(Кабинет первый)

Как уже упоминалось мною в первой части изложения, в ноябре 1941 года, вначале по приглашению кузнеца, а затем и по назначению, я стал работать в кузнице Хутора Кучурин помощником кузнеца, молотобойцем. И это судьба.

В соответствии с определением великих исследователей русского языка, я пришёл к выводу, что первым осознанным шагом и кабинетом моего векового жизненного пути стала кузница. В 1941-1942 годах мы с кузнецом Михаилом, не зная и не ведая, что такое кабинет, закрывали уже за полночь кузнечные ворота и дверь. В годы Великой Отечественной войны ходили не только тревожные слухи, но и безвестные люди, а мы с Михаилом, уходя на ночь, всегда закрывали кузницу на все замки.

Кузнец Михаил и его подмастерье в 1941-1942 годах

(Кадр из кинофильма Цыган)

Однажды, когда уже стемнело, к нам постучался какой-то человек и попросил закурить махорки. Пришелец был одет в фуфайку, в гражданские брюки и обут в кирзовые армейские сапоги.

Из-под фуфайки была видна солдатская рубашка с отложным воротником. Михаил всё это заметил и отдал ему весь свой мешочек (кисет)с самосадом (это дикий сорт табака, который всюду растёт в южных районах России), набор кресала и целый лист газеты для закрутки. Тогда я не понял, за что такая щедрость, и позже, спустя полгода, когда с Михаила сняли бронь и призвали в армию, не мог предвидеть и его судьбу.

В это время закончился древесный уголь для печи, другого не было. Михаил показал мне, как готовить древесный уголь. Вначале мы долбили ломами немного промёрзшую землю. Затем лопатами заготовили мягкую, живую. Михаил принёс ворох пшеничной соломы. Возле кузницы всегда были заготовки пиленых и рубленых брусков берёзы, липы, дуба и карагача. В центре предстоящего кострища мы уложили на землю кругом мешка два-три соломы. Потом стали конусообразно класть поленья дров, вначале берёзовых, затем липовых, а к верху поленья карагача. Весь конус из поленьев мы накрыли соломой, а после присыпали толстым слоем земли. В средине кострища стояла палка, и такая же выходила от нее внизу. Когда мы зажгли костер (предварительно вынув нижнюю палку), залили проем керосином, подожгли, затем вынули столбовую палку и все оставили на ночь. Костер коптел. Огня нет - только дым. За ночь конусный костер осел. Утром лопатами подправили землю, дымок шел все меньше и меньше. К вечеру мы раскрыли слой земли, солома сохранилась прилипшей к земле, а в средине была горка черных квадратов еще тлеющего древесного угля. Мы убирали его по крупинке в металлическую тачку и завозили в хранилище кузницы. С таким углем мы смогли работать более двух недель. Кузнечные меха, которые поддували воздух, я нажимал ритмично и, как просил Михаил, экономично. В таком угле любое железо и сталь нагревались докрасна, подковы и другие изделия ковались легко. Мне особенно нравилось ковать подковы для лошадей. Кузнец подает из горна материал, сырье и своим молотком показывает мне куда, где и когда надо подбить моим молотом. Но самое главное ощущение в том, когда лошадь стоит и ждет, когда же ее, наконец-то, обуют, ведь работать надо, наверное, думала она. Подковы клепали левые и правые. Когда уже охлажденную подкову примеряли к копыту, лошадь благодарно смотрела нам в глаза. Но не всегда все проходило благополучно. Резвые молодые лошади, которым подковы ставились впервые, иногда копытами швыряли кузнеца наземь. Мы ставили подковы лошадям, уже привыкшим к ним, объезженным. У меня после стажа ковки у кузнеца было повседневное задание - отковать гвозди для подков. Ну, скажу вам, эта ювелирная работа долго у меня не получалась. Но, набравшись опыта, я стал эти гвозди готовить про запас. Однако, многие и сейчас не знают, как они, эти копытные гвозди, выглядят. Кстати, они ковались из чистого мягкого железа. Конечно, их уже делают механически. Но я помню только те, свои. Кузнец Михаил научил меня еще одному чудному делу. Он показал мне, как из обычного железного листа жести можно сделать ведро большое или маленькое. Я до сих пор помню и знаю, как это делается и всё мечтал о том, что, может быть, на даче еще сделаю хотя бы одно ведро большое. Михаил подсказал мне, как сделать маленькую мельницу, чтобы молоть пшено и другие зерна в муку. Он помог мне распилить старое бревно диаметром сантиметров сорок на два круга - один на фундамент высотой полметра, другой в двадцать сантиметров высотой как рабочий круг для мельницы, у которого были две функции: дырка для засыпки и рабочая ручка. В средине нижнего фундамента круга был забит металлический штырь, а на верхнем было просверлено отверстие под его диаметр. Но главное заключалось в том, как эту мельницу оснастить резаками. Мне пришлось разбить на мелкие кусочки два старых чугуна, один свой, другой сестры Марии. И каждый из этих кусочков я забивал в нижнюю часть мельницы и в верхнюю строго по кругу. Затем кувалдой и плоским листом железа всё выровнял, вырезал сток для муки, оббил снизу жестью ограничения и стал испытывать. Но все отказали дать мне пшено. Тогда я взял лесные орехи, побил их до мелкоты, и мы получили хорошую ореховую муку. После этого мама и хозяйка дома решили молоть пшено вместе с орехами и печь блины это было очень экономно и вкусно. А, вообще, мы, пацаны, в то время, подкармливались всякими лесными ягодами. А жили и выживали, в основном, за счёт рыбы. Её было много в нашей реке Протоке, и ловили мы рыбу на белых толстых нитках и крючках из иголок и тоненькой проволоки. Правда, однажды у старого казака, деда, мы с ребятами позаимствовали его вентерь, который он сушил на высоком берегу Протоки. Вентерь это плетенный из ниток на круглом каркасе из прутьев контейнер с ловушкой и приманкой для рыбы. Мы с ребятами поставили этот вентерь на палку длиной метра в три, которую забили в дно, и буквально через час, когда мы уже дремали, увидели, как наша палка накренилась. Улов был удивителен: большая щука уже ела громадного линя, а рядом плавали как ни в чем не бывало ерши, карасики и другая рыбка верховодка. Это был наш первый и последний улов на вентере. Дед нас вычислил, но в дом не пришел, а там же на берегу отчитал: Если будет совсем плохо - приходите ко мне, и я дам вам пищу. Но для нас этот вариант не подходил. Сын Марии, Володя, нашел под соломенной крышей два ружья отца. Одно двуствольное ижевское, а другое - два кольца, швейцарское или голландское. Патронов было мало, но мы решили идти на охоту на другой берег в лес. Когда мы принесли в дом убитого зайца, вначале было много восторга, а затем началось семейное разбирательство. Мария сразу же спросила у Володи: Это ты взял ружьё отца? Да, - сказал он. Положи все на место. У нас не было другого выхода, только самим раздобыть ружьё. В таком возрасте подростки, когда идет война, в каком-то подсознании, наверное, думали о том, как выжить и отомстить фашистам. Далее все было прозаично. Ружьё мы сделали однозарядное, ствол закрепили на прикладе из твердого дерева карагача. Ходили на охоту уже зимой, но ничего из этого не получилось. Ранней весной следующего года Мария Панина сама предложила нам ружьё-ижевку с патронами для охоты на уток, которые прилетали на Протоку стаями. Уток было так много, что мы стреляли не целясь. Лодкой отлавливали убитых уток, Эта охота спасла нас от полуголодной жизни. Никогда не забуду, как в феврале или марте 1943 года мать приняла решение обменять отцовское полупальто с меховым воротником на картошку. Ехали мы на санях с одной лошадкой в соседний хутор (названия не помню). Примерно, это было километров десять. За отцовское полупальто нам дали два ведра мерзлой картошки. Но самое страшное, что осталось в моей памяти, это люди, которые давали мне картошку в сарае, в котором висели четыре туши уже обработанных коров. Все эти коровы были живы до тех пор, пока мы их гнали на восток. И в эти невзгодные годы находились люди (если их можно так назвать), которые загоняли заблудших коров и телят в свои сараи, забивали их, ошкуривали, а мясо перепродавали перекупщикам (тоже предателям), а иногда даже тогда отступающим войскам. Обычно сговаривался старшина. Солдат надо было чем-то кормить. Расчеты были разные: солдатская одежда и, главное, документы погибших. Откуда появились такие люди, а скорее нелюди, я не мог тогда представить и понять. Только теперь, когда наша история всей моей жизни того периода у меня перед глазами и часть ее, этой истории, мне ясна, я понял, какие это были отщепенцы, бандиты, тюремщики, которые даже в годы бедствия думали только о наживе. Все вопреки власти, без сострадания к людям.

Наша кузница в 1941-1943 годах

В зимний период у нас в кузнице работы поубавилось, и мастеровой кузнец Михаил стал учить меня разным премудростям кузнечного ремесла. Вначале мы делали вёдра из цинковых листов. Вёдра пользовались большим спросом у односельчан. Но однажды цинковые листы закончились, и мы стали делать вёдра по запросу жителей из простой жести, затем мы их окрашивали масляной жёлтой краской, которую нам доставили из МТС для окраски боронок. Вскоре из МТС поступил заказ на отливку подшипников для трактора Наги и двигателей полуторок. Нам доставили сплав металлов: свинца и какого-то другого металла, металлические формы для заливки и настоятельно предупредили: Это фронтовой заказ. Мы с Михаилом поняли, что это не заказ, а приказ. Я дул меха горна до бессилия рук, их онемения, но, наконец-то, сплав получился, и Михаил проворно стал заливать его в формы. После заливки надо было ждать какое-то время, затем всё это гасить в холодной воде или в снегу, чтобы половинки подшипников не приклеились к форме. Первый заход получился, а ко второму и третьему мы уже навострились. Кроме этого заказа руководство МТС привезло нам в кузницу несколько белых никелированных железных листов для изготовления из них солдатских кружек. Эта работа была адской, мы, по сути, не спали. Михаил резал жесть по размеру. Отрезал, измерив вначале до размера сантиметра, необходимую часть, и сам клепал окружности объёма кружки, вырезал заготовку для дна, а остальное должен был делать я. Большинство фальцовки дна кружек он делал сам, а затем передал эту работу мне. При этом сказал: Я все твои дна проверю. Если кружка будет течь, пеняй на себя. Ещё очень ответственной была фальцовка верхней части кружки уже для питья.

Михаил показал мне на нескольких примерах, как это надо делать, как заводить тонкий телефонный провод под жесть и где должны быть его концы: только у ручки на стыке. Особенно следи за завалкой провода на левой стороне кружки, где люди будут трогать её для питья губами, сказал Михаил. Работали мы на этот раз деревянными молотками, на двух тисках, в которых были зажаты прямоугольные и круглые стержни. Одни небольшие тиски с просверленными на их губах отверстиями разных диаметров, предназначались для заготовок заклёпок. Я по велению Михаила половину дня клепал эти заготовки заклёпок уже из алюминиевой проволоки для ручек кружек.

Заготовки для ручек Михаил делал сам. Он отрезал длинную полосу железного листа шириной примерно около трёх сантиметров, затем загибал края на металлическом угольнике, и у него получалась плотная полоса шириной несколько более сантиметра для ручки кружки. Но он умудрялся сделать её, эту ручку, ещё и красивой. Специальным округлым зубилом на красной, лицевой, стороне ручки он делал заметную каёмочку. А мне предстояло отрезать из ленточной полосы те сантиметры, которые были нужны для ручки. После этого загнуть края, согнуть конфигурацию самой ручки, просверлить отверстия для заклёпки, с внутренней стороны вставить саму заклёпку и уже аккуратненько, красиво заклепать снаружи. Не помню, сколько мы сделали этих кружек, и неведомо было нам, кому они предназначались, но мы с Михаилом выполнили фронтовой заказ, и это было главное. Не так долго длилась наша слаженная с Михаилом работа. Был самый напряжённый для судьбы всей страны 1943 год.

Однажды у брата Якова отошла кожаная подошва от ботинок (ещё купленных отцом), а другой обуви не было. Я обратился за советом к кузнецу Михаилу. Твой хозяин, муж Паниной Марии, до войны был на хуторе главным сапожником, и у него есть все колодки и деревянные гвозди. Попроси хозяйку, пусть она всё это даст, и я покажу, как прибить подошву. На второй день я уже сам вставив в ботинок колодку, накалывая шилом на коже метки, забивал деревянными гвоздиками подошву, каждый гвоздик, как меня научили, прислюнивал. Всё получилось, и Яков ещё долго ходил в этих ботинках.

Вскоре Михаила призвали в армию. Кузница была закрыта, опекал её только дед Матвей, бывший кузнец. Но я никогда не забуду и не смогу забыть самого первого моего наставника в познании труда человеческого, да и самой жизни - кузнеца Михаила. К сожалению, он тоже, как и тот пришелец, стал дезертиром. И его вскоре арестовали в подвале собственного хуторского дома, который стоял далеко на отшибе. Помню, уже поздним вечером к нам постучал согбенный старик, отец Михаила. Ты знаешь, где он? спросил он у меня. Да, ответил я. Предупреди его, пусть бежит! Я не буду этого делать, батя! ответил я. В ту же ночь прибежала к нам жена Михаила Лена и вызвала меня во двор: Фёдор, и упала на колени, прошу тебя, умоляю, спаси Михаила, причитала, он же тебе помогал, учил, не оставляй нас сиротами. Успокойся, Лена, ответил я, он будет жив, а суд решит, как с ним поступить.

На рассвете, когда майор НКВД открыл люк подвала в коровнике, Михаил крикнул: Уйдите, буду стрелять. Председатель сказал: В кого стрелять будешь, в ученика Фёдора? Тишина. Затем: Фёдор, и ты здесь? Да, дядя, и я здесь, ответил я, давайте винтовку мне. Снова тишина. И далее: Фёдор, бери винтовку. Он подал её с примкнутым штыком вверх, и я быстро ухватил её за штык и вытащил к рукам майора. Лейтенант из военкомата пожал мне руку. После трибунала Михаил был направлен в штрафную роту, и до марта 1944 года ни мы, ни его жена не получали о нём никаких известий.

После ареста Михаила председатель колхоза впервые пригласил меня в правление и сказал: Теперь, Фёдор, на тебя вся надежда. Дед Матвей совсем ослаб, он только открывает и закрывает кузницу. А сейчас весна надо боронки готовить, да и лошадей подковать некому. Ты всё понял? Да, ответил я.

Вновь в кузнице

(кабинет второй)

Дед Матвей Данилыч открыл мне кузницу. Когда мы вошли в неё, у меня как-то закололо сердце от всего увиденного, знакомого. Матвей Данилыч показал мне небольшую груду спасённого древесного угля, цинковые листы железа для ремонта крыши дома Атамана, засохшие меха, погасшую печь и много заготовленных подков для лошадей. Вместе с Матвеем Данилычем мы зажгли кузнечную печь, раздули её мехами. В кузнице началась жизнь. Я нашёл свой молот, который отбил мне ещё Михаил, и положил его рядом с наковальней. Ну что, сказал мне Матвей Данилыч, принимай хозяйство, завтра я приду, посоветуемся, с чего тебе начать работу. Я буду консультантом. Когда дед ушёл, мне стало так тягостно, что я ничего не смог осознать и ни к чему приступить. Осмотрел все щипцы, посчитал количество листов цинкового железа, загасил печь и ушёл домой.

На второй день ранним утром, когда просыпался весь хутор, я уже шёл в кузницу. Не знаю, какой долг велел мне это, но велело сознание, что ты должен, даже обязан. Открыл дверь, почувствовал знакомый запах и поджёг кресалом печь. Затем насыпал древесного угля, раздул меха и подготовился к работе. Взял в правую руку кузнечный молоток, стукнул по наковальне - всё получилось, как прежде.

Вдруг к нам в кузницу привели пару лошадей на подковку. Я уже всё знал, как делать, но мне не приходилось совершать эту операцию самому, потребовалось наставление деда Матвея. Я подошёл к одной из лошадей и поднял её правую переднюю ногу, глянул, и, о боже, увидел уже прыгающую, звякающую под копытом подкову и быстро освободил от неё копыто лошади. Вдруг лошадь радостно заржала и стала лизать моё лицо своими мягкими губами, ударяя при этом копытом левой ноги о землю. Из её глаз потекли слёзы это надо было видеть и понимать. Она меня вспомнила. Я прислонил голову лошади к себе, погладил её и сам вспомнил, как ещё в 1941 году я у этой лошади, по велению кузнеца Михаила, обрезал и зачищал ногти копыта под подкову. Тогда, да и теперь не могу понять эту память и любовь лошади к человеку. Наверное, можно понять и представить воочию любовь собаки к человеку, человека к собаке, кошке. Всё это в какой-то мере объяснимо, но остаётся непонятной и необъяснимой любовь лошади к человеку. Между тем, любовь человека к лошади понять можно, но объяснить так же вряд ли возможно. Эта пара лошадей тогда в колхозе Тихий Дон хуторов Кучурин и Сарычи работала честно и преданно на благо Родины в течение двух лет, с 1941 по 1943 год, вместе с другими лошадьми и коллективом колхоза, в основном беззаветных женщин-тружениц. Жизнь людей, а с ними и животных в тот период была посвящена и отдавалась одной идее, одному помыслу: всё для фронта, всё для Победы.

Вскоре к кузнице подъехало на двух пролётках какое-то начальство. Председатель колхоза поздоровался со мной и представил другого, угрюмого человека: Это директор нашего МТС, мы приехали к тебе, Фёдор, чтобы ты понял задание, которое требуется выполнить в кратчайшие сроки. В помощь тебе я привёз из Сарычей крепкого парня, молотом он владеет, силы много, а остальное сам увидишь. Матвей Данилыч будет вам помогать советами. Нам поручили отковать зубья боронок нашего колхоза и двух соседних. Боронки сарычёвские и тельмановские (колхоза им. Тельмана) обещали подвезти завтра. Срок выполнения работы три дня, сказал директор МТС. Необходимо срочно начать культивацию земли под посевы яровых: ячменя, пшеницы и проса. Мы надеемся на вас. Председатель Иван Трофимович пообещал кормить вас горячей пищей каждодневно. Отдыхать по несколько часов будете здесь, в кузнице. Матрацы и одеяла мы вам привезли. Всё ясно? За работу! И начальство уехало. Значит, так, сказал Матвей Данилыч. Ты как тебя зовут? Гриша, ответил парень. Вот ты, Гриша, сейчас начнёшь снимать зубья от боронок и заносить их к нам в кузницу. Самым трудным оказалось откручивать заржавевшие квадратные гайки, которыми крепились зубья к боронке. Но мой прежний опыт, переданный кузнецом Михаилом, выручил нас. Я показал Григорию, как оживлять гайки зубилом, и дело пошло. Григорий, здоровенный парень, лет семнадцати оказался послушным и поворотливым.

Пока мы с Матвеем Данилычем раздували меха, готовили инструмент, Гриша натаскал к наковальне гору зубьев. Я вручил ему бывший свой молот, сам взял направляющий молоток кузнеца. Начали заострять зубья, которые подавал из огня дед. Вначале Гриша не попадал, куда надо, а главное в этом, зависело от его удара, а мне надо было успеть заострить каждый зуб. Во второй половине дня дело пошло лучше. Мы присели отдохнуть, и тут нам привезли обед. Баба Тоня, кухарка колхозной столовой, внесла нам кастрюлю наваристого супа с кусками мяса и узвар. Хлеба дала по кусочку. Больше не было велено. Уезжая, Тоня предупредила: Ужин привезём поздно, мне ещё в поле надо трактористок кормить. И привезёт ужин моя помощница Нина. Ужин был не ахти какой: каша кукурузная и молоко. Но мы были сыты, и продолжали отковывать зубья боронок. А на каждой металлической планке боронки метр или метр двадцать сантиметров шириной было по десять зубьев. Работали мы до глубокой ночи, уже при керосиновых лампах и фонаре над кувалдой. Уснули на матрацах уже под утро. Утром нас разбудил трактор с прицепом. Привезли бороны колхоза им. Тельмана. К вечеру лошадьми на арбах подвезли бороны из Сарычей. Ковали мы не три дня, как было приказано, а все пять. Готовые бороны разбирали каждый день по частям, не спрашивая, кому принадлежат. Каждый возница расписывался у нас на накладной, сколько и когда получил. После этой титанической работы мы все трое весь день отсыпались, и нас никто не тревожил.

Но на следующий день наш кучуринский колхоз Тихий Дон привёл ещё двух лошадей для подковки. Все лошади в те годы в колхозе были старые, уже давно объезженные, а весь молодняк ещё в 1941 году, как и парней, мобилизовали для конной армии С. М. Будённого. Матвей Данилыч, что будем делать, - спросил я. - А что, надо подковывать, видишь, она уже ходить не может, подковы на передних ногах у неё уже клацают, чуть держатся. Ведь главная нагрузка у лошадей на передние ноги, именно с них они и начинают своё движение. Задние ноги у лошади работать начинают, когда надо ехать рысью или галопом. Ты что, кошки не видел? У неё тоже задние лапы для прыжков предназначены. Давай, подбирай подкову. Гриша, возьми нож кузнечный, чуть-чуть подогрей на огне, пощупай пальцем, если терпимо, обрезай ногти. Лошадь покорно поднимала ногу, старая подкова держалась на трёх гвоздях и легко упала наземь. С помощью Матвея Данилыча я прибил первую подкову, затем и все другие. Благо, что эти лошади уже были приучены к этим давлениям человека на их живую сущность. Я помню, когда мой наставник, кузнец Михаил, подковывал молодую, ещё не объезженную лошадку - она так саданула его задней ногой, что он долго не смог вернуться к работе. Его умоляли двое наездников закончить подковку, но он уже не мог этого сделать. Тогда позвали того же Матвея Данилыча, и он доделал подковку при условии, что два мужика держали ногу лошади. Обычно, когда ставят подковы жеребцам, они не умеют ходить несколько часов, как маленькие дети. Робко выходят из кузницы и уже на воле пробуют передними копытами родную землю. Стучат по ней и потом более уверенно идут пешком рядом со своими хозяевами до места назначения. Для впервые подкованного молодняка издавна был заведён такой порядок. Но уже через несколько часов их снова учили ходить, а затем и бегать. Благо, нам пришлось подковывать только своих кучуринских лошадей, так как в колхозе им. Тельмана и Сарычей появились фронтовые кузнецы, уже отвоевавшие солдаты. Они вернулись из госпиталей как непригодные к воинской службе, а на гражданской они продолжали свою службу во имя Победы.

Культивация

В кузнице наступило затишье. Матвей Данилыч ушёл на рыбалку. Гриша соскучился по дому, и я оставался на дежурстве. Вдруг на бестарке подкатил ко мне председатель и объявил: Закрывай на несколько дней кузницу, иди в распоряжение МТС. Приказано культивировать под яровые все поля, а у них людей не хватает. В годы войны поля не пахали, а лишь глубоко рыхлили ронками. Председатель сказал: Мы будем начислять тебе трудодни, а что МТС предложит, я не знаю, может, и деньгами тебе платить будут. Завтра утром ты должен быть на нашем шестом поле, где ячмень был в прошлом году, помнишь? Да не знаю я, в прошлом году я был за Волгой. Ну ладно, слушай: это примерно 3 километра по дороге на Кумылгу, там тебя будет ждать уполномоченный МТС, он скажет, что делать, понял? Да понял я. Выполняй, сказал председатель и уехал. Мать налила мне в дорогу бутылку узвара и завернула в носовой платок какой- то блин. Я вышел из дома в 5 часов утра, а около семи мы уже встретились с уполномоченным МТС. Он подвёл меня к трактору и познакомил с трактористкой, девицей лет 22-х, а может, быть и старше. Так она выглядела, замурзанная от пыли, в платке бабьем и в фуфайке, нашей классической одежде в те годы. Было поручено закультивировать шестое поле под посев яровой пшеницы. В годы войны не соблюдались законы севооборота. На всех полях, где выращивались другие культуры, приказано было сеять только злаковые: пшеницу, ячмень, овёс и просо, особенно просо это растение в наших краях давало хорошие урожаи. Надежда, трактористка, завела трактор ХТЗ-5 и повелела: Становись на прицеп и следи за боронками: если начнут прыгать одна на другую кричи. После нескольких часов работы боронки действительно запрыгали одна на другую. И мешки с песком остались на поле. В чём же дело? подумал я. Остановились. Надежда заглушила трактор. Ну что будем делать, прицепщик? спросила она. Я не ответил и молча стал переворачивать боронки одну за другой. Оказалось, что на каждой боронке недоставало несколько зубьев, они посеялись для будущей пшеницы. Помощник в кузнице Гриша не закрутил как следует квадратные гайки. Доехали мы до главной границы поля к дороге на Кумылгу, вдвоём с Надеждой перенесли две боронки к меже, взяли запасные, поставили к прицепу. Вдруг привезли обед, ели вяло, без аппетита. Кухарка с возницей уехали, а Надежда сняла фуфайку, застегнула ремнём солдатскую сорочку, вытерла лицо носовым платком и сказала: Ты здесь подежурь, пожалуйста, я быстренько домой, и потом продолжим работу, а? Да, ладно, ответил я, но только быстренько. Ждал я Надежду, куря махру, до вечера, уже солнце в трёх метрах от горизонта. Наконец-то появилась Надежда и с ходу сказала: Заводи трактор и работай, что нам завтра скажут? Ну давай, я покажу, как заводить и глушить. Завели, развернулись к полосе. Надежда говорит: Фёдор, ты меня извини, я спать хочу, двое суток не спала, ты уж, пожалуйста, сам. Трактор работал, и я увидел, как Надежда дошла до копны прошлогоднего сена, надела фуфайку и замолкла до утра. У меня не было другого выхода, как продолжить работу. До самого заката солнца я прокультивировал почти треть поля, но оставалась ещё часть застывшей земли, которую надо было подготовить к посеву. Заглушил я трактор уже вдалеке от спящей Надежды и пришёл к копне этого сена. Одежонка у меня была слабая, а ночами в конце апреля было холодновато. Я лёг рядом с Надеждой, накрылся как- то сеном и мгновенно уснул. Проснулся от ощущения, что лежу на печке у Пани-Мани, то есть дома. Надежда накрыла меня своей фуфайкой, а сама уже была с трактором и боронками на крайней границе поля. Вот так и я стал в этом году трактористом. Оказалось, что ХТЗ-5 мог управлять любой подросток, но никто из них, как я, не мог знать действо этого чуда: его мотор, динамо, охладительную систему и другие свойства механизма. Наш советский ХТЗ-5 это модернизация американского трактора, который мы закупили ещё при жизни В. И. Ленина, а затем уже начали выпускать свои, более мощные, простые и экономичные. Работу на шестом поле мы с Надеждой закончили на следующий день. Нас тут же перебросили на посев ячменя на сарычёвское поле. Здесь я уже был в качестве прицепщика на сеялке. Вначале сеялка была одна, затем прицепили другую. Трактор пыхтел, еле двигался, но надо было скорее успеть засеять поле.

После посева ячменя на сарычёвском поле меня отозвал председатель колхоза на неотложные работы - косить сено. Мы попрощались с Надеждой, и она сказала: Я думаю, что мы ещё встретимся и вместе поработаем. Её предсказание сбылось, но мы встретились уже не на поле. Её призвал военкомат для службы в армии. Прощались мы с Надеждой в станице Кумылженской. Её одели уже в военную форму, и сначала я её не узнал в строю семерых девушек-трактористок. Военком дал команду. Девушек погрузили на скамейки в кузов полуторки и увезли, для нас неведомо куда. По приказу председателя колхоза я явился в правление. Было велено брать свою домашнюю косу и идти на сбор к атаманской площади (это возле дома атамана и кузницы в низине хутора). На площади собралось человек двадцать; трое или четверо были в кепках, я в том числе. Все остальные, в косынках или в платках, и среди них подростки. Председатель распорядился все косы передать на заточку. Трое казаков пожилых лет, зажав между колен бревно с маленькой наковальней, отбивали косы. Всё это действо длилось часа два-три, и председатель объявил: В лесу уже выросла большая трава, её надо выкосить, там сушить и переправлять через Протоку на лодках и плотах на правый берег. Ваша задача косить, копновать и готовить сено к переправе. Всё понятно? За работу.

Сенокос

Весна в этом году была ранней, в мае месяце всё буйно цвело и росло. На лесных полянах пологого, низкого берега реки Протоки трава созрела для покоса. Наш отряд высадился на левый берег под руководством бригадира Полины Павловны, волевой женщины лет сорока, а может, и больше. Все мы были подвластны её зову, приказу, распоряжению, совету. Она была из категории ещё тех женщин-революционерок в красных косынках, которых оставалось единицы. Нам повезло на бригадира. Она быстро распределила всю бригаду на косарей и загребальщиков. Совсем молоденькие девчонки и мальчишки-подростки получили грабли, вторая часть группы покоса, в том числе и я, косы. В нашей группе мужиков было всего трое: дед Николай, лет шестидесяти, человек чем-то больной (чем никто не знал), Степан парень под тридцать, уже отвоевавший, с вросшим в тело осколком, который трогать было нельзя, и я. Степан, конечно, был первый парень на деревне, ещё крепкий мужик, холостой, но жил на хуторе припеваючи. Мать не успевала принимать от старух, якобы от имени девиц, подарки в виде пирожков с капустой, рыбой и прочей пищей под видом сватовства. А сам Степан все дни спал, а вечерами и ночами выходил отрабатывать подарки.

Днём на сенокосе он был какой-то вялый, всё приседал отдохнуть, ещё не начав работать. Полиной Павловной было велено вначале косить в лесу поляны подальше от берега в зарослях между деревьями. Подростки с граблями от нечего делать стали играть в волейбол, протянув верёвку между двух сосен. Косари ушли в лес. Накосили мы к концу дня немало травы, подростки не всё успели заграбить и перенести охапки к берегу. В этот день нас кормили обедом: молоком и по кусочку хлеба. На второй день мы, косари, перебрались уже к полянам, где трава была густая и было где развернуться косе. Днём, на солнцепёке, нам доставили на обед наваристый суп с косточками говядины. Снова дали по кусочку хлеба и по стакану узвара. После обеда полагалось отдохнуть. Полина Павловна распорядилась: отдыхайте часок-другой на копнах. Я, как сейчас помню, лёг на копну свежих трав и сразу же уснул. Во сне моём, вдруг, появились картины: вначале переправа за Волгу, храп лошадей (Степана), затем жар печи, на которой мы спали с Яковом у Пани-Мани. Вдруг я почувствовал чьё-то дыхание мне в лицо и шевеление в части пояса и штанов. Думаю, снится, но не тут-то было. Встрепенулся мгновенно от крика Полины Павловны. Ты что, дура, совсем озверела, он ещё юнец. Слазь, зараза, с него и застегни ремень. Хватит одного Степана, теперь целый день косить не будет. Полина Павловна тоже задремала и проснулась от крика двух девиц: Теперь я, иди ты... Бригадирша, проснувшись, увидела, как возле Степана стояли трое девиц и толкали друг друга, пока одна лежала на Степане, который отбивался как мог, но уже не в силах. Полина Павловна разогнала девушек руками и толкнула их в реку. Плывите на тот берег, и больше чтобы я вас не видела здесь! - крикнула она. Не знаю, можно ли было объяснить поведение этих молодых девчат 20 или 22 лет, в то время уже вдов? (мужья погибли в 1942 г.) Надо просто понять, а не объяснять. Если кто помнит этот период войны, они знают, как тяжко было женщинам, особенно молодым, в эти годы. Нашим загребальщикам и косарям-девицам было по 10, 14,18, 20 лет. Все девушки, помню, были в ситцевых платьях, без всякой нижней одежды. И этот натуральный ситец постоянно обрамлял торчащую грудь и всю фигуру молодых донских казачек. У каждой были заплетены косы до пояса, некоторые закручивали косу на голове. Они были все так красивы, как цветочки на их ситцевых платьях, и каждая из них была особенным цветком. Это было так красиво, что и мне, подростку, хотелось их нарисовать. Сегодня можно по-разному судить и рассуждать о том, что я видел, испытал и пережил в те военные годы. Но, несмотря на все издержки в поступках девушек, я считаю это явление естественной нравственностью по сравнению с поведением молодёжи сегодняшнего дня. И не только молодёжи.

Большего, чем сегодня, в наши дни, разврата общества в разных формах, и людей, в нём живущих, на Руси никогда не было. Не судите меня за это отступление, но это так и есть.

После сенокоса вновь начались другие сельхозработы: та же культивация, пахота, посевы. Меня вновь вернули в кузницу, где я уже был подмастерьем у профессионала-кузнеца. Дело у нас спорилось, заказов было много. В этот период я научился обувать бричечные колёса металлической лентой, ковать новые стержни для колёс, где изнашивались втулки. Конструировали рабочие сани по заказу колхоза, для упряжки волами. Но наиболее ювелирной работы моего наставника-кузнеца деда Матвея, как изготовление изгороди к могиле (по заказу станицы Шумиленской) Героя Советского Союза, погибшего в 1942 году и захороненного на родной земле, я не видел. Эта работа кузнеца-художника достойна высоких восхвалений. Не знаю, получил ли он их или нет. Я ведь подстукивал ему большим молотком, а творил он сам. Я до сих пор вижу эти кружева из металла и помню о них. Случилось, как случилось, мне в кузницу принесла хуторская почтальонша похоронку о гибели 10 июля 1943 года на Курской дуге моего старшего брата Василия. Я спрятал похоронку в карман рубашки и попрощался с наставником Матвеем Данилычем, сказав, что больше не приду. В начале сентября я ушёл из дома мстить за погибшего брата.

Моя досрочная служба на войне

Со мной согласились идти пять парней-подростков 13-15 лет, у которых погибли отцы или братья. Задумка была идти на рыбалку в 5 утра. Ни у кого из пацанов не было в мешках ни краюшки хлеба. Шли ведь на рыбалку. В Кумылге нас обнаружили, и всех ребят мамы вернули домой.

Остался я один и пошёл дальше. Не помню уже, от усталости или голода, я лёг на обочину дороги и уснул. Меня разбудил уже пожилой лейтенант, который сопровождал полевую кухню. Лейтенант приказал довезти до командира полка: Пусть он и решает, как поступить. Командир полка распорядился: Проверить на вши, обмыть, одеть, обуть и зачислить сыном полка к таким же ребятам. Старшина, сколько у нас их? Уже девять, ответил он. Ну и хорошо, сказал молодой подполковник. Скоро наступаем. Придумай для них работу. Придумаю, товарищ подполковник. Разрешите исполнять? Исполняйте. Старшина придумал: нам по-пластунски пришлось из окопов доставлять к сорокопяткам по два снаряда, привязанных на спине солдатским ремнём. Мы быстро усвоили придумку старшины, и всё получилось. А дальше была и другая настоящая боевая работа.

Наш артиллерийский полк и другие части уже после Сталинграда наступали и занимали у немцев наши прежние окопы оборонительные 41-42 годов. Когда мы доставляли к пушкам снаряды, с той стороны были частые артобстрелы. Старшина велел нам подождать. Затем давал команду: Можно, но, если будет стрельба - ложитесь или залезайте в воронки от взрыва немецких снарядов. Во второй раз туда снаряд не попадёт. Но не всегда так получалось. Однажды в окоп не вернулся Стёпка (Степан) и нам не сказали, где он. Только на второй день старшина с закрытыми глазами ответил: Наверное, убёг. Это казалось, как домой.

В один из дней солдаты нашего полка захватили свой окоп, в котором раньше уже были немцы. В окопе было много консервных банок. Было плохо ходить, всё стали выбрасывать наверх. В офицерском блиндаже было много пустых пачек от сигарет, а курить хотелось. Старшина выдал нам на три закрутки махры каждому кто курил. Дал страницу газеты, названия не помню. Бумага была жидкой и хорошо закручивалась. Наступило какое-то затишье, и мы все вместе с солдатами уснули по правой стороне окопа, оставив проход командирам.

Вдруг случилась чёрная гроза, лил проливной дождь всю ночь до утра. Мы в наших окопах, так же, как и немцы, были по шею в воде. Рано утром немцы стали выглядывать из наших окопов и стрелять из автоматов по нам. Солдаты вычерпывали касками воду из окопов, и мы, уже когда стало светло, были только по пояс, но в мокрых шинелях. Солдаты черпали воду до дна. Вдруг наш опекун-старшина Матвеевич сказал: Ты у нас ворошиловский стрелок, вот тебе снайперская винтовка, и как высунется немец - стреляй. А они высовывались и стреляли из своих автоматов. Я взял винтовку, и первый выстрел не получился - винтовка была мокрой. Сделали два выстрела в воздух - всё получилось. Затем я сделал выстрелы уже по цели, когда появлялась немецкая каска. Через полчаса немцы не выглядывали из окопов. Старшина заметил: Делай три метки на прикладе. В это время пошли наши танки со свежей пехотой, а мы поддержали танковую атаку.

Когда я писал эти строчки, вдруг вспомнил мой разговор однажды в перерыве заседания Президиума ЦК ДОСААФ СССР с генералом Одинцовым, у которого всегда на мундире был орден В. И. Ленина. Я как-то неуклюже спросил у него: Как в годы войны - и вдруг орден Ленина?. Не буду воспроизводить его объяснение. Но он совершил такой подвиг, который заслуживал не только ордена, а нечто большее. Главное, что меня поразило, какой же всё-таки истинно русский, героический был человек, наверное, один из трёх богатырей.

В эти дни нам боевой старшина приказал вещевому старшине (сержанту): Всех пацанов переодеть в нормальные рубашки и штаны с помощью портного солдата Каширского, подобрать сапоги 40-41 размера, чтобы не наматывать им на ноги по три портянки. Бушлаты найди малого размера, уже ноябрь, холодно, не вздумай пришивать солдатские погоны. Это трибунал. Никто из нас не знал в то время, что Гитлер уже начал мобилизацию подростков нашего возраста. Поэтому и к нам поступил приказ командования. Понял, друг, я не прошу тебя, а приказываю, понял?. Был у нас ещё и пищевой старшина (лейтенант), но он всегда знал, чем нас кормить, и наш боевой старшина, отвечающий за сынов, в эту сферу не своей деятельности не вмешивался.

Началась стрельба из дальнобойных орудий, появились Катюши. Но некоторые наши танки переехали окопы и засыпали землёй и немецкими банками от консервов, которые мы выбрасывали. Нашему полку было приказано отдыхать до особого распоряжения. Командир приказал всем мыться. Все сосредоточились у оврага, где тёк постоянно ручей. Там же и сохранялись наши лошади, которые перенесли страшный ливень под брезентовым покровом. Правда, брезент на некоторых лошадях уже прилипал от дождя к их телу, но они выдержали. Когда лошадей вывели на поляну, они, уже подсохшие, катались на спинах по траве, с, непонятным для нас удовольствием, но это зрелище запомнилось всем.

А далее события разворачивались хуже, чем предполагало командование. Полку пришлось занять оборону в десяти километрах от укреплений в обычном посёлке с жившими там людьми без защиты. Обустраивались мы в посёлке два или три дня, как нас стали ежедневно и еженощно бомбить, и стрелять мессершмитты. Старшина приказал всем пацанам быть в бывшем госпитале, в школе, но не все успели добежать до здания.

Началась очередная бомбёжка и стрельба с воздуха. Все бежали к зданию, к укрытию, но не всем это удалось. В пяти или больше метрах я ухватился за деревянный телефонный столб и высоко над головой поднял руки, но через минуту понял, как столб накренился надо мной и из лица потекла кровь, а левая рука повисла беспомощно от потока крови. Подбежал старшина. Ну что ты, малый, давай садись, я сейчас тебе помогу. Он снял с себя нижнюю рубашку и замотал мою левую руку. Затем он сказал: Полевой госпиталь уже на том берегу. Плавать умеешь? Да, ответил я. Тогда плыви на тот берег, и там тебе помогут. Здесь у нас уже никого из медиков нет, они все на том берегу, в полевом госпитале.

Я не помню, как доплыл до другого берега реки, но помню, как на песчаном берегу меня несли на носилках санитары госпиталя. Сам полевой госпиталь располагался под брезентовой крышей. Операционная была с деревянным настилом, и для операций был деревянный стол. Раненых прибывало ежечасно. Дошла очередь и до меня. Хирург, когда я уже лежал на столе, приказал двум сёстрам: Вынимай все жестяные осколки с лица и левой ноги, из груди я удалю сам. А ты, Соня, держи его за ноги, да покрепче, сейчас займёмся левой рукой. Это без наркоза будет сложновато. Никитич, сделай парню граммов сто водки, исполняй. Соня, держи ноги, приступаем. Залили мне в рот эту дозу разведённого спирта, и я находился в дрёме, когда хирург работал с тканью руки. А когда перешёл к отрезанию фаланг, тут я уже не выдержал. Левую ногу сестра не удержала, и я саданул непроизвольно в живот хирурга, который был сам на протезах. Он успел отрезать мне косточки на пальцах, но у него упали на пол очки и треснули. Я помню, как он выругался матом и сказал хирургической сестре: Зашивай так, чтобы он мог двумя оставшимися пальцами хоть что-то делать. На результат той давней операции я не сетую, левой рукой и двумя оставшимися на ней пальцами я многое совершил в своей практической жизни.

Разумеется, что в полевых госпиталях раненых не задерживают. Их всех отправляют в ближайшие стационарные по адресам поближе, если это возможно, к месту жительства родственников. Вот и меня вместе с тремя другими солдатами отправили вначале в Михайловский госпиталь санпоездом, а затем на полуторке в Кумылженский госпиталь номер 1950. Это, по сути, уже дома, так как я мог сообщить маме об этом. Но мне стало плохо. Оказалось, что это была клиническая смерть, как потом констатировали врачи. Раз смерть значит смерть. Ночью меня перевезли в смертную палату 1. Полностью раздетый, я лежал на простыни, накрытой на железные пружины, уже без подушки. Утром сестра пришла снимать с меня носки. А я вдруг открыл глаза, и она с перепугу убежала. Пришли врачи, но я не мог говорить, потерял речь. Было принято решение перевести меня вновь в палату.

Но в связи с непонятной для госпиталя ситуацией, впервые в их практике, начальник госпиталя 1950 по своей воинской связи запросил консультацию в головном стационарном госпитале, расположенном на узловой железнодорожной станции в станице Михайловская Сталинградской области, где, кроме героев-солдат, возвращали к жизни заслуженных офицеров и генералов. По зову начальника госпиталя 1950 приехал пожилой профессор и сразу же громко сказал: Где он? Доктор слушал меня через деревянную трубочку: вначале сердце, затем лоб, осмотрел каждую руку, ноги, открывал и закрывал веки, чесал пальцами пятки и затем произнёс: Парень крепкий, перенёс инфекцию (он сказал по-латыни, и я это услышал, но ничего не понял), эту инфекцию от реки или перевязки, он уже преодолел. Очевидно, мать кормила его грудью, кроме другой пищи, до года. Он просил, и она не отказывала. Я это знаю по себе. А это значит, что он скоро будет говорить и жить здоровой жизнью. Более того, такой организм, как у него, может быть более активным, чем мы ожидаем. У него сейчас недостаточно крови, чтобы питать мозг. Я знаю, у вас её нет. Какая группа?. Третья, ответил хирург. Да, это наиболее востребованная, поэтому давайте, если есть возможность, больше жирных бульонов из говядины, такое же мягкое варёное мясо и побольше чаю, хлеба нашего немножко. Лекарства какие я напишу. Сыворотку продолжайте колоть ещё два-три дня. Я всё слышал и хотел написать в блокноте: Спасибо, доктор. Но он меня опередил: Ну, будь здоров, крепыш. Я тебя понял. Больше спи и ни о чём плохом не думай. Думай, чем будешь заниматься после госпиталя. И вдруг доктор, обращаясь к начальнику госпиталя, спросил: А у вас есть где руки помыть?.

Мне дали блокнот, и я писал на нём ответы врачам и соседям. Старый профессор из Михайловки объяснил это моё состояние тем фактом, что после вынужденного плавания в холодной ноябрьской воде, при большой потере крови, произошло заражение, от которого выживает один из тысячи. Парню повезло, сказал начальник госпиталя, его молодой организм победил, будем надеяться, что он вскоре и заговорит. Как это произойдёт, тогда и будем искать родственников. А пока за ним глаз да глаз. Вы поняли, доктор и сёстры? Это уникальный случай. Запишите всё в документах о болезни. Мы должны, обязаны вернуть парня к его прежней жизни здоровым. Итак, повторю, я всё слышал, но говорить не мог. Это длилось целый месяц, но уже к концу декабря я стал произносить отдельные слова, а затем и заговорил.

За почти месяц моего молчания в палате 8 произошло много разных событий. Были и трагические: скончался мой сосед, который лежал слева моей койки. У него были ампутированы две ноги до колен и правая рука. Через несколько дней умер командир батальона, просто так - уснул и не проснулся, сердце остановилось. Но были и радостные минуты в госпитале, когда нас поздравляли школьники с Новым годом и дарили свои рисунки на листках из тетрадей. Всех поздравлял и главврач госпиталя со свитой врачей и сотрудников. Всем, кто может, предложил стопочку. Всё это сохранилось в моей памяти до мелочей. И теперь я не знаю, как объяснить то время, тот тяжелейший период моей жизни и жизни всей страны. В первых числах января, уже 1944 года, начальник госпиталя объявил: наш госпиталь заканчивает свою работу, и мы переезжаем во фронтовую зону. Всех выздоровевших отправляем домой по месту жительства. Ещё больных отвезут в ближайшие госпитали. Всё было ясно. На второй день в Кумылгу приехала моя мама вместе с неизменным председателем колхоза Тихий Дон. Рука моя стала заживать, ходил на перевязку в хутор Сарычи, где был фельдшерский пункт. А также сельсовет, милиция, почта. А хутор Кучурин входил в состав этого сельсовета. Но прошло два года, как хутор обрёл свою самостоятельность. Колхоз переименовали в Мирный Октябрь.

Январь и февраль 1944 года мы прожили в хуторе Кучурин. Рыбу в доме варили, солили, вялили. За деньги, которые я заработал в МТС, нечего и негде было купить. Мама спрятала их на всякий случай. Вскоре мама и Мария получили от нарочного из сельсовета предписание о необходимости возвращения всех эвакуированных домой. Там требовалась местная рабочая сила, так как за три военных года многие жители погибли, были увезены в Германию, а мужчины были ещё на войне. На сборы нам дали три дня. А собираться нам хватило несколько часов. Мама выяснила в Сарычёвском сельсовете дату выезда. Её предупредили, что брать с собой на каждого человека не более 20 килограммов, кроме верхней одежды. Но у нас всё укладывалось ниже нормы. Проводы были безутешными, пришёл Абрам, закурил самокрутку и сказал: Пойдём покурим. Мы вышли во двор, он соорудил и мне самокрутку из газетной бумаги, и закурили мы с ним на скамейке его табак самосад, и каждый думал о своём. Не знаю, о чём думал Абрам, его ведь все считали дурачком, внешне он и производил такое впечатление, но я за эти годы несколько раз слышал из его уст очень мудрые слова. Например, когда под Сталинградом была напряжённая ситуация, Абрам в доме на лавке вдруг произнёс: Панимань. А Гитлер дурак, Сталинград это наш город, им хана. Так и получилось. А когда мы курили на прощанье, Абрам мычал, мурлыкал, стонал и, наконец, произнес: Ты пиши Панимане, ей тяжело. Вскоре нас предупредили о дне и часе отъезда. Ехали мы, как всегда, на лошадях до Михайловки, где была железнодорожная станция. На вокзале, вернее на перроне, оказалось много народу. Военные в форме НКВД распределяли всех по вагонам-теплушкам. Это были товарные вагоны с нарами для солдат или заключённых. В вагонах на нарах было сухое сено. Нам досталась верхняя полка, и мама, распределив мне и Якову места, поставила в угол чугун с варёной картошкой и чайник с кипятком воды. Состав формировался долго. Мы с Яковом уже съели по одной картофелине и запили кипятком. Мать пошла с чайником ещё раз его заполнить. Вдруг раздался паровозный тревожный гудок. Все жильцы теплушки ринулись к двери вагона, которую военные собирались закрыть. Мама успела. Через несколько минут поезд тронулся. Колёса вагона застучали по стыкам рельсов, а пассажиры в полной темноте молча лежали на своих местах. Вдруг глава вагона (один из эвакуированных, отвоевавший лейтенант) зажёг керосиновую лампу и поставил её посередине вагона. Обозначились силуэты нар и зашевелившихся на них людей. Глава вагона объявил: Товарищи граждане, слушай мою команду. Лампа должна гореть всю ночь. Есть ли желающие караулить? Кто не может спать - отзовитесь! Хорошо, спасибо, троих достаточно. Ехать будем долго, стоянки тоже могут быть долгими, но выходить из вагона надо будет только по моему разрешению. Для нужды у левой закрытой двери стоят два ведра за занавеской. Маленьких детей держать на руках. А теперь всем спокойной ночи. Утром будем знакомиться. Но через час-полтора уже не было спокойной ночи у многих. Правда, некоторые уставшие и не спавшие ранее даже захрапели, но это было исключением. Многие стали сползать с нар на полый квадрат вокруг лампы и, сидя уже на полу, почёсывались. Проснулись на нарах от прежних пассажиров сенные вши. Так в полудрёме, сидя на полу, дождались утра несколько едущих. Всю ночь поезд ехал быстро, без остановок, а утром встал на какой-то станции на три часа. Вагоновожатый, как его стали называть, дал команду: Можно заправиться кипятком и через час быть дома. Понятно? Ехали мы после первой остановки ещё более двух суток и в основном ночами. Днём шли на запад составы с военным снаряжением: везли с Урала и Сибири танки, пушки, снаряды и продовольствие. Нам, кстати, тоже на одной из станций предложили борщ из котла и по котлете. Наш чугунок с варёной картошкой был уже пуст, и мама показала его, сообщив, что нас трое. На третий день вагоновожатый сообщил всем эвакуированным о том, что мы прибыли на станцию Андреевка и здесь будем стоять долго. Далее пути и станции после оккупации ещё не были готовы для движения гражданских поездов. Было велено никуда из вагонов не отлучаться до переписи.

Мы настолько привыкли к живучести вшей на нашем теле, что нам казалось, что они уже родные. Вши, наверное, успокоились для воспроизведения потомства - гнид. Мы почёсывались, но уже не так часто, больше всего зуд мучил голову. Перепиской по вагонам занимались две женщины в сопровождении офицера из НКВД, который при необходимости делал свои записи в блокноте. Необходимо было определить, кому и куда надо было добираться, как формировать составы поездов. Когда закончилась перепись, к нам подошла женщина с белой повязкой на левой руке и красным крестом. Семья Штыкало, сказала она, следуйте за мной. Нас поселили в одну из пустующих квартир в двухэтажном доме. Андреевка это, по моим представлениям, в те годы город и большой, хотя он тогда был посёлком городского типа. Уже в послевоенное время я узнал, что посёлок Андреевка находится в Харьковской области. Более того, совсем недавно я познакомился с жительницей Андреевки Галиной Даниловной Усенко, которая нередко навещала свою родную сестру в Москве, живущую в нашем подъезде. Мы с Галиной как-то породнились, но главное в том, что именно здесь, в Андреевке я начал рисовать на той же тетради в клеточку цветными карандашами, которые мама сохранила с 1941 года.

Рисовал я в основном пейзажи по известным моему сознанию и видению мотивам. Откуда и что ложилось на тетрадь в клеточку на остриё карандаша, я не могу объяснить. Однажды я пошёл на местный рынок, где торговали всем, что тогда было. Кто-то продавал одежду, обувь, старьё, кто-то инструменты, разные детали и прочее. Были скудные и продуктовые ряды. В основном бабушки предлагали кукурузные початки и зёрна, пшеницу и семечки, иногда курицу, свежую рыбу. Предлагалась и армейская одежда: бушлаты, брюки галифе, тельняшки. Купля и продажа происходила в основном по принципу: товар за товар. Был и денежный обмен, но мало кто имел деньги в то время. Обошёл я весь рынок, ознакомился с конъюнктурой и начал соображать. На следующий день я принёс на рынок три листа тетради, на которых была изображена девица, несущая два ведра воды на коромысле, на фоне зелёных деревьев и реки. Нёс я эти листочки вдоль продуктового ряда, и вдруг одна из продавщиц кукурузных зёрен сказала: Парень, дай-ка мне рисунок, а я тебе стакан кукурузы. Я помню, как получил стакан кукурузы, которую женщина высыпала мне в карман пиджака. Дальше по ряду мне за рисунок хозяйка предложила стакан молока. Я с удовольствием выпил его и уже с последним листком возвращался домой. На выходе с рынка сидел раненый (без одной ноги до колена) солдат. Рядом с ним стояла коробка с трофейными иголками для патефона и банка американской тушёнки. Эй, парень, - крикнул он. - Что там у тебя на листке, покажи. Я отдал ему картинку, а он мне банку тушёнки. Пришёл я домой отоваренный, но мама встретила меня озабоченно. Оказалось, что вернулись из дальней эвакуации, из Узбекистана, хозяева квартиры, где мы жили несколько дней. Соседи уже собирали вещи, а хозяева ждали, когда они освободят комнату. Мама ждала меня, а Якову приказала собирать всё в мешок, кроме постели, и идти во двор. Уже к вечеру, когда мы собрали все вещи и сидели на скамейке возле дома, к нам и соседям подошла та же женщина с красным крестом на рукаве и сказала: Собирайтесь все и идите за мной. Вас временно, до отправки, поселят в общежитии на вокзале. Мы с мамой взяли мешок, а Якова оставили сторожить остальное имущество. Примерно через час у нас появилось новое жильё. Это была маленькая комната с одной двухэтажной кроватью, как в тюрьме. В углу стояли стол дощатый и рядом такая же табуретка. Мы с мамой разобрали мешок с нашими предметами, сложили их на стол и нижнюю кровать, и мама пошла за Яковом и постелью. Я ждал их и взял в руки другую тетрадь в клеточку. Открыл обложку и увидел свои записи 1941 года, хотел порвать, но что-то меня остановило, наверное, паровозные гудки, которые свирепо раздавались у окна. Прожили мы в этом общежитии со своими вещами ещё несколько дней. Но, когда нас грузили в новые теплушки, уже в направлении домой, мы обзавелись ещё и общежитскими вшами, которые давали о себе знать всю дорогу. Через сутки с лишним наш вагон остановили вначале в Мелитополе (вышло более половины народу), а затем в Акимовке, где высадилось три семьи по разным адресам. В Акимовке мама оставила нас с мешками на перроне, а сама пошла искать экспедитора совхоза. Вскоре он с мамой подъехал на бричке с одной упряжкой. Мы быстро погрузились и приехали в какой-то двор с сараем. Экспедитор предложил нам снять всю одежду и сжечь, чтобы избавиться от вшей. Вначале он принёс нам крынку молока и по куску хлеба. Больше пока не надо, - сказал он, - поешьте, а я пришлю деда парикмахера стричь парней. Какой-то дед принёс бутылку керосина, банку золы печной жёлтую глину в сумке и бутылку чёрного самодельного мыла. Дед разжёг костёр возле сарая и приказал: Мать, идите в сарай, там уже есть горячая вода, одежду выбросьте мне к костру, а я займусь парнями. Якова он остриг наголо, а меня, по просьбе мамы, под ёжик. После всех банных процедур и переодевания в чужую мальчишескую одежду нас пригласили в дом. Маму приодели так нарядно в одежду сестры экспедитора, что мы её даже не узнали. Прожили мы в гостях в Акимовке целую неделю. Доброе, уважительное отношение к нашей семье бывшего директора совхоза я помню до сих пор. Люди, пережившие оккупацию, сохранили в душах своих самые сокровенные чувства сострадания и заботы друг к другу. И все эти объяснимые чувства сердец человеческих были сформированы за малые годы Советской власти. Отец был ещё где-то на западном фронте, и вестей от него не было, но все, кто работал с ним и помнил его, верили, что он вернётся. Вот почему за нами прислали из совхоза автомобиль-полуторку, которых в громадном хозяйстве на тот период было только две машины. Вечная память всем людям, которые в те тяжёлые годы помогли нам выжить и жить дальше.

В родной дом

Ехали мы из Акимовки по так называемой шоссейной дороге. Эта дорога на чернозёме обрамлялась по обочине грейдером для стока воды в канавы. Но дожди не давали желаемого результата. Колеи от тракторов и редких машин были слишком глубокими даже для проезда лошадьми на подводах. Наш водитель заранее, ещё в Акимовке, снял с задних колёс по одному скату (тогда так называли баллоны), и мы ехали, иногда застревая в балках, но на скорости. А скорость крейсерская у полуторки была 40 километров в час. В посёлке нас односельчане встретили радушно. Была выделена квартира в самом крайнем доме при въезде в центральную усадьбу. Там мы и жили втроём: мама, я и Яков. На второй или на третий день нашего пребывания в посёлке к нам наведалась девушка в красной косынке и пригласила меня на беседу. Во дворе она сообщила, что меня приглашает секретарь комитета комсомола совхоза Николай Щербань. Если можешь, пошли прямо сейчас, сказала она. Мы шли вдоль широкой, знакомой мне ещё в детстве улице, по тротуару правой её стороны. Некоторые бабушки, сидевшие у домов на скамейках, переглядывались и о чём-то судачили. Секретарь Щербань имел кабинет и комнату для заседаний в доме, где был совхозный клуб. Ну что, ты комсомолец? спросил он. Да нет ещё, ответил я. Ну, тогда пиши заявление, строго сказал он. Ишь ты, какой холостой. Щербань был лет двадцати пяти, но уже с седыми висками и на протезе правой ноги. Он дал мне листок из тетради и карандаш. А что писать? спросил я. Ты что, неграмотный? Пиши: я такой-то, прошу принять меня в ряды ленинского комсомола, буду до конца бороться с фашизмом, а дальше пиши, что думаешь. Я написал заявление и отдал ему. Он посмотрел и произнёс: Ну, друг, у тебя такой красивый почерк, не напишешь ли нам объявление, краски и бумагу я тебе дам? Да, попробую, ответил я. Значит так, заседание комитета комсомола у меня назначено на среду, будем тебя принимать в наши ряды. А сейчас иди в большую комнату и рисуй. На тебе бумагу (обои), краски (акварель кругленькая шести цветов) и три разных кисти. Мне пришлось рисовать 8 объявлений об общесовхозном комсомольском собрании, которое должно было быть через две недели. Столько потому, что в совхозе по-прежнему было восемь отделений - сёл с громадными площадями чернозёмной земли. Владели этим южным богатством управляющие отделениями. У каждого поселения были свои уклады жизни людей, их отношения к работе, взаимопонимание, соблюдение традиций хлеборобов. Директором совхоза сразу же после освобождения от оккупации был назначен некто Ольховиченко, бывший до войны комбайнёром-стахановцем. Он вернулся в совхоз после ранения и уже несколько месяцев руководил громадным хозяйством. Всё, как я узнал в первые дни, в совхозе возрождалось, как и было до войны, только на должность начальника политотдела был назначен секретарь парткома. Сохранился председатель рабочего комитета и председатель поссовета. Вскоре меня вновь пригласил Николай Щербань и уведомил: Я тут вчера говорил с парткомом и с директором, и мы решили, что ты будешь работать в слесарной мастерской. Завтра иди на проходную к начальнику и оформляйся.

