У нас в группе на курсе русского языка и литературы было 25 или 27 студентов, мы часто почему-то занимались в 11-й аудитории, и я нередко опаздывал на лекции. Однажды преподаватель русской литературы А. Я. Хитров мне сделал замечание: "Что же вы, студент Штыкало, постоянно опаздываете? Надо учиться, а не работать. Или то, или другое - выбирайте. Я больше не позволю на мои лекции опаздывать и скажу об этом декану. Вот староста группы Васильева пусть сообщит декану о ваших опозданиях. Васильева, встаньте и скажите, что делать?" "Я не знаю, - ответила староста, - а к декану я не пойду". В это мгновение я увидел старосту нашей группы с косичками на голове и с растерянными глазами. "Ну как знаешь", - сказал Александр Яковлевич и продолжил лекцию, но я уже не слушал его. В один миг я стал "заколдованным". Я не знал, куда мне сесть, благо Олег Есипенко подсказал: "Иди сюда". Преподаватель Александр Яковлевич заметил мое мгновенное замешательство и сказал: "Штыкало, садитесь и дослушайте до конца о том, что я уже поведаю лично вам. Граф, дворянин Алексей Толстой был блистательным знатоком жизни русского народа, русского характера, русской деревни, хотя несколько лет прожил за границей, за рубежом. Запомните лишь одну его строку, написанную в начале романа "Петр Первый": "Санька соскочила с печи и задом ударила набухшую дверь" - вот и вся наша Русь. Кто из вас, девоньки, может так удариться задом, чтобы недалече стать царицей, а?" Лекция продолжалась, а я смотрел в затылок старосты группы, на ее косички и желал, надеялся, чтобы она оглянулась, но этого не произошло. Лишь когда прозвенел звонок, Васильева повернула голову, и я увидел ее какие-то смущенные, но не те глаза. Жизнь студенческая в институте изо дня в день повторялась, но у меня было много проблем по комсомольской работе, и это как-то разнообразило ее. Нина Васильева сама нередко нарушала дисциплину как староста группы. Она не только сама щелкала семечки на лекциях, но и приносила их подругам, которые делали то же самое. Однажды декан Павел Иванович Бетин, читавший у нас методику русского языка по конспектам и тетрадям своей дочери, которая уже закончила институт, услышал щелкание семечек. "Что это за звуки в аудитории? Кто что ест? Немедленно прекратите". И тут он заметил старосту Васильеву, которая, не смущаясь, складывала шелуху от семечек на тетрадь для конспектов. П. И. Бетин возмущенно произнес: "Васильева, о твоем поведении я сообщу в комитет комсомола, пусть тебя там научат, как себя вести на лекциях". И действительно, декан так и поступил. На заседании комитета комсомола Васильева вела себя спокойно и даже уверенно. "Какие будут предложения?" - спросил я. Одна из членов комитета (не буду называть ее имени) изрекла: "Считаю - надо объявить строгий выговор с занесением в учётную карточку". Была минута молчания. Затем выступила Елена Чаплыгина, член комитета комсомола от математического факультета. "Ребята, - сказала она, - кто из нас не любит семечек? Особенно когда надо утолить голод, вот и Нина хотела есть, ну и что же здесь преступного? Я предлагаю ограничиться обсуждением и дать ей возможность утолять голодное состояние семечками и в дальнейшем". Проголосовали: 6 "за", один член комитета - "против". Так начинались наши встречи с Ниной в год студенческой жизни.

Пединститут в те годы располагался в нескольких зданиях. Наш факультет постоянно находился в главном корпусе. Спортивный зал был рядом с главным. Нынешний главный корпус, который сооружен в конце 30-х годов прошлого столетия, был разрушен в годы войны. Вспоминая свои школьные годы, Нина нередко рассказывала, как она вместе со своими подругами ходила в это здание за древесным углем, оставшимся от сгоревших деревянных перекрытий. Дома топились "буржуйками", и уголь этот был всегда кстати. Более того, однажды в завалах они нашли нишу к стеллажам не полностью сгоревшей библиотеки и вытаскивали оттуда приспособленными из толстой проволоки баграми полуистлевшие книги, которые также были полезны для печей. Эти её воспоминания я помню до сих пор. Но не это главное. В те годы в институте создавалось много кружков художественной самодеятельности, литературных, спортивных секций и других. Я записался в литературный, Нина - в секцию спортивной гимнастики и в танцевальный кружок. Однако учебная жизнь брала своё - приближалась первая зимняя сессия, готовились по ночам, а собирались мелкими группами для обмена мнениями по подготовке к зачётам и экзаменам. Мы стали чаще встречаться с Ниной, но в группе из 4-5 человек я слышал только её голос, а ребята, как бы оберегая её, никогда не сажали меня рядом. Вначале это меня возмущало, а потом я уже нарочно стал садиться рядом с ней и тогда мог слышать её дыхание и чувствовать запах волос.

