это - несвобода. И именно
 потому, побывав и в белых, и в левых, и в масонах, он через все эти среды проходил
 более всего как наблюдатель, как открыватель для себя людей и сообществ, никому
 не обязываясь вассальной зависимостью. И ни бедность, ни бездомье, ни достаток не
 могли поко-лебать в нём этого высшего аристократизма - аристократизма духовной
 свободы.
  Это великолепное игнорирование внешних, кастовых, категорий, эта невласт- -
 ность внешнего над его внутренним "я" и чаруют в Гуле:
 
  "Когда в юности я читал в родной Пензе запретные книги
  Александра Герцена, я помню, как меня поразила фраза Герце-на
  - 'эмиграция, это - страшная вещь'. Мне казалось тогда,
  напротив, эмиграция Герцена не только не страшной, но пре-
  красной и героической: 'Колокол', 'Полярная звезда', Фран-ция,
  Англия, сочинения, большое влияние на внутреннюю Рос-сию,
  множество встреч с тогдашними западными властителями дум,
  писателями, революционерами. дружба с Огарёвым, Баку-ниным.
  Что же тут страшного?
  И вот теперь - в старости - прожив в эмиграции почти
  всю свою сознательную жизнь (ибо что же было в России -
  юность?), я понимаю, как верно, хорошо и глубоко сказал
  Александр Герцен: 'эмиграция - вещь страшная'. Но не только
  страшная, конечно, но и пленяющая. Эмиграция, и в этом её
  очарование, её притяжение, всегда тянет человека (если это
  человек, а не обывательский пень) своей свободой. И вот я,
  прожив в эмиграции без малого 65 лет, разве я бы хотел быть
  не эмигрантом? Нет. Бывали, конечно, слабые минуты в эмиг
 
 
 
  рантской жизни, в самом начале, когда мне хотелось опять
  'прилепить свои подошвы' к родной земле. Но они были очень
  редки и слабы. И всегда это чувство родины во мне подавля-
  лось - чувством свободы" /"Россия в Америке", стр. 7/.
 
  Гуль начисто чужд главного атрибута агрессивной посредственности - ксенофобии.
 Любой: классовой, расовой, национальной, политической. Этот порок стар, как жи-
 вотный мир, или того старее (аннигиляция материи и "антиматерии"). Для человече-
 ского сообщества планеты с момента изобретения ядерного оружия он стал критичес-
 ким фактором. Гуль его чужд абсолютно. И в этом тоже - высокий аристократизм духа.
 
 
  * * *
 
 
  В томах воспоминаний "Я унёс Россию" есть страницы сухо документальные и да-
 же справочные, но больше - прекрасной прозы. В наш век - век разгула псевдохудо-
 жественных имитаторов и духовных мутантов - можно ли не оценить спокойную и высо-
 кую красоту прозы Романа Гуля? Безграничную женственную отвагу, благородную пре-
 лесть её героинь? Умение всех Гулей чувствовать как своё достояние красоту Земли,
  красоту Вселенной, а не только унесенной с собою России? Можно ли не наслаждать-
 ся душевным здоровьем (самым большим дефицитом нашего времени), веющим от этих
 страниц?
  К одному из многочисленных эпизодов, пережитых во Франции, но, очевидно, до
 конца, во всей глубине, осмысленных в Америке, относится история разрыва Гуля с
 масонством. Роман Борисович вступил в одну из масонских лож Парижа сразу же после
 приезда из Германии, после освобождения из нацистского концлагеря, с целью вполне
 прагматической: ему нужно было добиться визы для въезда во Францию своей матери
 и брата с семьёй. У масонов имелись, как сказали Гулю, деловые связи во французских
 чиновных кругах (эти связи оказались эфемерными и ничем семье Гулей не помогли:
  всё разрешилось благодаря другой протекции). Вторым побуждением к этому шагу ста-
 ло неуёмное любопытство Гуля: ему хотелось поглядеть своими глазами, пощупать
 своими руками - что же это такое?
  Когда после мировой войны Роман Борисович и Ольга Андреевна вернулись из Гас-
 кони в Париж, там, в среде эмиграции, бушевал пандемический рецидив совпатриотизма
 и возвращенчества, куда более тотальных, чем в годы евразийства и сменовехов-ства.
 Война превратила в совпатриота даже Милюкова, умершего в 1943 году. Поворот Ми-
 люкова естественен, при всём его прежнем антибольшевизме: государственникам-
 великодержавникам тогда, как и теперь, было легче принять имперский тоталитаризм
 любой этиологии, чем крах державности. Гуль в смысле возвращенчества и совпатрио-
 тизма оказался и после войны неколебим. Его аристократизм свободолюбия не мог
 признать целесообразным ничьего диктата, никакого оправдания деспотизма. Масоны
 же болели совпатриотическим сменовеховством остро и массово. Но оттолкнуло Гуля
  от них не только это общеэмигрантское поветрие. Как ни привлекательны были фило-
 софские и этические постулаты российского, а потом и эмигрантского масонства (че-
 ловеколюбие, свобода личности, взаимопомощь, любовь к ближнему, совместимость с
 религиозностью, трактуемой в смысле конфессиональном весьма широко), они, эти
 постулаты, всё более явно превращались в мёртвые, но обязательные лозунговые дог-
 мы, в некую идеологическую словесность. А этого Гуль принять не мог. Его врожден-
 ная независимость не могла смириться и с тенью посягательства на свободу слова
 и убеждений, с любой примесью принудительности, с любым оттенком единогласия и ли-
 цемерия. Отсюда - приводимая в его книге отповедь высшим "чинам" ложи (1946-й год),
 убеждавшим его не порывать с организацией.
  Поразмыслив и продумав ситуацию глубже, Гуль разорвал не только с определён-
  ной ложей, но и с масонством как таковым.
 