Инструментальная

(кабинет второй)

Рабочий день в совхозе начинался в 7 часов утра, и мама меня разбудила в 6, уже сварив мне на нашем неизменном примусе кашу из пшеничной крупы и травяной чай: всё из припасов, которыми нас снабдил экспедитор в Акимовке на первые дни. В ЦРМ (центральной ремонтной мастерской) совхоза в проходной сидел дед с ружьём, пристально на меня посмотрел и выдал пропуск на красной бумаге. Мимо нас проходили рабочие, показывая мельком деду эти красные листочки. Одного из них он остановил: Степаныч, этот пацан к тебе, - сказал дед. Ну пошли, коль ко мне, - ответил тот. Я последовал за ним. В полутьме он открыл небольшую каморку - прямо вход со двора это и был рабочий кабинет начальника мастерской. Степаныч нажал правой рукой выключатель - и наверху загорелась, мигая, лампочка. Садясь за стол, он спросил, что у меня с левой рукой, заставил снять рукавицу, внимательно посмотрел и дал в руку карандаш: А ну-ка зажми. Я зажал карандаш что было сил, и он с трудом вытянул карандаш из моих двух пальцев. Всё в порядке, молодец. А почему ходишь с рукавицей? Я промолчал. Он: Понятно, но на работу ходи без рукавицы, а там как знаешь, но я советую быть вообще без неё, и ничего стыдного здесь нет, напротив это метка войны, и она должна быть видна всем. Затем он расспросил о том, чем занимался последние годы. Я рассказал обо всём: и о кузнице, и о тракторе. О, так ты готовый специалист, ох как нам такой нужен, будешь осваивать новую для тебя профессию. Он нажал на одну из кнопок планшета, который был установлен на его столе и сразу же вошла пожилая женщина. Галя, подготовь приказ о назначении Штыкало, как тебя?.. Фёдора - слесарем-инструментальщиком, ну, 4-го разряда и отведи его к Матвеичу на рабочее место, и пусть всё покажет и расскажет. Поняла? Давай. В громадном, как мне показалось по тем временам, цеху кипела работа. Стояла разобранная старая полуторка, с трактора ХТЗ-5 снимали лебёдкой мотор и ставили на специальный бревенчатый стол. Цех был не совсем хорошо освещён, слесари даже пользовались переносными лампами. Был слышен гул двигателя, который обеспечивал электроэнергией всю мастерскую, водокачку, сельпо и его магазин, контору директора совхоза и партком. Весь остальной посёлок освещался керосиновыми лампами и фонарями. Матвеич - мужик лет шестидесяти, а, может быть, и более, подвёл меня к каморке, которая располагалась у левой стены громадного цеха. На двери каморки висел большой замок, а вверху двери масляной краской было написано Инструментальная. Матвеич открыл дверь и стал знакомить меня со всеми там имеющимися инструментами. На двух стенах были стеллажи с ячейками, в них лежали всякие инструменты: ключи гаечные, ножовки, зубила, напильники, молотки разной величины и некоторые другие неходовые материалы типа болтов, шайб, пробойников. Слева, при входе, был стол с ящиком, над ним висели Правила пользования инструментами. Посередине каморки, на объёмистом пне, были установлены тиски. Вынув из ящика стола толстенную книгу учёта и выдачи инструментов, Матвеич долго и назидательно рассказывал мне, как и кому выдавать какой инструмент. Всё записывать по форме и требовать подписи о получении. Далее он предупредил, что, по сути, нет настоящих ножовочных полотен: всё старьё, в основном американские, трофейные немецкие, а наших нет, придётся тебе думать, как их насекать. Не оказалось также и нормальных плоскогубцев, треугольных напильников и других ходовых инструментов, но в обилии было гаечных ключей, особенно американских, так как они не совсем подходили к нашим гайкам. Оставив меня наедине со всем этим хозяйством, Матвеич ушёл в цех, на выходе сказав: Будут вопросы, задавай, желаю успеха. Так я стал владельцем второго кабинета. Да, извини, пойдём по цехам всей мастерской, и я познакомлю тебя с мастерами и со сверстниками. Сам я слесарь-авторемонтник 7-го разряда и являюсь начальником этого цеха. Мы ремонтируем автомобили, трактора и разную сельхозтехнику, которой пока у нас единицы. Машин только две, тракторов по одному па отделение, да во дворе, видишь, стоит старьё, которое мы будем восстанавливать, пока не пришлют новые. В большом сборочном цехе Матвеич познакомил меня с тремя слесарями-ремонтниками, затем в кузнечном цехе - с двумя кузнецами, в разборочном цеху с одним слесарем и тремя подростками, а в токарном - с токарем 7-го разряда и юношей-токарем 5-го разряда моих лет Петром Свинолуповым. Показал Матвеич мне и блок электростанции, а также бытовой цех, где изготавливалось в былые времена подсолнечное масло. После первого дня воодушевлённого знакомства начались трудовые будни.

Кроме подшипников весьма ценными материалами в инструментальной были резцы и напайки к ним из победита и другого металла (названия не помню) для токарных станков. Всё строгой отчётности. Однажды друг, токарь Пётр Свинолупов, принёс мне старый резец и попросил вместо него дать только напайку из другого металла. Болванку я сделаю сам. Я ответил: Тогда распишись о получении напайки, а резец обменяй на новый. Пётр психанул и ушёл ни с чем. После этого случая мы с ним не разговаривали целую неделю. Потом помирились. Пётр был необыкновенно талантливым человеком от природы. Он не только умел точить на станках того времени уникальные образцы изделий, но и в свободное время занимался живописью, писал картины маслом на полотне, и сам, по интуиции, делал грунтовку полотна. Наряду с этим хобби он увлёкся фотографией. Его фотоаппарат Фотокор на деревянных ножках был единственным в совхозе, а у меня сохранились до сих пор фотографии, сделанные им. В этой инструментальной комнате мне вначале по наставлению деда-пенсионера моего наставника - слесаря Андрея Никаноровича, а затем и самому приходилось изготавливать некоторые инструменты: напильники, насекать и закалять ножовки, оттачивать из кузнечных заготовок плоскогубцы и другие пособия для работы слесарей, кроме гаечных ключей. В этот 1944 год ещё была война, и я могу понять искреннюю самоотверженность тех людей, с которыми работал. В цехах были в основном старики за шестьдесят лет, многие из них уже свое отвоевали, кто по ранениям, кто по болезни, но никто не жаловался о своих недугах. Все работали от звонка до звонка, но нередко до полуночи. И эти старики часто отпускали нас уже в ночь для прогулок, для встречи с девушками, которые, естественно, тоже не спали и собирались на окраине посёлка.

Девушки судачили, щёлкали семечки, а когда приходило к ним три-четыре парня, а их было шесть душ, и даже восемь, вот тут и начинались танцы: вначале под балалайку, гитару, а за полночь и под баян. Танцы начинались под девизом: дамы приглашают кавалеров. Но никто их них, ни девушки, ни юноши, танцевать как следует, как надо, не умели, но как-то ходили под музыку. Несколько позже уже юноши стали приглашать избранных девчат на тот или иной танец. Все юноши ходили в двубортных пиджаках, но всегда нараспашку, не застёгиваясь. В карманах у всех была махорка (табак), сложенные в стопочку заранее нарезанные бумажки для самокруток, и в перерывах между танцами общество молодых расходилось в разные стороны для разговоров. Девицы все были в ситцевых платьях разных цветов, под которыми, кроме туго затянутых по талии шнурком рейтуз или трусов, никаких других премудростей женского одеяния не было. Правда, иногда некоторые девицы появлялись в цветных длинных носках, державшихся на резинках выше колен это был уже шик моды. Обувь что у мальчиков, что у девочек была, по сути, одинаковой, не по размеру и не по цвету, а по шнуркам и каблукам. Каблуки у всех были одинаковой высоты - хорошо и устойчиво ходила на них молодёжь в те годы. Какие там шпильки, надо завтра на работу. И вдруг петухи запели это значит, что уже 4 утра. Именно в это время я возвращался домой. Молча ложился на свою кровать и, засыпая, слышал, как мама взяла звякнувшее цинковое ведро и пошла доить корову. Корова нас спасала в период той жизни несколько лет. Но невозможно понять, как этот мудрый дар природы (корова) для человека, всегда знала, что после утренней дойки надо идти в стадо на пастбище, чтобы снова принести домой этот целебный напиток.

Сегодня мало кто знает или видел, как пастух деревни или села с утра собирает стадо коров на всей улице и звонким хлыстом призывает их строиться и идти по его команде. Он ведёт их на то поле, где не были вчера и где травы уже подросли. Личность пастуха всегда была весьма значима в каждой деревне или селе. Но теперь следует ещё раз вспомнить и о мудрейшем слесаре-инструментальщике Андрее Никаноровиче Нечипуренко, который научил меня как по договору с кузнецами делать заготовки для разных инструментов, как закалять зубила для насечки напильников, особенно треугольных, как сверлить отверстия в будущих плоскогубцах и другим премудростям, испытанным им на практике. Но поменялись мастеровые люди в нашей мастерской, и мне приходилось, по сути, заново убеждать, например, кузнецов, как делать заготовки, как затем закалять уже готовый инструмент. Но все в основном соглашались с моими (Андрея Никаноровича) предложениями, и дело шло на лад.

Инструментальная комната по заведённому порядку и инструкции всегда была на замке. Никто, кроме слесаря- инструментальщика не мог туда зайти. После её названия Инструментальная была ещё одна надпись: Без стука не входить. Таков был порядок. Даже в токарном цехе, где работал мой друг Петр Свинолупов и с ним ещё два токаря. У них в цехе замков не было. В период моей работы никаких дорогостоящих инструментов или запчастей в инструментальной тоже не было. Правда, были два набора главных подшипников автомобиля США Студебеккер. Их, трофейных, в совхозе было два, но ни один из них к тому времени не был восстановлен. Только в 1949 году, когда меня уже не было в совхозе, по рассказу Петра, один из Студебеккеров всё же возродили и он (бывший в военном варианте) ещё служил совхозу на гражданке. В моём инструментальном кабинете было два журнала, в которых делались записи приёма инструментов и их выдача.

Рабочий день официально заканчивался в 8 часов вечера, (но многие слесари оставались до 10, чтобы подготовить обозначенную технику к весенним полевым работам. Я следовал их примеру и не знал, что происходило в посёлке, так как приходил домой в 10 вечера, ел мамину кашу с молоком и ложился спать.

Ещё через несколько дней секретарь комитета комсомола пригласил меня на общее комсомольское собрание, о котором я писал объявления. Нас, троих парней и пятерых девчонок, в основном доярок из отделений, и одну из центральной усадьбы, принимали в комсомол. Щербань провозглашал характеристики на всех, и общее собрание голосовало поднятием рук. На собрании присутствовал секретарь парткома, который всех поздравил и произнёс речь о победоносном положении на фронте и о насущных делах в совхозе. Собрание закончилось угощением участников чаем с леденцами и подарками: газетой Запорожская правда и книгой - сборником стихов М. Ю. Лермонтова. После собрания вновь начались рабочие дни, и это было более чем значимо и понятно, но как-то загадочно в том, что ты уже комсомолец, а Пётр Свинолупов - нет, потому что он был в оккупации.

В эти, уже апрельские, дни маму пригласили на работу в организующийся детский дом поваром. Детдом разместили в домах бывшего когда-то помещика на отделении Совнарком. Это в двух километрах от центральной усадьбы. Наша жизнь началась на дежурствах. Мама уходила на работу в 5 утра, но всегда оставляла сваренную на керосинке кашу из пшенной крупы и травяной чай для меня и Якова, который ходил в школу. Я уходил на работу в 7 утра. Мастерская уже светилась лампочками Ильича, только в проходной сторож сидел при керосиновом фонаре и часто выносил его к калитке, спрашивая: А ты кто? Фамилию давай! и пропускал. Работали тогда все не за деньги, а за совесть, за веру в победу, и некоторым слесарям, уже отвоевавшим, теряющим на работе сознание, местный врач нередко оказывала помощь. У меня получилось освоить слесарное ремесло инструментальщика в течение трёх месяцев. Я уже смог изготовлять трёхгранные напильники из заготовок кузнецов, мы освоили с ними откалку и закалку ножовочных полотен. Закаляли на отработанном масле, смешивали с водой, пробовали разные варианты и достигли результата восстановления ножовок и других инструментов.

Где-то в конце сентября, поздно вечером, па общем собрании коллектива ЦРМ совхоза её начальник Ерохин Николай Павлович объявил о присвоении токарю Свинолупову Петру 7-го разряда, затем двум кузнецам, одному - 6-й разряд, другому - 7-й, мастеру электроцеха - 5-й разряд, и мне, слесарю-инструментальщику -тоже 5-й разряд. Вначале я не понял, что это значило. Но на второй день меня вызвали в контору совхоза и вручили карточку на получение 800 граммов хлеба вместо 400. Было некоторое повышение и зарплаты, но я сейчас не помню, сколько я получал за работу в деньгах, так как за них нигде и нечего было купить. Люди говорили, что в Акимовке есть магазин, где можно купить папиросы и водку из бочки, свежую рыбу - бычки, керосинки. В совхозе тоже был магазин, в котором продавались спички, иголки, нитки, махорка, чёрное мыло, керосин и другая мелкота. Магазин работал два часа в день. Возрождалось районное сельпо. Трудно сейчас оценить и охарактеризовать то положение, в котором жили и трудились люди в эти годы. Поздними вечерами, когда мама приходила с работы и, уставшая, уходила в спаленку, я задёргивал занавеску из плотной ткани в проёме, где должна была быть дверь, и при керосиновой лампе что-то писал и рисовал. Когда я прочёл в газете Запорожская правда объявление о наборе в Крымское художественное училище и сообщил об этом Петру Свинолупову, он предложил мне довоенные ученические акварельные краски и тетрадь для рисования, которые у него сохранились с 1941 года, после 6 класса.

А, чем чёрт не шутит, - сказал Пётр, - попробуй. За несколько ночей я нарисовал три акварели. На одной была изображена скирда пшеничной соломы, стоящая за нашим домом для топлива печи, на другой была изображена бричка для эвакуированных с тентом, как у цыган, на фоне снежной степи и ночного неба, а на третьей - зелёные акации. Первая акварель, на которой была изображена солома, освещённая восходящим солнцем, мне нравилась больше. Приложил я к отправке и два рисунка на листах тетради в клеточку, нарисованные ещё в Андреевке. Запечатал в большой конверт из газетной бумаги и отправил по адресу. На удивление, ответ пришёл скоро. В нём сообщалось о приёме в училище при условии, что у меня будет свидетельство об окончании семи классов и документы личности. У меня было свидетельство об окончании в 1941 году 6 классов и справка о том, что я учился в 7 классе Бугурусланской средней школы. И табель отметок по предметам, но экзамены не сдавал в связи с реэвакуацией по месту жительства. Удостоверение личности было написано от руки и подписано председателем поссовета И. П. Фесипом и секретарём С. М. Коробченко, без печати и штампа. Это были первые дни становления советской власти на освобождённых от фашистов землях. В поссовете не было ни печати, ни штампа. Их изготовление было заказано Акимовскому НКВД, а исполнялось оно тогда только в областном Запорожье. Мамой и мной было принято решение ехать в училище с теми документами, которые мне выдали в поссовете.

Мама вспомнила, что в Симферополе живёт некто Коц Матвей, который до войны работал в совхозе сапожником-шорником и уехал с семьёй в Симферополь в 1936 году по приглашению какой-то фабрики, где работал тоже шорником. Живёт он, как помню, сказала мама, на улице Крайней, за татарским кладбищем. Вот и все данные. Это тебе на всякий случай. Мама насушила половину солдатского вещмешка сухарей, положила две банки американской тушёнки, которую мы получили по ленд-лизу, и впервые перекрестила в дорогу. В Акимовке, на так называемом вокзале, перед тем как заплатить за билет, меня направили к военному коменданту за разрешением следовать в запретную зону. Комендант проверил все документы и сообщение училища, солдат осмотрел вещмешок по его велению, ощупал меня с ног до головы и, после этой процедуры, мне выдали разрешение на приобретение билета.

Поезд Москва-Симферополь состоял из пяти вагонов, в которых было битком народу, поэтому в билете не обозначались ни место, ни даже вагон. Женщина-кондуктор тщательно проверила билет, разрешение и сурово сказала: Заходи, но мест нет, когда поедем, пойдёшь по вагонам, может быть, и найдёшь. Мне пришлось стоять до Джанкоя, пока не освободилось сразу несколько мест.

Симферополь-1

Эти дни и месяцы имеют существенное значение для восприятия последующего времени. Ведь это октябрь 1944 года, ещё шла ожесточенная война, а на вокзале в Симферополе её, войны, как бы и не чувствовалось. Продаются пирожки в чайной и, говорят, с мясом, чай, правда, с сахарином. Купил на заработанные в мастерской деньги. Было вкусно как никогда ранее.

Дважды спрашивал, как пройти к Художественному училищу. Никто толком не объяснил. Иди в центр города, сказала одна бабушка, и возле бывшего цирка спроси. Ориентир уже был обозначен, и я дошёл до бывшего цирка. Там мне подсказал один парень, что это училище за бывшим универмагом в каком-то переулке, где церковь. Наверное, к часу дня я добрался до училища, на улицу Греческая, 4. При входе строгая старушенция потребовала документы. Надев очки, она, к моему удивлению, стала вслух читать удостоверение личности, затем уведомление из училища и после этого изрекла: Оставь свой чемодан с салом и иди к Елизавете на второй этаж. Директор Маркова спросила фамилию, сняла с полки мои рисунки и акварель. Ну, что же, молодой человек, недурно, но надо подучиться, и многому, я вас зачисляю на первый курс, и с богом. Но позвольте вам один прозаический вопрос. Где будем жить? спросила директор. Наверное, в общежитии, ответил я. Да, наверное, это так, но у нас пока нет кровати для вас, придётся несколько дней подождать, пока комендант не раздобудет кровать и бельё. Вы поговорите с ним, хорошо? Ну, пока. Комендант завёл меня в большую комнату, где уже стояло 5 кроватей и где жили студенты. Было место и для шестой, но не было самой кровати. Я оставил свой мешок на будущем своём месте и сказал коменданту, что поищу знакомых, где бы я смог переночевать несколько дней. Тут-то мне и понадобился адрес, который дала мне мама на всякий случай. Боже, как всегда умны родители! На этот раз я не долго искал микрорайон города, по определению татарского кладбища. Но за кладбищем я долго искал улицу Крайнюю, так как их было несколько: первая, вторая, третья.

Нашёл я одну из трёх Крайних улиц - первую. Пошёл по первой Крайней и где- то посередине её на взгорке прочёл на калитке: 40 - Коц М. С.. Постучал в калитку, вышла женщина уже в летах и спросила: Вам кого? Да я вот ищу семью Коц, которая жила в совхозе Переможец. Так это мы, ответила женщина, а ты кто? Я Штыкало, сын Ефрема Яковлевича. О, боже мой, сын нашего спасителя в голодовку. Проходи, скоро Виталий придёт, он на заработках. В маленьком домике Коцов Меланья Савельевна не знала, куда меня посадить и о чём расспросить. Разговор длился долго: я рассказал о нашем житье, она о своём. Затем я определённо чётко заявил о моей необходимости пожить у них несколько дней до определения в общежитие. Она сказала: Конечно же, я подготовлю тебе постель рядом с Виталиком, но, когда придёт отец с работы, ты ему ни в чём не перечь, он у нас строгий и живёт отдельно в своей хибаре. Действительно, метрах в пяти от основного домика была на первый взгляд сараюшка, но именно там и жил Матвей Степанович как отшельник. Он всегда приходил с работы поздно и уходил рано. Там, на работе, он в основном и питался, мылся, стирался и всегда приходил домой с вещевым мешком, в котором были его шорные инструменты (их он постоянно носил с собой, не оставлял на работе), бельё, постель и кое-что из пищи. В его избушке была им изготовленная микропечь металлическая, на которой он мгновенно подогревал себе чай, а зимой обогревал и жильё. Горючим материалом у него были просмолённые щепки и такие же кусочки древесных отходов, которые загорались мгновенно, а главное - накаляли печь до необходимой ему температуры. Меланья Савельевна называла его дедом, да и было ему уже за шестьдесят. Носил он средние усы и маленькую аккуратно стриженную бородку. Встретил меня Матвей Степанович на редкость, зря боялась жена, приветливо: посадил на скамейку возле своего очага, закурил махорку и стал расспрашивать об отце. Я сообщил ему, что последнее письмо мы получили от него год назад, он где-то на Западном фронте. Ну ладно, сказал дед, мне завтра рано вставать, и ты все свои вопросы решай с Валерой, понял? Понял, ответил я и поднялся уходить в дом. Постой, как там тебя, а, Фёдор, ты долго не задерживайся у них, скоро такое начнётся, что трудно будет ходить. Ты в город ходи по улице, где ручей, не ходи через кладбище это ближе к центру, но опасно, понял? Ну, иди спать. Все пять или семь дней, которые я провёл в семье Коцов, я больше не видел Матвея Степановича. Жена его Меланья спокойно, равнодушно объяснила мне однажды утром, когда я уходил в училище, что это его причуды. Он сказал мне, что будет целую неделю выполнять спецзадание и ночевать в заводском блоке. И я очень благодарен Меланье Савельевне за участие в моей судьбе, за установление добрых товарищеских отношений с Виталием, которые продолжились уже спустя 10 лет. Я никогда не забуду, как мама Виталия варила нам фасолевый суп, заправленный постным маслом. Виталий был мастером на все руки, и он зарабатывал, ремонтируя квартиры в своём микрорайоне города. И платили ему за работу разными продуктами. Он выполнял любые работы и показал мне им придуманные и изготовленные инструменты по столярному, слесарному, малярному ремёслам, которые уже в наше время появились как новые приборы, облегчающие труд слесарей и столяров. А главным, чем Виталий обеспечивал дом свой, были краюхи хлеба, правда, хлеба жидковатого, но всё-таки по тем временам сытного. Вскоре закончилась моя неделя в этом маленьком благостном доме, и я обрёл в общежитии кровать, постель и тумбочку. Комендант училища, на своё удивление, получил из резерва командующего Черноморским флотом адмирала Октябрьского 10 комплектов кроватей, матрасов и постелей для студентов. Кровати коменданту ставить было некуда, он стал их обменивать на другие хозяйственные нужды, а бельё всё хранилось у кастелянши. Поселился я в большой комнате мужского общежития шестым, была ещё и другая комната, где жило трое парней-фронтовиков. Главенствующим среди них был Иван Доценко, израненный моряк-десантник. Женского общежития в училище не было. Все студентки женского пола были приходящими на занятия и уходящими с них. Где они жили, кто знает: кто снимал угол, кто у знакомых, были и местные. Все быстро перезнакомились, и начались студенческие будни. По утрам уборщица согревала в большом электросамоваре кипяток и давала заварку для чая из разных крымских трав. Студенты заходили в эту каморку, которую мы позже обозвали буфетной, наливали каждый в свою чашку кипяток с заваркой, и каждый закусывал тем, что у него было. Я заметил, что мои сухари, пока неделю отсутствовал, остались целыми и невредимыми, и я поделился с товарищами по комнате. Всем нам выдали хлебные карточки по 400 граммов на день и пропуск в столовую, где подавали нам раз в день горячую уху с двумя хамсичками или суп, где иногда попадалась капуста, иногда горошины. Но, благо, супы были горячие, и это поддерживало нас ещё до вечера. А вечером на ужин - семечки. Стакан семечек у бабушек стоил недорого. За стипендию в 40 рублей мы позволяли себе покупать на ужин и по два стакана. Вечерами в буфетной пили после семечек тот же чай. Вот такая бытовая сторона нашей жизни в училище была в эти годы. А содержательная, творческая была куда более интересной, всегда желанной.

Каждое утро мы все стремились в аудитории, классы (их так называли): класс рисунка, класс живописи, класс композиции, класс общих дисциплин. Удивительно для того времени, но для обучения нас обеспечивали бумагой ватманом, акварельными иностранными красками и, правда, очень скудно красками масляными - их выдавали ребятам особо одарённым, которые уже раньше писали ими. Была у нас и китайская сухая тушь. Это удивительный сухой чёрный кусочек типа карандаша, которым водишь в блюдечке с водой и получаешь чёрную блестящую тушь, которую потом на бумаге, если ошибся, смыть уже невозможно. Все эти необходимые для учёбы принадлежности обеспечивал нашему училищу и другим учебным заведениям, которые возрождались, Черноморский флот во главе с адмиралом Октябрьским. Партийные и советские органы республики только восстанавливались, и многие проблемы были на период военного времени возложены на командование Флота. На первом курсе на уроках рисования преподаватель Иван Платонович ставил различные гипсовые бюсты Геракла, Платона и изваяния древних греческих богов. С помощью оконных занавесок он всегда по-разному освещал эти бюсты, дабы мы научились различать свет и тени. Он часто подходил к мольберту каждого из нас, брал нашу правую руку вместе с карандашом и двумя-тремя штрихами подчёркивал то, что видел. И сразу как-то всё схватывалось, становилось похоже на натуру. Никто другой из преподавателей на других уроках этого не делал. Во время занятий Иван Платонович ходил между мольбертами и читал лекцию о рисунке, его происхождении, о мастерах рисунка. В конце двухчасовых занятий требовалась краткая запись в тетрадях по рисунку и рекомендованных учебников для работы в библиотеке. На уроках живописи мы писали акварелью натюрморты вначале при дневном освещении, затем при свечах. Были и уроки свободной живописи: кто и что видел - надо было изобразить по памяти. Занятия всех нас так увлекали, что мы и не замечали, как длились дни и ночи. Но одну ночь каждый из нас запомнил на всю жизнь. Всё училище было поднято по тревоге в пять утра. Комендант приказал всем одеться потеплее (был конец ноября) и собраться в вестибюле. Через несколько минут, когда мы все, ребята, уборщица и кастелянша, и ещё двое соседок из второго подъезда были собраны, вошёл капитан из НКВД и объявил: Товарищи жильцы! Изменники Родины татарского происхождения вывезены из Крыма, но остался в бывших колхозах, а теперь хозяйствах скот, за ним надо ухаживать, главное - доить коров. Вы сейчас погрузитесь на машины, и вас довезут к месту дислокации. Всё понятно?! Все промычали как недоенные коровы. Отвезли нас, к счастью, недалеко по Алуштинской дороге в мелкие фермы для коров, овец и лошадей. Коровы мычали, овцы блеяли. Вначале мы стали давать заготовленное сено и коровам, и овцам. Лошади стояли тихо, иногда протяжно ржали. И тогда бригадир приказал всем брать цинковые вёдра и доить коров. Молоко сливать в эти бидоны через марлю. Молоко из вымени уже само капало. Одна из пожилых женщин показала, как легонько нажимать соски коровы, и дело пошло. Надоили мы в тот день три бидона молока, и нам разрешили пить его сколько угодно, пока не выяснили, куда его надо сдавать. Жили мы там в хозяйствах, каждый в своём, по двое студентов на 5 коров, дюжину овец и четырёх лошадей. Мне с Николаем досталась одна из ферм в посёлке Пионерском, в которой и было такое количество скота. Но в этом посёлке было ещё две фермы бывшего колхоза, которые обслуживали сами жители. Прожили мы на ферме четверо суток, пока не приехали из других сёл будущие хозяева. Однажды днём привезли к нам большую семью, состоящую из трёх женщин, одна из которых была уже, пожилой, и пятерых детей. Мы, под руководством строжайшей майорши в погонах передавали хозяйство. Майорша всё записывала на открытой полевой сумке и попросила расписаться нас и новых хозяев. Мы с Николаем переглянулись, и он произнёс: Но мы же не принимали скот. Но доили, - ответила майорша, вот и подписывайтесь. И мы подписали за дойку, не зная, что впоследствии передали этой голодной семье целое состояние. Дай бог, если кто из двух маленьких тогда девочек помнит об этом. Майорша затем приказала: Вот этот дом бывших хозяев занимайте, обживайтесь, молоко сдавать вот по этому адресу, обо всём остальном вам сообщит новый сельсовет. Желаю успехов! Студенты, чего стоите, а ну-ка быстренько ко мне в машину, я довезу вас до города. Так и закончилась наша студенческо-животноводческая эпопея, и мы снова вернулись к учёбе. Наши студенческие будни продолжались в том же, уже привычном, ритме, до Дня Победы.

Помню, как мы впервые увидели этих девушек крымских партизанок на проспекте В. И. Ленина в г. Симферополе

Этот день никто из моих сокурсников, как и весь советский народ, не забудут никогда. В училище пришли все наши девчонки, и мы пошли гулять по городу, который весь ликовал. Сейчас сложно передать в любых строчках это волеизъявление массы ликующих людей, их возгласы, плач и рыдание, скорбь и смех. Когда мы возвращались домой, на улице возле нашей столовой стоял наряд из двух моряков, а между ними - столик со стаканами и цинковая бочка с водкой. Один из моряков в форме кока аккуратно наливал напиток в кастрюлю и оттуда маленьким черпаком - в стаканы по 100 граммов водки всем проходящим. На закуску горой лежала солёная хамса, стаканы с водой и маленькие квадратные кусочки хлеба. Наша группа, юноши и девушки, все приняли это угощение и пошли к своей улице. Но не тут-то было: при входе к закрытому универмагу стояла громадная бочка с вином, из которой девушки, одетые в пехотную одежду, наливали это вино в пивные бокалы по желанию. В виде закуски на столах лежали квадратики сухарей. После этой трапезы девушки отказались идти домой. Мы разместили их в нашей комнате, а сами, по велению кастелянши, легли в гардеробной на простынях и валетом под голову на одном матрасе. Утром нам объявили, что занятия будут в общепредметной аудитории. Все пришли на алгебру, сели за парты, и снова уснули. Преподаватель спала вместе с нами, но вовремя проснулась и всех нас разбудила. Ребята, сегодня урок не получится, я вас понимаю, но мы обязательно наверстаем упущенное. До свидания! Сейчас, после перемены, у вас история. На истории преподавателя не оказалось. Пришла директриса Маркова в своём неизменном строгом чёрном платье и красным платочком в левом кармашке на груди, где чуть ниже висела золотая медаль Петербургской Академии художеств. Ребята, ласково произнесла Маркова, как вы и сами понимаете, сегодня занятий больше не будет. Прошу всех заняться домашними заданиями, письмами родным, кто приезжий, помощью уборщице, при этом не будите охранника, я разрешила ему отдохнуть. Сейчас у нас главная задача собрать бывшие третий и четвёртый курсы. Среди вас есть пока только один, а нам надо дождаться и других. В таком положении училище будет полным, и всем нам будет радостно учиться и созидать. Да, среди нас был Александр Пархоменко, парень лет 25, а может и больше, он всегда преуспевал на всех занятиях, но никто из нас не знал, что в 1941 году он учился на третьем курсе. Он необычно тонко китайской тушью рисовал виньетки для медальонов с фотографий заказчиков. На этот раз он показал нам виньетку, на которой была изображена необыкновенной красоты женщина. Все видели? спросил он. Так вот, она скоро сюда зайдёт, это моя невеста, по сути жена, прошу всех вести себя разумно. Все затихли и молча сели на свои кровати. Кто взял книгу, кто смотрел в потолок, а кто на дверь. Действительно, через несколько минут, постучавшись в дверь, услышав многоголосное Да, Входите и Открыто, вошла женщина в строгом длинном платье, в какой-то лёгкой шляпке, которую она быстро сняла. Елена была, конечно же, необычайной красоты женщина, казалось, что её профиль мы нередко рисовали с гипсовых бюстов греческих богинь.

Много, как говорится, воды утекло с тех пор, обо всём и не всё вспомнишь. В конце июля закончилась учёба на первом курсе, и все разъехались на каникулы. В начале августа 1945 года приехал и я домой, в совхоз Переможец, и уже не застал младшего брата Якова.

Его увёз с собой отец в Кемеровскую область. Он приехал с фронта, где окончил войну под Нарвой. Его разыскали из того же сельхозотдела ЦК партии и направили создавать новый совхоз для обеспечения кузбасских шахтёров картофелем и другими овощами. Отец долго уговаривал маму ехать вместе с ним, но она категорически отказалась. Я уже настолько наездилась с детьми, сказала она отцу, что у меня нет больше сил слушать стук колёс о рельсы и возгласы детей во сне в этих теплушках, бери с собой Якова, я согласна. Одна дальше я его не выращу. Так и порешили. Помню, как сейчас, застал плачущую маму одну на пороге дома. Она успокоилась при моём появлении и сразу же предложила борщ с крапивой и тушёнкой. На следующий день я встретился с ребятами из мастерской, о многом говорили. Все уговаривали остаться, но судьбой в этом возрасте уже было всё определено. Пробыл я на каникулах в совхозе до 15 сентября, как и велено было в пропуске и удостоверении (документы той поры сохранились), и вновь явился в училище. За целый месяц пребывания в совхозе я уже часто скучал по ребятам курса, вспоминал преподавателей, заботливого коменданта и даже ворчливую бабу Аню - нашего постового. Занятия на 2 курсе стали более содержательными, появился преподаватель композиции, известный в Крыму и в стране художник, ученик Н. С. Самокиша, М. И. Щеглов, который постоянно на своих занятиях предлагал разные замысловатые загадки размещения на листе, полотне увиденного или воображаемого, а сам за столом рисовал в своём блокноте очередные наброски. Смелые выходили к доске, и они вместе с преподавателем размещали мелом людей, деревья, предметы - и к концу занятий получалась незаурядная картина, которую требовалось записать в наших альбомах, и на их страницах он затем ставил оценки. Были интересными и содержательными уроки по истории искусств, перспективе - довольно мудрёной науке.

На уроках рисования нам уже предложили воспроизвести живые натуры. Вначале это был старый, черноволосый, весь заросший дед, похожий на Леонардо да Винчи, затем другие весьма характерные типажи людей, которые позировали нам в течение двух часов с перерывами. Однажды, уже к концу 2-го курса, в качестве натуры нам была представлена молодая обнажённая женщина с длиннющими распущенными волосами. Ну и хороша, зараза, прошептал мне на ухо Иван Доценко, сидящий за мольбертом сзади меня. Натурщица шевельнулась и изменила позу. Тихо, повелел преподаватель Иван Платонович, если кто посмеет ещё раз нарушить тишину, накажу всех за срыв занятий. Затем он подошёл к натурщице, у которой на глазах появились слёзы, успокоил её, восстановил позу - и урок продолжился спокойно. Нам было неведомо, сколько платили натурщикам за позирование, но ясно было одно: шли они на эту подработку не от хорошей жизни.

Мне не удалось закончить учёбу на 2-м курсе. В ноябре 1945 года я решил навестить семью Коцев, поздравить их с праздником, и в качестве подарка передал Виталию одну из своих акварелей. Дед так и не вышел из своего терема. Поговорили и распрощались, а ночная темень была чёрная, как тушь, вдобавок пошёл проливной дождь. Я шёл по татарскому кладбищу наощупь, спотыкаясь о каменные надгробия. Вдруг встретился с человеком, который шёл навстречу. Это было ужасно. Не помню, как мы разошлись. Я резко повернул налево и вскоре вышел на какую-то незнакомую улицу. И пошёл по ней под проливным дождем до её конца, увидев светящиеся окна на первом этаже какого-то дома. Несколько далее я увидел вначале полусвет, а затем всё ближе и ближе полный свет в некоторых окнах двух этажей Крымской типографии. Тут-то я уже и сориентировался. Наша Греческая улица хотя и была в то время глухой и неблагоустроенной, но она находилась в центре города. Как я дошёл и разделся, лёг в кровать - уже смутно помнил. Утром начался кашель, а к вечеру поднялась температура. Вызвали врача, который констатировал: Двухстороннее воспаление лёгких, лекарств у нас нет, его надо отправить домой, сказал он.

Ребята подготовили меня к отъезду домой с температурой +39 градусов. А перед заболеванием я попросил у директрисы отпуск, чтобы навестить маму на праздники. Мне выдали командировочное удостоверение, которое сохранилось, по 19 ноября 1945 года, как было прописано, но в училище я уже не вернулся.

Друзья проводили меня до поезда, но в вагоне и в тамбуре мест не оказалось. Кондуктор закрыла передо мной дверь. Ребята пристегнули меня ремнём к поручню ступенек вагона, и поезд тронулся. По дороге ноябрьский ветер продувал мою шинель насквозь, но голова была в шапке. Помню, как в Джанкое поезд остановился, но двери в вагон вновь не открывали. Я, по сути, висел на ремне, не знаю, с какой температурой, но с мыслью, как бы доехать до Акимовки. Ребята отправили маме телеграмму о поезде, которым я уехал. Когда объявили Акимовку, я с большим трудом расстегнул ремень и сполз со ступенек на землю. Обходчик с фонарём подсказал мне, где вокзал. С большим усилием я дошёл до этой избушки, которая именовалась вокзалом, и лёг на глиняный пол.

Не помню, сколько часов я там лежал, пока меня не нашла мама. Везли меня на всё той же полуторке в совхоз, пришёл врач и сказал, что дело плохо: Температура +39 градусов, нужен стрептоцид. Я дам ему две таблетки, остальные покупайте сами. Болезнь затянулась так, что я был на грани ухода из жизни. Пришёл навестить меня друг детства Славка Черепин, но что он мог сделать, чем помочь? Вдруг мать вспомнила, что отец, когда в 1945 году уезжал с Яковом, оставил сберегательную книжку, в которой значилось 9 тысяч рублей. Мать обратилась в поссовет, ездила в Акимовку с просьбой получить деньги на лекарство. Везде был отказ - только на владельца. Мы со Славкой Черепиным придумали отправить срочную телеграмму М. И. Калинину с просьбой выдать нам отцовские деньги на лекарство. Удивительно, по нынешним временам, а в 1946 году нам в течение недели пришла правительственная телеграмма с разрешением выдать деньги маме. Мать купила на эти деньги необходимые, по рекомендации врача, лекарства. Но мне становилось всё хуже. Температура поднялась до +40R. Кот сидел на моей шее и душил меня потихоньку, а у меня не было сил его сбросить. Спасибо, что нередко дежурил друг Славка Черепин. Лекарство мать покупала через врача за баснословные по тем временам деньги, но сбережения отца спасли меня, и я выжил. Долго мама мучилась со мной, отпаивала горячим молоком с мёдом, каждый день приходила, единственная в посёлке, врач. Однажды, уже в январе она сказала маме: Теперь он будет жить, всё идёт к выздоровлению, главное сейчас - ему нужно больше свежего воздуха, если днями поднимется - выводите его во двор. Не знаю, как, но я поднялся, с трудом вышел, держась за все стены и двери, добрался до скамейки у фасада дома и, сидя на ней, уснул. И снился мне хутор Кучурин, Пани-Мани и Абрам, набивающий табаком-самосадом козью ножку. Прошло более двух месяцев, пока я твёрдо встал на ноги, но слабость ещё сохранялась, и я с трудом дошёл до мастерской для беседы с Петром Свинолуповым. В мастерской меня встретили приветливо. Все подумали, что я останусь работать в цехе, но мысли мои уже настроились на возвращение в училище. Пётр рассказал мне обо всех рабочих делах и их проблемах, о том, что ему уже присвоили 7 разряд токаря и он теперь работает без продыху, так как его наставник пожилой ушёл из жизни. Оставайся, вдруг сказал он. Я тебя быстро научу на токарном, и мы вдвоём управимся с этой лавиной работы, которая изо дня в день растёт как ком. Пригнали в совхоз много фронтовых машин и тракторов, а они все уже на износе, деталей нет и вот я и стружу их. Да нет, Пётр, я еле хожу и принял решение поехать на месяц к отцу в Прокопьевск на окрепление. Он узнал о моей болезни и прислал письмо с приглашением. Пётр рассказал мне о новостях в посёлке, о том, как он приютил двух новых прибывших в школу училок в своей хибаре, о том, как женился старший брат, и о своём увлечении фотографией. На второй или третий день наш дом навестила гонец из комитета комсомола и сообщила, что меня срочно приглашает секретарь комитета комсомола Кондратьев.

При встрече новый секретарь сказал: Я о тебе всё знаю. Есть у нас для тебя особой важности поручение. Сейчас идёт предвыборная кампания по выдвижению кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. Мы все запорожцы за выдвижение нашего первого секретаря Обкома партии товарища Брежнева Леонида Ильича. Надо нарисовать его портрет на большом полотне масляной краской (на случай дождя), чтобы все избиратели посёлка видели его воочию. Поместим портрет, как сказал секретарь парткома, на стенде возле клуба. Я не смогу нарисовать портрет масляными красками, для этого потребуется более месяца, а выборы скоро. Я предлагаю нарисовать портрет сухой кистью: масляной чёрной краской на белом фоне. Какого размера должен быть портрет? Как можно больше, ответил Кондратьев. И снял телефонную трубку: Даша, соедини меня с замхозом. Слушай, Петрович, какой у тебя есть материал, ткань белая для портрета Брежнева размером метр на полтора, можно и больше. Ты понял? Хорошо, выделяй и отправляй в столярную, где должны они изготовить подрамник. Заместитель по хозяйству выделил чистую льняную простыню значительно больше заданной, плотники изготовили подрамник, натянули на него ткань, и всё это сооружение принесли ко мне во двор. Конечно же, не в одну нашу дверь размеры простыни не входили. Пришлось поставить полотно на скамейку во дворе. Но была ещё необходима грунтовка, так как, даже при плотной натяжке, ткань под кистью плясала. Вспомнил я тогда об уроках истории искусств, как в древние времена художники, которые сами изготавливали краски из природных глин и грунтовали полотна. И я применил их способ грунтовки. Нам потребовались 50 яиц, столярный клей и порошковый мел. Славка Черепин, по велению профкома совхоза, собрал эти яйца со всех дворов, а профком оплатил бабушкам их стоимость. Сделали мы грунтовку с тыльной стороны с чистых белков, а с желтков - яичницу, которую ели несколько дней. Холст после просушки на воздухе задубел, полотно натянулось как бубен. Мне принесли снимок Л. И. Брежнева, опубликованный в газете Запорожская правда. Снимок был сероватым, типографским. Я обозначил его карандашом на клеточки, как в тетради, и такие же клетки уже с помощью метра нанёс на полотно. Писал я портрет сухой кистью на основе чёрной масляной краски двое суток. Этот срок устраивал начальство. Помню, брови на полотне шириной в ладонь, когда стал писать тогда ещё молодого, красивого генерала Леонида Ильича, то я заметил, что они (брови) были густыми, но не такими, как стали потом. Водрузили портрет, как и было запланировано парткомом, на фасадную стену клуба. Уже не помню, в какой день марта были выборы, но помню, что было тепло и народу съехалось из отделений на центральную усадьбу так много, что вся центральная улица была заполнена рабочими. Впервые в совхоз привезли водку в цинковой бочке, из которой работники райпотребсоюза и нашего магазина угощали желающих выпить по 100 граммов за 20 копеек. Играл духовой оркестр: все мелодии были довоенные и фронтовые; начались танцы прямо на улице. Народ ликовал, несмотря на все пережитые невзгоды.

Прошло несколько дней после выборных фанфарных праздников, и я получил повестку из райвоенкомата на призыв в армию. Все были в недоумении, а мама сказала: Поезжай, сынок. Это, конечно, недоразумение, но такова твоя судьба, ты по возрасту уже должен быть призван, а там послушай, что тебе скажут. Ехал я в Акимовский райвоенкомат с тремя призывниками из посёлка уже 1928 года рождения. В военкомате на плацу нас, призывников всего района, выстроили в одну шеренгу, и военный комиссар района, майор, со списком в руках стал называть фамилии призывников по команде: Иванов, я, шаг вперёд! Хорошо, становись в строй. Когда дошла очередь до меня, он спросил: Что у тебя с рукой, сними рукавицу. Я снял и стоял молча, как и все. Понятно, сказал майор, выйди из строя и жди меня. Солдат, проводи призывника в приёмную. Через полчаса майор расспрашивал меня в своём кабинете о ранении и о том, кто я и откуда взялся. Затем он предложил мне лист бумаги и попросил: Напиши заявление о том, что ты хочешь служить в армии. Я написал, как положено, по форме заявление (не раз приходилось) и передал ему. Ну что же ты не сказал, ведь у тебя красивый почерк и ты будешь у нас работать, но на гражданской основе. Я предлагаю тебе должность начальника Военно-учётного стола в поссовете совхоза Переможец. Нет, ответил я, не могу согласиться, потому что я студент Крымского художественного училища и должен продолжить учёбу. Жаль, с сожалением ответил майор, а у нас в Переможце вакансия, и исполняет её обязанности секретарь поссовета по совместительству, и я не могу ему во всём доверять. Мы попрощались. И вдруг он вернул меня и попросил подождать часок. Вызвал старшего лейтенанта и громко приказал: Быстро подготовь Штыкало волчий билет. А мы с тобой пойдём покурим. Курили его папиросы во дворе военкомата, получилось более часа, говорили обо всём, что кому приходило в голову, главное, я узнал, что военком был боевым капитаном и в конце войны повздорил с командиром полка и тот загнал его, как он определил, служить на гражданке. Вот теперь и маюсь в этой деревне Акимовка. Мне бы в часть, учить солдат, я это могу, и сам ещё хотел учиться в высшей военной школе, как и мои однополчане. А здесь я прозябаю, понимаешь? Жена не хочет ехать в эту деревню из города, пацан растёт без меня. Ну ты меня извини, не с кем поделиться. В это время лейтенант доложил: Документ готов, товарищ майор, надо подписать и печать поставить. Майор ушёл к себе, и вскоре выдал мне удостоверение о непригодности к военной службе до особого положения. Этот документ в годы войны называли волчьим билетом, потому что даже в те годы его получали какие-то люди, если их можно назвать людьми, по заключениям врачей, (если и их также можно назвать врачами) для освобождения от службы в армии даже в годы войны. К сожалению, мой документ этот где- то затерялся при переездах. Хорошо было бы его сегодня посмотреть, так как я, работая уже в Министерстве Просвещения СССР, состоял в должности генерала и был куратором одного из подразделений - Отдела начальной военной подготовки.

После визита в военкомат я твёрдо решил ехать на месяц к отцу, благо, у нас сохранилась часть лечебных денег от его сберкнижки и их хватило на дорогу. У отца я действительно подлечился в тайге, которая окружала весь посёлок совхоза. Местные врачи, все крымские татары, были высокой квалификации по тем временам, рекомендовали мне больше дышать ароматом хвойных деревьев: кедром, сосной, лиственницей и питаться диким мёдом, которого в тайге на дуплах деревьев было предостаточно. В совхозе даже ферму по добыче этого мёда соорудили за более чем 30 километров от деревни. Я побывал там на одной из них, ехал верхом на лошади вместе с зоотехником совхоза, тоже татарином, бывшим главным зоотехником Крымской области. Конечно же, все эти процедуры восстанавливали мои лёгкие, дыхание становилось свободным, без хрипа и постоянного откашливания. На прощание отец обул и одел меня с ног до головы обувью и одеждой, которую изготовляли те же крымские татары. Они не работали в совхозе на простых работах, а занимались каждый своим ремеслом: шили одежду, обувь, торговали, кто чем мог в г. Прокопьевске, что в 40 километрах от посёлка, и в других местах. Шахтёры и их жёны всегда были рады купить готовую одежду и обувь с рук, так как в магазинах были только ситцевые платья, почему-то галоши, правда, и валенки, папиросы и, конечно же, хлеб. Мне пришлось помочь молодому секретарю комсомольской организации выпустить несколько стенгазет совхозных за июль, а секретарь парткома наградил меня грамотой.

Приехал я домой обновленный, в одежде и, действительно, оздоровлённый. Из одежды, которую мне подготовил отец, на мне был китель военного образца цвета хаки (из военной ткани), а обувь - хромовые чёрные сапоги. На голову мне отец подарил рыжую шапку из какого-то искусственного меха, которую я вёз в вещмешке. Как она мне пригодилась уже зимой, сохранилось несколько фотографий, где я был в этой шапке уже снова в совхозе. А снимал нас всё тот же Пётр Свинолупов. Прожил я в совхозе две недели августа и собрался в Симферополь, благо, уже без оформления пропуска. Въезд по пропускам в Крым сохранялся тогда только в Севастополь, и это было очень надолго, до 60-х годов.

Симферополь-2

Приехал я уже в другой город. Вокзал протянули во вспомогательные ранее здания на десятки метров дальше от прежнего, так как на его месте начали строить, с помощью пленных немцев, новый.

Училище, как и вокзал, тоже стало другим. Моё место в общежитии уже было занято парнем-первокурсником, так как меня, по сути, уже не ожидали. Комендант долго ходил по комнатам, сказав мне подожди, а я в это время в своей комнате беседовал с уже прибывшими сокурсниками. Ведь это было 28 августа, а занятия начинались 1 сентября, потому не все ещё прибыли.

Пока комендант меня устраивал, ребята рассказали, что в училище уже новый директор, некто Дудин, фронтовик, бывший политработник в армии, но никакого отношения к сути живописи и рисунка не имеющий. Но, парень, сказали ребята, как будто бы ничего, коммерческий. Бывшую директрису Елену Маркову оставили, как почётную пенсионерку, пожилую женщину, заведующей учебной частью. Но порядки уже были другими. Строго по распоряжению директора все студенты должны были являться на занятия в 9.00, ежели кто отсутствовал - ему грозило наказание. Какое - пока не знал никто. Ко времени моего приезда пока наказаний не было. Но главное было в том, что все необходимые материалы для работы: краски, кисти и даже бумагу - теперь надо было приобретать за свои деньги в специально открытом магазине для крымских художников. Я вначале как-то смог за отцовские деньги приобрести бумагу, акварельные краски, иностранные карандаши разные и другие мелочи, но на масляные краски и этюдник у меня, естественно, денег уже не было. К удивлению своему, не закончив 2-й курс, я всё же был переведён на 3-й курс обучения. Оказалось, что само существование училища держалось по бюджету лишь за счёт набора студентов фронтовых лет. В 1944 году на 1-м курсе нас было 12 человек, на 2-м 9 студентов. А в 1945 году было зачислено 18 абитуриентов, а осталось для учёбы 15. На самом деле требовалось в группах на курсе не менее 20-25 студентов. Уже в 60-е годы, я помню, что в училище при наборе на 1-й курс было две группы по 20 человек, которые отсеивались уже ко 2-му курсу, и на всех последующих оставалось по 18-20 студентов, а на 4-м, выпускном, всегда не более 15. И всё это закономерно и оправдано. Лишь единицы становились истинными художниками, а все другие, отсеявшиеся, становились ремесленниками и даже очень незаурядными исполнителями заказов, или работающими по штату художниками. Проучившись два месяца уже, по существу, за свой счёт, я пришёл к выводу, что никакого художника из меня не получится. Я за полгода настолько отстал от своих сверстников, что уже не смог спокойно сидеть в аудиториях рисунка и живописи, особенно в классе, где ребята писали маслом, а я лишь один акварелью. У меня не было денег приобрести масляные краски. Не закончив учёбу, так как отсутствовал полгода по болезни, я принял решение - оставить учёбу в училище и ехать в совхоз на работу. С большим удовольствием я посещал в это время уроки М. Щеглова. Только что вышла из печати книга Фадеева Молодая гвардия, изданная в Крымиздате, и иллюстрированная рисунками Щеглова. Книга была издана на газетной бумаге, и все рисунки на её страницах выглядели графическими, хотя они были исполнены художником акварелью, в цвете. Но всё равно для нас это было более чем значимо, мы гордились тем, что это сделал наш преподаватель.

В октябре 1946 года мы все, студенты, присутствовали на первой в послевоенное время выставке крымских художников, на которой экспонировались картины Н. С. Самокиша, графика М. Щеглова и некоторых других, неизвестных нам тогда живописцев. Но главным для нас было то, что на выставке представлены две работы нашего четверокурсника Прохорова и Степана Голуба. Конечно же, все мы их поздравляли, а я для себя уже определил время сборов.

В эти последние месяцы моей студенческой жизни в училище мне запомнился один из важнейших эпизодов, и не только мне, а и, наверное, многим курортникам, приезжающим в Крым к морю. Наш новый директор Дудин искал всякие возможности, дабы улучшить стабильность существования училища и жизнь самих студентов. Однажды, уже в сентябре, коммерческий директор консервного завода имени С. М. Кирова предложил училищу выполнить работу: окрасить в белый цвет длиннющий забор завода, и на его белом фоне написать слова: Слава Сталину!. Не помню, какой длины была эта стена, но мы частично штукатурили её и красили белой жирной известью трое суток. Для выполнения этой работы Дудин назначил трёх студентов, двух из 1-го курса и меня как старшего. Коммерческий директор выделил нам бочку краски цвета сурика, две большие кисти из натуральной свиной щетины, полутораметровый измеритель и сказал: От края забора и до его конца должны быть написаны эти слова. Как их распределить, соображайте сами! Уже несколько позже я понял задумку руководителя этого завода. При выезде из Симферополя на Алушту и Ялту этот забор был самый обозреваемый. Его не закрывали никакие деревья, и лозунг могли увидеть все проезжающие. Мы писали этот лозунг несколько дней. Каждая буква была полтора метра в высоту, её линия (шрифтовка) - 30 сантиметров. Когда мы закончили работу, коммерческий директор дал нам по куску халвы и по упаковке мармелада, а несколько ящиков отвёз в училище директору. Тот распорядился угостить всех студентов, а нам выдали по две порции. Прошло много лет с тех пор, когда писался этот лозунг, его несколько раз закрашивали, но его буквы всё ещё проявлялись. И настолько долго, что ещё в конце 60-х годов, когда я ехал по этой трассе на отдых, я всё ещё видел эти буквы, которые забеливали, наверное, несколько раз.

После этого периода моей жизни и учёбы я обратился к директору Дудину с просьбой отпустить меня домой на несколько дней по семейным обстоятельствам. Директор Дудин выдал мне удостоверение, не подозревая о том, что я в училище больше не вернусь. Не знали об этом и мои друзья-сокурсники. Уехал я домой 21 января уже 1947 года, собрав с собой все свои вещи и взяв лишь одну акварель, оставил также краски, кисти и даже свою кружку. Распрощавшись с ребятами, я ушёл на вокзал.

Для мамы мой приезд был, естественно, радостным событием. Я всё рассказал ей о моём решении не возвращаться больше в училище и идти на работу. Мама одобрила с пониманием моё решение, и на следующий же день я явился в комитет комсомола к секретарю Кондратьеву и сказал о своём намерении работать в совхозе. Ну а чем думаешь заняться? Снова в мастерскую или в соответствии с полученным образованием? Не знаю пока, не думал, ответил я. Нам сегодня позарез нужен заведующий клубом, если пойдёшь, пиши заявление, но чтобы кино было всегда по графику, а самодеятельность само собой. Я дал согласие, но даже не представлял вначале, с чего начать.

Заведующий клубом

(кабинет третий)

Итак, третьим моим кабинетом стала комната заведующего клубом совхоза Переможец. Комната была длиной 3 метра, а шириной 2,5 метра, вход в неё был через кладовку, где хранился инвентарь уборщицы клуба: вёдра, швабры, тряпки, лопаты для зимы и мышеловки. Вначале я не понял, для чего мышеловки, но потом, после объяснения уборщицы, бабы Маши, сам посчитал, что они необходимы. Дело в том, что во время киносеанса зрители щёлкали семечки, и отдельные просыпались на пол дощатый со щелями. А ночью мыши гуляли по всему залу и радовались земной благодати. Весь персонал клуба состоял из бабы Маши и меня. Инвентарь недвижимый: зал клуба и двадцать скамеек разной высоты, начиная от 20 сантиметров, затем по 30 сантиметров, 40 и до 60 сантиметров, чтобы видно было всем. Была сцена на всю ширину клуба-дома - - около 5 метров и в глубину метра 3. Занавес был из толстой ткани, мешковато-брезентового цвета, тяжело раздвигался и закрывался по железной трубе. Во время киносеанса на этот занавес прикреплялся экран из двух сшитых простыней, на которые и проектировались изображения фильма.

Когда я принял клуб, киноаппарат размещался в самом зале, у задней стены на высоком столе. Киномеханик постоянно жаловался, что не может сделать больший звук из-за шума самого аппарата и двигателя, который гудел рядом за дверью. Надо, - попросил он, - мне пристроить будку для аппарата за тыльной стеной клуба и, наконец-то, подключиться к электросети посёлка.

Киномеханик, конечно же, был прав, но за какие деньги и кто это будет делать? Я обратился в профком. Председатель заинтересовался, но сказал, что надо попросить инженера совхоза, чтобы тот составил проект пристройки. Это я беру на себя. А ты продолжай думать, как хор создать скоро - День Победы, а у нас не поют. Что за непорядок!? У меня сразу появились две проблемы: хор и пристройка кинобудки. Я вспомнил, что у Петра Свинолупова квартируют две учительницы, и они не могут (по моему предположению) не петь. Вскоре выяснилось, что одна из них действительно поет, другая нет, а третья, которая жила в семье комбайнёра, вообще вокалистка. Мы привлекли её к созданию хорового коллектива, и она с удовольствием согласилась. По объявлению клуба пришло около десяти женщин и два мужика. Светлана Ивановна, учитель географии, а теперь руководитель хора, прослушивала пение всех претендентов под аккомпанемент баяниста Данька. Получилось всё здорово. Из десяти женщин восемь были приняты в хор, а мужики оба. К концу апреля хор состоялся из двадцати трёх певчих. Секретарь парткома и председатель профкома решили послушать песни хора. Просмотр и само торжество 9 мая прошли с успехом хор пел в основном фронтовые песни, ребята читали фронтовые стихи, были танцы.