Однажды я попросил Нину проводить её после занятий домой, на что она ответила: "Это не обязательно, я дойду сама". Но было уже слишком темно, а город освещался только из окон домов. Когда мы, спотыкаясь в темноте, прошли несколько метров, она вдруг сказала: "Ну как хочешь". Шли не так долго, от института было недалеко, но по ухабистым тротуарам казалось долго. Перед её домом я сказал: "Давай я провожу тебя до двери, чтобы быть спокойным". "Нет", - как-то неуверенно ответила она. Вдруг из темноты - женский голос: "А почему бы нет? Нина, где ты ходишь? Я тебя уже целый час жду. Мне надоели твои провожатые, которых я не вижу". Мама, Анна Филипповна, пригласила меня в дом: "Заходи, пожалуйста, что же мы тут в темноте". Мы прошли, как сейчас помню, через маленький коридорчик, где зажгли свечу, и дошли в небольшую кухоньку со столом, маленькой кроваткой, а на подоконнике окна стояла швейная машинка. "Проходи, садись", - предложила Анна Филипповна, - "час поздний, может, чайку подогреть на примусе". "Да нет, что вы", - пролепетал я, - "пойду, уже действительно поздно". "А где ты живешь?" "Да на Песчаной", - ответил я. "О, боже мой, так это же в другом конце города, где мы комаров давили. Туда идти более часа". И это действительно было так. Я быстренько распрощался и ушёл снова в кромешную южную тьму. Шёл до Акимовской улицы мимо института долго, прямо по проезжей части дороги. Прохожих было мало, редко встречались навстречу идущие. Изредка слышался торопливый стук каблучков, свернувших в переулок. Когда я поднялся на горку возле 1-й городской больницы, то уже шёл по прямой дороге, которую начали строить пленные немцы. Время было уже действительно позднее, где-то около двенадцати ночи, пока я добрел до своего дома. Но тут меня ждали, на кухне горел свет, из спальни вышла мама, достала из духовки еще теплую кашу и чай, положила яйцо на стол и, ничего не сказав, вернулась к себе. Я поел кое-как и - в постель. Кувыркался вместе с разными мыслями, наверное, до полуночи, пока сон не свалил меня окончательно. А в мыслях всё до минуты воспроизводились моменты, когда мы с Ниной, спотыкаясь на тротуаре, прикасались друг к другу плечами, или она невольно брала меня за руку. Не знаю, о чем говорила мать с дочерью после моего ухода, чувствовал, что беседа была напряженной. На второй день я заметил Нину в аудитории за первым столом какой-то угрюмой, сосредоточенной на тетрадях конспектов. Я сел на своё место и думал о вчера прошедшем. После окончания лекции я подошёл к Нине, но она ничего мне не ответила и убежала на перерыв. После занятий я зашёл в комитет комсомола, и секретарь сказала мне: "Готовь свой раздел доклада к отчетно-выборному собранию. Собрание, как сказал (секретарь парткома), намечено на октябрь". После комитета комсомола я пошел в спортзал в надежде встретить там Нину. И действительно, она занималась в секции художественной гимнастики, занятия которой заканчивались. Я решил подождать, быстро темнело, конец февраля. Зима в Мелитополе в это время была часто пакостной, снег шёл ночью, днем таял, а ветры дули холодные из степей. Нина быстренько оделась, и я предложил проводить её домой. Она согласилась, но вдруг подошёл к нам парень, студент физико-математического факультета. "Ну что, пойдем?" - обратился к Нине. "Да нет, Сережа, - ответила она, - сегодня я уже договорилась с Федором, так что "бывай". Только мы вышли из двери спортзала на улицу, нас поджидал ещё один "провожатый", человек совсем мне не знакомый. Нина быстро "отшила" его. "Я прошу тебя, запомни раз и навсегда, что я вижу тебя в последний раз и не морочь маме голову, понял, нет!?". Мы ускорили шаг, и человек этот остался стоять у двери спортзала. Не знаю, надолго ли?

Этот эпизод я воспроизвожу для того, чтобы подчеркнуть ситуацию, в которой я оказался. Стало ясно, что у Нины было несколько "поклонников", и серьезных, и прощелыг, и она их быстро отваживала. Анна Филипповна строго следила за этим "процессом" и всегда появлялась именно там, где нужно было сберечь дочь. Анна Филипповна была рада встретить нас снова и пригласила в дом. Однако встреча была краткой. Я попрощался - надо было помочь отцу по строительству дома. Быстро пролетело лето уже 1951 года. Нина уехала в Приазовье к своим родственникам на отдых после весенней сессии, а я активно занимался строительством отцовского дома. К 1 сентября все ребята вернулись загоревшими, окрепшими, повзрослевшими. При мимолетных встречах возле расписания занятий на семестр было много взаимных разговоров о летних каникулах.