 
 
 
 
  В его книге имеются и вставные новеллы о трагических судьбах большинства воз-
 вращенцев, которых мы, за недостатком места, касаться не будем, как, впрочем, и
 многого другого.
  В отличие от множества зачарованных военной победой СССР представителей "пер-
 вой эмиграции", Гуль отдаёт должное "второй эмиграции": отсутствию у неё проболь-
 шевистских иллюзий; лучшему знанию истинного положения дел в СССР; политической
 антибольшевистской активности. Он осуждает остракизм, которому её подвергали
 "пер- вые": левые - за "реакционность", "правизну", за антисоциализм и антикомму-
 низм; правые - за мнимый "антипатриотизм", позволивший ей надеяться на временный
 союз с нацистами против большевиков. Замечу: как еврейке мне тоже эта надежда
 априори страшна. То, что для России должно было стать преходящим тактическим
 маневром (с помощью нацистов победить коммунстов, а потом изгнать из России
 нацистов), - для моего народа было бы смертным приговором. За это время в Европе и
 в СССР нацисты евреев доистребили бы. Но я понимаю, хотя и боролась бы против
 такого выбора, что после гражданской войны и коллективизации часть россиян могла
 судьбой моего народа пренебрегать. А какая-то, ещё меньшая, часть - вообще не
 считать геноцид против евреев злом, напротив. Трагизм же, мужество и зрелость
 большинства политиков, писателей и публицистов "второй эмиграции" для меня, как
 и для Гуля, очевидны.
  Глубочайшее сочувствие вызвал у Гуля невозвращенец Виктор Кравченко, один из
 первых послевоенных разоблачителей сталинского террора, автор книги "Я выбрал
 сво-боду". И его победный процесс против коммунистического журнала "Леттр
 Франсез" (1946-1947), обвинившего его в клевете, и драматизм его дальнейшей судьбы,
 и внутренняя противоречивость его натуры воссозданы Гулем на уровне психологичес-
 кой прозы, а не только исторической документалистики.
  Мне очень дороги воспоминания Гуля о его дружбе с большим учёным и писателем
  Юлием Марголиным, автором книги "Путешествие в страну Зе-Ка", о поездке в Изра-иль,
 где жили и умерли супруги Марголины.
  В 1950 году супруги Гуль переехали в США. Галерея портретов эмигрантских пи-
 сателей, политиков, общественных деятелей, мыслителей расширяется. Думаю, что
 болезнь - девяностолетнего! - Романа Борисовича оборвала эту портретно-аналитиче-
 скую летопись в апогее работы. Может быть, именно это обстоятельство заставило
 автора (или его посмертных издателей) дополнить воспоминания перепиской. Между
 тем, переписка Гуля как собрание культурно-исторических документов первостепен-
  ной важности требует издания отдельного и полного, как и другие бесценные архив-
  ные материалы эмиграции. С гордостью и радостью замечу, что Гуль не оставил без
 внимания и "третью эмиграцию", и изгнанников её эпохи. Уже как редактор-издатель
 "Нового журнала" он много работал с "новейшими", издавал их, писал о них. И здесь
 у него были свои пристрастия, свои симпатии и свои антипатии. Первый издатель
 Шаламова, восторженный читатель "Архипелага", - о книге Синявского "Прогулки с
 Пушкиным" Гуль написал и опубликовал статью "Прогулки хама с Пушкиным". Меня тогда
 шокировал этот заголовок. Но выслушав недавно с экрана сентенции Синявско- го по
 поводу зловонно-некрофильского опуса москвича Сорокина (Синявский славил на его
 примере обретённую, наконец, свободу русской литературы от проповедничества,
 числя по-видимому, Сорокина по ведомству литературы), я подумала, что заголовок
 этот не так-то уж и гиперболизирует суть дела. Ведь Хам имелся в виду не улич- ный,
 не тот, который тянет на пятнадцать суток, а играющий свои игры с самой пре-
 исподней, библейский.
  Повторим: Роман Борисович Гуль злободневен великой своей приверженностью бла-
 городству, достоинству и свободе. В сочетании с писательским даром - это качества
 непреходяще ценные. Если нас что-либо и спасёт, то лишь они.
 
 
  /Д.Штурман/
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"