Всё начальство осталось довольно, но меня беспокоила пристройка к клубу для кинобудки. Инженер совхоза составил проект, который стоил больших, по тем временам, денег. Ни профком, ни директор совхоза таких денег не давали. Тогда я вновь обратился к комсомолу. Кондратьев дал согласие на привлечение молодых ребят, чтобы выкопать землю под фундамент пристройки, пробить в стене два отверстия для киноаппарата и механика, сделать кладку стен из кирпича. Всё это удешевляло проект в два раза. Начальство согласилось. Вся сложность работ состояла в том, чтобы большая часть клуба была саманной (из глины и соломы). Большинство домов нашего посёлка, когда по указу Екатерины II осваивались эти чернозёмы, строились по фасаду из кирпича для жилья хозяев, а другая часть дома для коров, лошадей, свиней - из самана. Калып это кирпичи размером 40х25х25 сантиметров из глины и пшеничной соломы. Калып изготавливался в деревянных формах и сох на солнце до созревания. Наш саманный клуб был от кирпичной части дома длиной 15-18 метров, шириной 5,5 метров и толщиной стен всего 50 сантиметров. Когда ребята-комсомольцы по выходным после работы выкопали к торцу клуба рвы под фундамент кинобудки 3х4 метра, засыпали его щебнем и стали начинать кладку стен, инженер совхоза вовремя заметил: надо вначале прорубить в стене на нужной высоте отверстия для киноаппарата и механика, а потом уже продолжать кладку стен. Вот тут-то и возникла проблема. Стена из глины и соломы по обозначенным киномехаником размерам не поддавалась рубке топором, ломом. Что делать?

Пригласили мудрого старожила из ремонтной мастерской совхоза деда Степана, тогда уже сидящего на проходной. Тот посоветовал приварить к 20-миллиметровому сверлу стержни по 50 сантиметров и большой дрелью от движка сверлить стену по заданному периметру, а там уже дело рук и головы, нет головы - нет и рук. Всё так и получилось. Пробили эту брешь, окантовали тонкой доской и наличниками и продолжили возводить стены. Ребята-комсомольцы, парни и девчата, работали на совесть, но лето кончилось. И тут вдруг директор совхоза Ольховиченко по просьбе секретаря парткома посетил объект. На следующий день директором была направлена группа рабочих, которые закончили кладку стен, соорудили кровлю, отштукатурили внутри и снаружи, соорудили постамент для аппаратуры, лестницу, дверь и наружное окно. Подключили клуб к совхозной электросети. Все работы были закончены в конце сентября. Приехало районное начальство во главе председателем райисполкома и заведующего отделом культуры. Все смотрели и, в принципе, одобрили. Но председатель исполкома обратил внимание: А что, в клубе только одна входная и одна выходная дверь? Это не годится, а вдруг пожар? Необходимо для выхода людей предусмотреть ещё одну дверь. Главный инженер совхоза сказал, что это не проблема. Мы завтра же откроем дверь, которая была временно заложена кирпичом на глине в коровник. А рядом было единственное окно в правой стене клуба для коров, чтобы они, видели рассвет, могли подняться с соломы, приготовиться к дойке, а затем идти в стадо к траве накапливать молоко до вечера.

На второй день рабочие нащупали бывшую дверь и с помощью той же дрели быстро сняли верхнюю кладку кирпича, а дальше он уже легко поддавался, так как скреплялся глиной. Дверь соорудили более широкой, чем прежняя входная, но по традиции кассирша с билетами сидела на прежнем месте. Киномеханик из райцентра не мог нарадоваться на свою обитель и на второй же день привёз стационарную киноустановку, смонтировал её и уже вечером запустил фильм Кубанские казаки.

После встречи Нового года, в кругу молодых учителей, в хибаре Петра, мы приняли решение возродить драмкружок. Нашу инициативу поддержал секретарь комитета комсомола Кондратьев, и мы начали репетиции по пьесе М. Горького На дне. Однажды во время репетиции к нам внезапно нагрянул секретарь парткома. Он вежливо поприветствовал нас, а затем попросил немного отдохнуть и побеседовать. Все расселись на скамейки клуба, и секретарь произнёс: Очень здорово, ребята, что вы решили освоить и показать нам классику, но, может быть, пока подождём немного с этой темой и взять бы вещи более современные, ну, например, Молодую гвардию А. Фадеева, наш народ просит и жаждет современности, как, например, кинофильма В 6 часов вечера после войны. Но у нас же нет такой пьесы, возразила учительница Надежда Павловна. Да это не беда, ответил секретарь, бывшая учительница литературы пенсионерка Софья Петровна уже написала сценарий по роману Молодая гвардия, по которому можно воспроизвести все основные действия молодогвардейцев на сцене. Главная закавыка здесь в том, чтобы найти немецкую одежду, форму для офицеров и рядовых, но это я беру на себя. Вы пока репетируйте так, как представляете, а к постановке я эту одежду вам предоставлю. А потом вернёмся и к Горькому. Договорились? Ну и хорошо. Не дождавшись ответа, секретарь парткома как внезапно пришёл, так и ушёл. Мы справились с этой задачей, постановка сценария Софьи Петровны шла несколько вечеров, привозили людей из отделений совхоза, а артисты уже падали с ног, засыпали на ходу, но пьеса получилась ко всеобщему удовлетворению зрителей. Мы вновь вернулись к репетиции На дне, но поредел состав артистов, а главное, не могли найти кандидатуру на роль Сатина. Но и эта проблема решилась. Дал согласие на роль дед Антон сторож конторы совхоза.

В эти дни и месяцы моя работа в клубе стала наиболее активной. С показом кинофильмов всё значительно улучшилось ко всеобщему удовлетворению людей и руководства совхоза. Успешно работал драматический кружок. Следующим спектаклем у нас стала пьеса Женитьба. Много было изготовлено полотно задника сцены из склеенных обоев высотой на полтора метра на четыре в длину с изображением на нём русского пейзажа с рекой и берёзками, исполненным гуашью. Со спектаклем Женитьба драмкружок выезжал на гастроли на отделение совхоза, где ставился при керосиновых лампах. Восторгу зрителей и слушателей мог позавидовать любой профессиональный театр.

Но директор однажды заявил, что для хозяйства это очень накладно: столько лошадей без дела, затраты большие это нам не под силу. В профсоюзе таких денег нет, совхоз не обязан оплачивать такие расходы, которые не предусмотрены в сметах нашего бюджета. По существу, он был прав, а по сути, конечно же, нет. Мы обсудили создавшуюся ситуацию с секретарём комитета комсомола Кондратьевым и приняли решение ставить спектакли в центральном клубе, но за деньги. Я уже не помню, сколько копеек стоили наши билеты, но места в клубе всегда были заняты. Спектакли мы ставили по рекомендациям учителей, в основном по пьесам Островского. С париками и гримом нам помогал Славка Черепин. Оказалось, что его покойный отец всю жизнь увлекался театром и в молодости служил этому искусству. После его кончины в доме Славки нашли запасы париков, усов, наборов грима и других театральных аксессуаров. Как всё это нам пригодилось! Однажды к нам из Мелитополя приехала группа художественных руководителей Дома культуры города. Они просмотрели спектакль Женитьба и пригласили нас поставить его в городе при условии, что всех артистов и все реквизиты мы доставим сами. Аншлаг нам гарантировали. Естественно, директор совхоза на это предложение не согласился. Наш театр стал затухать: уехало трое учителей, ждали новеньких, но они были только со студенческой скамьи, совсем зелёные, по 22 года, и ничего в нашей жизни не понимали, не знали.

Я, как заведующий клубом, тоже устал, и мне уже не хватало прежнего задора. Мы с мамой получили письмо от отца, в котором он сообщил, что вскоре приедет с Яковом в совхоз и заберёт нас в Мелитополь для дальнейшего обучения. Мама меня предупредила: Никому не говори о содержании письма, вдруг отец передумает. Его ведь все ждали в совхозе на прежней должности, и он имел на это право по партийному порядку. Но получилось всё, наоборот. Отец отказался от должности директора совхоза, направив своё заявление в Акимовский райком партии. Но об этом никто не знал и не ведал ни в совхозе, ни в Мелитополе. Мы с мамой хранили эту тайну многие дни. Отца от должности директора совхоза в Кемеровской области долго не отпускали до его замены. Так тогда распорядились Прокопьевский горком и обком партии Кемеровской области.

Я исполнял свои обязанности заведующего клубом, но вдохновение к работе как-то затормозилось. Хор распался. Руководитель хора родила ребёнка от комбайнёра, а другие учительницы, которые имели голоса, но не смогли, никто из них руководить ими. Наши сценические постановки тоже становились лишь репетициями. У молодых что-то не получалось ставить те или иные пьесы. Славка Черепин забрал с моего тайника в клубе все отцовские парики, грим, усы и бороды.

Народ ходил в клуб смотреть только фильмы. Я не знал куда себя деть, думал о письме отца и не мог ни с кем поделиться. И вдруг секретарь поссовета приносит мне повестку из райвоенкомата: явиться к назначенному сроку. Но я не призывной, сказал секретарше. Ну вот там вы и объясните им. Я вновь встретился с прежним майором военкомата, а теперь подполковником. Слушай, Федор, сказал он. Как там тебя по батюшке, сразу и не запомнишь, но не это главное, главное в том, что в Переможском поссовете полный бардак с положением о ветеранах войны, о будущих призывниках и других проблемах. Нынешний секретарь поссовета, который исполняет обязанности начальника ВУСа по совместительству, не выполняет наши дела. Я не могу ему доверить множество орденов и медалей для вручения участникам войны. Лично мне он не внушает доверия. Прошу тебя, возьмись за это дело и сделай его, как подобает, по закону, по воинскому долгу, по присяге и, может быть, и по-христиански. Будь, пожалуйста, начальником военно-учётного стола Переможского поссовета. Согласен? Игорь Павлович, ответил я, это уже второе ваше предложение, и я не могу отказаться.

Вскоре меня пригласил председатель поссовета Курипко и сказал: Поступило районное распоряжение из военкомата назначить тебя начальником военно-учётного стола нашего поссовета. Ну а как же клуб? Разберёмся, пошли в партком, сказал Курипко. Секретарь парткома Василий Михайлович Пономаренко принял нас, как мне показалось, радушно. В то время секретарь парткома совхоза был над всеми руководителями совхоза и даже Советской властью. Как человек, как личность он был всегда внешне открытым и уважаемым людьми. К нему нередко обращались рабочие за помощью по тем или иным вопросам, и он часто решал проблемы в их пользу. Но как руководитель парторганизации он был строг и в принятых им решениях непоколебим. Ну что, Курипко, - вдруг начал он разговор, - доигрался, в военкомате мешок наград для демобилизованных рабочих, сколько в совхозе призывников - никто не знает, я же тебе говорил неоднократно - нам нужен на эту должность человек, который знает, что такое прошедшая война, который её пронюхал порохом, видел гибель людей, слышал салют Победы, а ты мне всё твердил: я пока ищу. И когда же это пока закончится? Василий Михайлович, но я не могу оставить клуб, - посмел сказать я. А тебя никто не спрашивает, что ты можешь или не можешь. Значит, так решим: Курипко, пиши в военкомат о назначении Фёдора начальником ВУСа, и пусть пока вечерами работает в клубе, а днём у тебя. Пусть парень пока получает две зарплаты, бюджеты разные, а с директором совхоза я договорюсь. Ну что, порешили? Желаю успехов! Я тороплюсь, мне в райком надо. После этой беседы, если это так можно определить, были подписаны председателем представление от 24 марта 1947 года и удостоверение.

Однажды, в обычный рабочий день, уже к вечеру меня пригласил секретарь комитета комсомола совхоза Кондратьев. Слушай, Фёдор, всё, что ты сделал для совхоза как комсомолец, заслуживает особой оценки. Я имею в виду искреннего разговора. Поэтому я предлагаю тебе сейчас же встречу в одной из комнат столовой, куда ты не знаешь входа. Согласен? Ну как скажешь, ответил я. Кондратьев был старше меня, но в то время было принято в комсомоле обращаться только на ты. Кондратьев вёл меня к водокачке, к дороге на отделение Совнарком. Вдруг мы оказались с тыльной стороны столовой, и перед нами открыли дверь в прихожую, где стояла вешалка, а с левой стороны умывальник и туалет. Мы вошли в затемнённую комнату, где горела лишь одна боковая лампочка. Посередине комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью, и при нём шесть стульев. Когда мы вошли, зажглась люстра из трёх лампочек, и сразу же нам шустрый парень стал подавать на стол всяческие яства.

Тайная комната

Через столько лет я, наконец-то, узнал, что при столовой существовала эта тайная комната для приема руководством совхоза значимых для их работы, а иногда и не значимых людей. Районное начальство обслуживалось обычной столовой, но по другому меню. В тайную комнату приглашались только особые руководители районного, областного или даже союзного масштаба, так как совхоз был экспериментальным для ЦК партии.

Прежде чем начать разговор, Кондратьев предложил выпить водочки и закусить.

Мне, Фёдор, известно, что твой отец скоро приедет в совхоз, и люди совхоза надеются, что он по праву займёт свою должность. В райкоме считают, что нынешний директор Ольковиченко уже не может управлять таким громадным хозяйством, как наш совхоз. Это же 36 тысяч гектаров чернозёмной земли. Восемь населённых пунктов. Это же сёла со своим укладом жизни. Мы их называем отделениями под номерами: второе - Совнарком, а далее просто - 3-4 и 8, где ты ставил пьесу Женитьба. А у этих отделений-сёл ведь есть названия: Солнечное, Безуглое, Харченково, Дальнее, Свинолупово и другие. В поссовете в документах о создании совхоза всё это значится, архивы сохранились. А в ЗАГСе Акимовского райсовета названия сёл при рождении детей записываются, как положено. Но я не об этом. От тебя во многом зависит решение отца. Ты уж постарайся, пожалуйста, уговорить его. Теперь о другом, о прошлом, о котором я тоже узнал совершенно недавно. Дело в том, что в этой комнате нередко собиралось всего не более трёх человек для обсуждения острых вопросов по настроению людей, живущих и работающих в совхозе. Поздними вечерами собирались: ранее начальник политотдела, теперь секретарь парткома, директор совхоза и председатель рабочего комитета, кем был в те годы твой отец. Они вырабатывали общую ориентировку, как дальше действовать. Были разногласия, споры, но решения принимались единогласно, иначе в сёлах был бы бардак. И все проблемы, даже союзного масштаба, решались здесь, жизнь рабочих совхоза была спокойной.

Начальник ВУСа

(кабинет четвёртый)

И вот четвёртым моим кабинетом стал стол начальника военно- учетного стола в кабинете секретаря поссовета Колисниченко. Но военком потребовал от председателя Курипко создать мне отдельный кабинет, так как у него в сейфе будут храниться секретные документы. Вскоре нас разгородили. Кабинет секретаря поссовета Колисниченко в прихожей стал рядом с председателем. У них отдельная дверь в кабинет - председателя, а другая, в прихожую, для посетителей. Мой кабинет был вторым с отдельной дверью в прихожую. Я сидел 1 и работал, как в камере. Единственной связью с миром иным была тонкая перегородка между моим кабинетом и секретаря поссовета. Там нередко бывали громкие разговоры посетителей, и мне это иногда мешало в работе. А дел оказалось немало. Вскоре, наверное, через месяц после разделения наших кабинетов, секретарь поссовета Колисниченко не явился на работу. Курипко послал гонца узнать, в чём дело. Жена ответила, что он утром уехал на совхозной полуторке в Акимовку и сказал, что по делам. На второй день председатель зашёл в кабинет секретаря и увидел открытый сейф с оставленными ключами, а на столе записку, в которой значилось примерно, насколько я помню, такое содержание: Простите меня все, и прежде всего председатель, за вашу веру в меня! Я не предатель, просто жизнь моя как-то не сложилась. Я не могу прокормить и содержать моих пятерых детей на мою зарплату. Поэтому я принял решение взять из сейфа накопившиеся деньги за оформление браков, смерти и других документов и уехал в Магаданскую область. Это той край, где всё равно я мог оказаться после моего поступка. Искать меня не надо, так как я оформил паспорт под другим именем. Более того, я благодарю вас, товарищ председатель, что у меня на руках командировка, подписанная вами, о том, что я, как гражданин УССР, направляюсь в Магадан для дальнейшего трудоустройства. И задумал я всё это для того, чтобы помочь вырастить детей. Если мне удастся хорошо зарабатывать, я буду пересылать детям деньги через второе и третье лицо. Сидеть я не хочу. Буду работать. Ещё раз простите меня за моё решение. И подпись: Колисниченко.

После всех этих событий в совхозе жизнь стала напряжённой. Приезжали следователи из райцентра несколько раз, а затем из Запорожья прокуратура, но всё закончилось мелким эпизодом. Деньги, которые взял Колисниченко из сейфа, это копейки, которых едва хватило ему долететь до Магадана. Поэтому дело вскоре закрыли и на должность секретаря поссовета назначили одну девушку из бухгалтерии совхоза, некую Нину Золомихину. Работа и жизнь продолжались. Однако против председателя поссовета Курипко возбудили дело, и он, боевой политработник на фронте в звании полковника, подал в отставку. Были назначены выборы, но они тогда не состоялись, так как против выдвинутой кандидатуры на выборы явилось только несколько человек. Несчастный Курипко исполнял обязанности ещё долго. Работа в поссовете шла своим чередом, всё исполнялось по законам Советской власти. Новая секретарша поссовета быстро вписалась в свои обязанности, и все приходящие люди были довольны её работой. Постаревший и уже уставший председатель часто дремал и даже засыпал на своём рабочем столе. Когда нужна была его подпись, его тревожили и просили идти домой отдыхать. Но он сопротивлялся и доставал из правой тумбочки стола чекушку водки, выпивал несколько граммов и говорил: Я доработаю до конца рабочего дня, а вдруг придёт ветеран ВОВ с просьбой, так что, ребята, будьте бдительны. Мы с Ниной Золомихиной слушали его наставления и волновались за его здоровье. Но в 7-8 вечера он уходил домой, прощаясь с нами: Я надеюсь на вас, закрывайте как следует двери и не забывайте о сейфах, будь они неладны. Нами всё исполнялось, и вскоре мы тоже уходили домой.

Меня захлестнула работа по воинскому учёту, поэтому заведующим клубом вскоре назначили нашу активистку Полину Карпенко, бывшего секретаря директора совхоза. Инструктаж, который мне порассказал райвоенком, длился половину дня. Мне предстояло в трёх томах списков демобилизованных воинов отобрать тех, кто проживал на территории всего поссовета. Ни военком, ни я, не знали этих людей, отбирали дела только по адресам, но не всегда они были точными, так как люди перемещались в эти годы по разным местам жительства. Затем надо было все эти имена сверить по прописке в поссовете, что также не было объективными данными. Многие кто вернулся с войны, кто в запасе, кто вообще списан от службы, - и не думали ни о какой прописке. Приехали домой и просто жили в семье, растили детей.

Прошло более месяца, пока мне удалось уточнить эти списки, фамилии и имена бывших фронтовиков. Мне пришлось ездить на отделения совхоза и ходить по дворам, сверяя данные записей. Хорошо, что я был одет в военном кителе, который подарил мне отец в Прокопьевске. Я выглядел в нём действительно военным представителем, но без погон. Поэтому со мной все бывшие фронтовики беседовали откровенно и с уважением. После сверки всех списков фронтовиков, уже с уточнёнными данными об их службе и участии в боях на фронте, я поехал в военкомат. Там, в Акимовке, в течение двух дней мы с лейтенантом сверяли приказы о награждении бывших воинов и ещё не получивших наград с моими списками. Мне выдали большое количество орденов и медалей с удостоверениями к ним в военной упаковке. Было принято решение организовать вручение этих наград в День Победы 9 мая. Вручать их должен председатель поссовета Курипко. Пригласили всех награждённых на центральную усадьбу в клуб, и 9 мая в торжественной обстановке, под звуки совхозного духового оркестра, председатель поссовета вручал награды бывшим фронтовикам от имени командующих фронтами и армиями, а некоторых и от имени Верховного Совета СССР. После торжеств в столовой совхоза был организован стоячий приём, на котором присутствовали директор совхоза, секретарь парткома Пономаренко В. М., секретарь комитета комсомола Кондратьев и я. Угощали бутербродами с пахнущей мелитопольской колбасой и квашеной капустой. Первое моё мероприятие прошло успешно. Но затем поступило следующее распоряжение райвоенкомата: необходимо было выявить, сколько на самом деле в совхозе юношей призывного возраста. И, действительно, в поссовете точных таких сведений не было. Предварительно составили список по данным прописки, регистрации свидетельств о рождении. Но многих сведений о прибывших из эвакуации или переселенцев из Украины в поссовете не было. Эта работа захлестнула меня надолго. Пришлось объездить все 8 отделений совхоза, ночевать там у бабушек, пить молоко с хлебом, а иногда и борщ есть, но всё не так, как дома. Прошло немало времени, когда наконец-то я смог представить в военкомат точный список призывников со всеми их данными. Наступил период некоторой отдышки и более спокойной работы. Ко мне как к начальнику ВУСа стали нередко обращаться жители по тем или иным вопросам. А в совхозе и его клубе некому было писать объявления разные, рекламы о фильмах и концертах, оформлять торжественные мероприятия и многое другое, даже некому было обновить вывески на магазине, сельпо, конторе, мастерской, школе и том же поссовете, где уже всё выцвело и люди из отделений спрашивали: А где здесь контора, а где поссовет? Пригласил меня директор совхоза и предложил работу по совместительству художником совхоза, чтобы восстановить вывески и помочь в рекламе клубу. У нас нет такой должности - художник, мы оформим тебя на должность дворника, если не возражаешь, дворник у нас вакансия, и он, как понимаешь, нам не нужен, а в трудовой твоей книжке запишем - художник. Ну как, согласен? - Да дело не в том, как запишете, а в том, что действительно в посёлке все вывески захирели, поэтому я и даю своё согласие, только материалы мне должен будет предоставить ваш заместитель по хозяйству по моему списку. Договорились, - ответил директор. Так я стал ещё и художником-дворником совхоза по совместительству.

Пришлось мне многими, вечерами и ночами, обновлять все вывески на стекле, в металлических рамках, по моему заказу, и рисовать все буквы, наоборот, названий с обратной стороны стекла. Писал я эти вывески, чтобы не смывались при дожде. В этот период жизнь в посёлке оживилась, все были спокойны, появились свадьбы, их регистрировали в поссовете. Положение рабочих стало стабильным и осмысленным. Хлеб стоил копейки, молока вдоволь, мясо, правда, продавалось редко, но настоящие хозяева стали растить свиней, каждый на подкормовом сырье: травы, тыквы и другие овощи, совхоз помогал и зерном. Молодёжь стала собираться на вечеринки, вначале возле клуба для знакомства, а затем и в более отдалённых местах. Самым популярным стал дом бабы Степаниды на окраине села. На причелке дома баба выставила две скамейки, на которых сидели девчата, а парни стояли рядом, покуривали. Курили тогда то, кто что имел, кто махорку, а кто и папиросы. Я также бывал на этих вечеринках в расстёгнутом американском пиджаке (мама получила по ленд-лизу) и в широких брюках. Вначале, на вечеринке появилась гитара, под неё пели песни фронтовые, затем пришёл гармонист с баяном - и стали танцы, которые никто не умел исполнять, но баянист настойчиво показывал, как - и наконец-то достиг успеха. Первыми усвоили его уроки девчата, а потом и парни. Благо, я ещё в училище освоил танго и фокстрот и с удовольствием танцевал на твёрдом чернозёме с большеглазой Ниной - секретарём поссовета, или с Аллой, студенткой какого-то училища. Баба Степанида грела в самоваре чай, выносила его, ставила на скамейку, приносила чашки и угощала всех нас этим благоуханным чаем на травах. Наша юность была примечательна ещё и тем, что все стремились к книгам. В клубной библиотеке книг было не так много, поэтому их зачитывали до дыр. Особенно классиков русской литературы: Л. Н. Толстого, Тургенева, Пушкина, Лермонтова и других. Пётр фотографировал нас на своём Фотокоре (фотоаппарат) и делал позитивы - фотографии. Некоторые из них сохранились до сих пор.

Как-то незаметно прошли месяцы 1947 года, и мы оказались уже в следующем году. Но для меня был слишком тяжким июль 1947 года, когда я получил из райвоенкомата очередную партию наград для уже ветеранов войны. Привёз я из Акимовки много орденов и медалей в спецупаковке, и мне было поручено военкомом вручить их награждённым. Была страда, рабочие убирали хлеб. Все механизаторы были на комбайнах, которые восстановили, и на двух новых, доставленных в совхоз на платформах в Акимовку прямо с завода. Новенькие комбайны, конечно, отличались от довоенных и особенно тем, что меньше было потерь зерна. Урожай в этом году был хороший, не такой, как я помню в 1941 году, но всё же урожай пшеницы твёрдой был солидным. И в этих условиях страды мне было велено вручать награды комбайнёрам и всем другим фронтовикам, где бы они ни работали. Уже не было признано вручать эти награды от имени и по поручению, даже председателю исполкома. В этой ситуации я, как начальник военно-учётного стола, был уполномочен от имени Советской власти вручать эти награды. Можно ли теперь представить моё положение и состояние, когда я просил комбайнёра остановиться на минутку, чтобы вручить орден или медаль. А он махал рукой: уходи, мол, от греха. Затем кричал через шум мотора: Ты видишь, уже зёрна сыплются, надо успеть убрать. После этого случая я пришёл к выводу, что все эти награды надо будет вручать персонально, к каким-то датам награждённых: дню рождения или к свадьбе детей и других. Посоветовавшись с председателем поссовета Курипко, я составил список этих дат награждённых, и все награды закрыл в сейф.

Много было работы в эти уже последние мои весенние дни 1948 года. Каждый рабочий день у всех нас в то время был затяжным - работали до 8-9 вечера. Я не представлял себе до конца осознанно свою должность начальника ВУСа поселкового совета, насколько она ответственна. Ко мне бесконечно шли ветераны войны с различными вопросами и просьбами, на некоторые из которых я не мог дать вразумительных ответов. Особенно меня озадачил ветеран войны из 8-го отделения совхоза, работавший бригадиром. Он приехал на центральную усадьбу верхом на лошади и обратился ко мне: Сынок, помоги мне, осколок меня под левой лопаткой мучает, его тогда в госпитале оставили, сказали заживёт, но вот теперь он и начал жить, боли страшные. Я левой рукой не могу ничего делать. Был в Акимовке, а они в больнице говорят, что не могут этот осколок удалить, надо в Запорожье, а направление не дают. Как быть мне дальше - рассуди?

Я позвонил военкому и рассказал о ситуации. Тот долго не отвечал, а затем сообщил о том, что госпиталь в Запорожье переполнен, пусть ветеран ждёт, он даст знать, когда можно ему прибыть в госпиталь. Были и другие проблемы с участниками войны. Один ветеран обратился ко мне с вопросом о получении ордена Славы. Он тогда получил орден второй степени, а первой, которым он был награждён уже в конце войны, так и не получил. В моём сейфе такого ордена мы не нашли. Военкомат по моему запросу также не обнаружил этот орден в своих анналах. Военком сказал: Ждите, будем искать источник, - уточнив при этом номер части и время награждения. Ждали мы известий с солдатом Соколовым более двух месяцев и, наконец-то, получили положительный ответ. На этот раз бывшего солдата Соколова пригласили в Запорожский облвоенкомат на торжественное вручение ему Ордена Славы 1 степени. Прошло ещё много времени, как я исполнял обязанности начальника ВУСа Переможского поссовета, и вдруг: телеграмма от отца о том, что он через несколько дней приедет. Собирайтесь к отъезду. Для нас с мамой это не стало загадкой. Вскоре всё прояснилось.

Летом 1948 года, когда отца уже отпустили к семье, он вместе с Яковом наконец-то приехал в Переможец. Все жители посёлка говорили, что вот уже приехал довоенный директор и жизнь в совхозе будет иной. Но отец принял другое решение: надо, чтобы дети войны, недоучки, закончили учёбу. И мы все переехали в город Мелитополь, где отец встал на учёт в горкоме партии и зарегистрировался в горисполкоме по поводу выделения участка земли для строительства дома. Он затем целый месяц оформлял свои дела, а мы ждали. Его назначили директором подсобного хозяйства Мелитопольского горпищекомбината и выделили участок в 12 соток для строительства дома на окраине города в бывшем саду пригородного колхоза.

Жили мы летом около месяца в этом саду на участке, который получил отец для строительства дома, и спали на соломе. Отец до 10 вечера работал, дома глотал таблетки от головной боли и сразу же ложился отдыхать. А в 6 утра на улице его уже ждала бестарка, и отец уезжал на работу: он спешил на наряд. Единственное, что всех нас беспокоило, это его здоровье. Он всё чаще стал жаловаться на головные боли, на отсутствие аппетита, на боли в сердце и печени. Мать чем могла, тем и помогала ему. Делала отвары из трав ещё по рецептам донских бабушек хутора Кучурин. Главное желание отца в тот период жизни было в том, чтобы сыновья его учились. Но где временно жить? Отца приглашали его знакомые пережить зиму у них, но он принял другое решение. Купил старый, заброшенный саманный дом в селе Анновка и перевёз его деревянные конструкции на наш участок. Мы с Яковом тщательно снимали черепицу, разбирали кровлю, демонтировали окна и двери, добрались до полов, но доски уже не годились. На нашем абрикосовом участке в 12 соток оказалось много древесного материала для строительства времянки, но не было его для стен. Однажды отец разгрузил одну машину кирпича из разрушенной немцами в годы войны пивоварни комбината. Было принято решение строить времянку 3 метра на 5. Кирпич подвозили ещё несколько раз, и мы с Яковом складировали его между абрикосовыми деревьями для будущего дома. Нам удалось построить эту времянку к 7 ноября, и мама не могла нарадоваться, что из временного шатра с керосинкой она наконец-то вошла в домик со стенами и печью, сложенную мною. Когда затопили печь (а отец сомневался, что она будет гореть) и температура поднялась до не менее чем +30R, образовался туман, холодные стены покрылись каплями. Решили приоткрыть дверь и ещё подсыпать угля. В таком положении мы все четверо уснули уже на своих кроватях и матрасах.

В конце ноября я поехал в совхоз, в комитет комсомола, сниматься с учёта. Повстречался вновь со сверстниками, навестил Петра. Он предложил заночевать у него по случаю дня его рождения. Никто в то время не запоминал этих дат, и для меня это тоже было неожиданностью. Пока в комитете мне оформляли документ, я зашёл в магазин и стал думать, что же мне подарить Петру. Выбор, конечно, был небольшим, но мне посчастливилось купить ему последний флакон тройного одеколона и помазок для бритья из свиной щетиныи на деревянной ручке. На дне рождения Петра впервые был его отец (мать уже давно ушла в мир иной). Отец, этот всегда угрюмый человек, выпив стопку самогона, сказал несколько мудрых слов (уже не помню, каких) и ушёл в свою конюшню, где рядом была оборудована его комната для жилья. Отец Петра смотрел совхозных лошадей, племенного быка и глубокий совхозный колодец, из которого добывалась вода деревянными бадьями с помощью слепой лошади, которая по кругу крутила барабан, поднимавший на цепях бадью. В каждой бадье было по три и даже по четыре ведра воды. Жители посёлка постоянно пользовались водой из колодца для особых стерильных нужд, а вода водопроводная была как бы технической: для стирки, поить животных и прочего. Когда отец ушёл, за ним удалились и родной брат с женой и грудным ребёнком. Остались только наши знакомые училки да племянница Петра. Отец Петра оставил громадную бутылку самогона, как у батьки Махно. Самогон пился легко, и всем было весело: - много разговоров и воспоминаний о нашем драмкружке, о хоре. На следующий день, переночевав у Петра, я вновь явился в комитет комсомола за откреплением с учёта. Секретарь Кондратьев меня сразу же огорошил сообщением о том, что я у них вообще не на учёте. Ты до сей поры числишься на учёте в Симферопольском горкоме комсомола. Мой предшественник Щербань, когда ты уехал на учёбу, не снимал тебя с учёта в надежде, что ты вернёшься, а это был 1944 год, и тогда никто не вдавался в детали учёта, тебя по комсомольскому билету и зарегистрировали. Так что поезжай в Симферополь и снимайся с учёта там. Вот тебе документ. - Но это какая-то характеристика, а мне нужен документ о снятии с учёта. - Ничего, друг, снимут с учёта и по этому документу.

Единственное в этой ситуации, - сказал Кондратьев, - что меня волнует: мне очень жаль, что ты уезжаешь от нас, поэтому я желаю тебе успехов в дальнейшей жизни и работе в комсомоле. Будь здоров, мне надо ехать на 6-е отделение - там доярки не вышли на работу, пока. С этой характеристикой, а заодно и с необходимостью получить документ об учёбе в училище я поехал в Симферополь. Это уже было начало декабря. Погода в эти дни, как сказал бы Владимир Ильич, была архи- мерзкая: не то зима, не то весна, пронзительный ветер, снег или дождь - ничего нельзя было понять. Встретили меня в училище все однокашники, уже студенты 4-го курса, выпускники-художники, с радостью и пытливо. Даже Степан Голуб и тот пожал мне руку. В дирекции училища получил я документ о моём учении и ведомость о знаниях в оценках по пятибалльной системе. В этот же день меня сняли с учёта в горкоме комсомола и дали учётную карту для предъявления в Мелитопольский горком. Мне уже можно было возвращаться домой, но ребята обустроили мне место для ночлега и предложили поужинать вместе. Собрались мы в той комнате, где я два года прожил, но теперь в ней было только две кровати, громадный стол, два мольберта и этюдники.

Ребята накрыли этот громадный стол, за которым они работали, всякими по тем временам закусками. Были хамса, мною любимая, яблоки, чей-то домашний творог и наш студенческий портвейн 777. Вначале я задавал вопросы и не всегда получал вразумительные ответы о будущем выпускников. Затем мне пришлось отвечать на вопросы ребят, которые слышали такие же невразумительные ответы. Тем не менее, вечер встречи был содержательным и, к обоюдному удовлетворению, утром мы распрощались с надеждой о будущих встречах. Приехал я домой в Мелитополь обогащённым впечатлениями об увиденном и услышанном, и несколько дней, засыпая, видел во сне, как кадры в кино на экране все, что было в эти два дня и ранее.

Однажды вечером отец вдруг как-то строго спросил: Ну, а документы ты привёз? Да, я за ними и ездил, - ответил я. Ну, тогда за учёбу беритесь, хватит дома работать и торчать во дворе, обойдёмся, как-то проживём. Вскоре отец определил Якова, которому исполнилось 18 лет, на работу дневным охранником цеха разливной минеральной мелитопольской воды. Я всё ещё оставался без работы. Сосед, бывший зек за воровство, с улицы Вакуленчука, некто Гриша, однажды предложил мне: Иди к нам в банду, будем ловить воришек с мясокомбината, работающих в ночную смену, видишь, я борюсь с ворюгами и за справедливость, помогаю государству. Я, естественно, отказался от этого предложения, сообщив Грише, что уже зачислен на работу в Дом культуры художником.

Весь декабрь этого года ушёл на обустройство участка, сооружения добротного туалета, рытья колодца (наёмными рабочими), складирование глины и песка от колодца. А в январе мы с Яковом уже стали выходить к друзьям, иногда знакомились через забор, иногда на улице, а потом и в городе. Приходили поздно домой, притом в разное время, отец был недоволен и приказал: Завтра же берите документы и идите в школу или в техникум и представьте мне сведения о зачислении. На второй день мы с Яковом прочли объявление о продолжении приёма в вечернюю школу. Мы пришли к какому-то серому старинному двухэтажному зданию по улице Дзержинской, на входе в которое была вывеска Школа 6.

По моим документам за два курса Симферопольского художественного училища меня зачислили в 10 класс вечерней школы. Якова по документам двух курсов индустриального техникума в г. Прокопьевске Кемеровской области так же приняли в 10 класс. Нас зачислили в один класс.

Сегодня можно о многом не знать или не понимать, кому как вразумится, но даже в этом послевоенном году была принята гибкая система для всех желающих учиться. Нас с Яковом начали учить с 1 января 1949 года по линейному графику учёбы. Поскольку школа вечерняя в стране была для работающих, занятия в ней начинались с 7 вечера и длились до 12 ночи. Все учащиеся приходили после работы к 7 вечера и уходили за полночь. Меня приняли пока условно как неработающего. В декабре стало холодно, и мою старую шинель решили заменить. На толкучке (рынке) купили мне рыжего цвета пальто в клетку. О, ужас!, - сказала мама и решила перекрасить пальто в чёрный цвет. Купили чёрную краску для ткани на той же толкучке. Разожгли костёр и в большом стиральном корыте красили пальто. После окраски оно оказалось чернильного цвета.

На следующий день мы с Яковом приняли решение идти в горком комсомола для постановки на учёт. Принимал сам первый секретарь. По старшинству первым зашёл я. Где ты бродишь? - спросил меня секретарь, весь в медалях на гимнастёрке. - Мы уже давно получили открепительный талон из Симферопольского горкома и характеристику из совхоза от Кондратьева, а тебя всё нет. Дело в том, - ответил я, - что у нас на участке долго не было названия улицы и номера дома, только неделю назад нашу улицу назвали Новой, а дом под номером 5. Теперь нам выдали паспорта с этим адресом, так что я никуда не исчез. Ладно, - сказал секретарь, -, а работать думаешь где? Не знаю пока, - ответил я. - И я не знаю, куда тебя направить. Вот есть одна работка у директора спецдетдома для бродящих послевоенных детей. Он просит быть у него секретарём, зарплата минимальная, но покатак, а там видно будет. Ну что, согласен? - Да, конечно, у меня нет другого выхода. - Ну, тогда и приходи к нему завтра утром, а я ему позвоню, чтобы он тебя принял. Да ещё рекомендую усики сбрить. Там в детдоме особенные ребята, им это не понравится. И пальто у тебя какое-то чернильное, есть чем заменить? Только уже худая шинель, - ответил я. Ну вот, в ней и иди на работу, - сказал секретарь. - Там режим - ворота закрыты, всё под забором, это на Красной Горке. Да, а ты живёшь на Новой улице, это почти под Акимовкой, но что же, придётся тебе ходить на работу километров 5, если не больше. Желаю успехов! Будь здоров!. С Яковом, как работающим, было всё проще. Мы уже выходили из горкома, когда нас догнала секретарша с просьбой оплатить членские взносы за пропущенные месяцы как неработающих. Это были копейки, и мы с Яковом тут же рассчитались отцовскими деньгами.

Мелитополь. Спецдетдом

(кабинет пятый)

Шёл я на работу в спецдетдом на Красной Горке действительно долго это всё же было не менее пяти километров. Директор спецдетдома Дроздинский встретил меня приветливо и рассказал о моих обязанностях. Первое поручение: Пиши приказ о твоём назначении на должность секретаря: вначале под мою диктовку на отдельном листе бумаги, а затем перепишешь в книгу приказов под номером 69. Я показал директору первичный вариант приказа, и он восхитился моим почерком (что значила довоенная каллиграфия в школе). Здорово ты пишешь, - сказал Дроздинский, - завтра я познакомлю тебя с коллективом и с нашими воспитанниками, такой порядок. Знакомство прошло спокойно, ребята встретили меня, как тогда мне показалось, пытливо. У них не было воспитателей-мужчин, всё женщины. Умный директор заметил реакцию ребят во время нашего знакомства и через неделю моей нудной работы секретарём вдруг предложил: Фёдор, а не мог бы ты взять одну группу на воспитание? Мальчиковую, где всеми ребятами управляет наш единственный воспитанник- десятиклассник Андрей. Ну как? Да я и не знаю, что ответить, Александр Иосифович, - сказал я, - ребята мне понравились. - Ну, тогда решено - пиши приказ о назначении тебя воспитателем 3-ей группы с завтрашнего числа и об освобождении от этой должности Беловой Галины Ивановны и переводе её воспитателем 1-ой девичьей группы. Завтра я тебя представлю ребятам и Андрею во второй половине дня, когда он придёт из школы. Всё, договорились. Так и свершилось моё назначение на первую педагогическую должность. Однако она оказалась не такой лёгкой, как я предполагал, хотя ребята меня приняли нормально, как мне показалось вначале. После назначения директор мне предложил немедленно поступать в Запорожское педучилище заочно. В один из дней во время побудки двое мальчиков не встали с кроватей. Их носы были в крови и в соплях. Оказалось, что Андрей употребил свой приём воспитания строптивых. Ночью была разборка. Двое сказали, что не будут жить в детдоме - убегут. Вот они и не поднялись на построение, и к завтраку. Я оказался в ситуации меж двух огней - одобрить решение Андрея или осудить его это первое, а затем решить, как быть дальше, это второе. Андрей, ты иди в школу, а после занятий поговорим, понял? повысив голос, сказал я. Наступила пауза, молчали ребята, молчал и я. Ребята, знаете что, вы пока полежите, я сейчас принесу кувшин воды, и всё уладим.

Я вымыл ребятам, Вове и Саше, окровавленные носы, но синяки остались. Затем мы несколько минут поговорили, и Вова, и Саша, уже четвероклассники, вдруг снова сказали: А мы всё равно убежим. - Да ладно вам, скажите, куда, и я вам помогу, главное, надо бежать к маме или к папе, а так какой смысл снова на вокзалах жить. Давайте договоримся, я попробую поискать ваших мам, дайте мне только срок, а потом решим, что делать дальше. Хорошо? А теперь завтракать и на учёбу. За два или три месяца поисков нам удалось на основе воспоминаний Саши отыскать его мать. Он вспомнил, где они жили в посёлке под Запорожьем и во время бомбёжки потерялись с мамой. В результате наших поисков мать нашлась, и забрала своего сына. А с Вовой ничего не получилось, так как он вообще был не запорожский, а из Орловской области, но его воспоминания ничего нам не дали вразумительного. Всю эту работу переписки мне поручал директор как бывшему секретарю, я начал протестовать, мол, есть же у вас новый секретарь, вот пусть она это и исполняет. Да ты пойми, Фёдор, она не может, да и бумаги у нас уже нет, пишем на тетрадях, что прикажешь мне делать? - Просите деньги, - ответил я. - Ну, тогда пойдём просить вдвоём. В ГорОНО после моего рассказа, о том, как мы нашли мать одного воспитанника, и заявки директора нам выделили снова кучу тетрадей, а другой бумаги тогда, не знаю, наверное, и не было, и добавили финансирование на канцелярские расходы. Однако заявок от детей, как ни странно, о поиске их родителей становилось всё меньше и меньше. Однажды милиция и органы опекунства в детдом привезли девицу 14 лет, которая сбежала от матери и уже два месяца пряталась и жила на вокзалах Запорожья, Фёдоровки и Мелитополя. Она быстро вошла в коллектив старшей девичьей группы, и там стало спокойно. Позже нам всё-таки удалось выяснить, что не все матери, оставшиеся одинокими после войны, желали найти своих детей. К сожалению, эта девушка Вера была одной из тех нежеланных детей, и она обо всём рассказала своим сверстницам.

Уже в 1949 году всё меньше нам доставляла милиция бездомных детей. При том, контингент их резко изменился. Поступали ребята в основном в возрасте 10 и более лет. Это были очень сложные персонажи, они уже знали и проходили всё, что воспитателям, естественно, не было известно. В первые дни пребывания в детдоме они вели себя весьма корректно, вежливо, и все младшие с упованием смотрели им в глаза. Ребята откармливались, оздоровлялись, некоторые даже лечились по-настоящему в спецотделении больницы, но задумок их никто не знал. Один из них, по кличке Гора, а по имени Гриша, стал в моей группе самым авторитетным парнем, все ребята внимали его рассказам и наставлениям, слушались беспрекословно, выполняя весь нами установленный режим. Ещё в начале своей работы в спецдетдоме я обратил внимание на громадную обустроенную теплицу на территории, недалеко от административного здания. Тогда я не придал этому значения, а несколько позже спросил у директора: Что это за теплица и что там этот человек выращивает? - Да это наш садовник-фанатик решил вырастить у нас лимоны, а ребята помогли ему вырыть землянку на метр глубиной, затем вместе с завхозом надстроили каркас по проекту садовника, застеклили его, подвели туда электролампы, поставили термометры внутри и снаружи. Вот тебе и вся притча. - Да, Александр Иосифович, это всё хорошо, но я не понимаю, почему у нас появился в штатном расписании садовник, когда я работал секретарём, такой должности там не было. - Да, ты прав, и не могло быть, так как у нас деревьев и кустов очень мало для этой должности. Я назначил этого мудрого человека-фанатика, кандидата биологических наук на должность дворника, дабы он смог доказать, что и в наших широтах можно выращивать лимоны. А дети к нему тянутся, во всём помогают. Мне повезло, что я работал с умным педагогом, директором А. И. Дроздинским, многие другие эпизоды в нашей с ним работе вселяли уверенность в том, что я и в дальнейшем буду заниматься воспитанием детей. Теплица притягивала многих воспитанников не только своей загадочностью, и характером человека, который её пестовал. Весь детдом, и прежде всего дети, дождались, когда Степан Романович пригласил ребят на сбор урожая. Теплица была открыта, и дед, как его звали ребята, разрешил собрать лимоны, которых оказалось немало. В этот день весь детдом во главе с директором пил чай с лимоном.

Прошло несколько дней, как у нас случилось ЧП. Когда я пришёл к 7 утра на работу, в моих трёх ребячьих комнатах не оказалось ни одной подушки, ни простыней на кроватях, милиция уже ходила по зданию. Дежурил в ту ночь Степан Романович и честно признался, что уснул, ничего не слышал. Ребята всё спланировали заранее, и, как позже выяснилось, всю операцию спланировал Гора. Ребят, которые не успели уехать с подушками и простынями, милиция собрала уже утром на вокзале и доставила сначала в свой участок. Пятерых мальчишек засекли в Джанкое, а Гора ушёл. Подушки перьевые тогда стоили дорого, равно как и простыни. Ребятам удалось реализовать 4 подушки и 7 простыней. Все деньги собрал Гора. Через день по просьбе директора всех ребят вернули в детдом из изолятора, и они отъедались за ужином, просили добавки. Однажды я предложил директору идею - для разрядки напряжения провести военную игру с воспитанниками вне детдома. Ты что? Это же рискованно побегами, а жители что запоют? Я в деталях рассказал директору об идее игры, и он согласился, но при условии, что предупредит весь город о том, что мы проводим военизированное учение. И к этому времени уже вернулся с повинной Гриша-Гора. Именно его я назначил командиром батальона при условии, чтоб во время боёв не погиб (не убежал) ни один солдат. Сформировали четыре взвода, в каждом по 25 бойцов мальчишек и девчонок. Два взвода 1 роты были белыми с пришитыми на спине бумажными крылышками, а два других, 2 рота, с голубыми. На общей линейке я, в присутствии директора, делал инструктаж о их поведении в городе. Были определены микрорайоны для белых и голубых, о них был осведомлён только командир батальона Гриша. Я предоставил ему слово. Гриша скомандовал Смирно, затем Вольно и произнёс: Белые идут по улице Карла Либкнехта до развилки на Пушкинскую, там разбиваются на отделения по 5-10 человек и идут по улицам и переулкам навстречу противнику. Голубые будут находиться в районе Привокзальной улицы и Нового Мелитополя. Они также осведомлены о вашей дислокации. Действуйте! Сбор в детдоме в 7 вечера. Всем ребятам был выдан сухой паёк на завтрак и на обед, и по тревоге мы разбудили их в 6 утра. Каждый взвод ушёл в своём направлении, а командир батальона ходил по всем улицам и переулкам, наблюдая за боевыми встречами двух противоборствующих отрядов, и записывал в блокнот всё, что смог увидеть во встречах противников. Местные жители не могли вначале понять, что происходит: мальчишки и девчонки дерутся на улицах, срывают какие-то бумажные лепестки друг с друга. Некоторые сообщали в милицию, где их успокаивали, что это игра детдома, другие замыкали ворота и уходили в дом. Как бы там ни было, а игра состоялась. Все воспитанники вернулись домой. На общей линейке Гриша подвёл итоги игры, и по его записям, и по пересчёту оставшихся белых ленточек из тетрадей в клеточку и голубых из обёрточной бумаги получилось, что победила 2-я рота. Всех ребят пригласили на ужин, который был более активным, чем обычно, а роте-победителю повар Николай преподнёс три больших коржа - торта (если их можно так назвать), накрытых толстым слоем повидла. Ребята 2-й роты разрезали торт на кусочки и вначале, как победители, ели сами, а затем стали угощать противников 1-й роты. Воспитательная цель игры была достигнута, и директор Дроздинский приказом объявил группе воспитанников благодарность. На этом событии в жизни и работе моей в спецдетдоме и закончилась моя первая педагогическая практика. Надо было готовиться к экзаменам на аттестат зрелости в вечерней школе и поступлению в институт.

Воспитатель спецдетдома Штыкало Фёдор с воспитанниками и персоналом. 1949 год, г. Мелитополь

Мои, уже изношенные, ботинки, на которых мною была заменена подошва из автомобильной покрышки, больше не понадобились. Мы купили на толкучке новые, прочные немецкие из яловой кожи, и я ходил в них долгое время уже в студенческие годы. Когда мы с братом Яковом сдавали выпускные экзамены за 10 класс, меня больше всего волновала математика. Преподаватель математики настолько был увлечён предметом, что иногда он писал мелом на доске задачи вне программы. Никто из класса не мог сообразить, как решить эту задачу. Тогда он приглашал к доске Якова, и они вместе мудрили над её решением целый урок. Весь класс спал на партах и просыпался после звонка. Учитель и Яков, оба испачканные мелом, с удовлетворением сообщали нам, что они всё-таки решили эту задачу. Перепишите, пожалуйста, - просил учитель, - в свои тетради решение этой задачи. Это может вам пригодиться на экзамене. Сдавали выпускные экзамены нормально и спокойно, а по математике в критический момент мне помог Яков, так как мы сидели за одной партой. Он мне шепнул: Вернись ко второй строчке и заново пересчитай. Я так и поступил - и всё получилось. У него был один вариант, у меня другой. Яков решил две задачи за полчаса, сдал работу комиссии и сидел молча, а я ещё пыхтел. Наконец-то он вновь прошептал: Нормально, правда не совсем, но сдавай работу. Прозвенел звонок. Экзамен окончен. Благо, при поступлении в институт на филологический факультет математики не было.

После получения аттестатов об окончании 10 класса директор детдома Дроздинский сказал мне: Ну что, Фёдор, жалко мне с тобой расставаться, но что произошло, то уже неизбежно. Поздравляю тебя с получением среднего образования с наставлением получения педагогического. С педучилищем тебе придётся расстаться, так как рядом институт. В школе 6 и её вечернем отделении волей судьбы директрисой была тоже Дроздинская жена моего директора детдома. Она-то и вручала нам аттестаты зрелости. После торжественной церемонии был разрешен выпускной вечер ребят-вечерников и выпускников дневной школы, в основном девочек. Тогда в тот вечер во время танцев я познакомился с одной из выпускниц по имени Нина. Никто не мог предвидеть тогда, что мы встретимся с Ниной Васильевой вновь, но уже в институте.

Но всё же наиболее трогательным было расставание с детдомом, его детьми, уже моими родными воспитанниками и коллективом воспитателей, рабочими кухни и техперсоналом. Директор Дроздинский это особая статья моей жизни. Помню его как наставника, попечителя, талантливейшего педагога. Именно он держал меня в должности секретаря с целью вырастить из меня воспитателя, нарушая тем самым административные каноны. Я признателен и благодарен ему как руководителю и педагогу сложнейшего педучреждения до сих пор. Расставался я с коллективом, где проработал, по сути, два года с грустинкой, с каким-то непонятным чувством познания и потери, утраты и приобретения. На прощание нас сфотографировал ученик 10 класса Андрей с группой воспитанников и воспитателей. Фото сохранилось. На следующий день, к обоюдной радости и удовлетворению мамы и отца, я явился к основному зданию института ознакомиться с расписанием приёмных экзаменов.

Пединститут

В те 50-е годы прошлого века институт занимал несколько зданий в городе. Основное здание института было разрушено в годы ВОВ, поэтому временно Главный корпус, где находились в основном все учебные аудитории и администрация, расположен был на ул. Ленина, 20. В XIX веке в этом здании была гимназия для привилегированных жителей города, затем после 1920 года педкурсы по подготовке учителей для обучения неграмотных людей.

Кроме главного корпуса было ещё одно прилегающее здание, где был оборудован спортзал института. Это здание очевидно, ранее принадлежало какой-то церкви. Помещение приёмной комиссии находилось в главном корпусе. По расписанию сдача всех четырёх экзаменов была определена за 12 дней августа 1950 года. Первым экзаменом было сочинение, затем литература, история, и последний иностранный язык. Это был самый страшный и тяжёлый для многих ребят за исключением выпускников дневных школ, которым от роду 17-18 лет.

Перед сдачей экзамена летом 1950 года, родители обратили внимание, что вся одежда у нас износилась, у меня заштопанные штаны на коленках, а Яков ходил в своей форменной одежде индустриального техникума г. Прокопьевска. Так в ней он и поступал в МИМЭСХ - институт механизации сельского хозяйства. Мне же на той же толкучке купили чёрные флотские брюки, и в них я уже без позора ходил перед экзаменами на консультации. Со сдачей экзаменов: язык, литература, история - всё было нормально, а на немецком получилось даже романтично.

Преподаватель, очень пожилая женщина, наша советская немка по национальности, конечно же, знала свой родной язык, естественно, много лучше, чем её студенты и выпускники. Преподаватель дала мне лист с текстом на немецком языке и предложила перевести его на русский. Я угадал несколько слов и потом замкнулся. Она положила передо мной словарь в помощь, и я долго составлял смысл этого предложения и наугад огласил его. Да, это примерно так, но не совсем. Скажите, вы были на войне? Да, сказал я, несколько месяцев. А фашистов видели? Да. В касках. А стреляли? Да, ответил я, стрелял из винтовки по каскам из окопов. Ну, хорошо, закончим эту тему, - сказала преподаватель, - перейдём к устным упражнениям. Как бы вы перевели с русского на немецкий: два мальчика играли в саду? Вот это я знал ещё из Богоруслана, где оставшаяся учительница-немка Володина, жена председателя поссовета учила нас языку в 7 классе. Цвай киндер шпилен ин ди гартен, - ответил я. О, как хорошо, мы с вами и дальше будем учиться этому языку, я ставлю вам положительную оценку, приходите на мои занятия. Однако случилось то, чего никто в институте не ожидал: вскоре эта обаятельная, умная старушенция ушла из жизни, и нас перевели на изучение английского к преподавателю Кисельгофу.

Началась наша студенческая жизнь, как-то незаметно, но сразу же стала бурной, активной, и, как мне кажется сегодня, всему задавала ритм наша группа русского языка и литературы филологического факультета. В группе оказалось немало талантливых ребят, уже познавших, что на самом деле война, и борьба за жизнь. Многие в институте ходили на занятия ещё в военных шинелях. Само собой получилось так, что в группе определился костяк института. Олег Есипенко создал драмкружок, который вскоре стал, по сути, театром. Давид Гордон, Штыкало и Соломон Беленький начали выпускать стенгазеты, в которых публиковались критические материалы на нерадивых студентов, служащий персонал института и даже некоторых преподавателей. Я рисовал по памяти героев не карикатурно, а похожими, не всегда это удавалось, но все узнавали их, и они себя тоже. Газета-капустник состояла из двух форматных листов ватмана. Работали мы по её созданию у нас в доме, на большом столе. Давид писал критические и сатирические комментарии, а Соломон - лирические. Иногда не совсем здорово получалось, но выпуска газеты ждали все: не только студенты, но и преподаватели, а нам же надо было ещё и учиться. Поэтому были нередко, и длительные перерывы в выпуске стенгазеты. Однажды, уже поздним вечером, когда мы трое захохотали над содеянным на листе бумаги, к нам зашёл мой отец и произнёс: Ребята, вы что, готовите очередную ленинскую Искру? Не совсем, но похоже, ответил я. Ну-ну, ответил отец, доиграетесь. Лучше к занятиям готовьтесь. Рекомендую.

Наша жизнь в постоянных заботах и проблемах продолжалась и казалась нам счастливой по сравнению с уже прожитой. Главное, наверное, было в том, что нас окружали и радовались каждому своему маленькому счастью люди: соседи, друзья по учёбе. Было тогда, в те годы, такое время, что люди радовались, наверное, просто так: при встрече друг с другом, при обмене мнениями (которые нередко совпадали), а о любви с первого взгляда и говорить было нечего. Это случалось так часто, что свадьбы гремели через два-три двора. Говорили тогда, что ребята созрели после войны. Но через год-два всё затихло, и никто не знал, где и чья свадьба.

Случилось, что уже в конце обучения на 1-м курсе (это было где-то в марте-апреле 1951 года) меня избрали членом комитета комсомола института. В то время много было у нас комсомольских разборок на заседаниях комитета, и большинство из них, как я помню, касалось проблем любви и её последствий. Мы, дурачьё, члены комитета комсомола, нередко принимали чрезвычайные по тем временам решения: исключение из рядов комсомола. Однажды по одному разбору дела я обратился к секретарю парткома института Чернову Е.М. Он внимательно меня выслушал и вдруг произнёс для меня ошеломляющие слова: Ты понимаешь, у меня самого такая ситуация. Я не хочу терять фронтовой партбилет и поступлю, как всегда, честно. Понял? Решайте сами. Комитет комсомола принял на этот раз правильное решение - отпустил двух заблудившихся студентов на свободу. И у них все решилось само собой. Прошло время, пролетели летние каникулы, но в институт тянуло. Я несколько раз заходил в комитет, комнату комсомола, но никого не заставал там.

В этот же период времени меня захлестнула идея отца строить дом. Поскольку у меня уже был опыт кладки печей, изготовления различных кузнечных изделий, создания лодки-долблёнки из цельного бревна, познания других ремёсел, я поддержал желание отца, и всю свою энергию я отдал стройке дома. Мы возвели его быстро.