По традиции 1 сентября ректор приветствовал всех студентов в актовом зале, который был забит студентами дополна (все стояли). Приветствие с пожеланиями длилось не более пяти минут, и все расходились по аудиториям. Примерно такая же аудиенция с деканами, заведующими кафедрами и с руководителями общественных организаций проходила через час, но уже в аудиториях.

В этом случае "назидательная" беседа длилась значительно дольше. После всех торжественных приветствий начались студенческие будни. Мы с Ниной стали встречаться чаще, кроме лекций, конечно. Однажды она, как староста группы, увидев не подготовленную дежурным 11-ю аудиторию лекции слепого преподавателя Тутова, вбежала в мужскую курилку (которая располагалась на лестничной клетке) и, громко обращаясь к курящему вместе с нами сигареты "гвоздики" А. Я. Хотрову, произнесла: "Александр Яковлевич, как же вам не стыдно, ведь 11-я аудитория не готова к занятиям, а вы тут курилку устроили". "Васильева, да вы не волнуйтесь, сейчас докурим и всё сделаем, коллега Тутов будет доволен".

Такие необычные поступки у Нины встречались нередко. Она всё боролась за справедливость, которая в то наше время часто торжествовала. Игорь Петренко обидел Аллу, которую любил, но не сдержался и избил противника. Нина как-то быстро уладила этот конфликт. Она сказала: "Вот представьте себе, со мной рядом сидит студент Олег, и я, рядом сидящая, глаза бы выцарапала тому, кто на него нападет. Вот так и вы действуйте - где несправедливость, надо ее уничтожить". Душа и сердце ее так и жили вместе с борьбой за справедливость. Было немало таких случаев, когда она вступала в диалог с преподавателем по поводу объективности оценки студента. Иногда Нина отстаивала у декана право поселения в общежитие студентку, у которой "ни кола ни двора". Конечно же, нельзя описать все поступки или проявления характера Нины. Я до сих пор их них, наиболее затаенных, неуловимых, сиюминутных реакций на что-то, так и не опознал. Весь сентябрь я навещал Нину во дворе всё реже. Соседние бабушки всполошились, а сосед Анны Филипповны по входным в дом дверям прямо спросил: "Где пропадает вечерами ваш милый молодой человек? Я всегда встречал его после поздней работы в магазине, а теперь вот не вижу часто". "Дело в том, - отвечала Анна Филипповна, - что у него сейчас много работы". "Какой работы, в институте учеба, а не работа. Это у меня работа, - отвечал Лев Давыдович. - Запросы на книги возросли, началась подписка, представляете - Горький появился".

В конце октября 1951 года нас, студентов, направили на уборку хлопка (да, было и такое). Это был тяжелейший ручной труд, надо на коленках ползти от одного низкого куста к другому и по щепотке вырывать уже поблекшие кулончики хлопка и класть их в подвешенный на одежду спереди мешок. Отдых был положен через каждые два часа. Работали до сумерек. Благо эксперимент по посеву хлопка в наших краях длился только один год.

Весь комсомольский актив института готовился к отчетно-выборному комсомольскому собранию. Во всех группах и на факультетах переизбрали комсоргов. Преподавательская часть института вместе с сотрудниками обслуживания состояла в своей организации. Наше отчетно-выборное собрание состоялось в середине ноября, и меня "всем чертям назло" избрали секретарем комитета комсомола института и кандидатом в члены бюро горкома комсомола. Должность моя по количеству комсомольцев (по тем временам) была неоплачиваемой. Однако по результатам весенней сессии мне назначили сталинскую стипендию в сумме 735 рублей. По тем временам это были большие деньги. Я смог приодеться, обновить свой гардероб, и приличное подспорье отдавал маме для ведения хозяйства. Нина вначале восприняла мое избрание холодно, даже часто не шла ко мне в присутствии других коллег. Все образумила Анна Филипповна. Она сразу же предложила купить мне велосипед, раз ты стал такой "богатый" и будешь ездить к нам "кум королю". Да, действительно, так и случилось: теперь рано утром я оставлял велосипед в коридоре квартиры, и мы вместе с Ниной на занятия шли пешком. Здания института были недалеко от "знаменитого" дома Ардировича, во дворе в пристройках которого и проживала семья Васильевых.