Мне приходилось после занятий в институте при свете подвесной лампочки обрубать и очищать привезённые отцом кирпичи. от разрушенного цеха из кладки XVIII века. И это было очень сложно. Топоры, которыми я удалял древний раствор, тупились через час, и их снова надо было точить на ручном точиле - массивном круглом граните в корыте с водой. Одной рукой я крутил точило, другой держал на заточку топор. Чистил я кирпичи три или четыре вечера и ночи. Брата Якова задача была в том, чтобы кирпичи складывать по периметру стен будущего дома: целые кирпичи отдельно, половинки и битые - отдельно. Параллельно с нашей работой возводились стены. Дом, по сути, уже стоял. Стены в 50 сантиметров толщиной и 3 метра высотой. Он был сооружён из глины от вырытого колодца и золотистой соломы. Месили глину с соломой один наёмный рабочий и две женщины: племянница отца и её подруга. Отец платил им очень щедро по тем временам, а мама хорошо кормила девчат. Незамужние девицы несколько позже появились к нам во двор в шикарных крепдешиновых платьях и новейших туфельках на каблуках в 4 сантиметра. Мама Женя радушно их приветствовала и на летней беседке всё от них узнала. Полина - племянница отца, выходила замуж, а её подругу обхаживал жених. Все всему радовались и желали друг другу успехов. Но будни, как всегда, наступали с рассветом. После завтрака: каши и чая с абрикосами или яичницы (у нас уже было десять курочек во дворе) отец проводил планёрку. Всё, ребята, сегодня отдых, идите учиться, а я на работу. Завтра придёт каменщик личковать кирпичом дом, а я после работы займусь пристройкой террасы для входа в дом. Под террасой будет подвал. Я найму рабочих, и они это сделают без вас. Как строить крышу дома, будем решать в конце сентября. Так всё по плану и получилось. В конце сентября накрыли крышу, а к 7 ноября переселились из времянки в дом. Я написал тогда на фронтоне надпись: 1953 год.

Первый родительский дом в г. Мелитополь до 1956 года

Как обычно в сентябре начались занятия в институте. Встречи со студентами, особенно по группе, были радостными. Говорили всё и все одновременно, ничего понять было нельзя. Все рассказывали друг другу о своих приключениях на каникулах. В эти дни у нас в группе вдруг появился ранее избранный председатель студенческого профкома Олег Боянович и произнёс: На всех факультетах, почти во всех группах уже избраны старосты групп. Только вашу группу никак не соберёшь в полном составе. Давайте же сегодня и изберём старосту. Какие есть предложения? Надо, чтобы человек был свободен от семейных забот и был заботливым и внимательным к своим сокурсникам. Так это же Васильева, вдруг произнёс Гарри Попков, она у нас в спортзале самая внимательная: когда кто упал, она тут как тут, чем тебе помочь? За Васильеву Нину проголосовала вся группа, а в заключение Олег Боянович дал ей наказ: Чтобы во время получения стипендии все платили взносы. Поняла? Следи.

Студенческая жизнь шла своим чередом. Всё в жизни нашей было спокойно. Но вдруг, в конце сентября 1953 года, по рекомендации парткома, была созвана конференция комсомольской организации института. Секретарь комитета комсомола написал заявление о своей отставке. Он был комиссаром в годы войны, потерял много друзей и крови от ранений. В 1949 году в 28-летнем возрасте поступил в институт, и его избрали секретарём комитета комсомола института. Сергей, как мы его звали, был незаурядным, при этом простым парнем и всегда благодарил собеседника за взаимопонимание.

Но вот было принято решение об отставке. Сергей всем нам сказал: Ребята, мне надо уже уходить, силы не те, извините меня, я не прощаюсь и говорю вам до свидания. Сергей надолго лёг в больницу - сказались былые ранения. Парторг Чернов до выборного общеинститутского собрания временно назначил исполняющей обязанности секретарём комитета комсомола Чаплыгину Елену.

В нашей студенческой жизни ничего не изменилось, кроме того, что старостой нашей группы избрали Васильеву Нину. В группе все восхищались лекциями преподавателя литературы А. Я. Хитрова и очень не любили философию Передерия И. К. Олег Есипенко задумал ставить пьесу Женитьба и подбирал артистов на все роли с разных факультетов. Из нашей группы он выбрал лишь одну Аду Фиалко. Постановка удалась - все студенты и преподаватели были искренне в восторге и с благодарностью поздравляли исполнителей ролей и режиссёра. Наша группа филологического факультета оказалась в институте самой ведущей и талантливой. Один только Коляда, который всё спорил с преподавателем Ганичем И. И. на лекциях русского языка, слыл уже в студенческие годы ученым сотрудником. А Элла Попкова отличилась выставкой своих графических рисунков и акварелей, которыми все восхищались: студенты и преподаватели. Соломон Беленький поразил всех своими стихами в стенгазете факультета и в городской газете. Гарик Попков (муж Эллы) прославил институт по спортивным достижениям: прыжкам в высоту, по тем временам он превзошёл городские и даже областные рекорды.

Общее комсомольское собрание было назначено парткомом института на 5 октября. В актовом зале было не продохнуть. Зал вмещал не более трёхсот человек, а почти 70 % студентов были комсомольцами. С четырёх факультетов была делегирована большая часть комсомольцев. Поэтому многие ребята в основном стояли. Секретарь парткома Е. И. Чернов открыл общее собрание и объявил: Сегодня и сейчас мы должны выбрать секретаря комитета комсомола института. У кого есть предложения?. Зал затих. Потом кто-то робко и тихо сказал: Давайте изберём члена комитета Штыкало. А что ты так тихо? спросил Чернов. Ты кто?. Я студент Коляда, уже громче ответил Иван. Я всегда знаю, что говорю, а тихо потому, что начнут орать о других. Какие ещё предложения у вас, ребята? переспросил парторг. Ребята стали поднимать руки и просили слова. Выступило несколько человек. Говорили некоторые во славу кандидату, и были предложения о других кандидатурах. Тогда Чернов Е. И. принял такое решение Тайно голосовать мы не будем. Я буду называть имена предложенных других кандидатур и голосовать будем поднятием рук. Получилось, как и получилось, за некоторых кандидатур было по 5-7 голосов, а за одну сам выдвиженец это был конфуз. Да какие ещё предложения могут быть, - выступил один из студентов биофака, - когда мой друг Серёга мне сказал, что если что, то голосуйте за Штыкало - он парень надёжный. Итак, - резюмировал Чернов - других предложений нет. Тогда я озвучу некоторые штрихи из жизни кандидата. Парторгом была дана характеристика моей жизни и работы во время войны и после неё до поступления в институт. Чернов упомянул, что в годы войны в конце 1943 года я был сыном полка артиллерийской части, а до поступления в институт два года работал воспитателем спецдетдома. Избрали меня единогласно. Работы прибавилось.

Секретарь комитета комсомола

(кабинет шестой)

В ноябре 1952 года я был избран на городской конференции делегатом VII областной конференции комсомола. В Запорожье меня провожали члены комитета комсомола, и, как всегда, напутствовал меня Е. И. Чернов, наш парторг. Делегация от г. Мелитополь состояла из пяти человек: первый секретарь горкома, секретарь комитета комсомола машзавода, рабочая литейного завода, студентка института механизации и я. Ехали мы до Запорожья в плацкартном вагоне, но в разных купе. Секретарь горкома вскоре всех рассадил, и мы все оказались в одном купе кроме самого секретаря. Он оставался в своём купе на своём месте. Но всю дневную дорогу он был с нами и говорил-говорил, а между тем, как я заметил, все пытался познать нас. В отношении девушек это ему удалось блестяще. Все они рассказали о себе всё и даже больше. А вот секретарь комитета комсомола машзавода, парень на год старше меня, стал для секретаря загадкой. Почти в этой категории оказался и я.

Где-то уже далеко за станцией Фёдоровка секретарь Горкома вдруг спросил: Ну, кто из вас намерен, имеет желание выступить на областной конференции с критикой и предложениями о жизни комсомола?. Все вначале промолчали, пожали плечами. А потом вдруг студентка института механизации сказала: А я бы могла рассказать о всех тяготах нашей студенческой жизни, но зачем это всей области слушать, мне будет стыдно. - Да, ты права, Лиза, давай всё рассказывай нам, я запомню. Ведь мне всё равно дадут слово выступить на конференции.

И тут все поочередно стали высказывать секретарю свои предложения для его выступления. В это время кондукторша вагона в военной форме, что напомнило мне 1941 и 1944 годы, принесла нам горячий чай и сказала: Платите сразу, а то тут многие пьют чай и высаживаются бесплатно. Сколько с нас за пять стаканов? - спросил секретарь горкома. Да, всего с вас по 50 копеек за стакан и чай сладкий. Секретарь горкома расплатился за всех нас. Но кондукторша продолжала своё напутствие: Если ещё захотите чаю, я принесу, но не вздумайте пить водку, а то позову милицию. Было у нас тут событие в октябре, три недели назад ехали сельхозники, комбайнёры и доярки, тоже на слёт, и напились так, что утром я их будила моим треугольным ключом от дверей. Какие итоги урожая они там подводили, я не знаю, но они всё равно хорошие ребята, урожай большой собрали, и мне подарили вот этот серебряный крестик.

На вокзале в Запорожье нас встречали и на автобусе полуторковом отвезли в гостиницу, построенную пленными немцами. Она уже полностью была готова к сдаче, но в комнатах ещё не было обоев. Так мы и распределились в номера на троих с цементными стенами. Мы познакомились: рядом со мной был секретарь Бердянского пединститута, а за ним секретарь комитета Приазовского рыбколхоза. Заседание конференции открылось музыкальной композицией фронтовых мелодий. Затем первый секретарь обкома комсомола Андросов приветствовал всех делегатов и предложил избрать президиум конференции. Слово для состава президиума предоставили секретарю обкома комсомола по делам детей и молодёжи Балясной Л. К. Она предложила список кандидатур. Решение было единогласным.

В основном конференция прошла, как я бы сказал сегодня здорово, а в те годы вообще блестяще. Выступающие комсомольцы наговорили столько критики в адрес разных организаций и учреждений, что обкому партии было над чем задуматься. Сельхозтехники ратовали за то, что надоело пахать на ЧТЗ, и когда уже перестанут выпускать ХТЗ-5, ещё ленинский трактор. А довоенные комбайны Коммунар до сих пор теряют до 15-20% зерна в полях. Наш секретарь горкома выступил не совсем удачно. Вначале, правда, когда говорил о достижениях заводов, все слушали с удовольствием. И вдруг он вспомнил о наставлении в вагоне студентки сельхозинститута и ляпнул: Есть у нас, правда, и проблемы, например, с бытом студентов сельхозинститута. Тут его резко прервал первый секретарь Обкома партии Гаевой Антон Антонович: Стоп, товарищ, как вас там, Колесниченко, зачем вы нам здесь рассказываете о ваших заботах? Есть проблемы - так и решайте их у себя дома. Вы что считаете, что кто-то из секретарей обкома комсомола или я лично будет решать проблемы студентов вашего сельхозинститута? Тем более, пока вы вернётесь с конференции, они уже будут решены, директор института меня услышал.

Первый секретарь Запорожского обкома партии был назначен после Л. И. Брежнева, которого направил ЦК партии первым секретарём ЦК компартии Молдавии. Новый секретарь был тогда молодым брюнетом и на заключительном приёме делегатов конференции умело танцевал вальс с секретарём обкома комсомола Балясной Л. К. и другими девушками, и делегатами конференции. Но самой грациозной красоты с её косой была Любовь Балясная. На приёме в заключении конференции нас угощали бутербродами с вкусной колбасой и квашеной капустой. На обратном пути в поезде Я познакомился с семьёй москвичей, которые ехали на отдых в Крым, похвастался им, что в Запорожье я купил алюминиевый электрочайник в подарок маме, и лёг на верхнюю полку до утра. После конференции пошли отчёты на факультетах и зачёты преподавателям.

Здесь уместно вспомнить ещё об одном здании биофака. Но, к сожалению, за всю свою студенческую жизнь, я так и не смог увидеть это здание, а главные достижения биологов творились на отдалённом земельном участке. Только через много лет, когда я работал в Крыму и в период отпуска навещал отца и маму, я посетил по приглашению ректора института (тогда Тоцкого И. Н.) участок земельный, где проводились всяческие исследования и эксперименты незаурядных учёных мужей, а больше женщин, которые творили чудеса на малом чернозёме. Я увидел помидоры, каждый из которых весил полкилограмма, белые сахарные черешни, и совершенно маленькие, как палец, огурцы, которые отличались ароматным вкусом, знаменитые мелитопольские арбузы. И это всё создавалось талантом биологов-селекционеров нашего института. Некоторые их них не имели тогда учёных степеней, но они заслуживали их. Однажды, уже на коллегии Министерства просвещения СССР, я обратился к министру и к коллегам с предложением подумать о том, что в наших пединститутах творят на местах современные Циолковские, Мичурины и многие другие, достигающие в своих исследованиях необычных результатов. Коллегия и министр поручили: Управлению высшей школы, персонально В. К. Розову изучить проблему и доложить на коллегии в месячный срок. Получилось всё хорошо. Некоторые селекционеры биофаков получили звание кандидатов наук, а два профессора звание доктора наук. И это было в пединститутах всей страны, где талантливые преподаватели разных дисциплин получали звание кандидат наук и другие степени. Ранее, до этого оглашенного периода о пединститутах как учебных заведениях другого порядка долгие годы никто из талантливых педагогов не получал званий и учёных степеней. Ну, вот так получилось, что мне удалось убедить разумных коллег решить эту проблему. Но в 50-е годы все преподаватели, многие без учёных званий, передавали студентам истинные знания по своему предмету. Каждый из них настолько был заинтересован в передаче своих знаний нам, студентам, что некоторые даже откровенно обращались к аудитории. Может быть, ребята, я не о том говорю вам? Так скажите об этом вслух! - однажды обратился к нам А. Я. Хитров, преподаватель классики современной русской литературы. Тогда институт, в котором я получил высшее образование, а точнее высочайшее, потому что нам преподавали с душой, в нас вселяли, вбивали эти знания. И многие наши преподаватели в те годы сами искали, добывали эти знания для того, чтобы нам их передать. И это было опережающим в нашем обучении.

В этот период после успешной сдачи зачётов по основным предметам мне ректорат (совет) назначил Сталинскую стипендию единственную в институте. Она составляла тогда 750 рублей. Это, по сути, зарплата инженера завода по тем временам.

В те годы уже на 2-3 курсе студенты-мужики, которые ходили зимой на занятия в шинелях, влюблялись в уже созревших на выданье девушек. Среди них в нашей группе Давид Гордон, который ходил в морской шинели, а я - в солдатской. И это потому, что в институте и на других факультетах тогда было много ребят 26-27-летнего возраста. Вполне естественно, что было немало искромётных любовей, и, нередко стабильных, настоящих браков, как у Гарри Попкова и его Аллы.

Однажды совершенно невидящий преподаватель старорусской литературы Тутов Л. К. сказал: Как я рад, что вся аудитория наконец-то собрались, чтобы меня слушать, если хотите. Надеюсь, серии Тарзана уже закончились? Теперь вам придётся нагонять упущенное, но не я в этом повинен. Всё учтём на зачётах. А теперь вот что, - продолжил Леонид Константинович, - студентка Алла Попкова плохо себя чувствует, ей немедленно надо идти домой, а может быть, и в поликлинику. И это произнёс совершенно слепой человек. Как же он почувствовал, что Алла была беременна, Наша группа хором извинилась перед преподавателем за побеги на Тарзана. Аллу увезли на скорой помощи. Лекция профессора Тутова Л. К. всем нам очень понравилась.

Был ещё, наверное, наиболее значимый период в моей студенческой жизни, когда в 1953 году было опубликовано в газете Правда сообщение Правительства СССР о враждебной деятельности группы врачей еврейской национальности, которые покушались на жизнь самого И. В. Сталина. В институте было очень неспокойно. Некоторые студенты, русские и украинцы, стали как бы не уважать своих сокурсников еврейской национальности, предлагали уйти из института и т. п. Парторг Е. И. Чернов зашёл ко мне в кабинет, а мы заседали. Ну что, ребята, - сказал он, - надо поговорить с секретарём, можно перенести ваше заседание на завтра. Как, не возражаете? Все члены комитета комсомола института сразу же ретировались. Все знали Чернова Е. И. Мы остались один на один.

Ты знаешь, Фёдор, я только что провёл заседание парткома, у нас в институте коммунистов всего около 90 членов, а у тебя целая армия комсомольцев. Как нам быть в этой ситуации? У тебя в команде есть евреи по национальности?. Да, есть одна в комитете, довольно активная студентка, ответил я. А ты подумал, что делать?, продолжил он. Давай думать вместе. Кроме того, у меня, Евгений Иванович, есть два настоящих друга-еврея Гордон и Беленький. А у вас в парткоме, задал я Евгению Ивановичу вопрос, есть евреи? Да, ответил он, преданная коммунистка. Ну и что будем делать? вновь спросил он. Не знаю, ответил я. Парторг вдруг прояснился и сказал: Ты знаешь, мне наш беспартийный ректор Янковский посоветовал: Не суетитесь, не принимайте резких решений, ведь речь о врачах, а не о педагогах, поэтому пусть идет всё своим чередом, а врачей только тех, что в газетах, осуждайте ради бога, а других не трогайте. На мудрых советах ректора так и порешили. Послезавтра, - сказал Чернов, - посоветуй комсоргам провести факультетские собрания с осуждением еврейских имён, только тех, чей список опубликован в Правде и не более, понял?. - Да, понял я всё, Евгений Иванович. - Ну и хорошо. Будь здоров! О, а время уже ночное, как ты дойдёшь? Я рядом, может, ко мне, переночуешь?. - Да нет, спасибо, Евгений Иванович. Я тоже рядом, к невесте Нине. Возможно, там и заночую. Во как! - ответил Чернов. Это та, что с нами хлопок собирала?, - Да, это она. Расстались мы уже за полночь, а мне надо было думать о собраниях и о выступлениях на них, чтобы не ранить, не задеть души комсомольцев еврейской национальности. на душе было неспокойно. Собрания прошли на комсомольском уровне. Врачей, обозначенных в газетах, мы осудили, и на этом всё и закончилось.

Однако, в студенческой группе, где я учился, наступило какое-то затишье, подавленное состояние. Его, конечно же, кто- то спровоцировал. Я досидел молча до конца пары, а в перерыве спросил: Комсорг, что у нас такое грустное настроение? Да всё нормально, Фёдор, вот только старосту группы Нину Васильеву жалко, она попросила её не переизбирать, так как она выходит замуж. Ну и не надо её переизбирать, ишь что надумала, ведь замуж выходит за меня.

Староста 1-й группы русского языка филфака в 1951 году

Реакция нашей группы в 11-й аудитории была соответствующей: все кричали ура! и требовали горько. Хорошо, что на следующую лекцию пришел А. Я. Хитров, который увидел многочисленные поцелуи подруг Нины Васильевой и произнёс: Штыкало, пойдем покурим. Студенты нашей группы уже привыкли к причудам Александра Яковлевича. Благо, курилка всегда была рядом, на первом этаже лестницы. Федор, спросил он, ну и что ты об этой еврейской сенсации думаешь? Да ничего, ответил я, это пройдёт, кажется, как наш табачный дым, но осадок останется. Меня больше волнует моя женитьба. Я так и знал, но не мог понять, когда, сказал Хитров. Ну идём в аудиторию, а то мало ли что студенты выкинут. После перекура Александр Яковлевич, как всегда, ставил перед нами загадку, именно для того, чтобы мы её разгадали, то есть прочли. На этот раз он произнёс: Я прошу вас ответить на простой, ещё школьный вопрос: Кто был прав: Онегин или Татьяна Ларина? Кто прав, что здесь важно в их отношениях? Сегодня отвечать не надо, подумайте, ошибок может и не быть. А теперь перейдём к теме нашей лекции. Я вот думаю: почему Л. Н. Толстой ушёл из усадьбы паломником. Почему Достоевский писал о трагедиях жизни людей? А Тургенев о красоте Руси и о любви? И всё это XIX век нашей русской могучей литературы. Вот сегодня и буду вести речь об этом. Конечно же, его лекция была изумительной. Вот и получается, что не всё происходило в кабинете секретаря комитета комсомола института. А на самом деле, в бурной студенческой жизни. В кабинет мы собирались лишь на какие-то экстренные или неординарные заседания. Да и сам кабинет представлял собой комнату в 28 квадратных метров, 3 метра шириной, а остальное в длину стола, для ребят, членов комитета. Ещё одна особенность этого моего шестого кабинета состояла в том, что он был ещё и кабинетом председателя студенческого профкома, который возглавлял Олег Боянович. Нам предложил замдиректора по хозчасти Соркин разъединиться. Но какому-то комитету предлагалось помещение в подвале. Никто из нас не согласился на такой вариант, и мы вместе с Олегом Бояновичем так и проработали сообща до окончания учёбы в институте.

Смерть И. В. Сталина

5 марта 1953 года умер И. В. Сталин. Об этом нам сообщил мой отец, который слушал передачу по радио с самого утра. Отец разбудил всех спящих студентов (а в тот период нас было четверо) меня, Якова, Юру Щекочикина, Тихона Евсюкова. Срочно одевайтесь, - тут же приказал отец, - и немедленно на учебу. До Акимовской едем на моей пролётке, а дальше идите пешком в свои институты. Когда мы выехали с улицы на этой пролётке, люди выходили из домов и рыдали. Мы подъехали уже к улице Вакуленчука. Вдруг люди стали кричать: Начальство едет. Это они виноваты. И другое: А может быть, из КГБ? В те 50-е годы, когда пленные немцы построили асфальтированную дорогу Москва - Симферополь, много на ней было происшествий из-за необычного явления для города. Большое городское начальство ездило на автомобилях, а рангом пониже - на лошадях: директор садстанции, мой отец, главбух водочного завода. Это и было начальство.

Отец распорядился: Всем разбегаться и идти пешком. Кучеру очумевшей лошади приказал ехать в хозяйство на конюшню. Когда я дошёл до института, меня на пороге уже встретил парторг Чернов (это было где-то около 8 часов утра). Рядом с парторгом стоял при входе ректор Б. Янковский. Парторг сказал: Готовь комсомольское собрание, а я партком. Слушайте сообщения по радио и определяйте ход собрания. Директор Янковский вдруг приказал прибежавшему заму по хозяйству Борису Сорокину: Обеспечьте актовый зал и все аудитории для свободных высказываний студентов и преподавателей. Понял?.

К началу занятий, в 9 часов утра, собрались почти все студенты и преподаватели. Директор института ушёл в свой кабинет и приказал секретарю, чтобы его не тревожили. Если только по особому случаю. Все, естественно, наивные студенты, да и преподаватели, думали, что он переживал смерть Сталина по-своему. А он так, по-своему, и переживал её. Парторг Чернов Е. И. зашёл к нему и сообщил, что собирается митинг, а не собрание, и наши аудитории не позволяют всех разместить. Соображайте, - ответил директор. - Соберите всех во внутреннем дворе и проведите мероприятие. А вы? - спросил парторг. Увольте, батенька, у меня на этот счёт своё мнение, оно у меня на теле и в мозгах, я не появлюсь. Скажите, что я болен, пережить не могу, наконец, - закричал он. Чернов взял всю команду на себя. Митинг прошёл траурно, но Чернов призвал всех к бдительности, не расслабляться и завтра по разнарядке всем студентам и преподавателям идти на предприятия города с готовностью выступить с соболезнованием по поводу трагического события с призывом, что все мы продолжим заветы товарища Сталина. Всем понятно. Меня направили на машиностроительный завод. В громадном, по тем временам, сборочном цехе я выступал дважды: перед ночной сменой уходящих, и дневной - приходящих рабочих, без микрофона, и надорвал голос. Перестал даже шептать. Парторг завода закончил мою речь, мне сказал: Комсорг, иди домой, лечись, а, когда заговоришь, приди к нам на завод ещё.

Лечила меня мама всякими отварами, по рекомендации соседей, но голос не появлялся. В те дни к нам во двор зашла Вера, соседка по улице, дочь семьи Емцевых - главного бухгалтера садстанции. Она тогда уже окончила медучилище и работала медсестрой в 1-й городской больнице. Вера была очень симпатичной девушкой, ей было уже за двадцать, и она отличалась от сверстниц в одежде не скромностью, как мне казалось, а более всех своих подруг внешней шикарностью по тем временам одежды. Всё на ней было надето необычное, и в то же время, конечно же, красивое. Все соседки, судача с мамой, пророчили её мне в жёны, и мама нередко мне намекала об этом. Однако, никто ещё не знал о принятом мною решении - уже избранной Нине, и только.

Вера предложила маме подготовленный в больнице какой-то раствор и таблетки для восстановления моего голоса. Мама пригласила её в дом и попросила: А ты сама и передай ему. Да нет, - ответила Вера, - как-нибудь в другой раз. Именно лекарство, предложенное Верой, и помогло мне. Через неделю я был уже в институте и провёл назревшее заседание комитета комсомола.

В конце марта 1953 года меня на бюро парткома института приняли в ВКП(б), а в апреле этого же года на бюро Горкома партии мне вручили партийный билет, который хранится у меня до сих пор. Много было событий в этот период в нашей жизни. Прежде всех в доме меня поздравил с вступлением в партию отец. При этом он сказал: Теперь будь очень внимательным. К чему? - переспросил я. - Да ко всему, что и кто тебя окружает, к жизни, к работе, понял?. - Нет, но да, - ответил я. Ну и хорошо, - сказал отец. Мама отреагировала на моё вступление в ВКП(б) по-своему мудрёно: С одним большевиком не могу управиться, а теперь уже два, и что прикажете мне делать?. Но мама тогда даже не подозревала, что её младший сын Яков, студент института механизации сельского хозяйства, после призыва партии на освоение целинных земель подал заявление и тоже вступил в партию. Через месяц, в июне 1953 года, он уехал с комсомольской группой института на освоение целины. В этот период времени в нашей семье произошли большие изменения. В августе я женился на Нине Васильевой, моей однокурснице. Отцом была организована по тем временам типичная свадьба во дворе нашего дома, где-то на 70-90 персон, приглашённых и просто заходящих при открытых воротах. Это ужасное явление в нашей жизни с Ниной Ивановной и родителями мы пережили, и началась умеренная, для всех спокойная и в радости будничная жизнь. Все работали, каждый занимался своим любимым делом, а вечерами в беседке, завитой виноградом, пили чай, подводили итоги дня, планировали день грядущий. После летних каникул учебные аудитории перед началом занятий гудели от впечатлений каждого и каждому.

Преподаватели, естественно, понимали настроение аудитории и нередко перед лекциями делали пятиминутные отступления от темы и позволяли поговорить о лете, отдыхе и о наших проблемах. Затем продолжалось дело, которому каждый из студентов присягал при поступлении в институт. Моя обычная работа в комитете комсомола уже как-то не увлекала меня, как ранее. Больше времени я стал проводить в библиотеке, готовился к госэкзаменам по четырём дисциплинам. Тогда не практиковались дипломные работы, и я до сих пор убеждён в том, что госэкзамены раскрывали сущность знаний абитуриента, определяли его готовность к избранной профессии.

Где-то в феврале или марте 1954 года была собрана (по велению парткома) конференция комитета комсомола по переизбранию секретаря комитета. Новый секретарь парткома института Блажко Сергей Никанорович пригласил меня в свой кабинет и сказал: Мне жаль, Фёдор, но ты уходишь из института в аспирантуру, поэтому надо передать дела и сказать слова напутствия твоему преемнику. Кому, как думаешь? - А что тут думать, - ответил я, - надо рекомендовать члена комитета Светлану Безродную, она настоящая комсомолка. Недавно получила квартиру как воспитанница спецдетдома, где я когда-то работал воспитателем, живёт теперь с тётей, которая работает бухгалтером в городской главпочте. Но у меня есть своё предложение, - сказал Блажко. А как ты смотришь на кандидатуру Мишкиной Елены тоже члена комитета?. - В принципе, я не возражал бы, она тоже заслуживает избрания, но всё-таки я против и вношу предложение голосовать за обеих, а кто пройдёт по большинству голосов, тот и будет избран. Хорошо, договорились, - сказал парторг.

Конференция была бурной. Выступали многие ребята, предлагали Светлану. Всё объяснялось просто: Елена Мишкина была дочерью директора одного из заводов города. И жили они безбедно. А в тот период времени это имело определённое значение. В результате голосования избрали секретарём комитета комсомола института Светлану Безродную.

Как-то незаметно после этих событий прошла весна 1954 года, а весна, как всегда, была примечательна не только своим цветением, ласковым солнцем, летающими бабочками, стрекозами и ползающими ящерицами, но и деяниями людей. А как ведут себя голуби не дворовые, что на помойках, а степные и породистые, в голубятнях. Так бы людям! Однако жизнь человеческая всегда была непредсказуемой: то полная чаша счастья, то ещё больше горечи. После сдачи госэкзаменов в институте, как обычно, началось плановое распределение выпускников на работу. И тут, в 1954 году, возникла проблема. Во всех городах и весях Запорожской области вакансий для наших выпускников не оказалось в должном количестве. Дело в том, что в области были в тот период три пединститута: Запорожский, Мелитопольский и Бердянский. Все они в то время готовили учителей в основном по четырём профессиям. Правда, Запорожский пединститут имел ещё факультет иностранных языков: английский и немецкий. Эти выпускники были востребованы, и они получили хорошее назначение. Здесь следует в двух словах обратиться к истории.

С первых лет cоветской власти в городе был создан вначале сельхозтехникум, который вскоре стал институтом механизации и агрономии сельского хозяйства. Институт из года в год рос материально и пополнялся квалифицированными кадрами. Профессора и кандидаты наук прибывали в институт из чернозёмных территорий: Курской, Воронежской областей, да и своих из Запорожья было большинство. Так параллельно создавался и Мелитопольский педагогический, теперь уже широко известный, университет. В 20-х годах прошлого столетия, в первые десятилетия он был пединститутом, а в 70-х годах стал одним из главнейших университетов на советской Украине. Он имеет много зарубежных связей, в частности с одним из китайских университетов. А в наши дни Мелитопольский Университет стал Федеральным. Это отступление приведено нами для того, чтобы представить, какова была ответственность государства за сохранение и назначение каждого специалиста высшей школы любого профиля. Даже в такой ситуации, как тогда случилась в Запорожской области при трёх пединститутах, правительство страны доходило до каждого выпускника, которому дало образование. При нынешней системе трёх существующих в области университетов в них образовалось множество различных факультетов, нередко не связанных с педагогикой, и каждый из них стал готовить востребованных специалистов для различных направлений хозяйственной и экономической деятельности регионов. Однако вернёмся к положению выпуска 1954 года прошлого века.

Многие мои сверстники получили направление на работу на 6-8 часов в неделю в отдалённые районы Запорожской и Херсонской областей. Благо, в этот период приехал уполномоченный из Крыма со списком многих вакансий в сельские районы области, где начали создаваться новые поселения по освоению северной, необжитой степи Крымской области. Многие ребята с наших факультетов согласились на ставки по 18-22 часа в неделю и подписали согласие (теперь контракты). Из нашей группы уехал в Крым Давид Гордон директором вечерней школы посёлка Гвардейское. Уехала и студентка-математичка (позже Есипенко) Валентина в Раздольненскую среднюю школу на 24 часа в неделю. Вот так многие наши выпускники и распределялись. Даже моя жена Нина получила назначение в г. Токмак в среднюю школу на 8 часов русского языка. А я ждал аспирантуры, которая для меня оказалась закрытой.

Вот так прозаически и закончился период моей учёбы и работы в шестом кабинете комитета комсомола института.

Комиссия по распределению выпускников работала более двух недель. Меня долго не приглашали, так как ещё месяц назад на учёном совете института по рекомендации и представлению декана филологического факультета Бетина П.И. и парторга Чернова Н.И. было принято решение направить меня на учёбу в аспирантуру НИИ педагогики и психологии Киевского Университета. Декан обосновал представление факультета так, что на протяжении периода учёбы в 4 года Штыкало Фёдор всю программу курса освоил на отлично, кроме того, вне занятий он занимался творческой работой. Известны его публицистические выступления в городской и областной печати. Он также в 1952-53 годах написал пьесу Люди разных профессий, которая ставилась в Доме Культуры города, все годы учёбы он занимался общественной деятельностью, два года был Сталинским стипендиатом. Комиссия уже заканчивала свою работу и меня вдруг пригласил ректор Янковский и сообщил, что нам отказали в аспирантуре в связи с отсутствием учебного места в НИИ на этот год. Нашу заявку перенесли на будущий год. Меня это сообщение ректора не удивило, так как я не очень представлял себе жизнь в Киеве с женой без жилья и со скудной стипендией аспиранта. Позже, уже через год, мне стала известна истинная причина отказа институту в месте аспирантуры. Да простит их бог. Благо инспектор кадров Крымского ОблОНО ещё не уехал, и я дал согласие прибыть в распоряжение областного отдела народного образования Крыма.

Родные друзья Олег Есипенко и Ю. П. Болотин во дворе нашего дома после 50-летия окончания учёбы в институте

Учусь учить и воспитывать

(Кабинет седьмой)

В ОблОНО я получил приказ заведующего Крымским ОблОНО А. С. Ходырева о назначении меня директором Новосёловской средней школы. В июле 1954 года Крым был ещё российским. Не помню сейчас точных дат произошедших исторических перемен, но, когда приехал в Новосёловское, то уже застал бегство районного начальства в Евпаторию. Крым вошел в состав Украинской ССР, район Новосёловский упразднён, и некоторые его земли, и сам посёлок, стали в подчинении Евпаторийского райисполкома и райкома партии. Районный Дом советов, где размещались ранее райком и исполком, напоминал мне какой-то разгромленный ковчег, обрамлённый вокруг белыми листами ранее деловых бумаг и выброшенными на улицу столами и шкафами. Я жил в гостинице и наблюдал всё это воочию. На автомобили грузились столы и шкафы и увозились неизвестно куда. В этой неразберихе я пришёл в поссовет с вопросами: Что делать мне? Как принимать школу? Кому представить приказ о моём назначении? Секретарь поссовета Надежда Ивановна ответила: Да у нас ещё и председателя нет, мне сообщили, что скоро придёт, подождите, пожалуйста. Я не стал ждать председателя и решил ехать в Евпаторию, но автобусы-разлетайки ходили редко, и я, перекусив в чайной, вновь вернулся в орган Советской власти. Появился человек лет 60-ти, мы познакомились. Он представился: Я Макеев. Меня временно назначили председателем поссовета до выборов. Теперь будем исполнять законы Советской власти. Секретарь, где мой рабочий стол? И позовите бухгалтера. Я сейчас сбегаю, ответила секретарша. В её отсутствие мы с Николаем Пантелеймоновичем Макеевым о многом поговорили. Он произнёс одно из самых содержательных откровений в нашем разговоре. Я здесь проработал много лет, знаю всех собак среди начальства бывшего, и они знают меня, потому и бросили на эту заботу о людях. Я долго работал в райисполкоме заместителем председателя по хозяйству, быту и торговле, и мне всё это знакомо, но я больше не пригодился по возрасту. Ну да ладно, я должен тебе сказать, что ты попал ещё в более сложную ситуацию, чем я. Дело в том, что школа в тяжелейшем состоянии, ни один из четырёх послевоенных директоров не занимался её возрождением. Появился бухгалтер. Скажи-ка мне, друг, какой у нас бюджет? А я теперь не знаю, ответила бухгалтер, прежний скажу, а что теперь дадут в новом районе, я не знаю. Так ты теперь бери ноги в руки и в Евпаторию, чтобы завтра я знал, на какие шиши нас оставило бегущее начальство, поняла? Исполняй. Давай пойдём пока перекусим в чайную, вдруг предложил мне Макеев. Ты не обиделся, что я называю тебя на ты? Да ну что Вы, всё нормально, ответил я. Во время ужина дед Макеев, предвидя на основе своего опыта, рассказал мне обо всём, что меня и его ждёт в заброшенном райцентре. И, действительно, нас ждали эти испытания, в меньшей мере его и в большей степени - меня. Приведём лишь некоторые, неизвестные факты из первых дней жизни директора школы в условиях межвластия - перехода от Российской Республики к Украинской. Конечно же, можно себе представить, что такое ремонт квартиры. А здесь положение административно-политическое о переводе одного целого района в другой и в другую республику. А это уже не переклеивание обоев, а изменение названий адресов учреждений, сельсоветов и школ; я не говорю уже о психологии людей.

Последний урок в 10 А классе Новосёловской средней школы в 1956 году

Областное, уже украинское, начальство приняло решение создать в посёлке ремесленное училище по подготовке механизаторов сельского хозяйства: трактористов, комбайнёров и слесарей по ремонту сельхозтехники. Директором училища назначили бывшего главного инженера МТС.

Новый директор училища и я получили квартиры по решению поссовета в новом тогда райкомовском доме. Мне досталась четырёхкомнатная половина дома с учётом членов семьи из четырёх человек, а соседу на двоих трёхкомнатная половина. На потусторонней стороне дома был сарай на две семьи. Он предназначался для содержания живности и для угля на зиму. Я получил ключ от фанерной входной двери и уже вечером перенёс свой чемодан в квартиру. Завхоз школы, которого я ещё не видел, Григорий Кузьмич Байда, спасибо ему, поставил перед входом ведро и одноконфорочную электропечь. Уже в темноте я нашёл водопроводную колонку, заполнил ведро, принёс в квартиру и начал жить. Прежде всего разложил на полу вещи, которые у меня имелись, затем согрел чай. После чая расстелил на полу плащ, положил под голову две книги, которые привёз с собой, снял пиджак и лёг в надежде уснуть, но не получилось. Часа в 2 ночи ходил по комнатам, изучая их, представлял, как и куда будем что-то ставить и где будет мой рабочий стол. Прочитал районную газету всю, от корки до корки, запомнил имена двух новых районных начальников, которые были упомянуты в газете, и снова лёг. Сон пришёл внезапно и сморил до 8 утра. Я спохватился, быстренько умылся из ведра и, замкнув фанерную дверь дома, пошёл в школу. Макеев вызывал директора школы Бодрова, который жил в Ялте, но тот всё не появлялся. Позже выяснилось, что он гостил в Норильске, где когда-то работал. Когда я пришёл в школу и встретил женщину-сторожа, спросил её: Где завхоз? - Да там, в зале, на скрипке играет, Позовите его, пожалуйста. Женщина быстренько шугнула на второй этаж, в актовый зал, и привела завхоза со скрипкой и смычком к парадному входу в школу. Здравствуйте, - сказал я, - Спасибо вам за ведро и печь. Мы познакомились. Через час-полтора, когда мы кое-что выяснили по хозяйству школы, я объяснил завхозу о своих проблемах в квартире. Мы вместе с ним стали сооружать кровать. Её остов, где отсутствовали пружины, мы переплели проволокой, положили на кровать два стула и всё это перенесли, благо рядом, в уже мою квартиру. Затем завхоз с каким-то юношей принёс два матраса, две подушки и комплекты белья, за что попросил временно расписаться, так как это предназначалось для интерната при школе. Уже к вечеру был доставлен учительский стол, керосиновая лампа (свет иногда отключался), сам керосин в бутыли и керосинка, два ведра и таз. На второй день после этого оснащения моего жилья я пошёл на рынок, к магазину посёлка, для приобретения кое-какой пищи и посуды. У меня появились: сковородка, две кастрюли, чайник, чашка, ложки и прочее. На рынке купил добротного сала, помидоров и огурцов, фруктов. В книжном магазине купил том Достоевского с его произведениями Преступление и наказание и Идиот. На почте приобрёл все областные и районные газеты: Правду и Известия. Жизнь у меня началась иная, но я не имел юридического права вмешиваться в дела школы. Директора Диброва всё ещё не было. Приехал он наконец-то уже в середине июля. Мы с дедом Макеевым нашли его в местном парке в не совсем прозаической ситуации. Он вместе с бывшим председателем Райпотребсоюза Д. И. Химичем, а теперь управляющим отделом торговли Евпаторийского райпотребсоюза, хорошо сидел в тени небольших деревьев и на скатерти-самобранке фиксировал свою отставку. Договорились с Дибровым о встрече в школе во второй половине дня. Дибров, уже умытый и причёсанный, принял нас с Макеевым в своём кабинете на втором этаже. Это была одна из комнат библиотеки, которую занимал директор, так как весь первый этаж был завален углём, завезённым для отопления школы. Разговор был более чем кратким. Вызвали секретаря, которая под диктовку набрала на древней печатной машинке акт о передаче и приёмке школы. В акте значилось, что такой-то передаёт, а другой принимает школу со всем её инвентарём и имуществом с материальной ответственностью за них заместителя директора по хозяйству, передаётся также гербовая печать школы с символами и прежними адресными наименованиями Российской Федерации. Акт был подписан двумя директорами, а ниже, после слова: Согласен - была подпись завхоза. Уже при выходе из школы Дибров, вкратце рассказал о педколлективе. Характеристика учителей была откровенной, и Дибров особо подчеркнул о некоторых старожилах, которых он так и не мог понять за год своей работы директором. Учителя начальных классов, старушенции уже, но это опора школы. Дибров предложил отходную в чайной, но дед Макеев прервал его на полуслове: Хватит тебе отходных, позорить посёлок, людей, в нём живущих. Скорее уезжай в свою Ялту и забудь о нас, понял?!

На второй день, после принятия школы, я предупредил Макеева и завхоза школы о том, что уеду на два дня за женой и тёщей. Согласие было дано. В Мелитополе я определил время на сборы до вечера, а приехал я в 3 часа дня. Отцу, маме, жене, тёще и брату Якову я сказал: Помогите собраться, надо будет взять с собой самое необходимое на первый летне-осенний период и подъёмное, так как из Евпатории надо будет ехать автобусом, переполненным людьми. Выезжаем завтра утром. Яков сходил за билетами поезда Москва-Евпатория - до Евпатории. Что за спешка? спросил отец. Работы много предстоит к началу учебного года, и меня отпустили только на два дня, ответил я. Ключ от квартиры у меня в кармане. В нашей семье всегда всем и всё было понятно. В Евпатории мы с трудом втроём добрались до автостанции с двумя чемоданами барахла, двумя неподъёмными контейнерами книг, увязанных отцом верёвками с импровизированными ручками, и двумя авоськами с какой-то пищей. Нас с трудом посадили в переполненный пассажирами автобус-разлетайку, покрытый сверху брезентом. До Новосёловска мы ехали, в основном стоя, держась за спинки кресел. И лишь в Дувановке, когда вышло трое пассажиров, люди предложили сесть бабе Ане и жене. В Новосёловске, когда мы разгрузились, нам предложили помощь в доставке вещей двое мужчин. Я назвал дом, и они попросили ничего не трогать, всё сами донесут. Я пошёл вперёд с бабой Аней и её авоськами; а Нина осталась сторожить свои книги. После поселения в квартиру каждый из нас не находил своего места. Плохо спланированные комнаты не говорили о своём предназначении, кроме двух маленьких спален. Через неделю во всём разобрались, женщины освоили рынок и магазины, а я приходил со школы в 10 вечера и слышал в доме запах борща, приготовленного бабой Аней. Работал я в те годы, не щадя живота своего, без устали.

В один из хлопотных дней я встретился с библиотекарем школы Александрой Ивановной, которая была у бывшего директора одновременно и секретарём. Она вежливо спросила: Чем вам и в чём помочь?. - Спасибо, - ответил я. - Сначала давайте побеседуем. Я буду задавать вопросы, а вы - отвечать. Хорошо?. Беседа была долгой. Я открыл для себя много загадок, на которые позже пришлось находить разгадки. Саша, миловидная женщина, лет сорока от роду, слыла в поселке вдовой, муж где-то трагически погиб на сельхозработах три года назад; у неё бы двое детей - 5-ти и 9-ти лет. Ранее она работала юрисконсультом в Новосёловском райисполкоме, была известной в посёлке женщиной. Она знала всё наперечёт о людях, с которыми ранее работала в райцентре, но все они в основном уже уехали, остались лишь мелкие клерки. Мне не было это интересно слушать, и я часто прерывал её, возвращая к настоящему бытию. Весь педколлектив был в отпуске, но в посёлке оставались лишь завуч школы Химич Галина Ивановна и завхоз. Меня, прежде всего, беспокоил уголь, засыпанный в вестибюль школы, как же можно было начинать занятия с 1 сентября? Завхоз объяснил, что раньше уголь для отопления школы зимой хранился на складе МТС и подвозился периодически зимой к школе, а теперь новый директор МТС отказался складировать у себя школьный уголь, так как он заполнял крытые площади для зимнего ремонта сельхозтехники. В школьном дворе, кроме маленькой каморки для лопат, веников, вёдер, никакого хозблока не было. Благо, уголь для учителей бывшее районное начальство успело завезти по их месту жительства. Через две недели своего директорства я поехал на автобусе в новый райцентр - Евпаторию к начальству со списком многочисленных просьб.

А всё теперь районное начальство в городе само было размещено на задворках. Я с трудом нашёл районный отдел народного образования. Меня приняла постоянно курящая заведующая РайОНО некто Забродская Инна Марковна. Она напоминала мне секретаря парткома в совхозе, но уже без красной косынки. Закурили вместе: я - Беломор, она - какую- то сигарету, затем попросила у меня Беломор. Разговор был сложным, но я настаивал на своём - надо срочно построить хозблок во дворе школы, в котором должны быть склад для угля, отсек для хозинвентаря и бокс для автомобиля, и показал ей проект, изображённый мною на тетрадном листе. Кроме этого, сказал я, надо срочно строить туалет к зиме на 500 учащихся. Сегодня в школе туалета, по сути, нет. Вы представляете себе, что в вестибюле лежит уголь, окна на первом этаже застеклены трёхлитровыми бутылями. Всё это надо ликвидировать к началу учебного года, иначе как и где принимать детей?. Да, я понимаю, ответила Инна Марковна, ведь я всё это сама видела, работая в Новосёловском райкоме партии инструктором. Вот теперь на меня и взвалили эту ношу, не знаю, как её потяну, но одно знаю - на войне было всё ясно: кто друг, кто враг, и, главное, что надо делать: разведка значит разведка, стрелять значит стрелять, а здесь сейчас что делать? Я постараюсь тебе директор, помочь. Жаль, что наган мой уже забрали, но, думаю, обойдёмся. Да, я, в принципе, со всем согласна, кроме бокса для автомобиля откуда и зачем? Я понимаю Вас, ответил я. Но всё это так и будет, в противном случае я пишу заявление об отказе от директорства и уезжаю в родной город. А что скажет по этому поводу первый секретарь райкома Матвиенко? А то и скажет: он поступил правильно. Ну ладно, бери свой проект и пойдём к зав. РайФО. К заведующему РайФО она зашла сама, и я в приёмной слышал вначале отрывки громких фраз, но выстрелов не было. После беседы в райфинотделе на счёт школы перечислили приличную по тем временам сумму денег и разрешили мне, поскольку время поджимало, нанимать рабочих для строительства по трудовым соглашениям. Вернулся я с хорошей вестью в школу, пригласил бухгалтера Ефросинью Ивановну Романченко, и мы договорились о найме рабочих. Она согласилась, но при условии, что среди них будет и её муж: он мастеровой, но пьяница. Может быть, в работе и под моим глазом образумится. Так и порешили.

А в посёлке безработных, после ликвидации района, было предостаточно. Инженер МТС, у которого сын должен был учиться в 3-м классе, согласился руководить процессом стройки по моему проекту. Материал для стен - камень-ракушечник - бы рядом в карьере, где его добывали, а пиломатериалы я попросил доставить отделению райпотребсоюза, который возглавлял Химич Даниил Иванович, муж нашего завуча. Транспорт выделил новый директор МТС Полтораченко А. Н., у которого должны были учиться две дочери - одна в 1-м классе, другая- в 5-м. Строили день и ночь при освещении. Как только возвели стены для хранения угля на 1,5 метра, рабочие стали на специальной тачке перевозить уголь из вестибюля к месту его назначения. Вскоре вестибюль освободился, и я принял решение создать в его большой половине, где лежал уголь, большую учительскую комнату и кабинет директора, хотя этот кабинет и был уже по проекту, но засыпан углём.

Ранее педсоветы проводились редко в актовом зале на втором этаже, который считался аварийным. Полы зала были покрыты дубовым паркетом, который давно отклеился. Паркетные дощечки были сдвинуты на вторую половину зала, и педсовет за несколькими столами проходил на обнажённых досках. Несколько позже, уже через год я пригласил из Симферополя своего знакомого мастера на все руки Виталия Коца (который помог когда-то мне выжить в студенческий период 1944-1946 годов), и он восстановил паркет, построил сцену в актовом зале и изготовил из досок надпись на всю деревню - ШКОЛА. Это и сохранилось на фотографии, а может быть, и до сих пор. К 1 сентября вестибюль был уже чист и свободен для приёма учащихся. Была уже и учительская, но стены ракушечные отштукатурены только изнутри, а в вестибюле ещё не успели. Был и маленький кабинет директора справа от учительской. Настоящий освобождённый кабинет слева теперь предназначался для отдыха учителей, где мы установили большое зеркало и туалетный столик. Рядом мы отделили комнату для бухгалтера школы, которая имела по своим способностям необходимые знания - даже для тарификации учителей по оплате их труда. Завуч давала сведения, а все расчёты вела бухгалтер. По штатному расписанию в школе должен быть секретарь директора, но мы договорились с коллективом, что он нам не нужен. И определили, что и эту мизерную зарплату будет получать бухгалтер, так как она выполняет двойную работу, а у неё двое дочерей-школьниц.

Телефонный аппарат, черный, с крутящейся ручкой справа, перенесли из библиотеки на втором этаже в комнату бухгалтера-секретаря Романченко Е. И. Телефон служил для связи с райцентром и со всеми организациями и учреждениями посёлка Новосёловское, но вначале надо было крутануть ручку справа, снять трубку и попросить телефонистку соединить с абонентом. Ефросинья Ивановна всегда знала, что ответить звонившему и когда пригласить для разговора директора. Этот единственный в школе телефонный аппарат, как ни странно, прослужил у нас до 1960 года.

В 1960 году в школе установили новый настольный телефонный аппарат с круглым диском для набора нужного учреждения, но связь с райцентром оставалась прежней, с помощью диспетчера. Правда, вскоре и наш телефонный аппарат смог связаться простым набором цифр не только с райцентром, но и с Симферополем. А будни житейские остались прежними. В школе не стало учителей математики, физики, а надо было готовить 10-й класс к выпуску. Уговорили вместе с РайОНО одного пенсионера-математика, который согласился вести ребят 10-го класса до выпуска.

Физика искали долго, и вдруг, по объявлению в Евпатории, откликнулся один из лечившихся в больнице; некто Борис Моисеевич Кофман. У него на одной ноге была незажившая рана ещё с военных лет. Он лечился везде и всюду, и медики сделали в то время всё возможное, чтобы не ампутировать ногу, а рану поддерживать какими-то мазями, но ходить приходилось в сапогах. Борис Моисеевич не был учителем по профессии, он был просто физиком и ранее работал в каком-то НИИ. Он согласился работать у нас в школе при условии, что у него в качестве жилья будет отдельная комната. Ему это было необходимо в связи с заболеванием. У меня, как у директора, не было другого выхода, как согласиться на его условия. Я срочно освободил свой кабинет и переселился в законный по проекту, слева от учительской. Входную дверь в мой кабинет переместили из учительской в вестибюль, а эту комнату предназначили новому учителю. Оснастили помещение всем необходимым для жизни инвентарём и, постелью из интернатовских запасов. Борис Моисеевич был всем удовлетворён и попросил у меня аудиенции по проблеме подготовки по физике учащихся 10-х классов к выпуску. Он бегло взглянул на программу по физике и произнёс: Так это же только начало науки. А как мне её передать детям?. - Вот и думайте сегодня ночью, так как у вас завтра уроки в 8-м классе, а послезавтра в 10-м. Возьмите на ночь программу, а утром мне скажете, готовы вы или нет. Утром он впервые за свою жизнь зашёл в 8-й класс и провёл знаменательный урок. Затем всё установилось на редкость хорошо. Борису Моисеевичу в быту стала помогать наша сторожиха Федорцова. Он по-прежнему ходил в сапогах, но уже в кирзовых зимой было много грязи. Для учителей и их грязной обуви в зимнее время пришлось отгородить ширмой в учительской небольшой уголок. Туда перенесли большое зеркало, маленький столик и вешалку для одежды. За ширмой учителя переодевались и уже в комнате учительской готовились к урокам за большим длинным столом для педсоветов. Всё, что я описал, осуществлялось последовательно уже в 1955-1956 годах.

Первое, что нам удалось осуществить в 1954 году к началу занятий 1 сентября, это освободить вестибюль от угля и создать учительскую, построить хозблок, а с туалетом всё задержалось - началась зима. Туалет построили уже летом 1955 года, а гараж для автомобиля в хозблоке оставался пустым, но ненадолго. Уже в 1956 году директор МТС Полтораченко Алексей Никифорович подарил школе списанный на металлолом трактор ХТЗ-5.

Его приволокли во двор школы ходячим и затолкали в гараж. Я попросил одного из родителей, работающего в мастерских МТС, посмотреть трактор и определить, что ему надо для того, чтобы он заработал.

Вскоре нами, моей волей и председателя поссовета, деда Макеева, был сооружён забор из ракушечника на двух проходных сторонах. К весне трактор был восстановлен, и директор школы на удивление и возмущение селян, вспахал на другой части школьного участка 2 гектара для посадки всего того, что задумала и предложила учительница биологии Довгаль Людмила Николаевна. Так и был создан в школе сад фруктовых деревьев и участок для посадки разных цветов, черенков винограда, роскошной ивы рядом с наружным водопроводом.

В моём кабинете, теперь уже в проектном с 1924 года американской фирмы Агро-Джойнт были два выхода: один - к бухгалтеру-секретарю и в учительскую, другой - в вестибюль, который находился всегда на замке, и я редко им пользовался. В учительской мы неоднократно отмечали дни рождения учителей с цветами, тортом и чаем. Но больше всех трапезных дней мне запомнился день поздравления с браком учительницы немецкого языка Тамары Филипповны с тогда лейтенантом Бондаренко Василием Михайловичем. Вскоре он увёз её на Дальний Восток, к месту своего назначения, служить защите страны СССР. У меня вновь возникла проблема замены учителя, и это, как всегда, было сложно. Доработали мы с педколлективом до 1960 года, и за наши заслуги по воспитанию и обучению детей, кроме наград, нам от имени ОблОНО подарили телевизор. Это была диковинка на весь посёлок. Доставили нам из Симферополя телевизор и другие учебные приборы по нашей ранней заявке. Абрам Моисеевич тоже впервые встретился с этой современной диковинкой и внимательно изучил инструкцию. На следующий день вместе с ребятами-десятиклассниками и пожарными посёлка они соорудили антенну на крыше школы. От антенны тянулся многометровый провод, который еле достал до актового зала на втором этаже.

Когда все работы закончились, телевизор установили на столе в правом углу актового зала, куда хватало целостного кабеля от антенны. Абрам Моисеевич вместе с ребятами начал ловить изображения из Симферопольского ретранслятора. Долго ничего не получалось, но внезапно появилось чёрно-белое изображение, только без звука. Демонстрировался какой-то фильм, и вдруг изображение на минуту прервалось, а затем появился на экране диктор и сообщил: Слушайте и смотрите все, вас ждёт важное сообщение, я переключаюсь на Москву. На экране несколько минут было пусто. И вскоре мы услышали позывные спутника Земли, звуки которого стали известными во всём мире. Это, конечно же, была победа советской инженерии. После этого всемирного события жизнь людей в посёлке стала более воодушевлённой, по улице Ленина все жители ходили какие-то радостные, но это не то определение, может быть, с поднятой головой - тоже нет. Но я всё же заметил, что люди, наши поселяне, стали другими. Вскоре к нашему телевизору, единственному в посёлке, стали наведываться к программе новостей директор МТС, директор РУ и председатель колхоза Родина. В связи с таким вниманием к нашей школе я, посоветовавшись с педколлективом и председателем поссовета Макеевым, принял решение пригласить всех этих руководителе и их жён на празднование Нового года в нашем актовом зале. Это было возможно, так как все учащиеся уходили на каникулы. Наверное, не стоит характеризовать это удивительно радостное сплочение людей на этом вечере. Наш (наёмный) баянист и пластинки на рижском приёмнике Ригонда сделали вечер встречи Нового года незабываемым для всех присутствующих.

После этого вечера многие её участники и участницы, встречаясь друг с другом, предлагали организовать подобную встречу 8 Марта. Но проблемы школы были для меня важнее этих предложений, и я воздерживался от принятия такого решения. Меня беспокоили условия жизни детей в пришкольном интернате, особенно девушек. За годы моей работы было многое сделано в том жилом доме, где они обитали, заменили полы, двери, окна, кровати. У них была нормальная постель, но не было комнаты для повседневного быта, нормального туалета и кабинета для занятий. Мы с Клавдией Борисовной Рудь, воспитательницей интерната, разработали программу по поиску дополнительных недостающих помещений в соседнем доме. Но надо было куда-то переселить старушку, ветерана войны, и рядом с ней молодую семью, которая занимала две комнаты. Наш проект одобрил дед Макаев и стал искать варианты переселения двух семей. С молодыми всё у Макаева получилось, а бабушку-ветерана решили оставить и установили над ней опекунство наших старшеклассниц. Старушка была очень довольна и благодарна. Мы определили её как наставницу у девочек, и поссовет установил ей денежную надбавку к пенсии. Но, всё-таки, главную проблему с интернатом мы решили несколько позже. Нам удалось добиться в райисполкоме и в области согласия на строительство интерната при школе на 120 мест. Его строительство началось уже после моего перевода из школы.

А наша школьная жизнь продолжалась уже в более комфортных условиях.

Однажды рано утром к нам постучал учитель Абрам Моисеевич и сообщил, что ночью слушал по радиоприёмнику о передаче важного сообщения. Приходите в школу, будем смотреть телевизор. 12 апреля 1961 года мы с Абрамом Моисеевичем и группой учащихся услышали сообщение о полёте человека в космос. Я попросил учителя пригласить в теперь ужеего физкабинет всех, кто может, кто есть в школе. Пока собрались, передача закончилась.

На второй и последующие дни все мы смотрели развитие событий о полёте Юрия Гагарина. Народ ликовал, а дети многого не понимали, слишком далеки были в тот период их знания от инженерных и научных достижений страны в отдельных закрытых НИИ. После этих грандиозных событий в нашей истории жизнь людей в посёлке и жизнь в нашей школе продолжалась как бы по обычному графику. Однако, это было не совсем так. Все учителя и ученики стали несколько строже и ответственнее у себе и другим, горделивее за страну, в которой жили. Однажды, уже в начале июня, меня пригласил 1 секретарь райкома партии Корнеев А С. и сообщил, что обком запросил моё личное дело и характеристику как члена райкома. К чему бы это, как думаешь? спросил он. Откуда я знаю, наверное, сообщат о чём-то. Да, ты прав, будем ждать. В связи с этим визитом я успел получить в РайОНО сведения о поставке приборов и пособий по физике, химии и биологии по нашей заявке. Благо, к тому времени у нас уже был свой автомобиль ГАЗ-АА полуторка, которая на второй день и отправилась с завхозом и завучем в Симферополь на спецбазу учебных пособий. А я собрался со всей семьёй уезжать в отпуск. Баба Аня Филипповна всё подготовила и продумала, как законсервировать квартиру.

На автостанции Симферополя наши мнения о дальнейшем пути разделились: бабушка настаивала ехать до Мелитополя поездом, а Нина Ивановна, увидев комфортабельный автобус Львовского автозавода по маршруту Симферополь - Запорожье, предложила ехать именно им. С восторгом её поддержал сын Василий, который при этом сказал: В автобусе всё видно из окна, даже кур. Приняли решение ехать автобусом. Сервис обслуживания пассажиров по тем временам был на высшем уровне. Кроме водителя в автобусе была живая проводница, которая сразу же перед отправлением сообщила всем пассажирам: Товарищи путешественники, вы можете обращаться ко мне по любым вопросам. Кому нужна помощь по состоянию здоровья, мы её окажем. По вашему первому запросу автобус может остановиться. О том, где и как можно будет перекусить, попить водички и прочее, мы будем постоянно сообщать вам по пути следования. А сейчас мы включаем вам лёгкую музыку, если хотите, если не хотите, то - выключим. Вот так весело мы и доехали до Мелитополя. Отдых у родителей был интересным и знаменательным. И в этот раз я решил пойти на знакомый мне со студенческих лет славный мелитопольский рынок (базар). Он вечен, его никуда не переносят, и правильно поступает градоначальство: нельзя трогать то, что было в Х\/III-ХХ веках и сохранилось до наших дней. Слава богу, всё сохранили, так как помню я в 50- х годах прошлого века рынок, по площади небольшой, но по содержанию набора продуктов, которые там предлагались покупателям, это всё превосходит ваши предположения. Ну, например, предлагают вам свежие пшеничные голубочки (это степные из Приазовских степей). Более натурального мяса голубчиков, как называла их мама, редко найдёшь. На этом же рынке каждое утро рыбаки привозят свежих бычков из Азовского моря, иногда и барабульку - необычной вкуснятины рыбку. Часто продают и хамсу керченскую, но редко селёдку под этим названием. Большой популярностью на рынке пользовалась мелкая рыбка тюлька. Её обычно солили или коптили и после основной еды щёлкали как семечки. Но мелитопольский базар славился не только рыбной продукцией. Это и его знаменитая на весь мир черешня, это и мелитопольские арбузы, это и абрикосы, и габаритные помидоры. Но город славен не только базаром, овощами и фруктами. Главное его содержание это люди. В городе много ведущих на Украине заводов, два действующих старейших университета. Как всегда, в доме, на земле надо было что-то делать, починить. И мы старались помочь родителям, но не всегда всё получалось, так как были встречи с друзьями- студентами, была и рыбалка, организованная братом Яковом. Отец постоянно радовал нас вечерами мелитопольской колбасой, пахнущей на весь двор, арбузами, виноградом и минеральной мелитопольской водой. В это же время вместе с бабушкой Аней мы решили посетить райцентровский посёлок Приазовье, где прошли её детство и юность.

Этот визит к Николаю Ивановичу Коноваленко, мужу племянницы бабы Ани, был тогда незабываемым и помнится до сих пор. Заведующий отделом культуры райисполкома Николай Иванович изумительно квалифицировано владел баяном. На нашей встрече он необычно импровизировал песни военных лет, пел, исполнял их достойно. Бабушка Аня встретила своих подруг, Нина расцеловала тетю Машу, сестру бабушки Ани, за её сбережение в ненастные годы. В целом, наш отпуск в родительском доме завершился более, чем благополучно и вернулись домой уже поездом Москва - Евпатория. В середине августа, как обычно, у директора школы было немало забот к началу нового учебного года. Мой директорский кабинет был постоянно открыт для встреч и бесед с новым учительским пополнением, об их размещении и устройством непростой жизни. Да и у стабильных учителей было немало вопросов. Накануне традиционного августовского совещания в райцентре мне дважды пришлось проводить заседания педсовета. Мои предложения о продолжении обучения второгодников не принимались частью учителей. Действующий в то время Закон о всеобуче опротестовывался старейшими педагогами. А молодые, институтские пришельцы, вообще не понимали, о чём идёт речь. Пришлось издать приказ о направлении некоторых учителей по выявлению в семьях детей, которые, по разным, нам неизвестным, причинам не являлись на занятия в школу.

И всё-таки нам удалось в результате учительского рейда вернуть на обучение в школу нескольких ребят, пригодных к продолжению учёбы в 6-7 классах. Первого сентября, как обычно, во дворе школы была традиционная линейка встречи первоклашек, и десятиклассники приветствовали их первым звонком. В коллективе продолжалась размеренная школьная жизнь.

Не хотелось бы, чтобы после этой части нашего повествования о моём школьном кабинете у читателя сложилось впечатление о чисто казённой, хозяйственной работе директора по возрождению послевоенной школы в ущерб организации учебно-воспитательной деятельности. Чтобы предупредить такие суждения привожу одно из многих моих выступлений на районном августовском совещании учителей.

Выступление на конференции учителей района в августе 1957 года (записи тезисов в сокращении из блокнота в той же редакции):

Товарищи учителя и руководители школ!

По решению партии и правительства наша советская школа постепенно переходит на новый учебный план и новые программы, более жизненные. В связи с этим и работа нашего учительского совещания должна проходить в самом активном, до жёсткости, обсуждении всех новшеств в программных планах и применении их в реальной жизни каждой школы. Потому, и долг наш, всех присутствующих на совещании, поспорить по опыту этой работы. Новосёловская средняя школа, представителей которых маловато на сегодняшней конференции по всем известным причинам, пока не может похвастаться замечательными итогами года, но кое-какие достиженьица и у нас есть. Мы обсудили их в коллективе, а мне поручили очень коротко о них рассказать.

Первое и главное: успеваемость в нашей школе по итогам весенних экзаменов - 87,4 %, что ещё недостаточно, и вызывает беспокойства, но старые плохие традиции мы преодолели в прошлом году, улучшив показатель успеваемости на 20 %, в этом большая заслуга наших тружеников-учителей, коллектив которых понимает задачи сегодняшнего дня. Я говорю о большинстве честных, трудолюбивых наших учителей, которые в постоянном здравом ритме работают на протяжении ряда лет, и они всегда готовы к преодолению любых трудностей.

Дисциплина учащихся у нас была плохая, лучшая, надеюсь, будет в этом году, а хорошая, может быть, в следующем, - так решил педагогический совет. Как видите, мы понемногу растём, но хвастаться, повторяю, пока нечем.

Замечательным событием в жизни нашей школы была организация учебно-опытного участка. О нём уже сообщалось в районной газете, и я скажу несколько слов. Всем известно о главной культуре по газетам. Кукурузу мы вырастили на площади почти 1 гектара очень хорошую. Половина как-то пропала, а вторую половину сейчас убираем и продадим.

Очень хороший у нас на участке виноград 40 кустов и его саженцы. Сад посредственный. Много земли ещё не используется, и вообще работы на опытном участке непочатый край, и мы мыслим сделать в школе хороший зелёный парк. Конечно, постепенно нашими силами, но всё это пока в планах, а при их выполнении, как вам известно, много всяких препятствий.

Директор школы в своём рабочем кабинете в 1960 году

В этом учебном году открываются при школе учебные мастерские по столярно-слесарному делу с электрическим и механическим оборудованием, но работы в них ещё очень много, а споров и ругани с МТС, нашими шефами ещё больше. В сентябре думаем построить географическую площадку. Школьники 7-8 классов будут ежедневно смотреть температуру в нашем микрорайоне, а 9-10 классы обозначать прогнозы на Крымском полуострове по данным радио и на всей земле СССР. К весне заложим парниковое хозяйство.

Приспособили классные комнаты под физический, химический и биологический кабинеты. В связи с этим переходим на занятия по предметам в кабинетах. Биологи, учителя Химич и Давгаль, поставили перед собой задачу вырастить в этом году 10 видов комнатных цветов, а в следующем году довести это количество до 20 и размножать их в цветочнике, чтобы озеленить школу в классах и в вестибюле. Наметили мы ещё кое-что, но у нас не хватает ни духу, ни денег, а вернее сказать, ни денег, ни духу.

Никак не могу забыть одной поучительной для нас, руководителей, фразы, напоминающей о том, что не всё в нашем районе благополучно в отношении людей верхоглядов.

Хотел об этом в другой аудитории рассказать, но, к слову, пришлось, в связи с отдалённостью нашего посёлка от райцентра.

Я обратился к т. Смирнову с предложением приобрести для нашей школы автомашину для завоза угля, других хозяйственных нужд. Он одобрил это и обещал поддержать. Но как-то неудобно было надоедать председателю райисполкома по таким вопросам. Я обратился к т. Сычёву, его заместителю, напомнил об обещании председателя. А Сычёв ответил: Тебе, может быть, ещё и самолёт захочется. Вот этих слов я и не могу забыть, товарищи руководители школ. Дело, конечно, не в этой фразе, а в отношении к делу, а всё идёт к тому, т. Сычёв, что со временем, возможно, и потребуется самолёт. Это вам надо видеть и чувствовать не в меньшей, а в большей мере, чем нам. А машину мы восстановили из металлолома.

Я не буду здесь говорить об учебном процессе в нашей школе и учителях. О них уже говорилось в докладе зав. РОНО. Несколько слов о наших выпускниках.

10 класс у нас закончили 32 ученика. Из них поступили в ВУЗы 10 человек: в средние специальные учебные заведения - 7 ребят и девушек, а остальные пошли работать в сельское хозяйство и на производство.

Семиклассников было 57 человек. Все они в основном остались продолжать учебу, а трое поступили в техникумы. Двое ушли работать в колхоз, двое поступили в ремесленное училище и ФЗУ.

После выпуска и в последующие дни я пришёл к выводу, что в чём-то мы с коллективом не дорабатываем в воспитании детей. Лекции, доклады и вызовы родителей в школу на беседу - вероятно, всего этого недостаточно. Следовательно, необходимо искать и другие формы работы.

Ведь формирование человека во многом зависит от окружающей среды и бытия, материальных условий. Это общепризнанно. А у нас в районе в последнее время на материальные условия отдельных колхозников и служащих недостаточно обращают внимание руководители колхозов, совхозов и учреждений. Всего несколько дней назад мне, как депутату, довелось, готовясь к сессии, объехать поселения нашего Маевского сельского совета с уважаемым председателем Макеевым. Мы ознакомились со школами и визуально с жизнью наших колхозников, как экономической, так и культурной. Впечатление сложилось не отрадное, и оставляет желать лучшего. И это в таком богатом колхозе им. Маленкова! Достаточно только привести в пример селение Ветровку, расположенное вдали от центральной усадьбы. В этой же Ветровке, рассказывает т. Макеев, я недавно читал колхозникам завалявшуюся в кармане старую газету как за новинку, а они слушали с большим интересом. Потому что там никогда никого из руководителей района не бывало, а почта приходит раз в неделю-полторы с опозданием. Все приезжающие там, как в древнем Миргороде, казались в диковинку взрослым, не говоря уже о галчатах в штанишках на одной подтяжке с льняными от солнца волосами. Вот колхоз богатый, и доход большой, и это, наверное, затмило председателю видение социальных проблем тружеников колхоза. Да и другие председатели колхозов, особенно богатых, упиваются своими успехами и не видят, кто их достиг. Мне кажется, следовало бы райисполкому и райкому партии когда-нибудь зимой, после страдных дней, как- то собрать руководителей школ, председателей колхозов, директоров МТС и других заинтересованных руководителей для обсуждения вопросов по сближению школ с руководителями колхозов, и началу большой культурной революции в селе, как в ответ на чаяния и надежды колхозников, ибо одним школам с задачей воспитания не справиться.

И в заключение несколько слов о чисто практических, о жизненно-хозяйственных делах школы. На совещаниях директоров мы поднимали уже несколько раз вопросы планового снабжения школ материалами для ремонта и оборудования, но до сих пор эти вопросы не решены. Они будут, конечно, решены свыше, но ждать нам и топтаться на месте не пристало. И мы должны найти выход в районе и области из этого весьма сложного положения.

Ремонт нашей школы этого года показал, что дальше так жить нельзя. Нельзя делать из директоров школ коммерческих дядей, попрошаек и занимал без отдачи. У них другое предназначение. Не должна школа, наконец, быть на положении пасынка и просить, унижаясь, у добрых отчимов. Государство отпускает нам необходимые деньги, и, если правильно их использовать, можно сделать многое. Вокруг нас всё, что нужно школам, подчас лежит и пропадает, но видит око, да зуб неймёт. Этот вопрос надо решать немедленно. Но большинство наших торговых организаций не идут на безналичные расчёты. Но школы могут быть исключением. Районо наш в этом деле так же не куёт, не мелет, а жизнь требует решения этой проблемы.

Теперь о денежных ассигнованиях школам.

Как мелкие золотые песчинки на приисках не представляют собой особой ценности, пока из них не сделают золотой слиток, так и те достаточные деньги, которые отпускает государство на школы, если их распределить лишь на побелку аварийных и новых зданий школ равными долями, также не представляют собой большой ценности. И мне кажется, что райфинотдел и в этом году неправильно без учёта наших смет распределил денежные средства по школам, хотя все мы рассчитывали сметы. Наша школа просила на ремонт 57 тысяч рублей, нам выделили вместе с интернатом 42тыс, и денег не хватило. А что было бы выделить Новосёловской школе денег столько, сколько нужно, чтобы в этом году привести здание в надлежащий вид. Разве бы на следующий год этой школе понадобилась бы такая сумма? Да, конечно же нет. Ей можно было бы определить сумму лишь на косметический ремонт на протяжении двух-трёх лет, а за это время восстановить ещё 3-4 школы района.

Заканчивая своё выступление, мне хочется верить, что сегодня районные руководители прислушаются к нашим предложениям и замечаниям, и общими усилиями напряжённо, но уверенно мы все вместе, руководители района, наши замечательные учительские коллективы, выйдем на должный уровень в деле коммунистического воспитания наших детей. Спасибо, что дослушали, не знаю все ли?

Эти тезисы двух своих выступлений я привожу не случайно. Прошло много лет с тех пор, когда я обнаружил в блокноте эти заметки, и пришёл к выводу, что после таких выступлений оратор ни в одном демократическом обществе Европы уже бы не существовал. Его бы убрали политически или физически. И кто теперь может и смеет говорить о демократии в иных государствах, если её там просто нет. А в СССР в эти годы она была под запись в Уставе партии о критике и самокритике, и это было принято, состоялось в жизни партии сверху донизу. Конечно, были и исключения, когда отдельные коммунисты страдали, и очень тяжело и сурово, за высказывание откровенных мыслей. Да, было и это. Но как же злорадствуют по этим случаям сегодняшние либералы, и так называемые оппоненты из пятой колонны в средствах массовой информации.

Всё же была справедливая и откровенная критика имевших место недостатков в жизни общества в такой стране, как СССР, и она всегда приводила к положительным результатам. После этих, и других подобных выступлений в местной печати, я спокойно работал директором школы до 1961 года. В этот период времени избирался в 1960 году делегатом Всесоюзного съезда учителей. После съезда, который проходил в Кремлёвском дворце, был приём делегатов на открытом воздухе, прямо у стены Кремля, которая примыкает к Москве-реке. Были накрыты белоснежными скатертями громадные столы. Делегатов было около пятисот, а может быть, и больше. Документальных материалов, кроме фотографии, у меня не сохранилось, к сожалению. Случилось так, что я сидел четвёртым или пятым от края главного стола. Они, столы, были расставлены буквой П. Вдруг во главе стола П посредине поставили микрофон. Все свободные стулья мгновенно были заняты членами Правительства, из которых я запомнил Булганина и В. М. Молотова, Кагановича и А. Микояна, а других просто не знал. Появился Н. С. Хрущёв в белом костюме при красно-розовом галстуке. На этот раз он очень хорошо и членораздельно прочитал по бумажке своё приветствие делегатам съезда, затем произнёс тост с шампанским, - сел и через две-три минуты вновь поднялся и изрёк: Мы тут посовещались с Правительством и решили просить Верховный Совет СССР всех вас, лучших учителей страны, наградить правительственными наградами. Буря аплодисментов. Я желаю вам - продолжил он, - творческих успехов на ниве просвещения людей будущего коммунизма, а он скоро придёт. Мы это докажем засранцам-американцам. Я должен покинуть вас - надо лететь, но я скоро вернусь, а вы пока пейте водку. Может быть, это не всё дословно, но смысл его выступления я помню прекрасно, особенно его характеристику американцев. Ведь он уже знал не только о том, что СССР - ядерная держава, но и о том, что мы первые в мире готовим полёт человека в космос. Получилось так, что я дважды в своей жизни видел Н. С. Хрущёва воочию на съезде, и через два года.

После съезда учителей я продолжал работать директором школы в общей сложности 7 лет. За этот период были определены коллективом учителей наши основные направления педагогической деятельности.

Наше педагогическое кредо

Главным направлением организации всего учебно- воспитательного процесса наш педколлектив избрал труд и, прежде всего, учебный.

Завуч Тамара Ивановна Дубова разработала общие требования к организации обучения на уроке и к оценке знаний учащихся. Для того, чтобы ее методологию поняли все, она приглашала учителей на свои уроки. Там, непосредственно на производственном месте, она и обучала учителей своей методике. С ее уроков все уходили зачарованные, как после посещения концерта симфонического оркестра. Главное ее личное учительское кредо состояло в том, чтобы научить слабых, отстающих. Остальные сами поймут, заявляла она. Да, пытался я возразить, а кто же будет развивать таланты? Талант он на то и талант, чтобы развиваться самому, отвечала Тамара Ивановна, я знаю этих ребят и доведу их в кружке.

Кружки, кстати, на добровольных началах вели у нас все учителя, а некоторые и по два. Это считалось обязательной нормой, и никто не роптал, не получая за эту работу ни копейки. Тамара Ивановна не имела большого педстажа. Пришла к нам проработав три года, после института. Тем не менее, её назначение заместителем директора по учебной части в корне изменило отношение учителей к своей работе. Все стремились к качественной передаче знаний учащимся и объективности их оценки.

При таких условиях школа не могла дать большого процента успеваемости, что в те годы требовалось повсеместно. В первый учебный год нашей совместной с Дубовой работы мы выдали на-гора 72% успеваемости по школе и заняли самое последнее место в районе. К нам сразу же в начале следующего учебного года приехал инспектор, чтобы разобраться, и не районный, а из облОНО. Хорошо, что разобрались. На первый раз, как говорят, простили.

Сразу же хочу оговориться, что в 1961 году мы достигли лишь 89% успеваемости, но школа, педколлектив получили широкую известность и признание по многим другим параметрам работы. И главным стимулом в этом достижении был тяжелый, но благородный труд, труд учебный и труд физический как для учащихся, так и для учителей.

С завучем Тамарой Ивановной мы весьма часто засиживались в школе до 10 вечера. Мало кто знал об этом вечернем бдении. Но на утро следующего дня все чувствовали - и учителя, и учащиеся, что нам было над чем подумать и поработать.

Учителей обычно учащиеся делят на хороших и плохих.

У нас в школе каждый работал в меру своих сил и способностей, а у Дубовой требования были равные. Среди хороших были и талантливые с даром божьим, были и немобильные, но это не значит, что плохие. Ну, что поделаешь, такие и сейчас есть, и, наверное, будут всегда.

После первого нашего учебного года сразу ушли 8 учителей. Это, конечно, много. Ушли по разным причинам, в том числе и плохие. Как всегда, в таких случаях появились анонимки и официальные жалобы. На плохих якобы предвзято заполняли документы. Районный профсоюз нашел нарушение закона. Началась волокита, но мы выдержали - благо поддержал районо.

В школу стали прибывать молодые учителя, как говорится, годные, но не обученные. Из этого податливого, в те годы высоконравственного и воспитанного материала мы уже сами лепили будущих учителей. Теперь это уже зависело от нас, старших учителей и руководителей школы. Не всегда все удавалось, были и противоречивые реакции, но всё же трудились все самоотверженно, и плохих преподавателей, начиная с 1956 года, у нас в школе уже не значилось.

Завуч постоянно просматривала поурочные планы это было заведено в школе. Планы проверялись выборочно или одновременно в один день у всех учителей или же у одного учителя в течении нескольких дней. Нередко эту работу брал на себя и директор школы. Мы ставили задачу установить не столь соблюдаемую тогда форму составления планов и даже не их конспективное содержание, а убедиться в том, что учитель готовился к урокам творчески.

Несмотря на наше убеждение в том, что большинство из учителей тщательно готовились к занятиям, тем не менее, не каждому учителю удавалось научить предмету, основам наук всех детей. Сознавая истинное положение, наш педколлектив медленно, но уверенно и объективно двигался вперед, хотя для этого и понадобились годы.

Примером того, чтобы увлечь предметом, передать основы знаний, научить большинство детей, была уже не малая группа учителей. Тем не менее, главные проколы в нашей учебной работе состояли в том, что не каждый учитель мог научить всех учащихся программным требованиям по русскому языку, математике и физике.

К сожалению, домашние задания давались учителями в большом объеме. Мы требовали от них учить непосредственно на уроке. Наши требования основывались на том, чтобы достичь соответствующего уровня устойчивых знаний с учетом индивидуальных особенностей и способностей каждого конкретного учащегося.

К сожалению, беда перегрузки домашними заданиям осталась и после введения Устава школы, в котором впервые была обозначена их регламентация. Незыблемым правилом в школе было проведение дополнительных после учебы занятий с отстающими, и каждый учитель воспринимал такие занятия, как должное.

Мы считали, что это одна из наиболее эффективных форм борьбы с перегрузкой домашними заданиями, но не всегда было так. О работе учителей мы с завучем судили в основном по знаниям учащихся. Весьма часто проводились тренировочные письменные работы, тексты которых составляли сами учителя. Периодически мы практиковали директорские контрольные работы. Кстати, различного типа областные или районного масштаба контрольные работы никогда в школе не поднимались выше планки директорских. Учителя относились к ним спокойно. Как ни трудно, но нормативы посещения уроков учителей мы с завучем в основном выполняли.

Правда, директору нередко приходилось компенсировать отставание за счет посещения уроков труда, физической культуры и на вечернем отделении. Только теперь сознаешь, насколько эти нормативы были не совсем этичными по отношению к учителям, но эффективными и для них, и для руководства школы. Хотя это и было тяжёлым бременем для директора школы.

Привлечение учащихся к любой форме полезного труда как в учебное время, так и после него, также было одним их важнейших педагогических требований в школе. Правда, пришлось при внедрении труда в повседневную жизнь школы преодолеть как психологические, так и практические противостояния не только среди учителей, но особенно и больше всего, среди некоторой части родителей.

Сельские дети никогда не росли пай-мальчиками и пай-девочками. В каждом доме они выполняли ту или иную работу, связанную с ведением домашнего хозяйства в помощь родителям. В школе мы составили специальное расписание для каждого класса, кроме начальных, по освоению пришкольного участка на осенне-весенний и летний период. На эти цели были отданы уроки труда. Зимой в малоприспособленных мастерских стремились выполнять программу по слесарно-столярной тематике и домоводству.

Всю женскую часть программы вела Людмила Александровна Довгаль, учительница биологии - хорошая хозяйка и швея. Мужскую часть реализовывал завхоз Байда - он же учитель труда. (На установленной ставке завхоза никто работать не хотел, а квалифицированных учителей труда вообще не было). Байда справлялся со своими, педагогическими обязанностями неплохо. Натуралистическую работу на участке вела Колеватова Альбина Дмитриевна - агроном по образованию.

Мы не ошиблись, пригласив ее на эту должность. Она поступила на заочное отделение биофака пединститута и успешно его закончила. Был составлен график и для внеурочной работы по освоению учебно-опытного участка. Малыши, по существу, каждый день занимались цветниками, средние классы - участком севооборота и уходом за овощными культурами и ягодными растениями, старшие закладывали персиковый сад, сажали декоративные растения, ежегодно пополняя их количество, ухаживали за шелковичными скверами и т.д. Кроме того, старшеклассники вместе с двумя наемными рабочими помогали в строительстве учебных мастерских и хозблока.

Учитель физкультуры вместе с ребятами строил и оборудовал спортплощадку, беговую дорожку по периметру участка, яму для прыжков, сектор для метания диска, копья и гранат, а учитель географии геоплощадку. По графику во внеурочное время, в основном, вечернее, учащиеся выполняли работы в течение часа, но были и добровольные выходы комсомольцев и пионеров в выходные дни, особенно на строительство спортсооружений, уборку мусора и прополку участка.

Тамара Ивановна Дубова большое значение придавала расписанию уроков. Она составляла его с учетом всех имеющихся в то время рекомендаций в чередовании предметов, организации перемен, интересов учителей и классных руководителей. Наиболее существенным достижением её ежегодного колдовства над расписанием было выделение каждому учителю свободного дня в неделю.

Конечно, были исключения из этого правила, но всё-таки это были исключения.

В школе у нас не было традиционных звонков после окончания урока и начала следующего. В каждом классе нам удалось установить динамики и из школьного радиоузла, которым руководил девятиклассник Слава Рудь, раздавалась мелодичная классическая музыка, а на большой перемене вальс и другие танцевальные мелодии.

Мы всегда старались поддержать авторитет наших учителей при всех ситуациях школьной жизни, особенно перед самими детьми и родителями, но если он, этот авторитет снижался, то это уже было делом самого учителя. Ведь сельская: школа и сельские дети это чистота, совесть, опора и надежда общества, страны.

Мы считали и верили в то, что каждая школа должна иметь свое лицо. Из такой школы непременно выйдут примечательные люди. Если, например, школа в кружках самодеятельности вырастала хотя бы одного известного артиста, мы не говорим о многих других питомцах, позже ставших талантливейшими людьми, это уже критерий оценки деятельности педколлектива. Не правда ли?

И тогда у нас это получалось. Может быть, кто знает киноактера Николая Федорцовавыпускника нашей школы? Или старшего научного сотрудника института ядерной физики имени Курчатова, прошедшего Дубну, Вячеслава Рудь?

Здесь следует особо упомянуть, что определение успеха в работе педколлектива Новосёловской средней школы и её директора за 7 лет его работы были достигнуты благодаря участию отдельных озабоченных делами школы участливых и неравнодушных людей. Нельзя не вспомнить о них, равно как и особо значимых событиях тех лет становления нашей школьной жизни.

Дед Макеев

Его звали просто Макеич. Хотя по отчеству он был Пантелеймоновичем, а по имени Николай. Раньше, в райцентре, в послевоенные годы Макеев работал в исполкоме на разных должностях, а в последнее время заведующим орготделом. При расформировании района перевод Макеича не планировали, ему тогда перевалило за 60. Но дед был крепким мужиком сибирской закалки, там и гражданскую прошел.

Мало кто знал, как он появился в Крыму. Говорили всякое: то ли по болезни жены, то ли по причине своей какой-то подспудной хвори. Теперь его оставили быть председателем поселкового совета. Должность по тем временам вроде бы и солидная, но власти у Макеича было маловато.

МТС подчинялась району, сельпо райпотребсоюзу, ремесленное училище непосредственно областному управлению, школа - районо, Дом культуры, который был в поселке, тоже стал районного подчинения. Вот и управляй. В поссовет никто из руководителей почти не заглядывал, и собрать сессию было очень трудно. В состав исполкома поссовета избирались люди по должностному положению второстепенные.

Дед Макеич вначале сник, но как человек обязательный, он все же нашел иные формы управления и стал навещать непосредственно руководителей на производстве.

С Макеевым мне довелось работать около трех лет, самых первых и самых трудных. И все эти годы Макеев постоянно поддерживал инициативы и начинания школы. Вместе со мной добывал деньги в районе на ремонтные работы и реконструкцию зданий. Директора многих школ района не использовали ремонтные средства, ждали подрядных организаций, которых во многих случаях не находилось.

Получить деньги, конечно, было полдела, главное - суметь их использовать. Макеев помогал именно в этом. Самая трудная позиция была - материалы: лес, кирпич, краски, кровля. В 1955 году в школе было построено два помещения: хранилище для угля и туалет. Заложили фундамент под мастерские.

Задумали строить изгородь и мастерские, но не было материала на стены, хотя рядом карьер по добыче камня-ракушечника, а в поселке его управление.

Я неоднократно обращался к начальству управления с просьбой отпустить камень для строительства хозблока и изгороди, но тщетно. Ответ всегда был один: Не могу, у нас план, добивайтесь наряда. А где наряд добудешь, если камня не хватает всюду?

В степном Крыму до самого Красноперекопска развернулось строительство многих сел для переселенцев. Макеев стыдил, критиковал начальника управления Толстопятова А.П. на сессии в районе, в кабинете, но тот не поддавался. В поселке появилась кличка Толстолобов. Инженерное окружение Александра Петровича стало разбегаться в другие организации, Толстопятов же во многих вопросах был недосягаем и непробиваем.

Николай Пантелеймонович и я вместе с ним занялись добыванием наряда. Дошли до областного центра. Некоторые начальники обещали помочь, но прошла вся зима, а наряда на ракушечник не было.

Как-то в апреле, перед первомайскими праздниками я прочел в районной газете сводку о перевыполнении Новоселовским Управлением плана первого квартала по добыче камня- ракушечника. Созрела мысль поздравить коллектив управления от имени пионеров. Снарядили сводный отряд, написали текст поздравления, подготовили рапорт пионерских дел.

Ранним утром ребята с флагом, во главе с пионервожатой, под звуки горнов и барабанов "захватили" кабинет начальника управления. Их никто не задерживал, все были поражены и ошарашены таким визитом. Толстопятов А. Б. проводил планерку, и не успел он открыть рта, как бойкая ученица 5 Б класса Лена Скляр отчеканила всем присутствующим рапорт о проделанной пионерской работе. Как только она закончила, начальник успел произнести одну лишь фразу: Что это значит? спросил он, ни к кому не обращаясь конкретно.

И туг в бой вступил (ничего не подозревая) Витя Князев. Он громко читал текст поздравления коллективу за перевыполнение плана, все расплылись в улыбках, а потом (как рассказывал присутствующий на наряде Макеев), когда Витя перешел к словам благодарности лично начальнику за выделенные из сверхплановой доли 20 тысяч штук ракушечника для школьной изгороди и мастерских, на планерке произошло, что-то невероятное: общая тишина, напоминающая немую сцену.

Ребята как вошли, так по команде пионервожатой и вышли под барабанную дробь. Толстопятов гневно глянул вначале на главного инженера, тот отрицательно покачал головой, затем на Макеева, который лишь пожал плечами. Ну что же, придётся давать, сказал Толстопятов, неудобно. Будем обращаться в трест. Заготовьте письмо. Так мы получили 20 тысяч штук камня-ракушечника, оформленного вторым сортом, по льготной цене.

На очередной сессии поссовета Николай Пантелеймонович объявил, что запланировано строительство дороги с твердым покрытием от Евпатории на Раздольное. В 1957 году нам выделят материалы и дорожников на сооружение от вилки от Лушино до Новоселовского километра три из шести. Все будет ближе к поселку.

Как же так, запротестовал я, у нас в поселке ни проехать, ни пройти. Надо отсюда начинать строительство дороги. Действительно, в поселке по центральной улице (стыдно вспомнить, она называлась улицей Ленина), начиная с осени и всю зиму, грузы к магазинам подвозились тракторами. Улицу ежегодно настолько размешивали, что непролазная грязь стояла от ноября до апреля. Переступить колею от гусеничного трактора практически было невозможно, жидкая грязь заливалась в голенища сапог.

Днем через дорогу перебрасывали доски, а вечером (южные ночи хоть глаз выколи) всякое хождение прекращалось. Люди не ходили в кино, в Дом культуры, друг другу в гости, а телевизоров не было. Некоторые первоклассники вообще не могли прийти вовремя в школу, а старшие ребята отмывались от грязи в специально установленных у входа в школу корытах.

Однажды в конце дня я позвонил Макееву, чтобы договорится о помощи депутатов для проверочного обхода списков всеобуча. Макеев сказал, что очень занят заканчивает с секретарем какой-то срочный отчет. Я попросил Макеева зайти в школу в любое время буду ждать. Вопрос не был срочным. Такая у меня была задумка.

Чтобы прийти в школу, Макееву надо было в кромешной темноте преодолеть проезжую часть нашей улицы. Примерно в десятом часу вечера я услышал громовой, раздраженный голос Макеича в вестибюле: Федорцова? Федорцова! звал он сторожиху. Я вышел навстречу, и, о боже! Макеев стоял весь в грязи, полы пальто до пояса, а рукава до локтей, сапог не узнать. Вот гадость, сказал он, упал, еле выбрался.

Отмывали мы Макеева с Федорцовой К. сторожихой, долго, после чего он сразу же ушел домой сушиться. Когда уходил, добавил: Если бы дело во мне. Не разрешат сделать асфальт по поселку. Благодари за то, что дали дорогу.

Не убедив Макеева, я вынужден был поставить этот вопрос на сессии поссовета. Депутаты поддержали. Дед не обиделся, только, глядя из-за густых нависших бровей, в заключение заявил: Тогда помогайте все, наверное, вспомнил свое ночное путешествие в школу.

И нам удалось уложить все три километра твердой дороги на территории поселка. Ее нити проходили ко всем важнейшим микроподходам безалаберно спроектированного поселка. Уложены тротуары, основные детские тропы к школе. Въезд тракторами в поселок был запрещен. Для движения техники МТС, РУ и других хозяйств установили окольные маршруты.

Началась другая жизнь. Люди повеселели, а главное, родители стали идти в школу за советом или просто так, узнать, как там мой? Всех учителей и директора школы жители поселка приветствовали, приподымая головной убор.

Николай Пантелеймонович Макеев всегда с участием относился к бытовому устройству учителей. Кроме поселка, на территории Совета были еще одна начальная и восьмилетняя школы. Там учителя имели какое-то жилье. Наиболее трудное положение с жильем для учителей было в Новоселовском. Коллектив ежегодно частично менялся. Прибывала молодежь из разных вузов, а жилья не было. В решении этих проблем постоянно помогал нам Макеев.

Когда пришлось расселять вновь прибывших учителей на частные квартиры, поссовет всегда исправно выделял деньги по договору с квартиросдатчиком. Несмотря на всяческое в те годы сопротивление финорганов по оплате за освещение, Макеев лично давал распоряжение о выполнении законодательства по льготам для сельских учителей, хотя средств таких в смете поссовета не предусматривалось. Платите за счет других статей, говорил он бухгалтеру, пусть там думают.

Для учителей всегда в первую очередь продавались книги в филиале районного книготорга, одежда и обувь, а в продовольственном магазине всем учителям уступали за покупкой продуктов очередь. Такой порядок без указаний сверху установил на одной из сессий председатель поссовета Макеев Н.П., и никто не жаловался на его действия.

К осени 1956 года к нам в поселок в управление по добыче ракушечника направили большую группу тунеядцев. Для них в срочном порядке были построены бараки. Апробировалась первая попытка приобщить людей такого типа к труду. Работа в открытых карьерах, конечно, не из легких. Но сами работнички были еще сложнее. Среди них попадались отпетые ворюги, рецидивисты и бродяги, цыгане, даже два уволенных церковью батюшки. Почти никто из них на работу не выходил. На всех 100 человек был один милиционер.

В поселке начались волнения. К тунеядцам приезжали родственники, из которых они высасывали всё под корень; началось пьянство, поножовщина, воровство. Люди поселка жили тревожно. На последние сеансы в кино не ходили. Не задерживались допоздна в школе учителя. Ребят старшеклассников пораньше отпускали с вечерних репетиций кружков художественной самодеятельности.

Однажды, поздно вечером, уже в часу десятом, в парадную дверь школы громко постучали. Шел обильный дождь. Сторожиха Федорцова собралась мыть полы в кабинете директора. На стук отреагировала и завуч, Тамара Ивановна, которая работала в учительской. В школе нас было трое. Я пошел открывать дверь, а женщины рядом со мной, из-за солидарности. Открыли. Перед нами встал глыбой громадный человек в рыбацком плаще с капюшоном, весь мокрый и злой. Я хочу видеть (он назвал имя учительницы, которую мы и сейчас, по этическим причинам, не назовем) где она?

Нам же показалось, что мы его несколько успокоили, и он ушел. Но буквально через десять минут, когда Федорцова уже мыла пол, а директор встал со стула, чтобы не мешать ей, в громадное окно первого этажа, через двойные стекла в кабинет влетел камень, который упал на стекло директорского стола, разбил стекло вдребезги, и осколками ранил левую щеку уборщицы. Удар, естественно, предназначался директору, но судьба на этот раз спасла его.

Дед Макеев пришел к выводу, что у тунеядцев не было стимула для исправления. Им можно работать и не работать все равно. И без всякого предупреждения начальства дед решил зайти в бараки. Впускали в свое жилье тунеядцы нормально, но выпускали нормально не всех. Так, покалеченным и без документов вышел из бараков управляющий отделением соседнего совхоза, который хотел подрядить человек пять на неотложные работы.

Однажды ночью сбившаяся с дороги молодая женщина постучала на огонек с просьбой переночевать её изнасиловали. Все подозревали, что среди тунеядцев имелся главарь и его актив, но никто не знал их в лицо. Имена ведущих называть строго запрещалось. Словом, всё как у настоящих заключенных. Когда Макеев переступил порог первого барака, сердце заколотилось, как позже рассказывал он. Но, вмиг почувствовав, что перед ним как-никак враг, как в те двадцатые годы, он сразу же мобилизовался. Здравствуйте, товарищи тунеядцы! начал он свой разговор. Я представляю советскую власть. Буду говорить только со старшим.

Трудно представить, о чём и как говорил тогда Макеев Н.П. с тунеядцем, но результат его разговора-диалога почувствовали в посёлке все жители. В магазине уже как все стояли в очереди, в Доме культуры во время киносеанса уже не щёлкали семечки, а перед началом сеансов всегда терпеливо слушали мини-лекции учителей, директора школы, специалистов из МТС на разные темы. Жизнь в посёлке вновь нормализовалась. Все с благодарностью обращались к деду за его решения. Но вскоре с неожиданностью для всех стало известно, что Николай Пантелеймонович подал заявление об уходе. Выяснились и обстоятельства, по которым он мотивировал свой уход. Вызывала его домой старшая сестра, оставшаяся одна в громадном ещё отцовском доме. И это в пригороде Новосибирска. Да и сам я уже не гожусь управляться с этой тяжкой работой, говорил Макеев. Провожали его достойно, на заседании сессии Поссовета, присутствовало районное начальство. Получил он ещё одну награду, медаль За доблестный труд. Грустно стало без такого председателя, всем руководителям и простым гражданам посёлка, но это случилось.

Трактор ХТЗ-5

Прошло несколько месяцев моей работы директором школы, и я решил навестить директора МТС. После обоюдного приветствия я сказал: А нельзя ли у вас, Алексей Никифорович, заполучить какой-нибудь никудышненький трактор? Мы его восстановим с ребятами и с вашей помощью, и у нас в школе будет своя техника. Все равно мастерские надо строить и оснащать, да и ребята будут чему-то учиться. В этом помогу вам, ответил Алексей Никифорович, передать, наверное, можно, есть у нас списанные трактора старых конструкций. Но зачем это вам, кто будет чинить, как эксплуатировать? А потом надо будет сдавать металлолом. Я рассказал Полтораченко о своей задумке, о планах перестройки учебного процесса по трудовому обучению, о чем все более настойчиво сообщала педагогическая пресса, и на этом и порешили. Списанные трактора, как объяснил Полтораченко, в комплекте на металлолом не принимали, а разбирать их времени не было, да и некому поджимали осенние работы. Так состоялось мое первое деловое знакомство с этим удивительным человеком, дарования которого как руководителя и высокий интеллект инженера позже раскрылись в замечательных и конкретных делах. И вот наступил день, когда завхоз школы Григорий Кузьмич вместе с несколькими учениками десятиклассниками, которых мы разыскали на каникулах, прибуксировали к недостроенному блоку старый, ржавый, неработающий трактор ХТЗ-5 и плуг к нему.

Так и не удалось установить, какого года выпуска трактор. Ясно было одно, что поработал он за свой тракторный век предостаточно. Закупили мы бочку керосина, изготовили деревянный настил, закатили на него трактор и начали разбирать по частям. Внимательно осматривали каждый узел, детали, требующие замены или ремонта, откладывались отдельно.

Одновременно десятиклассники Миша Новиков и Николай Безбородов очищали корпус от ржавчины, драили рабочую палубу. В ремонтных работах нас консультировали солидные механизаторы, опытные трактористы, родители учащихся. Особенно с удовольствием и какой-то благой надеждой нам помогали по доброй воле отец Михаила, старший Новиков, слесарь МТС, и молодой еще парень из колхоза Родина Сергей Брынза.

Приходили родители с работы после 7 вечера, а в девять мы подключали переноску с большой лампой и нередко собирали узлы для стального коня до 11 ночи. Уставали, но на следующий день все начиналось сначала, и дело двигалось довольно быстро. Некоторые детали заменялись в МТС другими от такого же типа тракторов, некоторые ремонтировались там же, в мастерских, в чем нам активно, с разрешения руководства, помогал упомянутый Сергей Павлович.

Трудно передать нашу радость, когда трактор наконец-то заработал. Это произошло в один из августовских дней поздно вечером. А на следующий день на рынке новость разнеслась по поселку скорее молнии: кому не давали спать, кого разбудили. Вспашку половины школьного участка в 4 га решили начать вечером, все вместе. Днем разбили территорию на заходы, поставили вешки.

Само собой разумеется, что вспахать участок у нас было кому. Даже завхоз Байда, который неплохо играл на скрипке, когда- то водил трактор, не говоря уже о профессиональных трактористах Новикове и Брынзе, да и ребята, наученные отцами, были не прочь сесть за баранку. Но все отказались. Итак, первая борозда была предоставлена директору школы. Очевидно, за идею.

Земля поддавалась туго сплошная целина, плуг углубили на 20 см это предел, дальше каменистая почва, монолитный слой ракушечника, как и во многих других местах этой зоны степного Крыма. С большой перегрузкой двигателя прошли два захода, ведущие колеса трактора, несмотря на клыки-шпоры, пробуксовывали. На третьем заходе пришлось снять один лемех плуга, и дело пошло бойчее.

Вскоре на центральной дороге стали группами собираться односельчане, пришли некоторые учителя. Среди глазеющих пошли всякие разговоры, суждения, оценки. И всё-таки основной вывод этих суждений содержался во фразе работницы универмага, родительницы двух школьников: Снова не повезло нам на директора школы. Были чудаки, но такого не было. Скоро начало учебного года, а он вскарабкался на трактор и занимается ерундой. Одно утешает, что и этот ненадолго. Его предшественники пребывали по году, и последний, Бодров, продержался лишь полтора.

Первую весть о судачествах обывателей принес запоздавший Сергей Брынза и сразу же предложил свои услуги, чтобы не компрометировать директора. Было грустно, огорчительно, но не стыдно.

Я принял решение посадить на трактор Михаила, старший Новиков согласно кивнул и провел маленький инструктаж типа: Ну ты смотри у меня! Было обидно не за себя, а за людей, особенно ребятам за своих родителей. Ничего, сказал я, всё это закономерно. Соберем днями собрание, разъясним, и всё станет на свои места.

Вспашка участка с боронованием длилась больше расчетного времени, земля была неподатливой. Ломались лемеха, местами отваливались большие камни, тем не менее работу закончили через неделю. Решили оставить поле до осени, чтобы повторить то же самое еще раз под зиму для накопления влаги. Изготовили двухметровый сажень, и ребята замерили участок. Вспаханной получилось 2,5 гектара. Спроектировали на тетрадной бумаге в клеточку будущий план всего участка с обозначением, где что будет: спортплощадка, учебно-опытный участок, сад, цветники, отвели место под мастерские, хозяйственные постройки, учительский дом, пришкольный интернат.

Однажды утром, когда я шел на работу, увидел на вспаханном поле массу кур с трехмесячными уже хорошо оперившимися цыплятами. Наверное, из окрестных дворов собрались все. Они, как всегда, что-то гребли от себя и клевали.

Учебный год начался как обычно для всех, лишь для директора и некоторых вновь прибывших учителей это начало было тяжелым, непонятным до конца, серым, но запомнившимся в деталях.

Сразу же во второй половине сентября после общешкольного родительского собрания, на которое явились далеко не все родители, (процентов 50, не больше), мы вновь вернулись к земельному участку, все учащиеся школы вместе с учителями на уроках труда и во внеурочное время по специальному графику разбивали и благоустраивали цветники, строили дорожки с твердым из камня-ракушечника покрытием, готовили грядки для севооборота, рыли ямы под деревья будущего сада.

Наш ХТЗ-5 нес незаменимую службу. Главным трактористом стал завхоз Байда. Мы приделали к трактору тележку и подвозили на ней чернозём из Дувановки за 6 км, песок, глину, стройматериалы, камни, которые собирали вокруг, воду в бочках для полива и ящики для уборки мусора. Служил нам ХТЗ-5 немало года два, пока мы не сменили его таким же образом на другой, но более современный Натик.

Затем восстановили бортовой автомобиль ГАЗ-АА, тоже списанный. Мы успели к зиме построить навес для него и поставили задачу восстановить машину к весне.

Стулья Полтораченко

Семья Полтораченко вскоре после войны несколько лет жила в Чехословакии. Алексей Никифорович Полтораченко был направлен туда как опытный специалист, инженер-железнодорожник по реконструкции тяжеловесных тепловозов под широкую советско-российскую колею для перевозки грузов.

После возвращения из Чехословакии Полтораченко некоторое время работал заместителем начальника железной дороги Симферопольского депо. А затем, по призыву партии: квалифицированных специалистов в помощь селу, он добровольно стал 30-тысячником.

Его назначили директором Новоселовской МТС. Как он работал это другой сюжет. Приехала в поселок новая семья, и в Новоселовском тогда считали, что не было более роскошной мебели, чем в доме Полтораченко. А мебель-то состояла из шести чешских дубовых с высокими резными спинками стульев, громадного раздвижного стола и напольных часов с боем такой же фактуры. И это всё.

По тем меркам семья директора МТС жила не безбедно. Шесть дубовых стульев стояли в зале вокруг стола, накрытого белой скатертью, а в красном углу - часы. На стене висели две литографии с загадочными европейскими пейзажами. Круглая голландская печь, окантованная черным железом, большей частью своей выходила в зал.

Галочка, жена Алексея Никифоровича, царство ей небесное, умела вкусно готовить, и ароматный запах из кухни постоянно наполнял все комнаты. Нередко это была смесь жаренного мяса и свежих помидоров, чеснока, перца, кориандра и других невиданных компонентов. На душе у гостя становилось тепло, уютно, руки невольно тянулись к кошке, которая у них тоже была необычной. Звон часов, мурчание кошки убаюкивали: клонило не ко сну, к отрешению, к блаженности, к покою.

В других комнатах этого дома все было более чем скромно. Единственной весомой достопримечательностью по тем временам была кровать металлическая широкая с квадратными ножками и трубчатыми гнутыми украшениями. Она стояла в спальне хозяев, а дети Оля и Соня спали на сталинских койках.

На стульях Полтораченко нередко сидели важные гости. Всё большое районное начальство после ликвидации райцентра в Новоселовском непременно ужинало в этом всегда гостеприимном доме, ибо больше негде было. В чайной питались, как значилось, простой люд, командировочные да тунеядцы из карьера. И нам всегда было приятно бывать у Полтораченков, не только потому что семья эта была удивительно гостеприимной. Сейчас уже, наверное, нет таких искренних людей, но и потому что с ними было о чем говорить и думать.

Через круг знакомых Полтораченко у меня устанавливались деловые отношения со многими людьми, внимание которых я обращал на школу. Наша школа в те годы жила как бы вне общества. В школу родители детей отправляли как в спецучреждение, где должно было быть всё. А это было далеко не так. Послевоенное лихолетье, в основном из-за бесхозяйственности, продолжалось и в те годы.

Однажды, глубокой осенью 1954 года, после полного дня поездок по колхозам района, в школу на огонек уже часу в десятом вечера (тогда мы работали допоздна) заглянули заместитель председателя райисполкома Зиновец Б. Я., а с ним и Алексей Никифорович Полтораченко. Все устали, беседа была краткой и конкретной. Зампред обратил внимание на окна в вестибюле и в учительской, в части классных комнат, на их остекленение трехлитровыми бутылями на цементе. Договорились о выделении школе стекла.

Алексей Никифорович пообещал помочь выполнить все работы. Вскоре к всеобщему ликованию учителей и детей школа была остеклена, в ней появился другой свет, она засияла. Родители, однако, и на этот раз отреагировали безразлично.

Перед педколлективом была поставлена задача привлечь внимание родителей, всей общественности к нуждам и заботам школы. Раньше общеродительских собраний в школе не проводилось, то ли не удавалось собрать всех, то ли руководство школы считало, что более конкретные и полезные вопросы можно было решать на классных собраниях.

Коллектив школы в 1955-1956 годах

Классные руководители вели в основном с родителями беседы об успеваемости и посещаемости учащихся. В назидательном тоне выговаривали папам и мамам все наболевшее об их нерадивых детях. На этом все и заканчивалось. Вопросов о нуждах школы на таких собраниях не было.

Учащиеся, как и их родители, считали, что учителя обязаны решать все проблемы самостоятельно. Этот пример приводится лишь для того, чтобы поведать далее о том, что стулья Полтораченко послужили более важным событиям в жизни школы. В этих сложнейших условиях коллектив жил по своим внутренним законам. Учителя-энтузиасты вели много предметных кружков, активизировалась художественная самодеятельность. Для представления одной из драматических постановок художественного кружка Скупой рыцарь понадобилась старая мебель.

Мы обратились с просьбой к Алексею Никифоровичу дать для постановки несколько старых чешских стульев. Полтораченко безо всяких условий предоставили свои стулья. Сундук старый мы нашли у сторожихи школы Федорцовой Е. К., она хранила в нем заветные бабушкины покрывала и кое-что из её одежды. Но нас интересовал только сундук.

Не все из педколлектива, наверное, помнят, как ученик 9 класса Николай Федорцов (впоследствии ставший известным киноактёром), сын сторожихи школы, сидел на стульях Полтораченко и уповал в какой-то миг на богатства, содержащиеся в сундуке его мамы. Спектакль ставила учительница русского языка и литературы Нина Ивановна. Конечно, это было необычно. Дети не все понимали. Некоторые коллеги смотрели на действие скептически.

Несколько позже педколлектив оценил воздействие драмкружка на психологическое состояние ребят, и драмкружок готовил другую постановку. А стулья Полтораченко продолжали играть свою положительную роль на выпускных вечерах школы, когда вручались аттестаты зрелости - так тогда назывался этот документ.

Был у нас и торжественный вечер, посвященный 60-летию замечательнейшей учительницы начальных классов Ирликовой Нонны Васильевны, и здесь не обошлось без стульев Полтораченко. Однажды я услышал фразу водителя Алексея Никифоровича. Он сказал завхозу школы: Сколько же я буду возить эти стулья туда-сюда, хозяева уже сидят на наших советских, возьми их на баланс, что ли? Надоело!

Однако стулья доставлялись еще и на свадьбу четы Бондаренко, правда, в меньшем количестве, и ещё на проводы директора школы в Симферополь. Но в этом случае они уже не перевозились в школу. Мы сидели на них в доме самих Полтораченко.

Прошло несколько лет, и судьба нас вновь свела от тех воспоминаний пятидесятых годов к шестидесятым. Алексей Никифорович работал начальником Бахчисарайского управления сельхозтехники. Однажды мы встретились с ним на сессии областного Совета. Затем периодически приезжали друг к другу в гости. И снова в доме А.Н. Полтораченко сидели на его знаменитых дубовых чешских стульях.

Галочка, как всегда, вкусно готовила пищу по-европейски и по-русски, и все уплетали и то, и другое. Не знаю, сохранились ли эти стулья Полтораченко до сих пор? Люди, которые на них сиживали, хотя и не все, пока живые. Это здорово! А стулья, где они?

Фрида Яковлевна

Учительница Фрида Яковлевна не имела специального педагогического образования. Но она была одним из старейших и опытнейших педагогов в самом широком смысле. Тарифицировали ее по какой-то справке об учебе в классической гимназии. В период, когда она работала в нашем педколлективе, её педстаж превышал 40 лет.

Фрида Яковлевна учила уму-разуму всех молодых с педвузовским, университетским и прочими образованиями. В те годы не было наставников и наставничества, но с этими обязанностями Фрида Яковлевна справлялась блестяще. Всех молодых учителей к первому уроку обычно готовила она. Коллектив обновлялся ежегодно.

В 1956 году в школе было девять учителей в среднем возрасте 22-25 лет и все с высшим образованием. К Фриде Яковлевне молодые учителя обращались не потому, что не было других опытных. К ней почему-то сами тянулись. Или она их находила. Кто знает? Фрида Яковлевна была учителем - универсалом. И для школы, кто понимает, это находка.

Дело в том, что за годы своей педагогической деятельности она преподавала почти все курсы учебного плана. И нередко выручала завуча для замены больного учителя. Притом, к каждому предмету относилась очень серьезно: знала не только методику, но и следила за последними новинками предмета.

В основном Фрида Яковлевна преподавала русский язык и литературу в средних классах, любила химию и биологию, вела курс психологии, нравилась ей и арифметика, и все у нее получалось. Правда, дети к Фриде Яковлевне внешне не очень тянулись, возможно, за ее гимназическую взыскательность, за строгость, но уважением она пользовалась и среди них. Особенно среди старшеклассников. На выпускных вечерах первые цветы дарили ей.

Кличек у нее не было. Ее просто звали по имени - Фрида. Когда ей перевалило за 60, и она была официально на пенсии, каждый день в положенный час Фрида Яковлевна являлась в школу на работу. Она не просила работы, не требовала, сама её находила. Первое, что делала Фрида Яковлевна по утрам, когда учителя шли на первый урок, садилась в учительской на свой осетровский стул и закуривала Беломор.

Фрида была единственной в школе, которой разрешалось курить везде. Это звучит крамольно в те годы, но в нашей школе курили только директор - у себя в кабинете, Фрида, группа мальчишек из 6-7 классов и юноши из 10-х, которых знали наперечет. Девушки старшеклассницы даже не представляли себе, что они могли бы курить, не ведая о том, что через два десятка лет закурят все их сверстницы, несмотря на запреты, пропаганду здоровья, и указы, подписанные всеми органами управления системы просвещения и медицины.

Фрида Яковлевна с папиросой в зубах ходила на переменах, в свободное от уроков время, по дороге из школы. Не курила она только на уроках. Ни директор, никто другой не делали ей замечаний на этот счет. Во время курения она была вся в созидании: проектировала урок, думала об Ольге Сергеевне, будущей невестке или родителях Барчукова, о дополнительных занятиях в интернате, обо всем, только не о себе. Для нее было думать о себе значит о школе. Жить на земле значит жить для школы.

Как часто мы этого не замечаем в людях и, нередко, не ценим честь и совесть. До сих пор я не могу простить себе одно замечание, которое сделал Фриде Яковлевне по поводу думать о себе. Одевалась Фрида Яковлевна более, чем скромно, скорее небрежно. И все коллеги привыкли к ее нарядам, не обращали на нее внимания. Времена менялись, как и требования к моде.

Молодые учителя привносили новые течения городской жизни и старались следовать моде, что не всегда делало их краше. На этом промежуточном фоне я и сказал однажды Фриде Яковлевне: Пожалуйста, подумайте о своем туалете, если вам трудно материально мы решим, как вам помочь. Хорошо, ответила она, если так нужно, важно, я сделаю это непременно.

И вскоре исполнила свое обещание. Я говорю исполнила, потому что она действительно сама пошила себе платье. И в один из очередных суматошных учебных дней, как обычно, явилась в школу. Зашла в учительскую, села на свой привычный стул, закурила Беломор и ловила глаза всех вечно рассеянных, на ходу раздевавшихся учителей. На Фриду никто не обращал внимания. Завуч Тамара Ивановна должна была сделать какое-то объявление перед началом занятий и всем учителям велела задержаться.

В это время после очередного обхода директор с плохим настроением зашел в учительскую и первое, что увидел: необычно сияющие глаза Фриды Яковлевны, обращенные к нему. Тамара Ивановна заканчивала последнюю фразу объявления, и Фрида Яковлевна тут же, с ходу: Как Вам мое платье? Все обратили на нее внимание. Я тоже посмотрел, и, о боже! Мне трудно судить, так как Вы надели платье наизнанку, ляпнул я (другого слова здесь не подберешь), но это действительно было так.

После этого случая Фрида Яковлевна немного приболела, ее не было в школе несколько дней, всем было не по себе, хотя она имела право не приходить вообще. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть ее в школу, восстановить психологический климат в коллективе. А платье Фриды было действительно красивым. И не потому, что оно ее собственное творение - она обладала высоким эстетическим вкусом и мастерством. Платье отличалось от модных современных классическими линиями, учительской строгостью.

Позже Фрида Яковлевна одевала многих учителей, и на районных августовских совещаниях наши педагоги выглядели наиболее элегантно. Нельзя не вспомнить еще одну особенность характера этой удивительной женщины. Много лет назад она привезла в Новоселовское мальчика-сиротку лет 5, вырастила и воспитала его до совершеннолетия. Так и осталось для нас неизвестностью, где и когда она его усыновила, хотя сын не разу не назвал ее мамой, но поверил в тетушку Фриду. Вот и познала материнское чувство Фрида Яковлевна в звании тети. Оба были счастливы, каждый по-своему, но как должен быть благодарен ей этот племянник за сохраненную ему жизнь.

Очевидно, таково было осознанное решение этой женщины. Она взяла на себя и эту ношу, чтобы осознать и убедиться, что имеет право на воспитание чужих детей в семье. Главным мерилом поведения и жизни Фриды Яковлевны было заметить, как помочь другим, думать о них. Она нередко помогала своим коллегам не только в методическом плане, но и материально, пока они не становились на ноги, притом делала это незаметно, как само собой разумеющееся.

После каждого урока Фрида Яковлевна анализировала вслух свои действия. И чаще всего она не была довольна собой: Как жаль, не успела на уроке научить Булгакова, Сереброва и Машу. Придется заниматься дополнительно, а это плохо для них. Или наставление молодым учителям перед очередным уроком: Девочки, пора сосредоточиться, берите в руки не классный журнал, а материал, с которым вы идете на урок. Главное в нашем деле не робеть, ошибайтесь вместе с ребятами. Помните, опрос на уроке это унижение, и вам должно быть стыдно.

Нередко она с грустью клала на стол журнал и говорила: Вот досада, задачу решили, но так и не поняли, придется еще один урок поработать или: Так и не удалось установить, когда А. С. Пушкин написал свою Осень утром или вечером? Знание психологии детей, ее наблюдательность часто нас поражали: Зинаида Львовна, пожалуйста, не спрашивайте сегодня Булгакова, у него на сапогах следы навоза. Наверное, он с отцом дежурил в ночь на ферме.

В какой-то из дней утром она приходила раньше и встречала каждого учителя словами: А у Маши Ситник из 7 Б сегодня день рождения. Не забудьте, пожалуйста, поздравить. Найдите слова, девочка волнуется. Кроме нее в классе вряд ли кто знает о ее дне рождения. Вот такой она и была Фрида Яковлевна.

О туалете

В 50-х годах в степном Крыму, когда зимой дули ветры со снегом и поземкой, температура воздуха иногда доходила до -30 градусов. Столбы заметало снегом до одного-двух метров. Дрофы, которые водились в те годы в Крымских степях, замерзали на электрических проводах. Предприимчивые трактористы, расчищавшие от снега основные дороги к населенным пунктам, собирали свежезамороженных дроф, как из холодильника, и продавали на рынке.

Но не это главное было в жизни поселка. В такую непогоду электроэнергия отключалась по два, три раза в сутки. Ночами иногда ее вообще не было - велись восстановительные работы. Жителей спасали печи, топившиеся углем, керосиновые лампы и свечи, у кого они были. Их покупали почему-то в аптеке. Занятий в школе, в такую непогоду, естественно, не было.

Когда стихал ветер и не несло поземку, дети (в основном старшие) появлялись в школе. Вслед за ними шли заскучавшие маленькие третьеклассники, даже первоклашки, хотя ветер оставался сильным. Мы, к сожалению, в то время не смогли обеспечить детей элементарными условиями быта, которые положены.

Видели вы, когда-нибудь, чтобы девочки-первоклассницы на переменах стояли в очередь во дворе, на ветру и в холод в туалет? Это было страшно видеть! Но так было в нашей школе. В первый же год мы сделали все, что возможно по тем временам, чтобы спасти будущее поколение. Как хотите, понимайте это в прямом смысле или в переносном, но наши действия относились к прямому смыслу.

Мы построили просторный, с дополнительной прихожей, наружный (другого варианта не было) туалет в школе прежде всего для того, чтобы уберечь детей от сквозняков, спасти их от возможных в дальнейшем заболеваний. Туалет по проекту директора состоял из трех секций. Посредине - учительский, а справа и слева для мальчиков и девочек, с двумя защитными дверьми. В каждой секции по 5 кабин. Это было одно из первых сооружений в нашей школе. Наши девоньки и мальчишки - все были довольны. В туалете стало относительно тепло и уютно.

Но поскольку образовался простор в площадях, мальчишки закурили: в мужском туалете на переменах дым шел коромыслом. Ребята курили в основном сигареты спички, иногда папиросы. Однажды я зашел в мальчишеский туалет и увидел, как ребята гасили во рту, от страха быть увиденным директором, оставшиеся окурки. Как же на этот ужас было смотреть! Ведь горели язык и нёбо!

Я принял решение изъять из карманов мальчишек все боеприпасы сигареты и папиросы. Такие действия директора, далёкие от педагогики, повторялись несколько раз. Наверное, это было педагогически слабое решение. Но так было. Ребята не стали курить в школе, но курили за ее пределами. В этом случае педагогическая директорская миссия закончилась неудачно. Но началось другое: на внутренней стороне двери учительского туалета появились символические надписи, написанные мелом: Я люблю С, помогите!. И вдруг об учителях: Завуч хорошая, а Зинаида сука. Далее, другим днем: Директор, выгони эту Зинаиду, иначе мы ей накакаем.

И ещё: Давайте вместо русского языка сад садить. Затем: А математичка у нас умная, требует, а мужика нет!

Вот такую информацию мы могли получать частенько в учительском туалете. Странно, но больше всех переживала эту ситуацию Тамара Ивановна, завуч школы. Какой высокой нравственности как педагог была эта женщина! Однажды она вдруг сказала: Может быть, и обо мне на двери что-то дети напишут? Я пытался ее успокоить: Если о вас, то и обо мне. Мы ведь вместе работаем. Но все обошлось, ребята о нас на дверях туалета не писали своих суждений. Слава богу, что все так произошло. И сегодня Тамаре Ивановне я искренне благодарен за совместную работу в то сложное и тяжелое время. Не знаю, как она, но я с умилением и большой радостью вспоминаю эти годы и работу вместе с ней.

Две свадьбы

В тот год был обычный крымский август и, как всегда, необыкновенный. Закат - киноварь с охрой, тучи темно-синие, воздух звенящий, солонцеватый, перекопский. В школу прибыли новые педагоги - выпускники еще тогда российских вузов. Их первые впечатления о Симферополе, его тополях, видах на громадную гору Чатырдаг, сменялись степной дорогой на Евпаторию, а затем, еще 35 км, в сплошную, ничем не защищенную северную степь.

Когда-то в этой степи пасли овец, местами сохраняли природное сено для коней, и больше никто из местных жителей ничего не созидал. Прошли годы, землю перепахали, образовались колхозы, совхозы, люди растили пшеницу, которую поставляли в Италию на макароны. Особенно это было характерно для земель от селения Столбового в 10 км от Евпатории до Дувановки и далее к Черноморскому.

Земля в этих местах сантиметров на 30, а кое-где и на 40 была веками надутым ветрами черноземом на сплошной слой под ней камня-ракушечника. Хорошо росла пшеница на этой земле до тех пор, пока один из первых всезнающих, умнейших, волевых руководителей области, некто Комяхов, не решил садить на этом черноземе гектары виноградников. А рядом было столько богарных земель для винограда (в Крыму их большинство), что диву даешься, как всё снова пришлось через несколько лет, благодаря поистине народному хозяйственнику от земли, секретарю Обкома Лутаку И.К., пересаживать, выкорчевывать для корней пшеницы глубокие остатки корней винограда.

Как будто бы, не совсем кстати, это отступление от темы, но тем не менее, когда речь идет о корнях всего живого - оно, это живое, имеет прямое отношение к жизни людей. Да, были в школе две свадьбы. Но одной, по сути, не было. Учительница Ольга Горшанова, выпускница Ленинградского пединститута, влюбилась в ученика 10 класса, Сергея, который был старше ее на один год. Ему 23, ей 22. Такие ребята не успели доучиться до войны. А год был уже 1955.

Южный поселок бывшего райцентра, где жителей оставалось около 2 тысяч, и все знали друг друга, был взбудоражен. Представьте себе, как в те годы, Ольга в брюках шла рядом с Сергеем по улицам поселка. Всяких кривотолков было, конечно, немало. Естественно, директору школы задавалось много вопросов, как со стороны жителей, так и официальных лиц.

Дело дошло до райцентра. Приезжали, говорили, увещевали. Но что я могу предпринять? отвечал всем я. Наверное, это любовь, очевидно, она и есть. Посоветуйте, что делать? Представители райцентра уезжали без советов. Я оставался с дилеммой один на один, даже без коллектива. Многие учителя меня осуждали за непринятие мер.

Выручила анонимка, в которой писалось о школе, где ученики встречаются с учительницами и открыто ходят по улицам. Разве это школа? А любовь побеждала. Я видел это, и все комиссии, которые приезжали, понимали меня, но не знали, как донести начальству, что написать. Я всем советовал: Пишите, как есть. Но вас накажут! Да, наверное.

Я попросил Ольгу об одном: Дождитесь окончания учебного года и потом решите... Она сдержала своё слово. В посёлке пересуды прекратились. А свадьбы, как таковой, не было. Ольга и Сергей уехали в Ленинград. Целый год от них не было весточки, а потом они сообщили, что вся их жизнь перевернулась. Но не об этом теперь помнить. Хотелось бы рассказать о настоящей свадьбе, которая уже вошла в историю.

Приехала к нам в школу ещё одна выпускница пединститута, учительница немецкого языка, Тамара Филипповна, миловидная, очень симпатичная девушка, отлично сложена, и в одежде все было изысканно, со вкусом. Её платья звучали по тем временам, я уже не говорю о сапожках для нашей грязи.

Но главное, что обозначилось позже, её душа: открытая, раздольная, как наша степь. Наверное, заметили это не только мы, наш педколлектив. Однажды к нам в школу прибрел из Евпатории в грязнющий период весны младший лейтенант в хромовых сапогах. Помыв сапоги в прихожих корытах школы, лейтенант вытер веником мокрые части обуви и вошел в вестибюль.

Мне бы найти учительницу Тамару, сказал он техничке. Тамар учительниц не бывает, ответила тетя Дуся. Ежели это Тамара Филипповна, так она на уроке. Ждите звонок через 7 минут. Однако пройдите в учительскую. При детях неудобно встречаться, мало ли что подумают. Лейтенант зашел в учительскую, сел в уголок. Стульев за длинным столом было много, но, благо, никто на них не сидел - все учителя на уроках.

Вошла секретарь директора. Вам кого? Да вот Тамару Филипповну хотел повидать, ответил лейтенант. Вы ее родственник? Да, брат двоюродный, опрометчиво сказал офицер. Прозвенел звонок, коридоры и вестибюль школы наполнились гамом, шумом, возгласами и криками детворы. Лейтенант Василий Бондаренко не знал, куда себя деть. Он встал со стула, только решил открыть дверь, как она распахнулась, и, по крайней мере, шесть пар учительских глаз ошпарили его взглядами. Кто-то с иронией: У нас снова гражданская оборона? Другие глаза: А что, он ничего, только тощий какой-то.

Простите, сказал лейтенант, глядя куда-то вдаль, поверх учительских голов. Навстречу шла Тамара. От неожиданности она остановилась, прижав к левой груди классный журнал. Василий приблизился к ней и на одном дыхании: Да я вот отпросился, здравствуй. Привет, ответила Тамара по-евпаторийски (горожанка), иди на улицу и жди меня там, нечего здесь глазеть. Ох, как долго ждал Василий ее не только в этот день на улице, а и во многие другие дни и месяцы. Сколько он износил кирзовых сапог, пока, наконец, солнечным летним днем была назначена свадьба.

Это, конечно, не была такая свадьба, как мы представляем себе в украинском селе. Что могли эти молодые люди без кола и двора, рассказать и показать людям, кроме своих радужных улыбок, смущения и еще непонятых чувств.

Весь педколлектив сидел за тем же длинным учительским столом, и все искренне поздравляли их, не зная и не ведая, как сложится их дальнейшая жизнь. На сохранившейся любительской фотографии запечатлены лица молодых: Тамара без фаты, но с улыбкой надежды, что всё будет хорошо. Василий - взгляд растерянный, лицо немного угрюмое, как уссурийская тайга, но доброе, полное силы встретить снег и ветер, чтобы победить их и дождаться оттепели. Никто тогда не знал, что им придется жить именно в тайге на точке Дальнего Востока.

Каким бы ни был скромным школьный стол свадебный, важнее всего то, что праздник он был искренним, как сердца всех присутствующих на этом венчании. Прошло немало лет с того свадебного дня, но все, кто остался в живых, будут постоянно желать счастья этой чете. А вот было ли горько, не помню, наверное, да. Хотя в те годы не было ни современной демократии, ни секса. Да, простите автора за последние слова.

Похороны с песней

Наша школьная библиотека значилась одной из лучших в районе. Не по количеству томов, а по содержанию работы. Когда райцентр в поселке расформировали по нашей просьбе школе передали всю детскую литературу. Заведующая библиотекой Полина Дмитриевна Меркулова - женщина, родившаяся в конце прошлого, XIX века, весь день до позднего вечера всегда на рабочем месте.

Фонд школьной библиотеки она знала наизусть. По любому вопросу к ней обращались все учителя независимо от специальности. Полина Дмитриевна готовила интереснейшие сведения для учителей физики, химии и других предметов. Эти материалы с большой отдачей использовались учителями на уроках.

На каждой перемене у двери библиотеки выстраивалась очередь учащихся. Становилось тесновато. Пришлось отделить от актового зала дополнительную площадь, соорудить этакий любимый предбанник, который назвали читальным залом. Но вскоре и это не помогло. Тогда в обычные дни весь актовый зал, в котором поставили столы, приспособили под читальный, а предбанник передали любителям книги, кружку переплётного дела.

Ко всем книгам, кроме педагогических и уникальных изданий, открыли свободный доступ для учащихся. Тогда мы не знали, что это впоследствии будет называться самообслуживанием. Работало несколько библиотечных кружков: древней литературы, классической, современной, поэзии и, конечно же, переплетного дела. Библиотека была для школы одним из притягательных и образовательных мест.

Оформление всех знаменательных исторических дат, важнейших событий каждодневной жизни - всё организовывалось через библиотеку с привлечением не только учащихся, но и учителей, общественности поселка. Многие мероприятия проводились именно в школе. В отчетах о количестве абонентов в библиотеке неизменно ставилась одна цифра - все учащиеся. В райцентре многих смущало это, не верили, приезжали проверять и не раз, потом оставили в покое.

Чем же объяснить такое пристрастие наших детей к книгам, к литературе? Ничем иным, как самоотверженной работой незабвенной памяти библиотекаря школы Полины Дмитриевны Меркуловой. Несомненно, определенная заслуга по привитию любви к чтению, к приобретению дополнительных знаний принадлежит учителям.

Но, справедливости ради, мы самое должное в этом деле отдаем Полине Дмитриевне. Удивительный был человек, всех восхищавший. Ей уже было лет под 70, а она смотрелась всегда молодой. Да, молодой в работе, в манере держаться, в походке, в движениях, жестах, в глазах. Это была энциклопедия знаний конца XIX века и недалекого прошлого. Всю свою работу она строила на учении И.К. Крупской. К сожалению, мало кто знал по-настоящему прожитую ею жизнь.

Она принадлежала к той категории людей, которые о себе не рассказывают. Из тех обрывочных и редких откровений с коллегами - учителями стало известно, что в свои годы она была одним из активных зачинателей, а затем и руководителей скаутского движения, жила в крупном городе, была счастлива своей суетной судьбой и не заметила, как жизнь пролетела, оставив ее для себя одну. В Новоселовском поселке после выхода на пенсию Полина Дмитриевна продолжала трудиться: заведующей райцентровской библиотекой и попала к нам в школу, как говорится, по наследству.

Причина её переезда в Новоселовское, переход к уединенному образу жизни так и остались загадкой. Известно было, лишь, что в ранней молодости в конце прошлого века Полина Дмитриевна была женщиной необычной красоты, закончила, якобы, петербургский пансион благородных девиц. Основные годы ее жизни связаны с южной частью Украины, с городами: Николаев, Одесса, а затем Крымом.

На старых фотографиях мы ее видели чем-то напоминающей Незнакомку Крамского, и ещё на палубе стоящей в штилевом море роскошной яхты, в компании молодых дам и кавалеров. На Полине Дмитриевне матросский костюм с полосатым воротником классического стиля, высокая прическа и плечи от солнца прикрыты цветным китайским зонтиком. Сохранилась фотография тридцатых годов нашего времени, где Полина Дмитриевна изображена в строгом приталенном жакете с бортиками мужского покроя, на голове - берет, изящно прикрывающий типичную для тех лет укладку коротких волос.

Люди старшего поколения, как часто мы их не ценим, а ведь они рядом с нами. Нельзя прощать нашего раздражения как реакцию на их опыт, знания.

Полину Дмитриевну и её библиотеку дети любили не только за ее знание книг, но и за умение организовывать ребят на дело. В школе, по сути, было две старших пионервожатых - одна по должности Света, оставшаяся у нас десятиклассница, как в основном и поныне происходит почти в каждой школе, другая - по зову души - Полина Дмитриевна. Бывало, дети из 5 Б, наиболее пестрого класса, пригласят ее на пионерский сбор, она поблагодарит и скажет: А зачем я пойду к вам, приходите сюда в предбанник, берите переплетный станок, я дам бумагу, клей для ремонта книг вот вам и сбор.

На полях местного колхоза Родина в конце ноября стояла неубранной кукуруза на зерно. Отборные кукурузные початки запорашивал первый снежок. Прочитав в местной газете критический материал - Полина Дмитриевна показала статью ученикам 7-8 классов. Никто тогда организованно не привлекал учащихся на помощь колхозу в уборке урожая. Ребята же сами сколотили из двух седьмых и восьмых классов сводный отряд и во главе с Полиной Дмитриевной в воскресенье утром явились на поле 3-й бригады колхоза. За день они наломали и перенесли в корзинах к полевой дороге более пяти тонн початков.

В понедельник во второй половине дня школа по инициативе первого отряда организовала трудовой десант из учащихся 5-10 классов и в течение всей недели, включая воскресенье, ребята полностью убрали урожай кукурузы на всех оставшихся делянках. Председатель колхоза выделил для учащихся транспорт, организовал питание ребят. С тех пор колхоз Родина стал для нас подшефным и в то же время одним из шефов школы. Наши деловые взаимоотношения ширились из года в год, все больше родителей подключалось к решению школьных забот.

В период ликвидации райцентра школе был передан громадный старый концертный рояль. Мы его починили, настроили. Полина Дмитриевна блестяще владела этим инструментом. В архивах библиотеки она разыскала ноты разных лет, и с того момента жизнь школы наполнилась не только чарующими звуками музыки, но и новым содержанием процесса воспитания. Полина Дмитриевна на добровольных началах проводила ежедневные часы музыки для разных возрастных групп, а по субботам - музыкальные вечера для старшеклассников.

Ребята как-то преобразились - заметили все учителя и родители. Жизнь детей стала дополняться духовным богатством музыки, и это у многих из них накрепко отложилось на полочках сознания. На школьных вечерах Полина Дмитриевна учила ребят петь соло, дуэтом, квартетом, исполнению классических бальных танцев. В школе был организован сначала один хор из состава учащихся разных классов, а затем два.

Аккомпаниатором на баяне был Виталий Васильевич - почасовик, а дирижером-хормейстером на первых порах та же Полина Дмитриевна. На вечерах бальных танцев она появлялась в строгом черном платье, с жестко приталенным корсетом, воротником стоечкой, белой кружевной вставкой на груди, рукава в плечах заканчивались буфами. На руках белые перчатки давно аккуратно заштопанные и уже не только на кончиках пальцев.

Мало кто знал секреты прически этой замечательной женщины. Всегда красиво уложенные седые с голубизной волосы венчала старинная шляпа-чепчик, все линии которой подчеркивали благородство осанки, красоту головы и шеи. Ноги Полины Дмитриевны, стояла ли она, сидела - всегда находились в третьей позиции, руки никогда не висели, не были лишними. Всему этому этикету она учила девочек-старшеклассниц и повезло тем, которые застал ее эстетическую школу.

И вот неожиданно для всех Полина Дмитриевна умерла. Вернее, уснула, чтобы не проснуться никогда. Уснула она, сидя за своим рабочим столом, утром, когда шел первый урок. Дети обнаружили ее на первой перемене. В тот день занятия больше не проводились. Это случилось в конце мая, стояла страшная жара. Хоронили Полину Дмитриевну на следующий день после пяти часов вечера. Хоронили, как говорят, всем миром.

Гроб делали в школьной мастерской. Ребята собрали много полевых цветов, гроб украсили красными маками. В нашей школе это были первые похороны, которые пришлось проводить самим, многие ритуальные моменты подсказали люди поселка, другие мы придумали сами, коллективно.

В начале похоронной процессии, сразу же за гробом, шли октябрята. Они несли на двух алых подушечках две награды Полины Дмитриевны. Их нашли учителя среди более чем скромных вещей усопшей, в ее комнате коммунальной квартиры, где она жила: Орден Боевого Красного знамени за боевые действия периода гражданской войны и медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-45 годов". Две эти награды достаточно емко характеризовали Меркулову П.Д. как дочь Родины своей.

И сегодня горько сознавать, что по линии просвещения труд Полины Дмитриевны был отмечен лишь Почетной грамотой районо да двумя благодарностями дирекции школы.

И вот похороны этой изумительной женщины. За октябрятами следовала группа барабанщиков и горнистов, затем вся пионерская дружина и комсомольцы-старшеклассники. После учащихся коллектив учителей школы и жители поселка.

На кладбище был митинг, выступали дети, учителя, односельчане. Перед началом митинга горнисты сыграли Слушайте все!. Гроб опускали под барабанную дробь. Засыпанная землей могила превратилась в огромный букет цветов. Затем сводный хор учащихся спел песни; одна из них, помните, Орленок, орленок, взлети выше солнца..., вторая Где же вы теперь, друзья-однополчане и третья И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет....

Некоторые из присутствующих подходили к руководству школы и шептали на ухо: Что вы делаете? Кладбище, похороны и песни это же кощунство. Конечно, всё это не было похожим на вчерашний день. Однако педколлектив больше думал о детях, которые очень любили Полину Дмитриевну, и о памяти о ней. Во имя этого, наверное, следовало поступиться ритуальными традициями.

Первый снег

Зимы в степном Крыму обычно грязные, дождливые. В декабре редко выпадает снег. Но к новому году все школы закупали елки в надежде, что их покроет снежная пелена. В нашей школе, как и в других, конечно же готовились к встрече Нового года все дети и учителя. Все ждали чего-то необычного, сказочного, и, конечно же, счастья.

Весь учительский коллектив подводил итоги полугодия перед каникулами. Некоторые учителя искренне страдали от того, что их питомцы входят в новый год с двойками. Но что поделать? Такова природа обучения и ее результатов. Особенно печально встречать Новый год учителю, когда он и учитель, и директор школы, а в его классе тоже могут быть двойки.

За многие годы работы я редко видел, чтобы на Новый год в Новоселовском был снег: скорее - дождь. Но были и другие годы, когда зима свирепствовала, и это уже не похоже на Крым. Как сейчас помню и вижу в середине декабря 1957 года вдруг нежданно- негаданно повалил снег. Шел урок литературы в 10 классе, я вдруг обратил внимание, что все глаза и головы ребят повернулись к окнам, за которыми медленно падал лопастый мохнатый снег.

Меня уже никто не слушал и не понимал. Я подошел к окну и увидел, что снег застлал землю на 5-10 сантиметров и продолжал падать. Что делать в такой ситуации? Я, учитель-директор, принял решение: Ребята, давайте выйдем во двор и поиграем в снежки. Только тихо, чтобы школа не слышала. Как красиво мы играли. Из всех окон школы смотрели десятки глаз детей, и директор дал команду: Всем выйти во двор и вместе с нами поиграть в снежки. Занятия всей школы были прерваны. Но дети запомнили этот день как удивительный памятник первому снегу.

Ну и что из того, что снова в районе пришла анонимка? Директор школы во время уроков играет в снежки. И вообще ведет себя, как юноша, хотя у него сын растет. Благо нам повезло на инспектора. Он приехал и во всем разобрался. Долго хохотал: Надо же такое придумать. А в донесении начальству написал, что отставания по всем предметам учебного плана педагоги школы по распоряжению директора компенсировали за счёт дополнительных уроков физкультуры.

Ковровая дорожка

Здесь уместно вспомнить об эпизоде в жизни школы уже с другой позиции, когда я был в другом кабинете.

В Крыму март месяц часто слякотный. Идет дождь, иногда выпадает снег: даже троллейбусы в городах замыкаются, ходят с перебоями. Рабочий люд добирается на работу пешим ходом в резиновых сапогах и другой подобной обуви.

Дети в школы опаздывают и, естественно, приносят с собой на подошвах грязь. Для паркетных вестибюлей некоторых школ областного центра это становилось величайшей проблемой. Отдельные директора вводили за правило: приходить учащимся со второй обувью. В горОНО и облОНО поступали жалобы от родителей, у которых не было возможности обеспечить детей второй обувью.

Однажды в марте 1963 года в облОНО собрался Малый совет, каждый присутствующий предлагал свои варианты о выходе из положения. А в чем, собственно, дело? спросил заведующий. Наша ли это проблема? Письма и жалобы идут из Симферополя, Феодосии, Евпатории, а из сельской местности есть? Нет. А у них там, что, грязи нет и больше второй обуви, чем у городских детей?

И тут заведующий рассказал Малому совету, как в пятидесятых годах, в период своей директорской работы, боролся с той грязью, которую сельские ребята заносили в вестибюль с цементным полом десятками килограммов. Бедные, несчастные уборщицы за 200 рублей зарплаты в месяц выносили грязь от кирзовых сапог совковыми лопатами. А по окончании занятий выгребали эту грязь из-под деревянных неподвижных парт, грузили ее в ведра, а затем выносили во двор, в сад, на грядки, только не на дорожку.

Руководство школы предпринимало всякие меры для того, чтобы ребята меньше заносили грязи в вестибюль. Были сварены специальные железные корыта, закуплены веники, изготовлены в школьной мастерской специальные деревянные скребки. Учащиеся перед тем, как зайти в вестибюль школы, скребли и мыли от грязи обувь и очищали ее вениками. Но не каждый из детей выполнял эту работу тщательно, грязь все-таки заносилась.

Дежурные (санитарные посты) у входа нередко пропускали своих одноклассников без должного осмотра. Учителя (так решили) приходили в школу за полчаса и более до занятий. Так же, как и все мыли обувь, а затем в учительской, в специально отведенном месте снимали сапожки, надевали туфли, на всех возможных по тем временам каблуках. Грязи в вестибюле, да и в школе стало меньше, но всё же она оставалась.

Что же ещё надо было сделать? По 14 статье нашего школьного бюджета, как сказала бухгалтер, Ефросинья Ивановна, у нас были деньги на мягкий инвентарь. Мы планировали купить занавески для окон в комнатах начальных классов. А я, как директор, принял решение приобрести в сельпо по мягкому инвентарю красную ковровую дорожку. Бухгалтер возмутилась, пришлось ставить две подписи. Денег хватило на семь метров. Но и этого было достаточно, чтобы в чисто вымытом вестибюле засияла радуга.

Вечером мы застелили ковровую дорожку, а утром был шок. Дежурных санитаров у входа не было. Дети, вымыв обувь и глянув на дорожку, вновь возвращались за дверь домывать сапоги. Это психологическое воздействие на ребят продолжалось до прекращения сезона дождей.

Ковровая дорожка выполнила свою миссию, а затем была перемещена на второй этаж, в актовый зал, к выпускному вечеру десятиклассников, на котором им вручались аттестаты зрелости. Но об этом другой разговор. Важно другое, что ковровая дорожка стала символом борьбы за чистоту в школе.

Бухгалтер

В те пятидесятые годы бухгалтером у нас в школе работала Ефросинья Ивановна - дельная и волевая женщина. У нее было трое дочерей. Старшая от первого брака Люба Романченко и две младшеньких черноволосых и черноглазых Кизиловых. Как смогла эта сильная женщина вырастить в те времена трех дочерей, которые всегда были аккуратно одеты, уму непостижимо. Теперь, в эти годы ее дочери - красивые дамы, имеющие свои семьи, своих детей, а мы уже постарели. А красивые дети потому, что мама их, Ефросинья Ивановна, в молодости сама была неотразимой.

Сила воли и духа у этой удивительной женщины тоже удивительная. Ефросинья Ивановна, как бухгалтер, была весьма принципиальным работником и человеком. Прошло время, и оно стало стирать грани наших разногласий. Когда мы задумали расширить школу и осуществить пристройку в два этажа, по придуманному директором проекту, которой был начертан на тетрадных листах, Ефросинья Ивановна загорелась идеей и все изменилось, вошло в согласие.

Были закуплены кирпич, камень-ракушечник, цемент, балочные бревна, доски и другие материалы. Район нас поддерживал и по мере возможности финансировал строительство. Но не доставало материалов, не хватало денег. Заведующая районо Вера Владимировна Новикова, дай ей бог здоровья, днями молила своего коллегу в райфо о выделении школе денег на нашу пристройку. Год 1957 стал для школы критическим.

Директор заболел, Ефросинья Ивановна взяла большую долю нагрузки по приобретению материалов на себя. Но беды одной не бывает, если есть беда, то она идет одна за другой. Я в больнице. Ефросинья Ивановна закупает пиломатериалы в Симферополе и везет их на громадной машине с прицепом в школу. И надо же, случилась авария: машина перевернулась. Ефросинья Ивановна с переломом ноги и другими травмами госпитализирована.

Не знаю, сколько и какого мужества могла иметь эта женщина, чтобы через месяц, еще не оправившись, снова быть на работе. После окончания лечения я прибыл в школу. И пристройку в два этажа мы все-таки закончили. У нас появилось шесть дополнительных классных комнат. На первом этаже мы открыли первую в районе школьную столовую. Как вкусно готовила пищу повар из сельпо, имени которой не помню, к сожалению. Дети сбегались на обед без приглашений. Потому что запах борща и котлет пленял всю школу, и она становилась для всех родным, тёплым и уютным домом.

Приехал однажды к нам в школу председатель райпотребсоюза, отобедал, похвалил, а затем вдруг: Слушай, а не возьмешься ли ты строить столовые и в других школах района? Платить буду хорошо. Да не строитель я, ответил, а учитель, уж извините.

Помню хорошо, как мы с Ефросиньей Ивановной заключали трудовые соглашения с наемными строителями. Берем параметры стен или потолка для штукатурки, измеряя их до сантиметров. Например, высота - 4м 67см; ширина - 6м 56см; множим - получаем квадратные метры, но не те; которые хотели бы штукатуры, так как у них с сантиметрами, то есть с арифметикой не все в порядке. Таким образом, мы, по сути, на 30% экономили средства на все виды работ. Да простят нас ребята-строители - ведь мы созидали для их же детей. Поэтому и успели быстро соорудить еще половину школы. Не могу не вспомнить, как Ефросинья Ивановна готовила пельмени. Был период, когда я вел холостяцкий образ жизни и питался в основном с базара: сало, яйца, овощи и всё всухомятку. Ефросинья Ивановна принесла в школу пельмени, подогрела их, и мы с завучем, тогда была Химич Г. И., уборщицей Полей ели эти вкуснейшие штучки.

Разве можно забыть чистые отношения между людьми, которые были в том затерянном теперь и обгаженном обществе, забыть о смысле жизни людей этих лет? Никто и никогда не простит тех, кто забудет.

Инспектор

В прежнем времени, лет 30-40 тому назад, да и в современном, инспектор представлялся как чиновник от учителя, этакий контролер, человек жестокий, несправедливый и необъективный. Так ли это? Часто ли встречаются такие инспекторы? Не думаю. Не создалось у меня такого убеждения.

Первый из них, кого мне пришлось встретить, был инспектор Крымского облОНО Казанцев Михаил Петрович. Именно он и уговорил меня быть директором школы сразу же после окончания института. На что он рассчитывал, даже сегодня трудно представить. Это был, конечно, риск с двух сторон. Но он предвидел и угадал, а беседовали мы с ним минуть десять, не больше. Прошло некоторое время, когда меня назначили директором, и к нам в школу заявился инспектор района.

Как сейчас, вижу человека в солдатской шинели, кирзовых сапогах, лицо бледное, больше желтое, а улыбка до ушей: зубы черные, и как мне показалось, их было очень мало. Инспектор представился: Я Матвиенко Борис Иванович, инспектор райОНО. Очень приятно, не знаю зачем сказал я. И почему-то вдруг вспомнил о Чичикове гоголевском, улыбнулся. Борис Иванович посмотрел на меня весьма многозначительно, и я понял, что передо мною настоящий человек-инспектор. Время было ноябрьское дожди, грязь. Борис Иванович спросил, где можно помыть сапоги и отоспаться: третий день в командировке. Сапоги помыла бабуля Дуся сторожиха. А спать предложила в интернате, но туда по нашей грязи в это время вечера не добраться, снова сапоги надо было мыть. Да я где-то здесь, с вашего позволения, сказал Борис Иванович. И стал клонить голову устал. Сторожиха тетя Дуся быстренько принесла раскладушку, маленький интернатский матрац и подушку ватную. Постелили мы инспектору в учительской.

Борис Иванович вдруг спросил: А где у вас чайная, мне соду надо запить, да и перекусить что-нибудь потом. Какая чайная? сказал директор, сам переживший за свои 27 лет невзгоды войны и послевоенного лихолетья. Тетя Дуся, пожалуйста. Да, конечно, я сейчас. Инспектору, как мы увидели, страдающему желудочными недугами, тетя Дуся принесла куриный бульон с гренками. Борис Иванович вытащил из кармана мешок соды - взял из него две столовые ложки, отправив в рот, затем запил обычной водой, стал есть бульон.

Мы ушли с тётей Дусей, когда инспектор уснул. Конечно, переживали. Но главное, утром в 6:00, как поведала мне тётя Дуся, постояльца в школе не оказалось. Он всё убрал за собой, помылся, побрился, почистил шинель и ушёл смотреть участок школы, приветствовать людей, идущих на работу. Никто тогда не знал, что эта привычка Бориса Ивановича от ранней побудки концлагеря в Германии, когда их кормили сырым овсом с водой. Отсюда у него и сода.

Но это уже не об инспекторе, а о жизни человека. Нет смысла в эти годы вспоминать детали поведения строгого инспектора, но есть правда его принципиальности, и она сохраняется и поныне. Какую хорошую взбучку сделал инспектор роно нашему коллективу только в свой первый приезд. Как он мог заметить наши промахи, просчеты, я диву даюсь, как он сумел дать столько дельных советов. Очевидно, всё от опыта жизни.

Важно, как помог он коллективу учителей взглянуть на себя более профессионально. Наверное, потому и получилось, что в школе всё шло по витьевой: успех за успехом. Немалая заслуга в этом и инспектора районо Бориса Ивановича Матвиенко. Не случайно, через определенное время, он был назначен директором нашей школы.

Послесловие

Нередко задают вопрос, трудно ли работать директором школы? Отвечаю, как бывший директор школы, - трудно. А было ли когда легко? Никогда. А будет ли? Нет, конечно. Говорят, что трудно работать директором завода. Да, это, несомненно, так. Но, вообще, можно ли легко работать, где бы то ни было, если работать по-настоящему?

Наверное, нет. Лично мне не по душе настроения тех директоров школ, которые жалуются на загруженность хозяйственной работой. Сколько бы ни принималось мер по разгрузке директоров от хозяйственных дел, они все равно останутся, и никто другой их решать не будет.

Нашел записи из дневника директора школы за 1955 год. Вот только один день его работы:

7 августа:

1. Договориться с руководством РУ механизаторов сельского хозяйства о выделении машины для перевозки угля в субботу и воскресенье.
2. Закончить сверку имущества школы.
3. Решить вопрос с МТС о шефской помощи.
4. Посмотреть, как идут ремонтные работы в классных комнатах.
5. Проверить занятия с осенниками у учителей Довгаль Л.А. и Трофименко Л.И.
6. Завуч и расписание осенних экзаменов.
7. Организовать работу по всеобучу (перепись по домам). Направить в помощь Белохоновой Е.И. для ускорения переписи учащихся 1 кл. учителя Павлову З.И.
8. Посетить председателя поссовета т. Макеева Н.П. по вопросу о депутатской помощи школе. Просить созвать сессию.
9. Посетить хозяйку квартиры для учительницы русского языка, прибывающей из ленинградского пединститута.
10. Навестить пожилых учителей Ирликову Н.В. и Свадковскую Н.П., проверить их жилищные условия.
11. Поработать над годовым планом работы школы. Продумать вопросы педсовета о начале года.
12. Собрать ребят для создания цветника у входа в школу.
13. Подумать о кандидатуре на должность старшей пионервожатой.

И это только один день. Нельзя, конечно, привести, к примеру, за год ежедневную занятость директора школы даже в целой книге. Будет слишком много томов. Речь идет о том, что работа директора с годами не становится менее напряженной, несмотря на многочисленные попытки облегчить их труд.

Постановления государственного значения, всякого рода ведомственные, нормативные документы могут содействовать упорядочению труда директора школы, как-то регулировать его, но не облегчить. И в этом нет ничего удивительного.

Руководителю школы легко и спокойно работать просто нельзя. Он, как бы там ни было, ответственен за судьбы поколений. И это не громкая фраза. Хорошо учить и воспитывать ребят - требование постоянное. Запросы общества все возрастают. Положительное родительское влияние на формирование и воспитание детей с годами слабеет. Можно ли вообще представить тип этакого идеального директора, который бы устраивал всех?

Возьмем строчки из какой-либо характеристики. Например: Сидор Петрович для данного времени незаменимый человек: он молод, умен, энергичен, прекрасный администратор и хороший психолог, живо отзывается на реальные нужды и запросы учителей. Да, есть такие директора и их немало. Их общие черты схожи с идеалом, и все же, это нетипичный директор.

В характеристиках первых директоров двадцатых годов ХХ века, красных командиров производства, привлекают и восхищают их основные черты: прямота и открытость, искренность и принципиальность, гласность и действенность критики.

В работе директора школы самое худое - формализм. Он начинается с простого. Иной берет бумагу перед педсоветом и начинает читать, рассказывать о задачах... Не нужно! Встань и выступи на волнующую всех тему. Поговори с учителями о необходимом. Это и будет пример общения с людьми, пример честности. Отсюда и возникает доверие. Все не свои слова, все чужие наставления и напутствия будут работать против вас. Формализм - очень злободневный вопрос и сегодня.

Много написано и сказано о единоначалии директора, о его коллегиальности, сочетании того и другого, но нет и быть не может каких-то категоричных рецептов, определяющих или программирующих тот или иной поступок директора, его действие в конкретной ситуации.

А сколько таких поступков, решений, действий необходимо принять директору школы только в один день? Сложно предугадать и тем более, сосчитать. Поэтому и не может быть такого руководства, в которое директор бы заглядывал каждую минуту, чтобы принять верное решение.

Многие в коллективе бывают недовольны директором, когда он строг и требователен, но все его и уважают за это. Исключение здесь редко. У такого директора хочешь не хочешь, а отработай положенное, не набалуешь - заметит.

Мы не ставим целью дать полную исчерпывающую характеристику деятельности директора школы, речь идет лишь о некоторых штрихах его многогранной и еще далеко не изведанной работы, равно как и других руководителей, больших и малых.

В условиях расширяющейся демократии, с ее постоянными искажениями, возрастает моральная, нравственная ответственность директора школы прежде всего перед детьми, учителями. Не надо объяснять, что оплошное решение руководителя любого коллектива, направленное как бы на исправление ситуации, способно не только исправить обстановку, но и нанести глубокую, незаживающую рану не одному человеку, а всему коллективу.

Тем не менее, некоторые руководители, если, случается, допустят ошибку, избегают ее признать, пытаются столковаться с методами, далекими от принципиальности. А если и вынуждены извиняться публично, то стараются сделать это как можно незаметнее.

Никакой закон не в силах предусмотреть того, каким образом иной директор может в ему известных целях воспользоваться преимуществами, которыми он наделен по своей принадлежности к рангу руководителя коллектива образованных людей.

Если мы считаем, что современная общественная жизнь последовательно освобождается от напластований прошлого, то каждый руководитель параллельно с этими переменами должен меняться и сам. И способность слова каждого руководителя стать делом становится для него самого делом чести, совести и долга.

Обком партии

(кабинет восьмой)

Однажды в конце августа 1961 года, после моего отпуска, возвращения от родителей из г. Мелитополя, мне позвонил секретарь райкома по идеологии и сообщил: Я позавчера был в Симферополе и решил прогуляться по парку Победы, где танк и Доска почёта и, к моему удивлению, не увидел твоей фотографии. К чему бы это?. Не знаю, ответил я. Вдруг прибежала из школы дежурная пионервожатая и сообщила, что звонил 1 секретарь райкома партии Корнеев и просил срочно перезвонить. От Алексея Степановича Корнеева я получил наставление: Тебя приглашают в Обком партии к заведующему общим отделом в любое удобное для тебя время и с документами: партбилетом и личным листком по учёту кадров. Понял? Я советую ехать сегодня. Да, я так и поступлю. Через пару часов очередным рейсом автобуса я выехал в Симферополь.

Заведующий общим отделом обкома уже пожилой человек, бывший политработник во время ВОВ, принял меня строго, но вежливо. Садись и давай свой листок, посмотрим, кто ты внутренне, а не внешне. Пригласил секретаря, которая принесла чай, и стал смотреть мой листок. Закурил и спросил: А ты куришь?. - Да, - ответил я, - Беломор. - Ну, так и кури, вместе и соорудим твой листок. Вместе и курили. Я осматривал его кабинет, а он вдруг изрёк: Зачем ты пишешь, что в 1946 году заболел? Кому это надо? Тебе только 33, ты здоровый боевой парень, и тебе ещё много предстоит вкалывать, а не болеть. Мой листок он долго правил красным карандашом и затем передал мне для переписки. Я сейчас отлучусь на несколько минут. Вопросы и свою редакцию твоей жизни я написал, а ты спокойно заполняй свой трудовой путь и сделай так, чтобы больше не переписывать. Уже 7 часов вечера, и я не хочу продолжать с тобой формальные отношения, лучше завтра утром, если получится, уже на работе. Я все заполнил по его рекомендации, и этот образец оформления листка по учёту кадров мне запомнился на всю последующую жизнь, на все мои перемещения на другую работу. Вновь появился заведующий общим отделом. Ну что, заполнил?. - Да, - ответил я. Он внимательно посмотрел и согласился. Тут же вызвал настоятельницу обкомовской гостиницы, которая располагалась в полуподвальном помещении дома Обкома, и приказал ей: Поселить и накормить, не знаю, на какой срок, но до моего распоряжения.

На следующий день была назначена встреча с 1 секретарём Обкома партии Лутаком Иваном Кондратьевичем. Беседа с ним была долгой, он расспрашивал меня о родителях, кто они и где сейчас, и о моей семье. Затем речь пошла о содержании и сущности моей предстоящей работы. Ну что, договорились?. - Да, договорились. Ну и хорошо. Сейчас отдыхайте, если будут вопросы, к секретарю Солодовнику обращайтесь всегда по надобности, а если ко мне тревожные вопросы появятся, тоже, пожалуйста, не молчите. Заведующих отделами по их наболевшим вопросам я всегда стараюсь слышать, но это не всегда удаётся.

Поселили меня в гостинице Обкома в одиночном номере, очевидно, надолго. О квартире ни заведующий общим отделом Обкома, ни Иван Кондратьевич Лутак даже не намекнули. Я понял эту их паузу так, что меня определили на испытательный срок. А время поджимало, семья оставалась в Новосёловском, прошёл октябрь, ноябрь на исходе, и я вынужден был обратиться к управляющему хозяйством Обкома с просьбой о квартире. Он вначале резко, затем спокойно мне объяснил: Я хотел, как лучше, тебе положена большая квартира, она есть, но трёхкомнатная, в обкомовском доме. Но тебя это не устроит. Мне сказано, по составу твоей семьи положено четырёхкомнатную. Через неделю ты можешь вселяться тоже в обкомовский дом, но блочный и не очень, я тебе скажу, по благоустройству. И я принял решение поселиться через неделю, но в четырёхкомнатную квартиру. Это уже по судьбе - я после директорской квартиры так и прожил всю жизнь в четырёхкомнатных квартирах.

На следующий день в 9.00 меня пригласил секретарь Обкома по идеологии Солодовник Леонид Дмитриевич. Беседа длилась недолго, и он предложил пройти в отдел для презентации. Она состоялась в комнате инструкторов отдела. Их было пять человек, каждый из них представился, называя свою фамилию, имя и отчество. Затем секретарь Обкома завёл меня в мой кабинет и произнёс: Желаю тебе успехов, желаю искренне, потому что порядки у нас очень строгие. Посиди и подумай полчаса один, а потом пригласи Фролова К. А., твоего заместителя, он-то тебе и сообщит об уставе отдела и положении дел. Через час я так и поступил. Но прежде я осмотрел свой кабинет, который был настолько мал, что я сразу понял, чем было оправдано решение секретаря Обкома провести моё знакомство с инструкторами отдела в их комнате. Правда, и их комната состояла из двух: между ними была раздвижная перегородка. В маленькой её части стояли рабочий стол Фролова Козьмы Алексеевича и стол инструктора Космачёвой Лидии Сергеевны, трое других инструкторов располагались в довольно просторной комнате. Мой же кабинет был настолько мал, что в нём, действительно, во время презентации мы бы не разместились. Не знаю точно, но кабинет мой не превышал более 12 квадратных метров. Это было на порядок меньше моего кабинета в школе. Сидел я в этом кабинете не час, а более, посмотрел в окно, где был небольшой парк и там росли необычно красивые деревья и знакомая туя. Затем пригласил Козьму Алексеевича, и говорили мы с ним очень долго, до обеденного перерыва. Он рассказал мне о многих проблемах, решение которых ждало нас впоследствии. Главные из них - неуправляемый пединститут и положение дел в школах г. Севастополя. В подчинении или опеке отдела школ Обкома партии находились пединститут, педучилище в Ялте и по партийной линии независимый Севастополь. С часу до двух значился обеденный перерыв, и часть сотрудников пользовалась услугами буфета-столовой в полуподвальном этаже, куда и я вместе с Козьмой Алексеевичем отправился. После перерыва я подумал, как позвонить домой, переговорить с семьёй. Но телефона в доме не было, только в школе, в учительской.

Мне не хотелось говорить с женой о наших проблемах на всю деревню. Я пригласил к телефону и.о. директора школы, назвал ему номер своего рабочего телефона и попросил его, чтобы она звонила с телефонного узла связи посёлка. Нина Ивановна позвонила вскоре, и я сообщил ей о своём житье-бытье, начале работы и попросил набраться терпения и ждать других сообщений, так как квартиру обещают нам не раньше декабря, когда будет сдан обкомовский дом. Так и порешили.

На следующий день я зашёл в комнату инструкторов с целью знакомства с каждым из них, при этом, извинившись, сказал: Поскольку в кабинете только два стула, я буду знакомиться с вами по одному, если не возражаете. - Да нет, - ответили мне будущие соратники, - всё правильно. И я сразу же пригласил на беседу единственную в мини-коллективе женщину - Космачёву Лидию Николаевну. Как только мы вошли в мой кабинет, тут же раздался звонок по внутреннему телефону. Звонил заведующий 1-м отделом Обкома, некто Савельев Пётр Иванович, и сообщил, что он сейчас зайдёт ко мне по очень важному вопросу.

Он не заставил меня долго ждать, так как это всё было в одном здании, и тут же явился в сопровождении ещё одного неизвестного мне человека. Я попросил извинения у Лидии Николаевны. Заведующий первым отделом Савельев П. И. представил мне зашедшего с ним человека: Это, Фёдор Ефремович, ваш предшественник Пастушенко Николай Пантелеевич, прошу вас сдать ключ от сейфа. Вся эта процедура была несколько унизительна для Пастушенко, да и для меня, но что поделать, таков порядок. Савельев открыл сейф, извлёк из него пистолет в кобуре марки ТТ и несколько секретных документов. Затем Савельев предложил Пастушенко расписаться о сдаче оружия, а меня - о его получении. А зачем он мне? - спросил я. - Я не собираюсь на охоту, и меня пока некому убивать. Я постараюсь защитить себя сам. Хватит, я уже настрелялся в 1943 году вполне достаточно. И верно, - ответил Савельев, - распишитесь, что не хотите, то есть, что сдали. Эта неприятная процедура несколько затянулась. Многое напомнило о годах войны и выбило меня из колеи мирных мыслей. Савельев оставил мне стопку новых секретных документов, положил на стол ключ от сейфа, и они с Пастушенко ушли. Я ещё долго чувствовал на душе какой-то неприятный осадок от услышанного и увиденного и забыл о беседе с Лидией Николаевной. Решил вначале посмотреть папку с секретными документами, которые мне оставил Савельев П. И. Это были в основном решения бюро Обкома партии и один документ из ЦК КПСС. Время шло, и я, познакомившись со всем инструкторским составом отдела, уже решил, с чего начать работу. По рассказам моих коллег, я пришёл к выводу, что наиболее важно познать положение дел в пединституте, а затем о жизни школ г. Севастополь. Но мои грандиозные планы несколько задержались в их реализации по семейным обстоятельствам. 7 декабря 1961 года родилась моя дочь Наталья, далее предстоял переезд всей семьи в квартиру только что сданного дома. Дом был построен на улице Самокиша, именем которого называлось училище, где я учился с 1944 по 1946 год. В середине декабря состоялся переезд всей моей семьи в Симферополь. Квартира из четырёх комнат была, по сути, хрущёвской. Санузел совмещён с ванной. Прихожая была настолько маленькой, что, когда приходили гости, им сложно было снять верхнюю одежду. Кухня могла разместить к завтраку не более трёх человек, но баба Аня как-то умудрялась ранее накормить детей, а затем и нас. Нина Ивановна временно не работала, а в сентябре 1962 года её назначили учителем русского языка и литературы в одну из ближайших от дома школ на 12 часов недельной нагрузки. В городе было засилье учителей русского языка, истории, математики, и это явилось одной из главнейших проблем пединститута. Но ректор Переход И. Ф. пользовался в городе таким непререкаемым авторитетом, что к нему напрямую обращались только высокопоставленные чиновники, а простые смертные с жалобами о том, что их дочь или сына завалили на вступительных экзаменах, не могли достучаться до него через каскад помощников и секретарей.

Этот феномен мне пришлось разгадать несколько позже, после назначения моего предшественника Пастушенко проректором пединститута по заочному обучению. И тогда я принял решение направить К. А. Фролова в партком института с целью ознакомления с работой некоторых кафедр: русского языка, истории, географии и математики. Собрал весь коллектив отдела и предложил им выбор названных кафедр для знакомства и изучения их работы. Почему-то вдруг инструктор Невидомский согласился на кафедру географии и биологии. А кто куёт в математике? спросил я. Никого не оказалось, но согласилась Космачёва Л. И. Затем все определились, и работа инструкторов по изучению жизни кафедр длилась более месяца. В результате мне для принятия решения были представлены четыре докладные. После их изучения я пригласил Фролова К. А. и сказал: Эти материалы заслуживают рассмотрения на заседании бюро Обкома партии. В принципе, да, - ответил Фролов К. А., - но я бы рекомендовал вам вначале встретиться с ректором, а уж потом будем решать, как поступить. Я согласился с разумным предложением своего опытного заместителя. И вскоре он пригласил ко мне на беседу ректора. Разговор был долгим. Я встретил уже седеющего, но стройного и даже красивого человека, мужчину лет пятидесяти, а может и больше, но выглядел он здорово. В начале беседы у нас что-то не получалось, наверное, он чувствовал разницу в нашем возрасте и его уже солидный опыт в военные годы. После какой- то паузы в нашей беседе он рассказал, как в годы войны по поручению партийных органов он создавал в Алма-Ате педучилище по подготовке учителей начальных классов, собирая по крупицам эвакуированных преподавателей, и педучилище к концу 1945 года стало учительским институтом.

Сам Переход И. Ф. в то время уже был кандидатом географических наук и добросовестно выполнял порученное ему назначение. В конце нашего разговора я услышал от него необычное, на мой слух, открытие: Если бы вы знали, как мне надоели звонки нашего начальства о приёме их чад на обучение. Я всегда отвечал, что это от меня не зависит, всё решают приёмные комиссии факультетов. А мне нередко отвечали, что вы зависите от нас. Вот и получился перекос, с которого я не знаю, как выйти. В заключение нашего разговора мы пришли к обоюдному согласию о том, что надо коренным образом менять ситуацию. Я предложил: Сможете вы мобилизовать коллективы кафедр для поездки в глубинные сёла и в школы для отбора будущих абитуриентов для поступления в институт из числа пионервожатых, комсомольских активистов или учеников, склонных по призванию к учительской профессии?. Я не думал об этом, ответил ректор, да и в нашем бюджете такие командировки не предусмотрены. А вы их предусмотрите, обосновав необходимость. Я нередко так поступал, ответил я. В итоге нашей длительной беседы мы договорились о том, что все проблемы института будут решаться не на бюро Обкома партии, а в коллективе самого института. Порешили, что в ближайшее время, после перевыборов парткома института, ректорат соберёт общую конференцию всех сотрудников на отчёт ректора об итогах работы коллектива за прошедший учебный год и задачах на будущий год и перспективу. Определим порядок повестки конференции: вначале выступят с сообщениями заведующие кафедрами, затем желающие преподаватели и после ректора с его суждениями и наставлениями. В заключение, как обозначили, выступит заведующий отделом Обкома партии. О нашей договорённости и раскладе конференции я подробно рассказал секретарю Обкома по идеологии Солодовнику Л. Д. Тот внимательно меня выслушал и произнёс: Ты представляешь себе, в какую клоаку ты можешь попасть? От тебя будет зависеть честь Обкома, а это не шутки. Раз заварил кашу, то свой доклад, прежде всего, мне на стол. Моё выступление готовили всем отделом, оно было довольно кратким, в пределах 15-20 минут, но главный стержень нашей идеи был в резком изменении стиля и направления всей работы института для взращивания и подготовки учителей для сельской школы. Для многих членов педколлектива такая установка стала как гром среди ясного неба. Но отступать им от поставленной задачи уже было некуда. Мне пришлось по ходу выступлений заведующих кафедрами и преподавателей вносить в своё заготовленное выступление некоторые коррективы, но в общем всё собрание прошло, на наш взгляд, успешно. У меня сохранилась фотография в момент выступления, снятая кем-то из сотрудников института.

Выступление на конференции преподавателей Крымского Госпединститута (ныне Университета) в 1962 году

Козьма Фролов даже поздравил меня уже на работе, а Солодовник Л. Д. признался мне, что моё выступление давал читать 1 секретарю Обкома Лутаку И. К. Тот одобрил и предупредил: Не вздумай посылать туда своих засвеченных идеологов. Я пошлю своего помощника, его никто не знает, а он будет рядом, мало ли что. Но всё обошлось благополучно, и однажды, на очередном заседании бюро Обкома партии (а на заседаниях бюро обязательно присутствовали все заведующие отделами), кроме особо закрытых заседаний, Иван Кондратьевич Лутак вдруг произнёс: За большую проведённую работу заведующему отделом школ Штыкало Фёдору Ефремовичу я объявляю благодарность. После этого заседания некоторые заведующие отделами Обкома относились ко мне с непонятным уважением, а некоторые подчеркнуто холодно. К этому времени, с моим жизненным опытом, я всё уже понимал, как подобает, но на душе всё-таки отложился какой-то осадок. Однако одна за другой возникали проблемы в районах области, где нашему отделу приходилось вмешиваться в действия местных райкомов партии по назначению и освобождению директоров средних школ заведующих РайОНО.

Это была рутинная работа, так как на месте всё решал 1 секретарь райкома или горкома партии, но мы вели эту работу, однако, нередко, без позитивных результатов. И всё-таки главным бастионом для нашего отдела оставался независимый Севастополь. Вся его социальная среда, жизнь людей определялась только местным партийным руководством. Советская власть, во всём её разнообразии, находилась в ведении местного горисполкома, и вся жизнь людей в городе финансировалась непосредственно Советом Министров Украины. 1 секретарь Горкома партии Севастополя был членом бюро Обкома, на заседания которого он не всегда являлся. В Обкоме был отдел по военным делам, который возглавлял генерал. Он редко присутствовал на заседаниях бюро, ходил в гражданской одежде, мало с кем общался. Он был подчинен лично Лутаку И. К., ему и докладывал о положении дел на Черноморском флоте. У всех у нас создавалось впечатление, что адмирал, командующий флотом, был полностью свободен в принятии своих решений, независимо от наличия куратора-генерала в Обкоме партии. Так на самом деле и было, а о жизни людей в городе, об их детях, о школах и детсадах должен был знать Совет Министров Украины, но за последний год лишь один раз приезжал по поручению ЦК партии Украины инспектор Министерства образования, который оставил в ГорОНО свой положительный вердикт о положении дел в школах города. По моему предложению и велению Солодовника Л. Д. наши ребята в составе трёх человек из отдела, 2 инспектора ОблОНО и 1 методист из ИУУбез Фролова К. А., за одну только неделю накопали в школах столько негатива, что мне пришлось вначале отправить в Севастополь Фролова, а затем ехать и самому. Через пропускной пункт туда и обратно нашим инструкторам требовалось предъявление удостоверений и целей командировки. Для трёх работников ОблОНО дополнительные документы обкома. Меня пропустили на автомобиле Обкома только по удостоверению. После окончания всей нашей работы я доложил 1 секретарю Горкома партии о положении дел в школьном образовании города (фамилию забыл, и, наверное, хорошо). Он возмущался, повышал на меня голос, даже кричал, но я всё это как-то выдержал и сказал: Ну что же, давайте будем разбираться на бюро Обкома, если дети в школах после нашего слабенького диктанта продемонстрировали полную безграмотность. Но в патриотическом воспитании вы достигли невиданных успехов. Старшая группа одного из детских садов прекрасно исполнила нам песню: Легендарный Севастополь. О том, каким было заседание бюро Обкома, сведущим людям известно. Главным результатом было объявление выговора секретарю Горкома г. Севастополь, что было замечено ЦК Украины. По предложению Лутака И.К. вскоре сменили и 1 секретаря Севастопольского горкома партии.

Жизнь и работа в моём кабинете Обкома продолжалась недолго. Где-то в декабре 1962 года, по инициативе Н. С. Хрущёва был о принято решение ЦК партии о создании двух обкомов партии и двух облисполкомов: сельского и промышленного. По сути, было разделение рабочих и крестьян. Это была невиданная в истории нашей страны акция, которая подкосила сознание многих коммунистов и всех граждан многих вероисповеданий и сословий, особенно интеллигенции, все оказались в недоуменном ожидании. Тогда сельское население области было значительно меньшие городского по численности. Но преимущество по количеству управленческих кадров оставались за сельскими органами управления. В этой ситуации И. К. Лутак предложил мне создать сельский областной Отдел народного образования. Здание Дома Советов в Симферополе разделили на положенные части по квадратным метрам для управлений и отделов двух облисполкомов: сельского и промышленного. Обком партии сельский остался в прежнем здании, а промышленный разместился в зданиях Совнархоза. Даже сейчас, по прошествии многих десятков лет, мне очень больно и нелегко вспоминать этот период: все мои коллеги создавали живые, действующие коллективы, которые самоотверженно трудились, не зная и не предполагая, что это явление в жизни страны будет временным. Однако мои коллеги, заведующие отделами облисполкома после очередных заседаний пленумов сельского Обкома партии, и выступлений на них 1 секретаря Обкома И. К. Лутака, все чувствовали, обменивались мнениями, что это ненадолго. Именно в этот период приехал нас навестить мой отец. Он всегда приезжал в дни моего переназначения. Был в Новосёловском, а вот теперь приехал в Симферополь. Как всегда, молчаливый, он прожил у нас два или три дня, погулял по городу, сходил на базар, купил любимой хамсы, и все разговоры у него были на кухне с Анной Филипповной. А в день, когда я провожал его на автобус Симферополь-Запорожье, он вдруг разговорился: Не нравится мне всё это, и жизнь твоя какая-то неопределённая, поэтому будь осторожен, внимай и понимай своими мозгами. Я уже все эти перетряски познал на своей шкуре. Да ну что ты, отец, я думаю, что всё утрясется. Да, может и так случится, но запомни: важно не те, що мете, а те що, зверху iде. До сих пор помню это наставление.

Реализация постановления ЦК партии по инициативе Н.С. Хрущёва о разделении всех органов управления в городах и районах происходила в начале 1963 года.

Начальник Чукотки

(кабинет девятый)

Как сейчас помню, в январе 1963 года меня пригласил уже 1 секретарь сельского Обкома партии И. К. Лутак. Я пригласил тебя для того, - сказал он, - чтобы Областной отдел народного образования сельского Крымского облисполкома создать и организовать его работу немедля. Всю работу по управлению и содержанию всех сельских школ необходимо обеспечить на должном уровне. Поскольку ты знаешь сельскую школу как практик, мы и приняли такое решение. Я, естественно, согласился, работая с этим незаурядным партийным руководителем два года, и веря в его благожелательность к кадрам, с которыми он работал. И, действительно, он сумел сохранить и оставить для работы в сельском Обкоме большинство тех, которые работали с ним ранее.

В рядовом аппарате Обкома партии было ступорное состояние. Никто ничего не понимал и не мог ничего предвидеть. Мне как-то непонятно и странно было представить, что столько разумных людей оказались в какой-то растерянности. Больше всего меня поразил заведующий отделом Обкома по торговле, некто Величко (назовём его так). Он зашёл ко мне в кабинет взволнованный, растерянный и спросил: Ты что думаешь об этом, о работе. И я ответил: А что мне думать, пойду снова директором школы, где у меня кое-что получалось. - А я не знаю, - ответил Величко, - ведь я был заведующим отделом торговли Керченского Горсовета, Ну и не волнуйся, ответил я, мне кажется, у нас всё будет по профессии, по специальности. Все эти тревожные дни для работников Обкома партии длились две недели, но потом началась ломка кадров: кого куда. Руководил этим процессом 1-й секретарь Сельского Обкома И. К. Лутак и уже пристёгнутый к нему кандидат в секретари промышленного Обкома партии. В здании Обкома была создана специальная комиссия (группа коммунистов из города и села), которая работала день и ночь в помещении заседания бывшего бюро обкома. Когда, после решения этой комиссии и двух 1-х секретарей Обкомов партии, все кадровые вопросы были согласованы, наступили будни прозрения. Некоторым работникам в Обкоме, облисполкоме, райкомах и горкомах предложили отставку и подготовили предложения о работе по прежней специальности. Конечно же, стрессовое состояние многих людей ничем не было оправдано. Но вскоре всё утряслось Меня вновь пригласил Иван Кондратьевич. При другой встрече Лутак И.К. сказал в заключение: Если не сможешь скажи сразу, Этот груз ты знаешь, сам решай. Ну, так как?. - Согласен, Иван Кондратьевич, - ответил я. - Тогда иди в Дом Советов и собирай честных, преданных селу учителей и организуй их работу так, чтобы не было стыдно перед городом, понял? После этого назидательного разговора я на второй день отправился в Дом Советов (дом Правительства Крыма) к ранее назначенному заведующим общим отделом сельского облисполкома Приходько И. С.

Иван Степанович открыл папку и нашёл согласованный документ об отделе народного образования. Вот тут значится, что ваш отдел состоит из 27 сотрудников и располагается на первом этаже. Нас, селян, как ты понимаешь, разместили ниже города на двух нижних этажах, а они остались наверху. Пойдём, покажу квадратные метры для размещения сотрудников. Да, ты имеешь право для начала работы пригласить из бывшего ОблОНО семь человек, по твоему усмотрению и их согласии.

Осмотрели мы с Иваном Степановичем квадратные метры: это было четыре небольшие комнаты и громадный, вдвое больше учебного класса школы, кабинет заведующего отделом. Вы что, Иван Степанович, с ума сошли? Как я могу работать на таком полигоне? Я пока с ума не сошёл, а ты можешь, если не подумаешь, как решить проблему. Дело в том, что в твой кабинет уже установлены три телефонных аппарата, и один из них вертушка. Понял? Я ничего изменить не могу, а ты соображай, как тебе тут быть одному или с коллегами? Я всё понял, Иван Степанович, спасибо, я перегорожу весь этот стадион шкафами. Ну, будь здоров, желаю успеха, ответил он.

Я остался один в этом кабинете поле, глянул в окно, люди ходят по земле, и кабинет на 1 этаже, значит, тоже на земле. Значит мы селяне, люди низкого сословия? И это в стране, пославшей человека с земли в космос? Я не читал Постановление ЦК партии, но мне стало обидно не за себя, за селян, за землю, взрастившую всех этих людей. А мне предстоит создавать какой-то сельский орган образования. Ведь в сознании человека при определении сельский невольно отражается: поле, пшеница, коровы, лошади, трактор, но нет образования. Всем понятно, что аббревиатура ГорОНО означает учреждение, обеспечивающее обучение детей в городе, РайОНО тоже в сельской местности, а вот Сельский ОблОНО - кого? И тех, и других? Вот так незадачу придумал Никита Сергеевич. Но надо браться за дело. Думать и рассуждать уже нет времени. Прежде всего решил позвонить домой. Ответила бабушка Аня. Ну что, Анна Филипповна, поедете снова в Новосёловское, мне предложили возвращаться на село. - А чего же: и поеду, только чтобы вода в квартире была и туалет. А как Нина? - А вот когда она придёт, ты и спроси у неё. Стало понятно, что тылы у нас спокойны.

Второй телефон был подключён на секретаря, которого ещё не было, и я решил проверить вертушку. Поднял трубку, и мне вежливый мужской голос сказал: Фёдор Ефремович, здравствуйте. Вы приступили к работе, очень хорошо, аппарат работает, теперь всё в порядке, можете им пользоваться. Если связь потеряна, звоните. Для меня это не было какой-то неожиданностью после работы в обкоме партии. Долго сидел и думал с чего начать.

Было столько сложнейших проблем по содержанию работы отдела, что я один без любой человеческой опоры не смог бы управиться с созданием аппарата отдела и дальнейшей его работы. В этой ситуации я пришёл к решению найти человека, который бы знал её, сельскую жизнь, как я.

Позвонил вновь Ивану Степановичу и попросил за счёт нашей сметы приобрести и доставить 8 шкафов для бумаг с отделениями для одежды сотрудников. Всё было исполнено на третий день, и я был признателен этому незаурядному человеку. Затем позвонил в Обком партии Фролову К. А. Ты старше и опытнее меня, посоветуй, где и как искать и находить сотрудников аппарата? - Фёдор Ефремович, - ответил он (он всегда во время нашей совместной работы называл меня по имени и отчеству и на Вы), - Вы вначале пойдите к Косяку А. С., заведующему ОблОНО и отберите у него семь положенных по решению комиссии работников. Главное, приглашайте тех, кто знает село. Ну, например, заведующий Симферопольским районо. Я так и поступил. И вот, тогда-то, я и пригласил на работу инспектором заведующего Симферопольским районо В. В. Горелова. Я один сидел в этом громадном кабинете только день, а на второй решил разместить в этом кабинете некоторых инспекторов, среди которых был В. В. Горелов, а днями позже я пригласил из промышленного ОблОНО Анатолия Николаевича Гогина, Игоря Мефодьевича Павленко и других. Жизнь наша сельская пошла оживлённее. Звонили мне, звонили инспекторам по другому телефону, и, когда это было одновременно, каждый из нас говорил: Перезвоните через 5 минут. Все были в деле, в работе, и такие неудобства вызывали только усмешки или сосредоточенность в зависимости от содержания звонка. На третий день я заявился к коллеге Косяку А. С., и беседа у меня с ним была очень краткой. Договорились о том, что я могу пойти к сотрудникам в любой отдел и приглашать их на работу в сельский ОблОНО.

Вдруг в этот период двоевластия рабочих и крестьян наш Крым изъявила желание посетить новый министр образования Украины Алла Григорьевна Бондарь вместе с супругом. Для них это была поездка не деловая, а просто для отдыха, так как министерша и её супруг были фактически в отпуске. А для нас этот приезд министра стал громадной проблемой. Во- первых, кто должен принимать, размещать и решать вопросы маршрута, посещений, знакомств с положением дел и т. д. Облегчил задачу звонок из Киева самой А. Г. Бондарь. Она сообщила, что визит её не официальный, что они с супругом хотели бы побывать в Севастополе и пару дней искупаться в море. В связи с этим пожеланием мы с Алексеем Симоновичем и составили примерную программу. Что касалось Севастополя - мы обо всём договорились с зав. ГорОНО Зоей Шуваловой и горкомом партии, которые не являлись в нашем подчинении. Поскольку это был июль месяц Первый секретарь сельского Обкома партии И. К. Лутак был в отпуске, промышленный секретарь сказал, что это ваше дело принимать Министра, поэтому эту обузу взял на себя секретарь по идеологии сельского Обкома партии Л. Д. Солодовник. Главную тяжесть пребывания А. Г. Бондарь пришлась на Севастополь, то есть на- на Зою Шувалову. Всё обошлось на хорошем гостеприимном уровне. Помню, как сейчас, одну фразу Косяка А. С., когда Министр Бондарь А. Г. спустилась по трапу с катера и окунулась в морскую воду. А я, вслед прямо с борта катера, нырнул чуть дальше. После купания А. С. Косяк сказал мне пророческую на мою беду фразу: Ты что же, Фёдор Ефремович, перепрыгнул министра! - Да я не хотел, - ответил я, - так получилось. Через два дня проводили министра в Киев, и вновь начались прозаические проблемы, которые надо было срочно решать.

На следующий день я зашёл сначала в планово-финансовый отдел промышленного ОблОНО и с ходу спросил: Кто из вас согласен работать в сельском отделе? Была минута тишины. Затем поднялся со стула один, уже седовласый сотрудник, и сказал: Я согласен. - Кто вы, - спросил я? - Я по профессии экономист, - ответил он, - зовут меня Григорий Львович Стерензардт. - Ну и хорошо. Прошу вас завтра же явиться на 1-й этаж в одну из свободных пока комнат, затем зайти в общий отдел облисполкома и получить материалы о нашем штате и финансах. Через два дня прошу Вас обо всём этом меня проинформировать. Договорились? - Да, - ответил Стерензардт. Всё это действо, конечно же, было напряженным - решались судьбы людей. Вскоре у нас в сельском ОблОНО уже начал создаваться коллектив. После беседы с Гореловым В. В., я пригласил его быть рядом со мной, и для этого ему поставили отдельный стол напротив моего. Секретаря мы посадили в конце громадного помещения, где был установлен дополнительный телефон. К концу рабочего дня я всегда пользовался записями секретаря о поступавших за день звонках, на которые я не мог ответить.

С В. В. Гореловым мы начали дополнять инспекторский состав отдела. Необходимо было пригласить на работу директоров школ, или их заместителей с большим опытом работы и знанием школьного дела. Была в то время ещё одна проблема - жильё в городе Симферополе. Горелов В. В. подсказал несколько кандидатур, которые могли жить у родителей или родственников. Вскоре мы сформировали инспекторский состав отдела, он пополнился бывшими директорами школ Кондратюком и Чернявским, сформировался планово-финансовый отдел (из 4-х человек), отдел кадров (из 2-х человек) и началась напряжённая, самоотверженная, я бы сказал, работа. В этот период я постоянно бывал в командировках, и посетил все сельские районы области, познал многие школьные проблемы. О реальном состоянии дел докладывал Моисееву, заместителю председателя Облисполкома, который был озабочен в основном спортом, футболом, проблемы образования его не беспокоили. Пережили мы и этот период. За время работы в сельском ОблОНО наиболее активным и деятельным стал В.В. Горелов. Он, по сути, выполнял работу заместителя заведующего.

Горелов В. В. - человек, конечно, незаурядный, но не всегда вписывался в окружение, не любил посредственных собеседников и, будучи выше, правдивее, нередко деликатно уходил от диалога с такими. Интуиция мне подсказывала, что этот человек может свершить больше, чем ему иногда предлагалось. Одной из сложнейших болячек стало положение с Институтом усовершенствования учителей. С его размещением и кадрами.

Нам предложили под институт усовершенствования учителей новое помещение (здание филиала пединститута) на улице Ленина. А этому предшествовало моё обращение к председателю Облисполкома о размещении ИУУ в более подходящем помещении, где были бы две-три аудитории для занятий сельских учителей с преподавателями пединститута и других ВУЗов. Это и станет повышением квалификации. Руководство помогло - институт усовершенствования учителей переехал в это здание, с двумя приличными аудиториями для встречи профессуры с талантливыми учителями. В это время директором института был Усенко И. Ф. строгий руководитель, учитель математики, бывший фронтовик-танкист, но в его коллективе вдруг возник такой конфликт, что его нельзя было предавать огласке, он был вне наших влиятельных пределов. Я пригласил на откровенный разговор И. Ф. Усенко с предложением его отставки, и, к моему удовлетворению, разговор состоялся. В это время мне позвонила секретарь Горкома партии по идеологии некто Ватлицева А. Г. с предложением о замене заведующего ГорОНО, сообщив о том, что дама уже устарела и надо её заменить более строгим и знающим школу человеком, который бы усмирил некоторых распоясавшихся директоров. Я согласился с секретарём о неблагополучном положении дел в школах города и попросил день-два подумать о кандидатуре. Это был наиболее критичный случай в моей практике, когда горком или райком не предлагал своих кандидатов на такие должности. В данном случае время терять было нельзя. Я позвонил секретарю Горкома Ватлицевой на второй день и назвал кандидатуру Усенко И. Ф. Она согласилась принять его на беседу. Всё состоялось, как и предвиделось, - Усенко И. Ф. назначили заведующим ГорОНО г. Симферополя, а я уже своим приказом с согласия обкома партии назначил директором института усовершенствования учителей Горелова В. В. После его представления в качестве директора коллектив, как мне показалось, молча, но с одобрением принял выдвинутую мною кандидатуру. В период переезда имущества института из старого здания в новое весь коллектив был сосредоточен именно на решении этой проблемы. Прошло некоторое время, казалось, что в институте всё стабилизировалось, и наш отдел, и я были спокойны, что всё произошло мирно. Однако, мы рановато успокоились, в коллективе у предшественника Усенко И. Ф. были два отставных зубра, бывшие директора школ, которые мечтали занять пост директора института, и именно они стали мутить воду в коллективе по отношению к новому директору. Прежний удерживал их прыть своим строгим характером и заслугами фронтовика, а тут вдруг появился руководитель, говорящий умеренным голосом и даже: Я прошу Вас. Обстановка в институте накалилась. Мы направили в Институт для устранения разногласий сначала одного инспектора, затем другого, но положение было тревожным. Я решил пригласить одного из зубров на беседу - некого Ярыча. И предложил ему: Не хотите ли вы быть инспектором ОблОНО? Директором института, если вам понятно, вы теперь не будете никогда. Решайте. Есть ещё вариант: пойти директором престижной школы Симферополя, но это снова в подчинение Ивана Фёдоровича. Ну и что будем делать? Или последний вариант: я вас увольняю на основании докладных наших инспекторов за подстрекательство и деморализацию коллектива. И вдруг мой собеседник соглашается идти на работу директором школы. Секретарь соединил меня с заведующим ГорОНО, и тот сообщил, что у него есть вакансия и он принимает кандидатуру. Так и развязался гордиев узел, а созданная Гореловым В.В. творческая атмосфера, привела Крымский ИУУ к отличным результатам и уважению коллег.

Но оставалась проблема с размещением учителей, прибывающих на курсы повышения квалификации. Я обратился к заведующему отделом планирования облисполкома Кучеруку А. С. с просьбой срочно включить в план строительства общежитие для сельских учителей, прибывающих в ИУУ на месячную учёбу. Я не знаю, за счёт чего, - ответил он. Вот смотри объемы этого года, и на них-то денег не хватает. Что изволишь исключить?. Я бегло глянул на эти бумажные листы и вдруг увидел строку: Общегородской бассейн - дата начала строительства и его миллионная стоимость. Ну и кто в этом бассейне будет плавать? - спросил я у Кучерука. Знаешь, что, иди к председателю или ещё выше и спроси у них. Я так и поступил. Председатель Дружинин В.Н. позвонил Кучеруку: А что, Моисееву моря не хватает? В городе вода с перебоями, а ему бассейн. Передайте деньги учителям.

Было дано согласие на строительство общежития вместо бассейна, но не знаю, на какой волне строительство общежития затянулось надолго. И только в 1970 году общежитие было построено, но по тем временам на окраине города. А в современное время это здание общежития стало уже находиться недалеко от центра города, и добираться от него в институт УУ можно было легко автобусом и троллейбусом.

Но всё это уже отступление от главной темы кабинета заведующего сельским ОблОНО Крымского сельского облисполкома. Совсем недолго нам с крестьянским коллективом пришлось работать без единения с рабочими. Вскоре, после известного постановления ЦК КПСС, вновь были созданы единые органы партийного и советского руководства областью.

Вся партийная и советская власть снова начала работать как раньше. Но судьбы людей, я имею ввиду служащих, госчиновников, вновь стали неопределенными. Я никогда в эти годы не чувствовал безысходности, всегда со мной оставалась моя гарантийная профессия - я учитель, и этим всё разрешалось. Однако И. К. Лутак, которому снова было поручению восстановление партийных и советских органов власти, и в этот раз пригласил меня на встречу. Я никогда не забуду его слова: Вот, Штыкало, и закончилось второе косвенное покушение на жизнь И. В. Сталина, совершённое оппортунистом Хрущёвым. Но авангард партии большевиков вновь оказался в большинстве. Истинные коммунисты сохранили веру идеям и учению Ленина. Ну что, в этот сложный период жизни страны Вы оправдали доверие партии, теперь я предлагаю Вам возглавить всё образование Крыма. И не надо отказываться. У Вас, да и у меня, нет другого варианта. - Спасибо за доверие, Иван Кондратьевич, - ответил я. После этой встречи с И. К. Лутаком снова начались дни и месяцы серьёзной и напряжённой, созидательной работы по восстановлению единого ОблОНО Крыма.

Министр образования Крыма

(кабинет десятый)

Я приступил к работе в своём ещё сельском кабинете и работал там более месяца, пока всё не утряслось. Объединение двух отделов работников по их желанию и должностям это было главным. Освоение и психологическая адаптация сотрудников требовали времени.

После переезда в кабинет бывшего заведующего промышленным ОблОНО, я сразу же принял решение перегородить его довольно уютный, не очень большой кабинет. Дело было в том, что заведующий работал в своём кабинете один, а его секретарь занимала рядом комнату в 18 квадратных метров одна. А инспекторы и другие сотрудники располагались на такой же площади по три человека. И это, конечно же, было несправедливо.

Более месяца мне пришлось работать в этом новом для меня кабинете. Связь с секретарём осуществлялась по внутреннему телефону, что было очень неудобно. Когда я выходил из кабинета в комнаты к инспекторам или к заместителю Пазиничу В. С., в коридоре, на стульях для посетителей уже сидели какие-то люди, о которых мне ничего не сообщала секретарь. Мне это было непонятно вначале, но позже я понял всё ревностное поведение этой пожилой уже женщины, работавшей с прежним заведующим отделом много лет. В то время дни и часы приёма посетителей отделами Облисполкома не регламентировались. А на стульях в коридоре могли сидеть учитель, директор школы или, не дай бог, заведующий райгорОНО. Мне пришлось провести к секретарю кнопочную связь на её вызов. Эти, возможно, не совсем уместные детали я привёл, как выяснилось позже, не случайно. Вот почему было мною принято решение о сооружении перегородки в кабинете для секретаря.

Характерно, что перегородку с открывающимися четырьмя дверьми и стеллажами для книг с кабинетной стороны, изготовили мастера и ребята-школьники из 1-й школы райцентра Белогорска. В этой школе работал талантливый директор Ткачук И. К., который смог часы на трудовое обучение организовать так, что школа изготовляла полезную продукцию по заказам учреждений и даже местных жителей. Ребята, под руководством учителей труда мастерили стулья, столы, полки для книг из берёзового дерева, которые пользовались большим спросом. Но вернёмся к кабинету. Дело в том, что перегородка была в основном из фанеры - кабинет прослушивался. О чём и с кем говорил заведующий было слышно и известно, прежде всего, секретарю. После одного, довольно неприятного случая, когда старейшая секретарь и по времени службы, и по возрасту огласила недозволенную информацию о телефонном разговоре заведующего ОблОНО, ей пришлось оставить работу по собственному желанию.

Через несколько дней, когда у меня закончились проблемы по обустройству сотрудников, я начал знакомиться с новыми для меня инспекторами и работниками планово-финансового отдела, отдела кадров и других. В этот непростой период определения судеб людей мною было принято решение оставить в должностях некоторых бывших работников прежнего ОблОНО, в частности: инспекторов Бублик С. И., Дему Т. И., Сапрыкина В. С. и Глазычеву Р. Е. Тогда и позже я никогда не пожалел о своём решении. Это действительно были высококвалифицированные личности, выпестованные своим образованием, видением, опытом и временем. Первая беседа состоялась у меня со Светланой Бублик. Эта очаровательная женщина впечатлила меня знанием своего дела. Я спросил: Куратором какого района Вы были? - Я ранее работала в Симферопольском районе и в самом городе Симферополе. - Может быть, так и оставим, - ответил я. - Да нет, - ответила Светлана, - я прошу изменить мне поле деятельности, если это возможно. - Да и почему же нет, это вполне возможно, Вы первая из инспекторов, с которой я знакомлюсь, поэтому Вы сами и выбирайте кураторство районов или городов. Завтра уже будет поздно. Нам нельзя медлить. Заместитель Витольд Сергеевич завтра представит мне все пожелания инспекторов. Не помню, какой выбор сделала Бублик С. И., но через неделю у нас в отделе уже всё было ясно: кто и за что ответственен. Именно эту неделю длились мои знакомства с новыми сотрудниками отдела. Главный капитал ОблОНО состоял, конечно же, из инспекторского состава. Ведь все они ранее работали директорами школ, а некоторые и заведующими районо. После определения аппарата отдела народного образования Крыма я принял решение ознакомиться со всеми городами области, где ранее никогда не бывал. Все районы области я посетил в годы бытия сельского ОблОНО и был уже в какой-то мере, с ними знаком. Мои городские командировки длились около двух месяцев. На всё это время руководил отделом мой заместитель Пазинич В. С., переданный по наследству от прежнего заведующего ОблОНО Косяка А. С. И пока я колесил по области, Витольд Сергеевич, надо отдать ему должное, справился с тяжёлыми обязанностями. После знакомства с жизнью школ в городах и районах Крыма, я пришёл к выводу, что мы находимся на грани нищенского положения по материальной базе школьного образования. Я видел тогда в сельских начальных школах детей, сидевших на скамейках вместо парт. В одной из восьмилетних школ я увидел, как учительнице на чёрной доске рисовала карту Африки - в школе не было карт. Было много и других удручающих фактов школьной жизни как на селе, так и в городе. Кроме этой кричащей проблемы немалых материальных затрат требовала задача совершенствования сети школ.

Я принял решение продолжать работу по реализации наших планов в сельском ОблОНО на сокращение сети начальных школ путём организации подвоза детей в восьмилетки, затем и детей некомплектных восьмилетних школ в средние. Нами была разработана специальная программа. Её реализация учитывалась в каждом годовом плане работы отдела. Эта проблема и её решение заняли у нашего коллектива несколько лет, но все мы с удовлетворением ежегодно подводили итоги успехов сокращения начальных и мелких восьмилетних школ на Совете ОблОНО.

После всех наших обсуждений я пришёл к выводу обратиться с просьбой о помощи. Наш отдел один не смог бы управиться с этим удручающим положением материальной базы многих школ и реализации планов школьной сети. Вначале я обратился к Председателю Облисполкома Дружинину В.Н. (герою Советского Союза за форсирование Днепра). Он меня внимательно выслушал и предложил: Если тебе нужны деньги, посчитай, какому району сколько нужно, и мы на исполкоме решим. А теперь иди к новому моему заместителю и договоритесь там обо всём. Снял трубку и приказал (как на войне): Прими сейчас Штыкало и сделай всё как надо. Понял? Исполняй!

Моё посещение заместителя председателя облисполкома по науке и образованию ни дало никаких результатов. Он просто не понимал меня, все его мысли и намерения были направлены к мединституту, где он практиковал, ставил опыты, и думал только о защите докторской диссертации. Мы ни о чём не договорились. Ушёл я от этого зама с грустными мыслями. Кстати, до сих пор я не помню его имени, так как он вообще не занимался образованием. Благо его вскоре освободили. У меня не было другого выхода, как обратиться в Обком партии, где был отдел образования и науки, который действительно занимался проблемами школьного образования, но, к сожалению, не всё знал о его состоянии в области. Подготовил основные предложения о проблемах в школах области и попросил встречи с 1-м секретарём Обкома партии И. К. Лутаком. Это был уже конец 1964 года. Иван Кондратьевич принял меня очень приветливо, как старого знакомого, но затем вновь стал таким, как всегда, был - строгим, без улыбки, с непроницаемым лицом. Разговор наш длился очень долго, он слушал мои впечатления о виденном в школах области, затем о моих предложениях. В итоге он произнёс: Поступим так: готовь мне к каждому Пленуму Обкома записку о конкретных проблемах в школьном и дошкольном образовании. Это первое, а второе - подготовь мне доклад о твоих конкретных наблюдениях для моего разговора с секретарями райкомов и горкомов партии. После этой встречи и разговора с Лутаком И. К. работа наша в ОблОНО стала более напряжённой. Работал весь отдел до 9.00 вечера, а некоторые энтузиасты допоздна. Необходим был полный аналитический материал по каждому району и городу. Подготовка доклада И. К. Лутаку и сжатые, до нельзя, записки к Пленуму Обкома партии. Но в отделе до тех пор не было заместителя по непосредственно школьным проблемам. Меня в Обкоме ребята уже тревожили: Ты что думаешь, - сказал однажды К. А. Фролов, - сам не управишься, давай кандидатуру. И я, немедля, стал искать эту кандидатуру. Пересмотрел все кадры Института усовершенствования учителей ГорОНО, районо, приглашал разных авторитетных руководителей школьного дела, беседовал, расспрашивал, но что-то мне подсказывало подсознательно, что это не он. Тогда я решил послушать в ИУУ тех, кто на своих лекциях повышает квалификацию учителей. Мне, вдруг, понравилась довольно вразумительная лекция некого Сапиги В. А. о развитии школьного туризма. Он так преподнёс свой материал, что у всех слушателей создалось впечатление: завтра в поход. И тут же он предупредил: в классах должно быть чисто, доски вытерты, в дневниках нет двоек, с собой брать записную книжку и карандаш для записи впечатлений. После этой лекции я посмотрел личное дело Сапиги В. А., который работал заместителем директора областной детской турстанции у фанатика туризма Крыма и страны Халимона С. А. Оказалось, что Сапига Владимир Алексеевич работал ранее директором первой школы райцентра Красногвардейское и вынужден был переехать в город из-за тяжелейшей болезни жены, которая постоянно нуждалась в неотложной помощи. Беседа моя с Владимиром Алексеевичем была долгой. Я пытался обозначить его обязанности, и у меня получилось их слишком много. Сапига В. А. ответил: Меня это не удивляет, я всегда об этом думал, как воплотить ваши предложения в практику школ. Но у меня не было таких возможностей. Я бы согласился на ваше предложение быть вашим заместителем по школьным проблемам, но не могу, так как мне негде жить. Жена снова в больнице, а я, благодаря директору турстанции Халимону С. А., живу в одной из комнат общежития вместе с двумя детьми. - Я всё понял, потерпите пока, думаю немного, я постараюсь решить эту проблему. И тут мне понадобилось обратиться к новому неизвестному ещё по образованию заместителю председателя Облисполкома. Как ни странно, через месяц наших ожиданий, нам выделили трёхкомнатную квартиру, в которой мы и поселили В. А. Сапигу. После назначения Владимира Алексеевича жизнь в отделе как-то оживилась. Тогда со многими вопросами инспекторы обращались именно к нему. А я занимался проблемами незамедлительного строительства школ и детсадов. Мои впечатления и наработки ещё с сельского ОблОНО стали основой предложений о необходимости строительства школ и детсадов на следующий год. В тот период нашей жизни и работы в Крыму было довольно сложное положение с освоением северных земель Крыма, не хватало рабочей силы. Приглашались жители из Западной Украины. Для них экстренно строились новые посёлки, дома из камня-ракушечника, но в посёлках этих не было запланировано ни школ, ни детсадов. Поэтому все эти учреждения размещали в двух-, трёхкомнатных домах для переселенцев. В этой сложной ситуации я обратился со своим годовым планом о строительстве школ к заведующему Облплана Кучеруку В. К. Он посмотрел и, вдруг, рассмеялся. Ну ты и фантазёр. Это же нереально, у нас нет таких денег, да и план на будущий год уже свёрстан. Иди и занимайся своим делом. - Я пойду, конечно, - ответил я, но это и есть проблема сейчас, на сегодня и на завтра, и это и есть моё, и наше дело. После этого визита к Кучеруку я сразу же зашёл к заведующему сельхозотделом Облисполкома. Разговор с ним был для меня самым плодотворным в том плане, что он мне рассказал о перспективах создания новых совхозов, освоения земель под выращивание риса и других проблемах. Заведующий сельхозотделом Иван Павлович показал мне карту поселений и ориентировочную численность населения в новых совхозах, и дополнительных посёлках к совхозам. Но ни в одном из них не планировалось строительство школ, детсадов и других социальных учреждений. Все эти сведения я зафиксировал на бумажном листе и с большим удовлетворением и благодарностью Ивану Павловичу принёс их к себе в кабинет. Проанализировав все эти данные, я пригласил ознакомиться с ними исполняющего обязанности заведующего отделом по материальному обеспечению, инженера Зарубко (наследника Косяка А. С.). К сожалению, он ничего вразумительного мне не предложил. Тогда я пригласил замов, плановый отдел и кадры и попросил у них совета, как будем действовать дальше. Все пришли к выводу, что надо вновь идти в обком партии.

Мы подготовили наши предложения для Обкома. Но перед тем, как пойти к 1-му секретарю, я переговорил со всеми инспекторами районов о моих плановых предложениях по строительству школ в переселенческих посёлках. Инспекторы, кураторы районов севера Крыма хорошо знали положение с обучением детей в них и дали мне очень полезные рекомендации. Я ещё раз посмотрел карту строительства новых посёлков, перепроверил расстояния в километрах до ближайших школ и был готов идти в Обком партии. Но тут вдруг меня назначают доверенным лицом по выборам в Верховный Совет СССР. Это было в марте месяце, самое непредсказуемое время в северном Крыму: проливной дождь или снег лохматый, сразу же тающий, но грязи при этом по колено. Мне достался Ленинский район, прилегающий к городу Керчь. Район этот авторитетный, всегда славился двумя морями: Азовским и Чёрным. Однако мне пришлось на райкомовском газике ездить и ходить по земле в кирзовых сапогах, дабы внушить людям о выборе достойного кандидата. В то время от Крымской области выдвигались 5 или 6 кандидатов. Один из них это председатель Облисполкома или 1-й секретарь Обкома партии, затем - рабочие и колхозники, иногда учитель или учёный, преподаватель ВУЗа. Я уже не помню, за кого мне надо было агитировать, но мы с секретарём райкома по идеологии и заведующим районо Гончаром И. С. выехали рано утром, по моей просьбе, в новые посёлки, которые уже считались законченными в строительстве и освоенными жителями. Но погода с проливным дождём изменила наш маршрут, и мы вначале приехали в старый благоустроенный посёлок совхоза, где была древняя советская школа. Директор напоил нас крепким чаем. Дождь затих. Секретарь райкома предложил возвращаться домой. Я не согласился, и мы поехали по заданному маршруту. Уже совсем темнело, когда мы добрались до как бы благоустроенного нового посёлка. Дождь только накрапывал. В посёлке уже зажглись огни на 4-х столбах широченной, метров 50, а то и больше, улице, свет появился и в окнах жильцов. Наш газик круглял по размытым колдобинам и упёрся фарами в дом, где на стене выше окон было написано чёрной краской крупными буквами: Школа. Вот тут-то мы и остановились. В типичном двухкомнатном переселенческом доме в большой комнате находился класс начальной школы. Когда мы зашли в этот класс, все были более чем шокированы увиденным. Учитель спал на склонённой на стол голове, дремали трое учеников (оказалось наказанными за двойки и после уроков выполняли дополнительное задание по арифметике). Я заметил, что на подоконнике стояли две чекушки из-под водки, на этикетке которых было написано: синие чернила, красные чернила. Учитель Сидор Мефодьевич объяснил нам, что у него не было других удобных ёмкостей для разведения чернил.

Сам учитель жил в этом же доме, в другой комнате, потому режим пребывания двоечников его не смущал до тех пор, пока за ними не приходили родители. Но в этот ливень никто из родителей так и не пришёл, в надежде, за детьми присмотрит учитель. А Сидор Мефодьевич оказался родом из Украины, и на втором курсе педучилища у него обнаружили туберкулёз. Вот он и перебрался в Крым, лечился в тубдиспансере, а затем в Алупкинском профилактории. Врачи заверили, что его уже вылечили от туберкулёза, и он стал искать работу. С таким образованием, его, естественно, ни в одном районе области не могли принять на работу в начальные классы. Только один заведующий Ленинским районо Гончар И. С. уже от безысходности положения решил назначить его в это новое поселение, куда никто не соглашался ехать учителем сразу четырёх классов с численностью 16 детей. Мы приняли решение заменить Сидора Мефодьевича до окончания учебного года. Уже в райцентре Гончару подсказал директор средней школы, что одна из его выпускниц, которая хотела стать учительницей, но не поступила в пединститут по конкурсу, изъявила желание заменить прежнего учителя. Мы познакомились с ней, и она согласилась довести ребят до конца учебного года. А я пообещал ей помочь преодолеть конкурс в августе того года. Когда я вернулся из этой командировки, у меня уже созревал план решения проблем микрошкол в жилых домах, но нужны были веские аргументы. По сведению инспекторов, кураторов северных районов области, такого типа школ в Ленинском районе было четыре, в Красноперекопском районе - пять, в Первомайском - четыре, в Черноморском - три. Я вновь пошёл к заведующему Облплана Кучеруку В. К. Как же так, - спросил я у Василия Кузьмича, - строятся посёлки, а школ не предусмотрено? - Да всё предусмотрено, - ответил мне Василий Кузьмич, - всё передано на решение руководителя хозяйства: открывать медпункт в переселенческом домике, магазин и прочее. - Значит к прочим вы относите и школы? - А нельзя ли так, что за счёт двух переселенческих домов построить типовую начальную школу на 40, 60 или 80 мест? - Я не могу ответить тебе на этот вопрос это дело директора совхоза. Я никак не мог представить себе ситуацию, когда директор совхоза может это сам решить. У меня накопилось много доказательного материала, и я принял решение вновь обратиться к И. И. Лутаку. В беседе с ним я привёл вначале свои наблюдения после посещения новых поселений, затем задал ему и сам себе вопрос: Как же так, строятся новые посёлки, а школ и детсадов не предусмотрено? Иван Кондратьевич при мне позвонил в Госплан Украины и, как я понял по его реакции от разговора, он не был удовлетворён ответом этого учреждения органа Украины. Мне ответили в Госплане, что ассигнования выделены на строительство посёлков, а о школах и детсадах в постановлении ничто не значится, - ответил Лутак И. К. Значит будем строить и то, и другое. Я подумаю, как и потом решим. Ты иди к себе, - сказал он, - перед моим уходом, и думай пока о том, чтобы порядок был в образовании школьников, а с проблемой строительства в посёлках школ и детсадов я постараюсь разобраться.

Через два дня после нашей встречи с И. К. Лутаком мне позвонил его помощник и сообщил о том, чтобы я завтра был на приёме у Ивана Кондратьевича в 10 вечера. Извини, - сказал Иван Кондратьевич, - но это самое спокойное для меня время, чтобы продумать, что необходимо сделать и как поступить? Я принял решение: вы должны точно определить, какую школу надо строить в каждом совхозе и на сколько мест. Вы сами лично должны встретиться с директорами совхоза и предлагать от моего имени предложения о строительстве школы на вами установленную численность учащихся. Проекты, наверняка, имеются в Облплане. О восьмилетках пока подожди это уже будет госбюджет.

После этого решения Ивана Кондратьевича мне много дней приходилось не ночевать дома. Я всё время был на колёсах в степном районе Крыма для встреч и увещеваний директоров совхозов от имени Лутака И. К. Через два года в степном Крыму, не стало проблем со школами и детсадами. Решение И. К. Лутака подняло роль народного образования Крыма не только на Украине, но и во всей стране. Мне очень жалко было расставаться с этим незаурядным, умнейшим руководителем громадного хозяйства, имя которому Крым. Лутака И. К. избрали вторым секретарём ЦК Компартии Украины. Первым секретарём в то время был Щербицкий В. В. Лутак И. К. был крепким человеком и интеллектуальным руководителем множества талантливых и самоотверженных в работе людей: интеллигенции, инженеров, рабочих, колхозников - это был человек-глыба и он не смог долго работать с первым секретарём ЦК КПУ Щербицким, который сумел сместить его, правда, по велению ЦК КПСС, на должность первого секретаря Черкасского Обкома партии. Вскоре секретарём Крымского Обкома партии стал некто Кириченко Николай Карпович, ранее работавший первым секретарём Кировоградского Обкома. Приехал в Крым простой, на первый взгляд сельский, парень, и ему поручили решать судьбы и жизни людей такой сложной демографической области (автономии) как Крым. Вначале жители области не ощущали никаких перемен. Но через год все заметили, что в магазинах появились натуральные сельские продукты, в конце августа и в сентябре каждое воскресенье в Симферополе проводились ярмарки обмена сельхозпродуктов на промышленные товары. Я хорошо помню, как в самом центре города на маленьком рынке, вблизи Дома Советов была организована ярмарка по продаже сельхозпродуктов.

Однажды мы с Ниной Ивановной пришли на этот торг и поразились изобилию! Тут продавали поросят, гусей, кур, парное мясо и много других натуральных продуктов. Сельхозники предлагали купить живых: гуся, кролика, поросёнка, утку. Со стороны промышленных предприятий города предлагались к продаже холодильники, телевизоры Фотон Симферопольского завода, электроутюги из Германии, посуда и другие промышленные товары, которые казались мелкими по сравнению с живыми поросятами. Через Несколько месяцев после ярмарок Николай Карпович удивил всю область производством бройлеров, фабрика которых была сооружена в кратчайшие сроки в п. Мирном на окраине Симферополя. Эта фабрика вскоре смогла обеспечить весь полуостров вкусным куриным мясом. А далее эта продукция стала поставляться в соседнюю Херсонскую область и даже частично в Запорожскую область. Ещё удивил Николай Карпович жителей города Симферополя открытием магазина 40 сортов колбас. В этом магазине, действительно, было сорок сортов колбас различных наименований. Ходили слухи, что сам Кириченко утром проверял магазин и, если в нём было 39 сортов, а не 40, он строго спрашивал директора: Почему? Кто виноват? Всё это может показаться причудами Первого секретаря Обкома партии, но тем не менее область при его правлении была сытой и продолжала набирать темпы, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве.

Но самое непредвиденное в моей работе в те годы было приглашение меня на работу в Москву. Кириченко Н. К. сказал мне: Решай сам. Прошло немного времени после нашего разговора, как он мне напомнил: А как же Дворец пионеров мы будем открывать без тебя?. Да, действительно, подумал я, и отказался от приглашения. Николай Карпович сделал всё возможное и невозможное, чтобы Дворец пионеров был открыт к 100-летию В. И. Ленина. По его велению некоторые заводы города создавали специальные двери и ручки к ним. Фасад здания был окрашен каким-то нежно-голубым цветом. Конечно же, это открытие Дворца, по сути, И. К. Лутака детище, было более чем торжественным. Но торжество прошло. И в буднях я вновь более целенаправленно стал работать с инспекторским составом. Инспектор Глазычева Р. Е., кроме кураторства Сакского района, несла ответственность за обеспечение школ учебниками и школьными принадлежностями. Вдруг произошла неувязка с недостачей учебников по химии. Раиса Евгеньевна расстроилась: потекли слёзы. Ну что Вы, - сказал я ей, - посмотрите, куда не дошли учебники и успокойтесь, там, наверное, опытные учителя, и они разберутся по прежним учебникам.

Затем я часто встречался и беседовал с инспектором Демой Т. И. Она же была у нас секретарём парторганизации. Как у нас в коллективе, - спросил я. - Да в основном нормально, но большинству не нравится, что вы не общаетесь с ними. Некоторые уже стали забывать вас, какой вы есть. - Вот это да! - подумал я. - Спасибо, Татьяна Ивановна. Скажите, когда и по какому поводу будет партсобрание, я хочу извиниться перед коллективом. - Извиняться не надо, наверное, а объяснить своё отсутствие даже очень необходимо, - сказала Татьяна Ивановна. Я, действительно, в тот период замотался в глобальных проблемах становления образования в области, и не так часто встречался с вверенным мне коллективом. Много времени уходило на еженедельные заседания Облисполкома, присутствие на которых было обязательным независимо от обсуждаемых вопросов.

Вся надежда во времена моего отсутствия была на заместителей. Я никогда не сожалел о своем выборе В. А. Сапиги: этот скромный, тихий организатор своего дела вёл такую титаническую работу. Только людям несведущим можно судить о том, почему В. А. Сапига велел все классные доски перекрасить в зелёный цвет. Он же потребовал восстановить во всех начальных классах каллиграфию и чистописание. Он умолял инспекторов следить за выполнением приказа облОНО по этим задачам в каждой начальной школе. Какими же были разными по характеру и поведению мои заместители! Первый, Витольд Сергеевич, был настолько активен и сведущ, что я в моё отбытие в командировку или в отпуск чувствовал себя спокойно. Но однажды случилась ситуация, что Пазинич заболел и лёг в больницу, а у меня командировка в Киев на коллегию Минпроса Украины. В. А. Сапига остался исполняющим обязанности. Он сидел в моём кабинете трое суток, и у него появилось несколько непроизвольных седин.

Вспоминая этот период в моей жизни, я благодарен Владимиру Алексеевичу за его самоотверженный труд во имя народного образования. Конечно, все руководители любого ранга и любой отрасли, жизнеобеспечивающей страну, не смогли бы достичь таких вершин по всем отраслям за годы Советской власти без винтиков, людей, которые трудились во имя правды, за честь и совесть, за созидание на благо людей. Не могу не вспомнить инспектора Светлану Ивановну Бублик, которая всегда светилась радостью на работе и вдруг отказалась от очередной командировки. Пришла ко мне грустной и попросила отпуск: с мамой плохо. Я предложил: Никакого отпуска, будьте с мамой, сколько необходимо, переживём. Забыл совсем об инспекторе Раисе Глазычевой. Знаю только, что она была заводилой всех женщин к празднику 8 Марта. Более активно стал отмечаться этот день с приходом инспектора, а затем и председателя профкома Тамары Николаевны Тимофеевой. Инспектор-дефектолог Т. Н. Тимофеева была переведена из ИУУ в ОблОНО в связи с многочисленными письмами жителей Крыма с просьбами о помощи детям с разными дефектологическими заболеваниями. У нас в аппарате появилась загадочная женщина, которая не всем пришлась по душе. Наши инспекторы, которые полностью отдавались работе, не всегда следили внешне за собой. Тамара Николаевна, как истинная женщина, явилась на работу в необычном, но строгом, официальном одеянии. Дело в том, что она некоторое время была за рубежом вместе с мужем, который где-то строил плотины, а она там, по сути, не работала и занималась собой. После возвращения на Родину она, наконец- то, обрела свою любимую работу. Как специалист своего дела, она быстро завоевала авторитет в коллективе и в школах области, где выявляла и лечила многих детей. Прошло некоторое время, и Тамара Николаевна предложила мне подготовить статью для областной газеты в связи с острой необходимостью информировать жителей области, родителей о том, что все дети с дефектологическими заболеваниями могут быть излечимы. Но я-то в этой дефектологии мало что понимаю. - Это не важно, - сказала она, - важно привлечь внимание к проблеме. Написала Тимофеева одну статью, потом другую, и редактор газеты Крымская правда Бобашинский мне позвонил и спросил: Ты что, уже о нормальных детях не беспокоишься? У меня коробка жалоб родителей на обучение нормальных детей. Как поступим?. - Коробку жалоб мне, а статью, пожалуйста, печатай, - ответил я. Надо привлечь к этой проблеме всё население области.

А у меня, к сожалению, кроме основных обязанностей, количество дополнительных не убавлялось. Немало было и депутатских забот в Бахчисарайском районе, где я тогда уже дважды избирался депутатом Облсовета. В тот же период решалась проблема строительства общежития для института усовершенствования учителей. Был заключён договор с пединститутом по программе Школа-ВУЗ, условия которого требовали времени и встреч с ректоратом института. В это же время решались проблемы перевода в другое здание станции юных туристов, создавалась совершенно новое внешкольное учреждение Малая Академия наук, шла активная подготовка к проведению областной военизированной игры старшеклассников Орлёнок. Всё это, в определённой мере, сказывалось на моём необщении с коллективом отдела.

На партийном собрании я объяснил своё отсутствие поездками по районам области с целью практического решения строительства школ и детсадов в переселенческих посёлках и других занятых дней и часов. Извините, я действительно очень устал, простите. Дема Т. И. умудрилась как-то перейти к другому вопросу и затем закрыла собрание. На второй день я пригласил первого зама Пазинича В. С. и задал ему этот же коварный вопрос: Ты тоже в моё отсутствие не встречаешься с коллективом?. И он ответил: У меня дел по горло в Ваше отсутствие, когда мне встречаться со всем коллективом, спрашиваю Вас? - Да, действительно, - ответил я, - будем решать эту проблему вместе. - Да уж, - сказал Пазинич В. С., - лучше сами. Затем я ежедневно стал встречаться и обсуждать проблемы с заместителем по школьным делам Владимиром Алексеевичем Сапигой. Ну, как у нас дела по школе? - спросил я - Да, в принципе, нет особых трудностей, вот только возникла проблема с тетрадями. Все звонят: нет тетрадей! Как же так, - ответил я. - Ведь заказали необходимое количество. - Ну, вот. Облплан сказал, что недополучили - нет тетрадной бумаги, только газетная. - Ну и на газетной можно было бы писать. Я в годы войны, учась в 7 классе, вообще писал на газетах все задания по языку и математике. Ну это же не по моей части, - ответил Владимир Алексеевич, это Витольдова проблема. - Да уж, его, но и не совсем. Я вот постоянно думал над этими проблемами: то у нас с партами для школ недопоставка, то мела в школах не оказалось, то с учебниками у бедной Глазычевой Р. Е. случаются дыры. Очевидно, нам необходим в отдел такой человек, который бы занимался всем этим хозяйством. Как думаешь? - Давно пора, - ответил Сапига В. А.. - Ну, значит будем решать и эту проблему, завтра же я иду к Председателю Облисполкома с просьбой о создании в отделе хозяйственной группы во главе с заместителем заведующего ОблОНО. Сопротивление со стороны Облплана и Облфина было категоричным несмотря на поручение Председателя Облисполкома. Вопрос был в том, где взять единицы должностей, кого урезать, какое управление облисполкома. Вопрос решился, как всегда, с помощью Обкома партии. Николай Карпович Кириченко при мне позвонил в Облплан и произнёс: Слушай меня внимательно. Я первый секретарь Обкома партии, вместо своих прямых партийных обязанностей иногда занимаюсь бройлерами, чтобы вас накормить, ярмарками, чтобы вы знали, как живые гуси выглядят, получается, что я как завхоз, но это до поры вашего осознания, что не мне, а вам надо этим заниматься. У меня немало других проблем. А у Штыкало главная - учить детей уму-разуму, а не гвозди считать. Найдите решение и доложите мне. Когда? Завтра, послезавтра, через неделю, как вам удобно. Но, пожалуйста, сделайте всё с умом. И у нас в отделе появился ещё один мой заместитель по материальному обеспечению школ области. Ему был подчинён инженерный сектор в составе трёх сотрудников: главного инженера, экономиста и работника поставок, а также бухгалтерия, и частично, по согласованию, с заведующим Планово-финансовым отделом - экономист. Бюджетный денежный фонд по-прежнему сохранился за распоряжениями заведующего отделом. Заместителем был назначен Орловский Алексей Леонтьевич, бывший заведующий Белогорским райгорОНО. Алексей Леонтьевич вначале своей деятельности хорошо осмыслил свои задачи, и благо, у меня и у моих замов несколько уменьшилось забот от проблем обеспечения школ. Главная загвоздка в оснащении школ в те годы заключалась в том, что Облснаб, этот неуправляемый монстр, владел несколькими подразделениями по обеспечению области: мебелью, цементом и битумом и наряду ещё с другими материалами, всеми школьными принадлежностями. Я решил лично познакомиться с директрисой этого предприятия, и, к своему удивлению, обнаружил в его цехах столько школьного оборудования, что поразился их лежачим наличием. Как же так, - спросил я у директрисы, это всё нам необходимо, а у вас лежит всё на складах? - Да, вот так, - ответила она, - всё не востребовано, платите и забирайте хоть завтра. Мы затоварились телевизорами, физприборами, химикатами, новыми партами и другой мебелью для школ, но по вашим заявкам из районов и городов никто не платит. Как я могу отпустить эти материалы бесплатно? Мы договорились, что наш отдел материального обеспечения изучит, и мы рассмотрим все заявки районов и городов и определим сумму - сколько надо заплатить одному органу государства другому.

Прошло некоторое время, когда Орловский А. Л. положил мне на стол записку со страшной цифрой стоимости заявок районов и городов. Кстати, все школьные новостройки обеспечивались в сметах и расчётах самого строительства всем необходимым для открытия школы и начала занятий. После встречи с директрисой (имя её не помню) нашего просвещенческого предприятия я встретился с управляющим ОблСнаба, заведующим Облплана и ОблФО, назвал им стоимость заявленных районами школьных принадлежностей, которые зашкаливали более, чем на два миллиона рублей, и мы на этот раз мирно договорились, что каждому району и городу будет специальным постановлением Облисполкома выделена заявленная сумма рублей для оплаты школьных заявок. В основном всё получилось, за некоторым исключением. Самое впечатляющее и запомнившееся мне было в 1970 году открытие Дворца пионеров в детском парке города Симферополь. Н. К. Кириченко лично перерезал красную ленточку при входе и поприветствовал пионеров, которые ответили: Всегда готовы.

Этот Дворец (на самом деле, как бы экспериментальная школа) был всеми нами выстрадан. В те годы было категорически запрещено строить Дворцы и театры. Только по особому решению Политбюро ЦК КП Украины. Большинство средств шло на оборонку. В мире было неспокойно в те годы, да, как и сейчас. Но это отступление от темы, а главное было в том, что заведующий Облпланом Кучерук В. К. однажды показал мне проект экспериментальной школы на 1600 ученических мест, с детсадом, отдельным корпусом для начальной школы, бассейном, столовой, двумя спортзалами и прочими службами. Как думаешь, - спросил Василий Кузьмич Кучерук, - где в этом году в Симферополе или Керчи мы сможем заложить строительство этого проекта на два-три года? Я попросил у Кучерука В. К. проект для изучения на пару дней. Просмотрел всё сам и поразился обилием классных и других помещений и их квадратных метров, кроме актового и спортивных залов. На второй день я пригласил директора нашего захудалого Дома пионеров. Мы сидели в моём кабинете взаперти более двух часов. Я сказал Нечипуренко Славе: Если ты сможешь сдержать партийное слово, то я тебе доверю свою идею о назначении этой школы, ты понял? - Нет, не совсем, - ответил он. - Но ты клянёшься, что всё будет в тайне? - Да, конечно, - сказал Слава. После этого заверения я уже на третий день вновь явился к Кучеруку В. К. Ну и что ты предлагаешь, где будем строить эту уникальную школу? - В детском парке Симферополя, - ответил я. - Ты что, с ума сошёл? Там по демографии столько детей не наберётся, а ещё и детсад. - Да, нет, Василий Кузьмич, детей наберётся, - там будет Дворец пионеров. Была длительная и томительная пауза. Кузьмич ходил по кабинету, открыл окно, снова закрыл и спросил: Ты куришь? - Да, - ответил я. - Дай закурить, но я не курю! Взял сигарету, поперхнулся и выбросил её в окно. Иди в Обком, к Первому, если он согласится, значит будем строить, понял? - Да, конечно, Василий Кузьмич, но нужны будут изменения внутри здания. - Это всё за тобой, но аккуратно, без лишних глаз. - Всё обеспечу, спасибо Кузьмич. - Будь здоров, зануда.

Стройка началась и длилась, естественно, долго. Уже И. К. Лутак работал вторым секретарём ЦК партии Украины, а Кириченко Н. К. по-прежнему возглавлял Крымский Обком партии. После открытия Дворца пионеров прошло немало времени, как мы собрали впервые в новом здании торжественное заседание членов Малой Академии наук Крыма Искатель по поводу годовщины её создания! В деле организации Малой Академии была главенствующая роль секретаря Обкома комсомола Тамары Владимировны Сорокиной, которая всегда отличалась в те годы своей неуёмной пытливостью и деловитостью. Именно эта незаурядная женщина придумала игру Орлёнок. И на этот раз я её поддержал вместе с Д. Т. Язовым, сидя у заключительного костра игры Зарница в Крыму в районе с. Пионерское. Вскоре, наверное, года через два, игра стала всесоюзной, и я стал позже заместителем командующего игрой Г. Т. Берегового. Пусть бог меня простит за то, что я не всегда поддерживал причуды Тамары, которые казались мне не совсем приемлемыми для воплощения в жизнь. Например, однажды, она предложила, чтобы пионервожатых в школах назначал не директор школы, а райком комсомола. И на этот раз я не согласился с этой удивительно мудрой женщиной, которая жила, работала и всех удивляла своей неуёмной энергией во имя роста, развития и становления детей. Не всем женщинам это дано, к сожалению. Но для Тамары Сорокиной было свято думать обо всех детях, которые постоянно вились вокруг неё. Редко, но бывают у нас на Руси такие женщины, наряду с богатырями мужского пола. А в нашем отделе народного образования было немало пытливых и талантливых работников, которые каждый день что-то созидали и предлагали к воплощению в жизнь школ. Мне всегда было радостно приходить на работу, уже зная, что сегодня кто-то из коллектива сообщит мне какую-то идею, или поставит задачу, требующую решения. Обсуждали всегда вместе на собраниях коллектива: партийных, профсоюзных, служебных, и затем принимали решения - положительные или отрицательные. Но моя слаженная жизнь в отделе в те месяцы, к сожалению, уже заканчивались. Пригласил меня в апреле 1971 года Н. К. Кириченко и сообщил не совсем приятную для меня новость. Доигрались мы с тобой по состоянию народного образования в области. Сегодня у нас в Крыму все школы работают в одну смену, во всех городах и районах все дошколята обеспечены детскими садами. Все их мамы работают спокойно. Даже доярки в колхозах, уходя на дойку в 4 утра, передают своих сонных детей в надёжные руки воспитателей детсадов. Теперь получается, что ни в одной области Украины такого положения нет. И, вот по этому вопросу меня приглашают в Киев на Политбюро в ЦК партии. Я должен доложить, как мы этого достигли. Но ты сам понимаешь, что это не моя работа, а заслуга Ивана Кондратьевича Лутака и твоя в какой-то мере. Ну, и каково мне теперь в такой ситуации объясняться на Политбюро? Ты не знаешь, и я не знаю. Да, по сути, по этой же проблеме вчера мне звонил Секретарь ЦК КПСС по идеологии Зимянин. Он расспрашивал о тебе, но я толком и не знал, что отвечать, но он сказал, что в удобное для тебя время он хотел бы с тобой встретиться и поговорить. Ну и что будем делать? Давай так, я съезжу в Киев на Политбюро, когда назначат, а ты потом в Москву. Так и порешили. Но оказалось, что Николай Карпович на Политбюро после позитивного доклада, получив всеобщее одобрение, вдруг оконфузился, сказав, что вот к 100-летию В. И. Ленина мы ещё открыли новый Дворец пионеров. Как так, - возмутился первый секретарь ЦК компартии Украины Щербицкий В. В., - у нас в республике нет денег на строительство школ, а вы дворцы строите? Что же это такое, Кириченко? - Да, нет это не совсем так, вступился Иван Кондратьевич Лутак. Это было три года назад, когда я дал согласие на строительство экспериментальной школы, но её городские власти разместили в микрорайоне, где было мало детей, и тогда решили заполнять свободные помещения для дополнительных занятий Дома пионеров. Поэтому, никакой это не Дворец, а как филиал Дома пионеров города. Николай Карпович, очевидно, хотел преумножить школьные дела в области. - Ну, ладно, - заметил Щербицкий, - оставим этот разговор на потом, проверим на месте всё как есть. А вам, Николай Карпович, выражаю свою благодарность за обеспечение жителей Крыма и Херсонской области бройлерами, их знают и в Киеве. Вот так получилось у Николая Карповича на Политбюро.

К сожалению, это заседание Политбюро ЦК КПУ стало трагическим в судьбах двух разумнейших государственных деятелей И. К. Лутака и Н. К. Кириченко. Ивана Кондратьевича Лутака освободили от должности второго секретаря ЦК Компартии Украины, ему грозила полная отставка, и лишь при настоянии ЦК КПСС И. К. Лутака направили в его родную Черкасскую область 1-м секретарём Обкома партии. Николай Карпович Кириченко был переведён 1-м секретарём Одесского Обкома партии. Это решение объяснялось тем, чтобы накормить голодную Одессу. Я пишу об этом факте уже для истории потому, что кроме меня теперь уже об этом мало кто знает.

Мне представляется, что в эти годы формировался Днепропетровский партийный клан, так как на Украине при В. В. Щербицком на многих руководящих должностях были люди из Днепропетровской области. Все они, конечно же, не были простаками, а некоторые даже талантливыми и успешно работали. И это нельзя оспорить, так как в Украине было и есть много незаурядных личностей. Представляется мне, что в недрах этой подготовки кадров, где-то взращивалась и Юлия Тимошенко. Кто теперь знает? Всё это мои предположения.

А у меня через месяц в Москве при встрече с товарищем Зимяниным произошло примерно тоже. Он предложил мне быть первым заместителем министра просвещения СССР, и я ответил, что не смогу потянуть этот воз из-за особенностей характера и по другим причинам. После возвращения из Москвы меня вновь пригласил Н. К. Кириченко и сказал: Мне только что звонил Трапезников С. П., завотделом науки и учебных заведений ЦК КПСС и предупредил о том, чтобы я подумал над твоим поведением. Короче, тебя дважды приглашали в ЦК, в третий раз уже не получится. И я не смогу тебя даже директором школы назначить, ты понял или нет? О боже, дал ты мне задачку. Звони министру и скажи, что согласен. На семейном совете решили, что мне надо ехать на новую работу. Другого выхода не было. Решение было принято. Начались сборы. Баба Аня отложила пять наглаженных сорочек и пять разных галстуков к ним. Но главное было в решении судьбы сына Василия, который только что закончил 10-й класс, получил аттестат зрелости и всю свою детскую и юношескую жизнь, начиная с 6 класса думал о самолётах, об авиации. Встал вопрос, как быть с ним? Уже наступил июль, и мне надо ехать на новую работу. И тут баба Аня мудро сказала: Ты поезжай, разберись там сам что к чему, а потом позвони, и все дела. Так и поступили.

Провожали меня слишком шумно, весь коллектив ОблОНО и друзья из разных районов Крыма. Как-будто в космос. Конечно же, мне было неудобно, как-то не по себе. В аэропорту Симферополя дарили много цветов, я же думал о скорейшем отлёте, дабы всё спокойно осмыслить и думать о предстоящей работе. Главное - готовиться к работе, но к какой - всё в неизвестности. Наконец- то объявили о вылете моего рейса. Уже в самолёте ТУ-134 я думал о друзьях и товарищах, с которыми распрощался, но, надеюсь, не расстался. Меня волновала судьба Н. К. Кириченко - он уже чувствовал, что жизнь его снова изменится. А И. К. Лутак уже два года возглавлял Черкасский Обком партии и область догоняла Крымскую по строительству детсадов и школ.

А меня беспокоил завтрашний день, когда мне будет трудно: и я не знаю к кому обратиться за советом, за помощью, наконец. Но все мои размышления и сомнения закончились посадкой самолёта, а дальше было, как всегда. Встреча, определения в гостиницу, новые знакомства и работа, работа и только работа.

Прошло несколько лет, как я уже, работая в Министерстве просвещения СССР, решил навестить моих наставников И. К. Лутака и Н. К. Кириченко. В Черкассы я приехал в период своего отпуска с целью навестить своё родное село Россоховатка, в котором родился, но в трёхлетнем возрасте был увезён отцом, вместе с двумя братьями в г. Днепропетровск. И. К. Лутак встретил меня с улыбкой (надо же это редко, кто замечал на его лице) и я вначале подумал, что это не он. Беседовали мы долго, он рассказывал о делах в области, а я о своей работе. Затем мы вспоминали о Крыме, о наших пленумах Обкома партии, и тут вдруг его лицо изменилось, стало прежним, лутаковским, и он строго сказал мне: Знаешь, что, поезжай-ка ты в своё село, встречайся с родными и не морочь мне голову. Будь здоров. Строгое рукопожатие. Когда я вышел, помощник вручил мне какой-то пакет. Зачем, - спросил я. Это на дорогу в село. Так приказано.

Встреча с Николаем Карповичем Кириченко у меня состоялась во время моей официальной командировки в Одессу по приглашению Минпроса УССР и ОблОНО по изучению опыта работы учреждений дополнительного образования: домов пионеров, станций юных техников, туристов и натуралистов. Их опыт, по заключению экспертов нашего министерства: методистов, инспекторов и аспирантов Академии педнаук заслуживал распространения. Главная особенность опыта содержалась в том, что все областные учреждения привлекли к их работе многих сельских школьников из районов области. После однодневного совещания все участники знакомились непосредственно на местах, а у меня образовалось время для посещения Николая Карповича. Помощник Первого секретаря Обкома партии не советовал мне навещать его, так как он очень болел, и жена не разрешает с ним встречаться. Я всё же рискнул навестить Николая Карповича, тем более потому, что он болен. Квартира в доме, где он жил, уже не охранялась милицией, и консьержка мне сказала: Странно, к нему уже очень редко ходят, жена не пускает, но попробуйте. Я поднялся на второй этаж и вдруг увидел Николая Карповича, который выносил мусорное ведро в мусоросборник. Это был уже измождённый жизнью и работой человек. Я извинился и представился, что я - Штыкало. Не надо извиняться и представляться, - ответил он. - Я тебя прекрасно помню, помню до сих пор. Скажи, что тебе ещё надо? - Николай Карпович, - ответил я, - мне ничего не надо, я просто решил Вас навестить. - Ну, садись. Мы сели на большую скамейку в вестибюле, рядом он поставил пустое ведро от мусора. Беседа была очень долгой, мы вспоминали о работе в Крыму, но я заметил, что он уже сбивался в деталях. Нас прервала жена: Где ты бродишь, извините, ему уже надо принимать лекарство. Мы распрощались. Конечно, это было грустно встречаться с ранее активным человеком, а теперь - с бессильным бороться со своими недугами. Я с грустью вспоминаю эту встречу, сравнивая её со своими сегодняшним состоянием. В то время я поделился своими впечатлениями с заместителем министра образования УССР Ириной Хоменко, с которой мы проводили это мероприятие в Одессе. Ирина пригласила меня вечером посетить знаменитый Одесский оперный театр. Мы прослушали оперу какого-то провинциального театра, и оба, зевая от усталости, в антракте решили покинуть зал и вернуться в гостиницу. На следующий день у меня была встреча с родственниками жены, которые жили в городе на Большом фонтане. А вечером поездом я, наконец-то, добрался домой. Казалось бы, что мои встречи с двумя секретарями Обкомов партии закончились. Да, нет же, эти два коммуниста как личности остались в моей памяти до конца дней моих, как вожаки веры в коммунистические идеалы жизни людей земли нашей российской, в которой рождаются, живут и действуют её богатыри. Их имена увековечены памятниками из бронзы в Симферополе на берегу Салгира.

Аэропорт г. Симферополь, июль 1971 года. Расставание с частью коллектива ОблОНО

Проводы в аэропорту. К. А. Фролов, А. Т. Насташенко, А. Н. Полтораченко, Д. Н. Немич

Последние минуты перед вылетом в Москву с методистом ИУУ и вторым водителем Виктором Данильченко

Витольд Сергеевич почему-то обиделся

Заместитель Министра

(кабинет одиннадцатый)

В аэропорту Внуково встретил меня уже мне знакомый Ревенко Григорий Петрович, заместитель начальника Управления кадров министерства. Поместили меня в какой-то по тем временам захудалой гостинице вблизи Чистых прудов, а называлась эта гостиница Урал. Дело было в том, что только эта гостиница согласилась содержать жильца в течение месяца. Номер в гостинице, в котором я жил целый месяц, представлял собой длинный, узкий коридор, на первом этаже в котором был душ и туалет. Но каждодневная новая работа и новые знакомства с сотрудниками отвлекали от бытовых вечерних проблем. Рано утром я завтракал в буфете гостиницы, как обычно, яичницу с беконом и кофе. За проживание моё платило министерство, а за еду - я, ещё не получив первой зарплаты, платил своими крымскими деньгами. Обедал я в буфете министерства, который был предназначен для членов коллегии. Даже не знаю, зачем я вспоминаю и пишу об этом, о таких мелочах, как приём пищи, но в жизни людей и это имеет значение. Ведь никто из моих коллег тогда, да и позже, не знал и не мог понять мою предыдущую жизнь, особенно отрочество и юность, поэтому для меня в этой холостяцкой, жизни не было никаких особых проблем, кроме откуда брать свежевыстиранные сорочки. Однако, и эта проблема была решена благодаря усилиям заведующего общим отделом Аркадия Ивановича Богомолова. Днями он вручил мне целую серию каких-то официальных бумаг о моей возможности сдавать на стирку бельё, получать дополнительные продукты в спецстоловой, но за плату в 120 рублей в месяц, и талоны на приобретение билетов во все театры Москвы по желанию. Получил я в то время и первую свою зарплату. Она составляла по тем временам 500 рублей в месяц. Это, конечно, были немалые деньги, но, по сравнению с моим крымским периодом жизни, не так уж и прилично. Заведующий Крымским ОблОНО получал зарплату 250 рублей в месяц, инспектор отдела - 120, а старший инспектор - 150 рублей. На такие деньги в Крыму люди жили благополучнее, чем в Москве.

Несколько позже, наверное, через год-два моей работы, я узнал, что наш министр получает зарплату 700 рублей в месяц, а Министр железных дорог - 1200 рублей, МВД, металлургии и других министерств значительно больше. Вот тогда я и задумался, а что важнее для государства - образование или металл? Но ни тогда, и по сей день, на старости лет, я не могу найти ответа. Теперь и думаю, зачем я написал и поведал вам об этих прозаических фактах? Может быть, для размышлений будущего поколения? Может быть! Это арифметическое отступление от темы считайте пропущенным из общего текста моих воспоминаний. Конечно, несолидно писать об этих мелочах человеку, обладающему такой ответственностью перед государством, страной, народом, наконец. Но вот, на старости лет мысли, разум, опыт повернули вдруг к этим прозаичным фактам. Я прошу у читателя извинения за эти строчки.

Теперь о работе. Встретили меня в здании министерства вначале при входе, а затем и по всему коридору второго этажа, по которому меня вёл уже А. И. Богомолов, стрелами многочисленных глаз сотрудников, как будто случайно оказавшихся на нашем пути. В приёмной нас встретили все стоя, мы поприветствовали друг друга и зашли в кабинет. В кабинете, как мне показалось (а это было именно так), было не совсем всё на месте, и как-то не убрано. Аркадий Иванович извинился и сказал, что ещё не все успели привести в порядок. Всё исправим, я сейчас же распоряжусь. - Да не надо, - ответил я, - давайте отложим до завтра.

Оставшись один, я невольно закурил, глядя в большие окна на улицу Шаболовка. Прошли, громыхая, трамваи. Уже не помню, о чём тогда думал, мои мысли прервала вошедшая секретарь Таня, которая предложила чай. Таня оказалась необыкновенной красоты девушка, очевидно знающая себе цену, поэтому она сразу же мне сообщила: Фёдор Ефремович, я у вас ненадолго, я вскоре уезжаю с моим женихом за рубеж. - Ну что же, Таня, значит так тому и быть, - ответил я. - Расскажите, пожалуйста, о том, как вам работалось до моего появления. И Таня, как некоторые красивые женщины рассказала мне обо всём и почти обо всех. Её рассказы и суждения, конечно же, для меня ничего не значили, но тем не менее, я узнал, что в моём кабинете работал коллега Михаил Иванович Кондаков, который вчера переселился в тыльный от улицы, тихий кабинет. В этом ему мешал шум трамваев. Узнал так же, что спецбуфет ограничивает обеспечение чаем, кофе и печеньем и выделяет в основном для приёмов гостей или делегаций. Поэтому за чай надо платить самому. После длительной беседы с секретарём Таней я решил пойти к министру. Михаил Алексеевич сразу же, сходу сказал: Вам не всё понравилось, есть бытовые проблемы, но поверьте, всё скоро утрясётся, и вы вновь почувствуете в себе силу духа. Разве я не прав? А может быть и не прав, так что, извините. Говорили мы с министром долго (с перерывами на телефонные звонки, доклады секретарей и его помощника, но он всех отправлял на завтра. А говорили мы не сидя за столом, а ходили по его большому кабинету туда-сюда, вставали перед окнами. Ну и, Кондаков, - вдруг сказал он. - Трамваи ему шумят, а мне ничего, даже интересно, ведь это - жизнь. Ну, да ладно, осваивайтесь, и заходите всегда, когда нужно.

Теперь уже по прошествии многих лет после работы в Министерстве просвещения СССР, начала его создания и его деятельности трудно, если и невозможно в каком-либо кратком очерковом изложении рассказать, описать время - дни, месяцы и годы своей работы. До создания союзного министерства вся система народного образования, союзных республик и регионов, областей, автономий РСФСР строилась и жила, работала на основе всех основных нормативных документов, разработанных министерством образования России. Естественно, в каждой союзной республике учебные планы и программы трансформировались с учётом национальных особенностей и отличий. К середине 60-х годов прошлого века идеологические работники партийных и советских органов некоторых республик, особенно прибалтийских, на Украине, Средней Азии, кавказских автономий, стали ощущать, а в отдельных случаях и наблюдать в жизни людей проявление открыто националистических поступков, событий и явлений. Особенно это явление наиболее системно тенденциозно стало проявляться в школьном обучении учащихся истории, географии, языку национальному и русскому, как языку общения.

Прежде, чем пользоваться приглашением министра заходи всегда, я решил ознакомиться с положением о Министерстве. Напомню, это был 1971 год. В этих условиях развития общества такой громадной, многонациональной, многоконфессиональной страны как СССР назрела необходимость координации, единения основных направлений деятельности важнейших отраслей государственного строительства, таких как наука и образование. Стало необходимым дальнейшее совершенствование форм и образа жизни людей на основе социалистической морали.

Мудрые люди отдела Науки и учёбы заведений ЦК КПСС на основе проведённых исследований работы школ многих союзных республик подготовили предложения о необходимости координации работы Министерства образования в школьном обучении, в разработке единых требований к процессу изучения основ наук в многонациональном социалистическом обществе. Я помню период конца 50х начала 60х годов украинской национализации Крымской, Донецкой, Запорожской и многих других областей, когда требовалось сменить даже вывески на зданиях, учреждениях общественного пользования: вместо столовая дальня, парикмахерская перукарня и т.п.

Было выделено по 2 часа в неделю на изучение в школе украинской литературы, и в начальных классах украинского языка. Однако, даже переселенцы из Западной Украины не желали учить детей украинскому языку. Известная уже читателю министр образования Украины Бондарь А.Г. решила издать учебник литературы украинских писателей на русском языке, в результате чего и была освобождена от должности. Всю эту националистическую компанию на русскоязычных территориях Украины несколько лет проводил ярый националист секретарь ЦК партии Украины, некто Скаба. Но и он вскоре был смещён. После этого краткого отступления читателю, надеюсь, будет более понятна идея союзного министерства. К моему приезду уже был разработан единый для всех школ страны учебный план и постепенно он начал внедряться в работу школ. О том, как это происходило на местах должна была видеть и знать Главная инспекция министерства и Главное управление школ. Для выполнения учебного плана коллектив, все Управления и отделы министерства вели титаническую работу по созданию учебных программ по каждому предмету. Ещё более сложно велась работа по созданию новых единых учебных программ по истории, обществознанию, литературе, русскому языку, математике, физике, географии, химии, начальной военной подготовке, трудовому обучению, программ для внешкольных учреждений и другим. Каждый из заместителей Министра был куратором этой работы по тем подразделениям, руководством которыми ему было поручено. На еженедельных заседаниях коллегии постоянно обсуждались информация, доклады, отчёты о ходе выполнения по срокам того или иного вида работы.

Министерство было своего рода оком государства, следившим за тем, как как ковалась сталь-человек, личность нового общества. Каждому заместителю министра ежегодно выдавалась рабочая книга записей (дневник) с количеством страниц по числу дней в году. В книге ежедневно велись плановые записи о работе на день, неделю, месяц и другие свободные. У меня таких томов за годы моей работы накопилось 17. Сохранилось лишь несколько, и эти записи не смогли хоть в какой-то мере помочь в описании многолетнего периода моей работы. Как же хоть как-то рассказать о своей работе за столь длительный период времени? Принимаю решение вести разговор о людях, с которыми суждено было осуществлять ту или иную работу.

Первым моим знакомством стал начальник Главной инспекции Фёдор Иванович Пузырёв. Мы встретились уже как ранее знакомые люди, так как еще до работы в Москве я участвовал в работе всесоюзного совещания по проблеме инспектирования школ и отделов народного образования. Ф. И. Пузырёв был тогда инструктором ЦК партии, и это совещание проводилось не случайно в одной из прибалтийских республик, в Литве, где в школах в преподавании всех гуманитарных предметов в их программах излагались протестные идеологические ноты. Такое же положение было и в Латвии, а, особенно, в Эстонии. С Фёдором Ивановичем мы встретились как родные или давно знакомые, но то, о чём мне рассказал он, о роли и назначении Главной инспекции министерства, меня несколько насторожило. Каждый инспектор инспекции, а их было 15, по количеству союзных республик, имел большие полномочия и ещё большую ответственность. На должность инспекторов назначались опытные заведующие райгорОНО известные директора школ. Инспектора министерства в республике, как правило, всегда встречал министр образования. Инспекция не была каким-то монстром, но её роль на положение дел со средним образованием в стране была весьма влиятельной.

Вот почему и называлась она Главной. Работа в инспекции планировалась по годам, кварталам и месяцам: контрольные проверки, тематические, познавательные и кадровые. При этом мы используем ваш, Фёдор Ефремович, опыт, который вы применили в области, сообщил Пузырев Ф.И. Для контрольных выездов в ту или иную республику формировались бригады из соответствующих специалистов: работников других регионов, областей и районов, учёных АПН, директоров школ, методистов. В составе бригады должны быть люди, владеющие национальным языком.

Кстати, в самой инспекции часть инспекторов были выходцами из некоторых республик: Невидомский В.А. бывший завотделом ЦК ВЛКСМ куратор Украины, грузин Чикинадзе А.С., татарка Хамидуллина С.З. и другие.

После недельной или, нередко и двухнедельной работы бригады на расширенном заседании республиканской коллегии подводили итоги контрольной проверки. С итоговым докладом выступал начальник Главной инспекции, а при необходимости и заместитель министра. Их личное участие в работе бригад было на заключительных 3-4 днях работы. После окончания заседания коллегии составлялся протокол с указанием перечня недостатков организации управления школьным образованием, результаты процесса обучения, указывались причины, давались рекомендации, определялись сроки устранения недостатков или нарушений.

В течение последующих долгих лет мне лично и Ф. И. Пузыреву пришлось побывать в республиках не один раз в году. И не только по части контроля за учебным процессом, но и по проблематике материальной базы школ, их строительства, ремонта, совершенствования школьной сети. Особенно сложными были командировки по кадровой политике на местах в области образования, которая осуществлялась местными руководящими партийными и советскими органами. Так, однажды, инспекция участвовала в подготовке материалов о необходимости освобождения от должности министра образования Азербайджанской ССР. Нужны были очень веские доводы, доказательства неизбежности этой крайней меры. И руководство республики согласилось с выводами инспекции. Подобные действия инспекции были явлениями редкими.

Материалы инспекции тематических проверок по преподаванию и изучению учащимися истории, русского и родного языков, географии мира, стран и республик, других предметов, работы учреждений дополнительного образования, проблемы всеобуча, постоянно обсуждались на заседаниях коллегии и расширенных заседаниях Совета Министров образования, принимались соответствующие решения. Накопленный нами опыт работы по планированию, системе инспектирования, совершенствованию школьной сети, представленный в докладе начальника Главной инспекции Пузыревым Ф.И. обсуждался на расширенном заседании Коллегии. Мне было поручено подготовить соответствующие рекомендации для их применения и использования на практике всеми органами управления школами. Имея большой запас материала по проблеме за 10 лет работы в области и уже немного в Министерстве, я подготовил этот документ за весьма короткий срок.

Документ содержал на основе многолетнего опыта конкретные рекомендации по планированию работы органов управления образованием, системы инспектирования учреждений образования, совершенствования сети школ. Книга в виде монографии под названием Работа отделов народного образования по управлению школами была издана большим тиражом издательством Педагогика и разослана во все Министерства образования, союзные республики, отделы автономий, краев и областей страны. Она стала настольной книгой для каждого руководителя отдела образования в течении многих лет и до настоящего времени.

Далее мои знакомства продолжились с начальниками отделов, которые мне, по содержанию их деятельности, уже были знакомы по работе в Крыму. Здесь я оговорюсь, что при моём назначении заведующий Отделом Науки и учебных заведений ЦК КПСС, некто Трапезников С. П. сказал: Раз ты не хочешь быть первым заместителем министра, то мы тебе вместе с Прокофьевым М. А. сбросим всё не самое привлекательное, но очень значимое в жизни детей, тяжелейшее ярмо на твою шею. Ты будешь управлять воспитанием у детей трудолюбия, физической закалки, патриотизма, наконец. И это всё на тебе, учти, партия доверяет. Если споткнёшься - накажем. Если нет - наградим. Мне предстояло работать с отделом трудовой подготовки детей во главе с Аверичевым Ю. П., отделом начальной военной подготовки во главе с полковником Авериным А. И., отделом физвоспитания, который возглавлял Богословский Владимир Павлович, поручили Всесоюзную туристическую станцию детей, которую создал Валентин Васильевич Шляков. Все эти подразделения, отделы и управления министерства возглавляли люди, имеющие уже немалый опыт работы и отличавшиеся друг от друга различными характерами: поведением, привычками, резкостью или осторожностью говорить с начальством. И каждый, по-своему, был прав.

Все направления возглавляемой ими работы мне по сути и содержанию были известны, и мне показалось вначале, что в их решении особых сложностей не будет. Но не тут-то было: начались проблемы с начальной военной подготовкой. По докладу Аверина А.И. в большей половине школ страны нет военруков, нет тиров, нет элементарных МК винтовок ТОЗ-8 для обучения ребят стрельбе. По физическому воспитанию вообще катастрофа. Владимир Павлович сообщил, что все новые школы, которые сейчас строятся, не имеют спортзалов, не говоря уже о бассейнах, уроки физкультуры в школах нередко проводят преподаватели других дисциплин как дополнительную нагрузку. Юрий Петрович Аверичев доложил, что в среднеазиатских республиках все уроки труда концентрируются на уборку детьми хлопка. В большинстве школ нет никаких мастерских по столярно-слесарному обучению. Но даже в этой ситуации я не обнаружил, не заметил какой-то растерянности в лицах заведующих этими отделами. Напротив, каждый из них излагал предложения с чего бы надо было начинать исправлять положение. И каждый с какой-то надеждой смотрел в будущее развития своего детища. Я всех внимательно выслушивал и вспоминал вновь о Крыме. У нас таких проблем уже, по сути, не было. С чего же начать?

Вначале решил разобраться с проблемами начальной военной подготовки. По рекомендации нашего 1 отдела позвонил по вертушке заместителю министра обороны по тылу Орлову Г. К., и мы договорились о встрече. Ну что вы, - с недоумением встретил он меня, - какие проблемы? У меня сын девятиклассник учится в московской школе, стреляет, разбирает и собирает автомат Калашникова, ходит в противогазах. Всё правильно, - ответил я, это в московских школах, и не во всех, а что делается в Узбекской, Туркменской ССР? Это вопрос не ко мне, а к ДОСААФ. Мы выделяем деньги, и эти вопросы должно решить общество. А кто к вас в Управлении отвечает за подготовку военруков по НВП в школах? - спросил я. Оказалось, что в Министерстве не был назначен ни один офицер, который бы курировал нашу НВП. Орлов Г.К. вновь сориентировал меня на ДОСААФ, там только что назначен Председателем генерал авиации А.И. Покрышкин. Да я, конечно, воспользуюсь вашим советом, но прежде всего офицеры нашего министерства и вашего должны подготовить министрам докладную записку о положении дел в школах, о НВП, наличии учебного оружия, тиров, образцов снаряжения, а главное, работе военруков, их наличии. Подготовленные материалы стали предметом обсуждения на коллегии Министерства обороны под руководством генерала армии Устинова Д. Ф. Было решено обеспечить ежегодное, централизованное, адресное финансирование нужд школы через организации ДОСААФ. Военным кафедрам соответствующих вузов предусмотреть подготовку абитуриентов смежным профессиям военруков, поручить командирам отдельных частей сухопутных войск организовать работу по определению выбывающих младших офицеров в запас или отставку на должности военных руководителей. Это решение коллегии значительно повлияло на дальнейшее улучшение положения с НВП в школах.

Первая моя встреча с генералом А.И. Покрышкиным, председателем ЦК ДОСААФ, стала пророческой. Меня избрали членом Президиума ЦК общества, на заседаниях которого постоянно обсуждались проблемы НВП. Обеспечение школ учебными МК-ТОЗ-8 винтовками, автоматами Калашникова, гранатами, противогазами и другим учебным оборудованием осуществлялось целенаправленно и ежегодно всё в большем количестве через республиканские, областные, краевые организации ДОСААФ. Активизировалось строительство тиров, особенно в сельской местности. Республиканские комитеты общества вели работу совместно с военкоматами по подбору и подготовке военруков из отставных офицеров армии и флота. При таком раскладе сил и возможностей многое зависело от организаторской работы органов управления образования на местах. Именно этими проблемами постоянно занимался отдел НВП Министерства его 5 офицеров. В течение последующих 5 лет оснащение школ оборудованием по НВП полностью или частично было решено в Москве, Ленинграде, Сталинграде, Прибалтийских республиках, Северном Кавказе, в большинстве областей Украины, Казахстана и других. Членом общества Осоавивхим я стал ещё в 1944 году в период учёбы в училище, а членом Президиума ЦК ДОСААФ с 1972 по 1990 то есть, 18 лет, и был награждён медалью 90-летие ДОСААФ и орденом За заслуги I степени.

После начала некоторых ощутимых подвижек в деле совершенствования НВП в школах страны, посоветовавшись с офицерами Отдела, мы решили организовать всесоюзную военизированную игру Орлёнок. Опыт крымский у меня уже был.

Обратился в ЦК ВЛКСМ. Ребята поддержали. Началась подготовка. Предложили главнокомандующим игрой генерала Берегового Г.Т. Он дал согласие, но спросил: А кто будет моим заместителем, чтобы ни я, ни он не считал деньги. Ему назвали моё имя, и мы встретились в кабинете секретаря ЦК ВЛКСМ по патриотическому воспитанию молодёжи неким Б. Пуго. Обо всём договорились и назначили первую игру на июль следующего года в Белоруссии. Игра финальная проходила в сложнейших для ребят условиях. Были обозначены маршруты по землям и лесам белорусских партизан, поэтому для участников игры были обозначены две задачи: первая - как они себя вели и чувствовали при виде бывших партизанских землянок, и вторая задача - выполнение заданного маршрута и возвращение на базу.

Первая игра прошла в основном благополучно, за исключением организации возвращения ребят домой. Все участники союзных республик вернулись рейсами Аэрофлота по месту жительства. Только украинская группа решила ехать поездом. Где-то уже под Киевом произошла авария на железнодорожном пути, и некоторые из ребят-участников игры получили лёгкие травмы, но, слава богу, все остались живы и здоровы. Для таких масштабных мероприятий, для меня и для Г. Т. Берегового это было большим испытанием и громадной ответственностью. К следующей игре наш комсомольский штаб проработал все нюансы и детали о сборе детей, их содержанию, кадров воспитателей, военных наставников и других вопросов. Благо, впредь, всё проходило благополучно. Мы провели под командованием Берегового Г. Т. три Всесоюзных игры Орлёнок с участием малой авиации, парашютных десантов, с применением стрелкового оружия, гранат, и все эти настоящие военные действия, надеюсь, остались в сердцах участников игры и в нашей же, конечно, памяти.

С Георгием Тимофеевичем Береговым нам пришлось ещё участвовать в торжествах по поводу 30-летия победы на Курской дуге. Для меня это было особенно памятно и значимо, так как на Курской дуге погиб 10 июля 1943 года мой старший брат Василий. А Георгий Тимофеевич в том году летал над отступающими фашистами, уничтожая их, за что и получил звание Героя Советского Союза. Этот удивительно скромный по натуре человек сохранился в моей памяти как истинный патриот Родины, не тот патриот, что думает быть им, а из тех, кто им был в годы войны и до конца дней своих. Не могу в связи с этим не вспомнить о маршале, министре Обороны СССР, Дмитрии Тимофеевиче Язове, с которым я был лично знаком ещё в 60-х годах в Крыму. Он тогда был в звании полковника, ведающего каким-то гарнизоном и закрытым военным училищем по подготовке офицеров разных дружественных стран. Именно с ним, тогда полковникам и, секретарём обкома ВЛКСМ Сорокиной Тамарой мы организовали и содержательно провели с учащимися 9-10 классов первую в стране военизированную игру Орлёнок. После многих прошедших лет мы вновь встретились с Д. Т. Язовым, уже министром обороны страны, на заседаниях его коллегии, когда обсуждались вопросы и проблемы начальной военной подготовки ребят-старшеклассников. Дискуссии на коллегии шли, в основном, об оснащении школ мелкокалиберными винтовками для обучения ребят стрельбе, об обеспечении школ автоматами Калашникова и другой военной амуницией. Здесь я замедлю ненадолго время моих воспоминаний о том периоде нашей жизни.

19 августа 1991 года из сообщения по телевизору я вдруг узнаю, что Д. Т. Язов член ГКЧП. Тогда, находясь на отдыхе в Крыму, никак не мог понять, что же произошло в стране. Только после срочного приезда в Москву я многое понял из всего, что произошло. Организатор идеи ГКЧП, глава КГБ Крючков не смог задержать, остановить уже совсем распоясавшегося авантюриста Бориса Ельцина на пути из подмосковной дачи. В этом, частично, и была вся трагедия развала СССР. Её спичка - начало. Дмитрий Тимофеевич Язов, вместе с соратниками, хотел сохранить страну, но команда в ГКЧП собралась не совсем уверенной и надёжной. Самым слабым в этом звене оказался глава комитета по сохранению страны Янаев Геннадий Иванович. Этот умный от природы агроном по образованию, талантливый человек страдал одним из наиболее популярных на Руси недугов. Я помню одну из моих командировок в Японию на международную конференцию по проблеме дружбы Европейских и Азиатских стран в области культуры и образования. Возглавлял нашу делегацию заместитель Председателя Верховного Совета СССР, бывший партработник одной из Прибалтийских республик (не хочу называть его имени). Ещё в самолёте, которому предстоял этот длинный путь до Токио, Янаеву пришлось писать для главы делегации вступительное приветствие, а затем и свой доклад о состоянии нашего образования и культуры. Глава делегации всю дорогу вёл дружескую беседу с коньяком и соседом по креслу.

После размещения в гостинице, когда все улеглись, Янаев Г. И. правил подготовленный аппаратом Верховного Совета доклад до утра. На второй день открытия глава нашей делегации зачитал текст приветствия под бурные аплодисменты. И это всё Янаев Г.И. На следующий день были назначены или определены содержательные доклады о положении и состоянии образования, культуры и науки в каждой из стран. Наш доклад вновь вызвал в зале аплодисменты. Сейчас я уже не помню, какие страны были участниками конференции, но главными из них были Япония и СССР. В общем, конференция закончилась благополучно благодаря усилиям и вкладу в её содержание Г. И. Янаева.

Ещё недолго до японской поездки, я однажды встречался с Янаевым Геннадием Ивановичем в Доме Дружбы народов. Разговор был кратким. Он тогда работал заместителем Председателя Дома Дружбы Терешковой Валентины Владимировны. И она задумала, как я почувствовал тогда, чтобы куда-то его выдвинуть. Уж очень он был авторитетным в Доме дружбы среди сотрудников. И судьба его так распорядилась, что его избрали депутатом Верховного Совета СССР, а затем назначили вице-президентом Советского Союза. Конечно же, жаль, что судьба этого талантливого, умного человека так сложилась. Но политика это дело не только грязное, но и хитрое. Она всегда на страже: кто-то должен уйти, а кто-то встать во весь рост.

И это вновь отступление от темы. Воспоминания, они идут одно за другим и не всегда последовательно, так бывает. Наиболее спокойной и благоприятной у меня сложилась работа в министерстве с заведующим Отделом физвоспитания Владимиром Павловичем Богословским. Этот обаятельный человек всегда был строг к своим подчинённым, но, и каким-то ласковым к ним, и этим достигал хороших результатов в своей деятельности.

Хотя положение дел с физической культурой в школах страны и было не совсем благополучным, физическая культура в те годы в самом обществе считалась делом второго плана, да и в педагогической среде предметом второстепенным. В сельских школах Узбекистана и Туркменистана уроки труда и физвоспитания часто использовались для выращивания и уборки хлопка. Во многих регионах преподавателями физвоспитания работали люди, не имеющие специального образования. Вузы страны и средние специальные учреждения готовили учителей лишь на 60-70% от потребности школ. Материальная база по физвоспитанию учащихся также нередко была убогой, далёкой от потребности. Во многих школах не было спортзалов. Не всегда строились они и в школах-новостройках. На этом общем фоне сложнейшего положения отдел физвоспитания во главе с Богословским В. П. организовал титаническую работу своих коллег в республиках на местах. Была установлена обязательная ежегодная переподготовка преподавателей во всех Институтах усовершенствования учителей. Коллегия приняла решение о значительном увеличении приёма абитуриентов в педагогических учебных заведениях и обращение по проблеме ко всем специализированным вузам. Управлением снабжения школ было организовано централизованное обеспечение школ спортивным оборудованием, через местные органы снабжения. Было принято решение о том, чтобы каждая новая городская школа строилась со спортзалом. Были приняты и другие меры. Тем не менее, полного удовлетворения руководителей школ и родителей не наступило.

Поступало немало жалоб от родителей, учителей, СМИ о неудовлетворительном состоянии здоровья многих учащихся, о необходимости увеличения уроков физвоспитания в школах и другие. Однако, экспериментальное увеличение уроков на 2 часа в некоторых школах ощутимых результатов не дало. Все эти вопросы и предложения обсуждались на коллегии, вносились коррективы в программы, готовились инструктивные письма. Широко рекламировался лучший опыт.

Все принятые нами меры, естественно, позитивно сказались на улучшении физвоспитания учащихся. Нам удалось добиться положения, чтобы в каждом райцентре была создана детская спортивная школа, из года в год педколлективы стали пополняться новыми выпускниками факультетов физвоспитания.

Однако, никакой Богословский В. П., никакой заместитель министра не смогли разбудить спящего медведя от его физиологической спячки до периода пробуждения и необходимости пополнения сил, укрепления опавших мышц. Нужна этакая биологическая встряска, этакий зов. Таким административным призывом, зовом, встряской стало Постановление Правительства о проведении в СССР международной Олимпиады в 1980 году. Весь народ страны был мобилизован на достойное её проведение. В составе сборной команды СССР должно было участвовать 30% школьников. В этот период нашей работы особого внимания заслуживает идея Богословского В. П. о проведении всесоюзной спартакиады школьников.

Сама подготовка к спартакиаде уже мобилизовывала многих учителей физвоспитания школ к совершенствованию занятий и подготовке ребят к её участию. В период нашей совместной работы нам довелось провести две всесоюзных спартакиады школьников. Но наиболее мне памятна спартакиада Надежды, проведённая летом 1978 года в Узбекистане в Ташкенте. Разместили всех участников соревнований из 15 союзных республик в школах города. В местах их жительства и спортивной тренировки всё было обеспечено городскими властями под патронажем заместителя Председателя Совета Министров Узбекистана. Всё руководство спартакиады было размещено в гостинице Ташкент. Меня министр, как всегда у нас было принято, командировал на открытие-закрытие и отправку детей домой по республикам. На это отводилось мне 5 дней. Но оказалось, что мне пришлось прожить в номере гостиницы все 7 дней. Было много непредвиденных обстоятельств с отправкой детей Аэрофлотом в Прибалтику и Белоруссию, где гремели грозы и шли проливные дожди. Аэропорты были закрыты. В эти дни некоторого затишья зампред Совмина Республики устроил малый приём для организаторов спартакиады.

Следующую спартакиаду школьников, уже в канун большой Олимпиады, мы провели в Литве летом 1979 года. Спортивные делегации школьников всех союзных республик размещались в Вильнюсе. Здесь я должен сделать оговорку, что на этот раз руководство Республики не оказало делегациям должного гостеприимства. Всё было возложено на Министерство образования министра Римкуса Антанаса Симоновича. Богословский В. П. и независимый наш представитель министерства главный инспектор Никонов В. Д. ежедневно докладывали о тех или иных проблемах организации жизни и тренировок детей. Пришлось вылететь раньше намеченного срока. Зампред Совета Министров заверил, что все недостатки будут устранены незамедлительно. Всё утряслось, и спартакиада прошла вновь успешно. По результатам проведённых нами спартакиад было выявлено много талантливых ребят, подающих большие надежды. Многие из них были определены в спецшколы олимпийского резерва, где их готовили к международной Олимпиаде. А работа по совершенствованию физического воспитания стала более оживлённой, но не менее напряжённой. Работники Отдела были большей частью своего времени в командировках на местах. Особенно больше внимания требовалось к положению дел в республиках Средней Азии.

Одним из самых сложных и противоречивых в совместной работе моментов были отношения с начальником отдела трудового обучения Юрием Петровичем Аверичевым. В прошлом станкист, преподаватель профессионально-технического училища, токарь по тем временам самого высокого 7 разряда, был профессиональным рабочим - пролетарием, любящим производительный труд во имя процветания страны.

Юрий Петрович страстно любил свою работу и искренне желал передать свой опыт другим. Он был глубоко убеждён в том, что именно в школе учащимся необходимы политехнические знания современного производства, подготовки их к профессии. Общие представления его оппонентов о трудовом обучении учащихся в школе, его коллег и мои вступали в противоречия с его позицией. В школе образовательной не может быть в течение даже многих лет необходимая материальная база для получения учащимися элементарной профессии. Наша задача состоит в том, чтобы привить любовь к труду, к самообслуживанию, к познанию элементарных форм и видов трудовой деятельности человека. Мы должны научить школьников владеть столярными и слесарными инструментами, уметь строгать, пилить, точить и клепать, изготавливать полезные вещи: скворечник, табуретку, полки для книг и т.д. Надо научить детей владеть слесарными инструментами: напильниками, ножовкой, ножницами по металлу, дрелью, изготавливать полезные для дома вещи, владеть электроприборами, чинить их.

Девочки должны показать навыки кулинарии: уметь приготовить яичницу, блины, сварить кашу, готовить овощные салаты. Они должны познать, как правильно пришить пуговицу, скроить и пошить платье для куклы, пользоваться швейной машинкой и т.п. Каждому школьнику надо знать, как посадить дерево, цветы, ухаживать за домашними животными. Всем учащимся необходимо принимать участие в общественно полезном труде: в уборке двора, сборе фруктов и ягод. Если школа научит ребят всем этим умениям это и будет первой ступенькой становления полноценного человека. В принципе Юрий Петрович соглашался, но добавлял всегда необходимость опыта работы на станочном оборудовании для познания ремесла и будущей профессии. Да, мы соглашались, станки учебные точильные и по металлу должны быть в школьных мастерских, но только для обозначенных в программе целей. Но в школах должны быть станки с программным управлением. А их и на производстве в те годы были единицы. А если ориентировать ученика на освоение профессии машиниста значит, школе нужен паровоз?! Переубедить Юрия Петровича нам удалось после изучения опыта по трудовому обучению и воспитанию на местах. Главная инспекция организовала несколько тематических проверок по трудовому обучению в несколько областей России и других территорий республик. Все бригады состояли с обязательным включением в них специалистов Отдела трудового обучения и самого Аверичева Ю. П. В результате этих командировок все усилия работников отдела были направлены на выполнение учащимися школ требований программы.

Совместно с Управлением снабжения и НИИ школьного образования были разработаны и внедрены в производство новейшие образцы инструментов, пособий, оборудования для трудового обучения. Школы стали оснащаться новейшими электрорубанками, электропилами, учебными станками и другим оборудованием. Конечно, наиболее ощутимые результаты трудового обучения и воспитания достигались там, где осуществлялась некая связь школ с предприятиями. Наиболее результативный опыт в таком единении нами был обнаружен в Свердловской области. Он заслуживал по нашему суждению союзного значения. Поскольку инициативу отделов образования активно поддержали партийные и советские органы области. Мы сообщили об этом опыте Отделу ЦК КПСС. Была создана группа во главе с заведующим сектором школ ЦК партии Мироновым Н. Н, помощником заместителя Председателя Совмина Рудаковым С. Н. и заместителем министра просвещения СССР для определения формы и методов распространения опыта. Было решено с согласия второго секретаря Обкома партии Петрова К. С. провести в Свердловске всесоюзную конференцию-совещание секретарей обкомов партии по идеологии, заместителей председателей облисполкомов и заведующих ОблОНО -всего на 500 человек. Петров К. С. после окончания совещания пригласил нас встретиться с первым секретарём обкома Б. Н. Ельциным. Вот тут- то и началось всё непредвиденное. Хорошо, что ранее зав. ОблОНО предупредил нас о сложном характере 1-го секретаря. Б. Н. Ельцин принял нас как-то настороженно, холодно, как показалось в начале.

А затем на самой высокой ноте: Кто это придумал, какой опыт? Я, - ответил Петров. Ты не мог это дело зав. ОблОНО. Готовь вопрос на следующее бюро обкома о его самоуправстве. Вмешался Миронов Н. Н. Ну что же Вы, Борис Николаевич, сразу о наказании заведующего ОблОНО, его награждать надо, а Вы на бюро. Это наше дело, кого награждать и наказывать. У вас всё? Будьте здоровы - ответил Ельцин. Ну а как же совещания будем проводить? сказал Миронов. Это вопрос не ко мне, кто заварил кашу, тот пусть и хлебает. А дальше разговор был не поддающимся описанию. Ельцин стал безудержно хамить, и Миронов вдруг напомнил ему о предстоящем переводе в Москву. Наступила пауза. И это не ваше дело - вновь грубанул Ельцин. Тут и я не сдержался: Борис Николаевич, мы же с вами собратья войны, у нас схожи её отпечатки, ранения. Никакие мы не собратья, у тебя война, а у меня по дурости. И пошёл ты Ну и ты пошёл туда же - ответил я.

Такого финала беседы, такого нахальства никто не ожидал. Мы все встали и ушли в кабинет к Петрову. Миронов Н. Н. позвонил в ЦК. Конференция состоялась уже без Ельцина и прошла, как и было задумано на высоком государственном уровне. Её итоги позитивно сказались на положении дел с трудовым обучением и воспитанием во всех регионах страны. А был это уже 1985 год. Прошло 18 лет работы Министерства просвещения СССР.

На положение дел в школьной жизни перед развалом СССР началось самое настоящее ополчение. Критика обучения детей шла со многих каналов СМИ. А получилось всё и потому, что после М. А. Прокофьева, ушедшего по возрасту, министром назначили Щербакова В. Г., бывшего заместителя отделом учебных заведений и науки ЦК КПСС. Человек, знавший школу только один раз, когда его вызвала классная руководительница по поводу поведения его сына. Конечно же, весь коллектив знал о никчёмности в деле нового министра, но многие прощали его за некомпетентность потому лишь, что он хорошо, благоприятно относился к сотрудникам. Все Управления и отделы министерства решали свои проблемы уже без участия министра, но напряжение критики в системе образования не спадало.

В то напряжённое время требовалась громкая реакция министерства на все эти причуды авантюристов от педагогики. Но, к сожалению, уже очень тяжело больной В. Г. Щербаков произнёс в моей беседе с ним: Ну и что ты хочешь, уже всё идёт прахом это я тебе говорю, я знаю не понаслышке. Действительно, в обществе было неспокойно. Я и все мои коллеги чувствовали надвигающуюся тревогу. Осторожно, скупой информацией иногда делились товарищи отдела школ ЦК партии. Именно в этот период должна была проявиться воля министра по мобилизации коллектива и организации отпора либерально-волюнтаристским призывам, пробудившимся соросовским просветителям пятой колонны. Тогда всем нам было понятно, что разрушение СССР началось с базового образования, которое курировало союзное министерство.

Немало было в тот период анекдотических случаев и ситуаций при руководстве Щербаковым C. Г., но он, по характеру и доброте душевной был настолько раним, что многие всё ему прощали. В то время у меня возник вопрос: а как секретарь парткома Роза Алексеевна оценивает и смотрит на всю обстановку и работу в Министерстве? Я никогда не задавал ей этого вопроса, но при очередной встрече с ней молча понял: Надо уважать, перетерпеть, он наш товарищ, и очень болен, пощадите его. В этом и оказалась вся суть Розы Алексеевны, её такта, сострадания, не знаю ещё чего. Как бывает, что и такие партийные работники возможны. Какие же они разные, партийные работники, с которыми мне приходилось встречаться в прежние годы. Она была какой-то одуванчик, по сравнению с прежними партийными секретарями, с которыми работал. Я видел её несколько лет назад ещё в Крыму, на Всесоюзной конференции по дошкольному воспитанию, и тогда она поразила многих своей красотой. Сейчас не помню конкретики нашей первой беседы с ней, но сразу почувствовал, что ей можно доверять всё и вся. При всех секретарях партийных органов, с которыми я нередко не соглашался, я впервые встретил партработника, с которым мы приходили к взаимопониманию. Главной особенностью её характера была какая-то внутренняя благожелательность к людям. Она располагала к себе собеседника не только своей красотой, но и обаянием, сердечным соучастием к человеку. Это, конечно же, дар природы. Прошло немало лет нашей совместной работы, менялись некоторые специалисты министерства, но это было очень редко, коллектив министра оставался стабильным. И Розу Алексеевну вновь и вновь избирали секретарём парткома. Многое было свершено коллективом министерства за годы руководства им М. А. Прокофьевым. Однажды он мне откровенно сказал: Мы с ЦК сбросили на тебя весь груз проблем, ты извини, но раз тянешь пока молодой, добавлю тебе ещё одну телегу - кураторство профкомом. Что-то у нас там не получается, вот мы и решили с Розой Алексеевной переизбрать профком, ввести тебя в его состав, а председателем рекомендуем назначить Богомолова Геннадия Григорьевича. Ну, что, Фёдор Ефремович, порешили? Ты понимаешь, что Кондаков М. И. занят сейчас учебными программами, Коротов В. М. - учебниками, а об Ножко Г. К. я уже не говорю: он не потянет, у него плановых проблем по горло, но он их никак не преодолеет. Мне жаль тебя, но потерпи, чувствую, что нам подбросят должность ещё одного зама. Может уж тогда и тебя разгрузим маленько.

С Г. Г. Богомоловым, которого избрали председателем профкома, мы проработали до упразднения министерства. Геннадий Григорьевич, старший инспектор отдела кадров, оказался весьма сведущим в юридических делах профсоюзной тьмы. В годы его руководства у нас в профорганизации не было особо важных конфликтов, всё решалось мирно и спокойно, за исключением жилья: предоставления квартир. Лимит ежегодный нам давали по 200 квадратных метров на всё министерство. А проблем обеспечения жильём сотрудников министерства было немало. Никогда не забуду радости и какого-то помутнения сознания нашего секретаря комитета комсомола Татьяны сотрудницы планового отдела. Профком выделил ей однокомнатную квартиру, так как она была в тот период одна.

В нашей совместной работе с Геннадием Григорьевичем как-то всё ладилось. На некоторых заседаниях профкома я не присутствовал по разным служебным причинам, но председатель профкома всегда решал насущные вопросы вместе с комитетом. Мне запомнился только один каверзный случай, когда мы на очередном заседании профкома должны были оказать материальную помощь буфетчице-повару, которая готовила пищу для членов коллегии. Анна Григорьевна попросила помочь ей выделить 150 рублей. В то время эти деньги были приличными, и члены профкома порешили: выделить в помощь 100 рублей. Никогда не забуду, как мы вместе с Богомоловым Г. Г. смеялись, увидев на второй день дочь Анны Григорьевны, которая навестила её на работе в новенькой модной дублёнке. Пережили мы с Геннадием Григорьевичем и это.

Однажды, Богомолов Г. Г. сообщил мне, что принято Постановление Правительства о дополнительном свободном выделении всем желающим организациям земельных участков по 6 соток для садово-огороднических товариществ. Надо сделать заявку от министерства и опросить сотрудников, кто пожелает иметь свой сад и огород. Прошение я уже подготовил, если Вы не возражаете, то надо его подписать и отправить как можно быстрее, боюсь, что нас могут опередить, и тогда, как всегда, будут ограничения. Я дал согласие и подписал прошение. Инициатором пробивного главы будущего кооператива избрали Шостака А. Я. - полковника Отдела НВП. Нужно отдать должное этому активному человеку, который при многих командировках всё-таки нашёл участок, со всех сторон окружённый хвойным лесом.

Это действо всё происходило при нашем рабочем режиме. Я с Богомоловым Г. Г. доложили Михаилу Алексеевичу об этой ситуации. Он внимательно выслушал нас, а затем сказал: Ну, что, ребята, действуйте. Это очень интересно. Я сам посмотрю, что у вас получится. Даже Минфин решил выделить участки своим сотрудникам где- то в Рузском районе. Прошло, наверное, два года после осваивания наших участков, и министр приехал к нам на Чайке посмотреть, а что вы тут ребята натворили. На многих из 50 участков уже были сооружены времянки, у некоторых даже бревенчатые. Коротов В. М. и Ягодкин В. Н. решили закупить бревенчатые срубы три на пять квадратных метров и правильно сделали. Эти времянки до сих пор стоят, не как вспомогательные, а как основные большие дома. Помещения, где и проходит основная жизнь наследников! Дорога к нашему участку в самом начале уже была грейдерная. И это главное. Иначе никто из садовников не смог бы ничего ни посадить, ни соорудить. Так что Михаил Алексеевич доехал спокойно. Ему на въезде вручили уже выращенные на участке какие-то цветы. Не помню кто, но скорее всего, Л. И. Байкова. Секретарь коллегии Прокофьев посетил времянку В. Н. Ягодкина, затем мою, где увидел печь, мною сооружённую на зимний период. Он был восхищён, и на прощание произнёс: А у вас есть ли ещё один свободный участок? Ну да ладно. Это я так, - и уехал. Никто из нас тогда не сообразил, что об участке министр сказал не случайно. Ему, конечно же, хотелось на пенсии пожить на земле в окружении хвойно-соснового леса. У него была дача государственная, было положено - по должности. Но он редко там бывал, ему не нравились встречи с незнакомыми людьми, которые всегда приветствовали друг друга по обязанности. Я слышал об этом в одном из его откровений.

Следует вспомнить, как создавался садово-огородный кооператив Нива, название которому дал Богомолов Г. Г. Всё было сложно, тяжело, но люди, почувствовав свою родную землю, этот дачный кусочек, вкалывали с полной отдачей, и результаты их труда проявлялись каждую осень - сбор урожая цветов, огурцов, клубники, малины, многие посадили яблони и сливы. Удивительное видение: напротив моего участка росла громадная берёза (которая сохранилась до сих пор). Эта берёза росла на участке В. К. Розова. Даже не знаю, как можно словами передать значение этого человека. Я помню, при первом знакомстве с ним в Министерстве по вопросу о назначении на коллегии ректором Мелитопольского пединститута у меня возникли сомнения. Валерий Константинович мне ответил: Точно так же, и у меня были сомнения о назначении ректором Свердловского пединститута после моего отъезда в Москву, но жизнь не подвластна нам, и часто мы ошибаемся в людях, не знаем их. В Свердловске всё получилось хорошо - ректор на месте, может быть, получится и в Мелитополе? Решайте! Если ваш голос на коллегии будет против, тогда будем ждать другого предложения от областных властей. - Да, наверное, так и поступим, я позвоню в Обком партии заведующему отделом науки и учебных заведений Сидоренко М. М. Это мой бывший преподаватель в институте. Предположил, что он же мне и подскажет, как поступить. Переговорив с М. М. Сидоренко, я уже, по его убеждению, принял решение поддержать кандидатуру на должность ректора Мелитопольского пединститута Тоцкого И. Н., и мы не ошиблись. Но основное значение здесь имело мнение Валерия Константиновича. Вообще этот человек был настолько обаятельным и красивым внешне, и в душе, о разговоре с ним все уповали - он не просто говорил, а излучал добродушие, а его мысли, слова и фразы покоряли всех его собеседников.

Розов В. К., конечно же, это был человек глыба, и ростом, и разумом. Очень жаль, конечно, что люди такого типа, такого характера, поведения и поступков уходят из этой жизни бренной. Но В. К. Розов внёс в эту жизнь столько многого смысла, что помнить о нём будут долго всё, кто с ним работал, а его идеи, замыслы в совершенствовании подготовки учителей в педвузах и педучилищах живы до сих пор и, надеюсь, сохранятся ещё долгие годы. Вспоминаю с большим уважением и о начальниках отделов, которые были мне непосредственно подчинены. И иногда, может быть, я и был по отношению к ним в чём-то неправ, но они не обижались на меня потому, что моё неправ было для них зарядкой или стимулом для дополнительных усилий по совершенствованию дела, которому они были призваны служить. Вспоминаю одно из партсобраний в Отделе начальной военной подготовки, на котором я присутствовал. Докладчик - начальник отдела полковник Аверин А. И. критиковал одного из генералов (а в отделе их было два) за безрезультативность его командировки в Узбекистан, где дело с НВП юношей 10-х классов обстояло плохо. Я в конце прений несколько поправил Александра Ильича в том плане, что в этой республике плохо дело с обучением русскому языку, плохо и со всеобучем, там до сих пор в отдалённых аулах много девочек до 13 лет вообще не ходят в школу, не учатся: их готовят в невесты, и затем в жёны. Мы судим о их жизни нередко с нашей московской точки зрения. А их руководители считают, что всё идёт нормально. Уважаемый генерал сделал всё, что мог, но специфика этого народа, их традиции таковы, что требуется время. Начальник Отдела НВП Аверин А. И. был очень строг, и в работе и поведении, но, наверное, это так и должно было быть при военной дисциплине. Я не осуждаю его за эти, подчас неординарные действия, да и его подчинённые генералы и полковники никогда мне не докладывали о его иногда неадекватном поведении.

Здесь не могу не вспомнить о руководителе другого типа, о начальнике планово-финансового управления Усанове В. Н., который был в подчинении заместителя министра Ножко К. Г. Я всегда считал, что по классическому определению, я был в какой-то степени недоучкой. Не всех классиков русской, советской и зарубежной литературы прочёл, не всех философов древности и современных познал и осмыслил, и нередко страдал от недоученности своей. Всю жизнь не хватало времени. Но, хотя, как-то более-менее я познал словесность, имел знания по языку русскому и свободно владел его производным: украинским, хотя и учился в русской школе. Очевидно, в основном, знание украинского пошло от мамы, хотя сама она говорила на русском. А вот, когда поругать или даже наказать - переходила на украинский. Но, а Усанов В. Н., начальник планово-учётного управления, оказался вообще неграмотным, с трудом формулировал важнейшие плановые сообщения на коллегии. Одно лишь его: сможем прирастить к следующему году на 5, а может и на 10 % - будет здорово. Всем членам коллегии это напоминало период продразвёрстки и изъятия излишков хлеба в кулацких хозяйствах.

А его заключение: Если наложить один показатель на другой, то получится большая сумма.

Но он какой был деревенский парень в этой необъяснимой московской атмосфере, таким и остался. Но следует вспомнить, что одной из самых загадочных черт гордого и упрямого характера Владимира Никитича была никем неразгаданная любовь или пристрастие к красивым женщинам. В его управлении все работники молодые или уже в возрасте, были необыкновенного обаяния, симпатии и даже красоты. Никому не ведомо, как он создавал Управление в 1967-68 годах прошлого века, но главное условие было равно для всех начальников Управлений и отделов: компетентность в проблеме - специализация, стаж, семья и, конечно же, - партийность или комсомол. Следуя всем этим канонизированным требованиям, Усанов В. Н. формировал своё Управление сотрудниками, знающими своё дело от и до. Через многие годы нашей совместной работы оказалось, что красивые работали неэффективно. Это особенно сказалось на оплате труда учителей. Оплата их труда из года в год повышалась на копейки. Вновь назначенный заместитель министра В. Н. Ягодкин в своей аналитической статье обозначил проблему мизерной зарплаты учителей критической. Статья В. Н. Ягодкина, опубликованная в журнале Советская педагогика, стала громом и молнией для руководства страны. Вскоре было принято Постановление Правительства об очередном повышении заработной платы учителей. Оно было более-менее ощутимым, но недостаточным. Все эти расчёты и доказательства должно было готовить ещё ранее Планово-финансовое Управление, но, к сожалению, этого не происходило тогда, даже теперь в 20-х годах XXI века проблема оплаты труда учителей остаётся нерешённой.

Несколько поверхностно, совсем не полно изложенные характеристики руководителей подразделений министерства, которых я курировал, совпадают в одном: все они были упорными в достижении целей, пытливыми творцами и созидателями.

В те семидесятые годы у меня в Москве, естественно, появились новые знакомые и друзья, но я никогда не забывал друзей крымских: Петра Мецова, Ивана Никифоровича Низового, Витольда Пазинича, Казьму Алексеевича Фролова, Ивана Фёдоровича Усенко, Гармаша Бориса Несторовича, Василия Потехина, Шапталу Ивана Петровича и многих других. В министерстве мне посчастливилось работать много лет вместе с моими коллегами -заместителями министра. Все они были незаурядными личностями, которые знали дело образования, педагогики и психологии. Большинство назначений заместителей министра и членов коллегии определял сам министр М. А. Прокофьев, но были и исключения, когда ему предлагали кандидатуры извне, иногда вопреки его желанию. Но среди тех, которых он сам приглашал, оказались наиболее стойкие и преданные делу образования и авторитету Министра. Один только 1-й заместитель Министра Ф. Г. Паначин заслуживает особого внимания. Этот всегда приветливый человек, мой коллега при первой встрече в его кабинете, когда мы были один на один, вдруг сказал: Ну, и повесил ты на меня этот груз быть первым, я уже почувствовал, что это такое. Почему отказался? Да не обладаю я такими качествами, отвечал я. У меня это не получится, я многодум, а Вам надо быть всегда на стрёме. И у Вас это хорошо получается. Ну, скажешь, вот оценил, ну тогда, ежели что не так ляпну скажи и поправь, буду благодарен. Фёдор Григорьевич и я родились в один день, но в разные годы, он старше меня. Но в этот день мы всегда поздравляли друг друга уже дома в семейном кругу. Ни как нельзя забыть лучезарный смех до слёз Фёдора Григорьевича на одном из концертов в День учителя, который проходил во Дворце пионеров на Ленинских горах. Выступал артист Мишулин, весь зал хохотал, но Паначин, рядом со мной сидящий, просто заливался смехом. Здесь и раскрылась его чисто русская душа. Паначин Ф. Г. был по рангу на заседаниях коллегии справа от министра. Слева, рядом со мной сидел Ножко К. Г., а слева от меня Журавлёва М. И. В этом соседстве я проработал много лет. Но мало кто знал, как некомфортно мне было это соседство.

И Ножко К. Г., и Журавлёва М. И. были предложены министру без его согласия. Но такова была в тот период практика. В этом, конечно же, нет и не было никаких подвохов, люди честно работали в других структурах управления, и уже прошли период определённой закалки. Ножко К. Г., например, работал в Госплане СССР на какой-то должности, имеющей отношение к образованию. Марина Ильинична Журавлёва, бывший секретарь ЦК ВЛКСМ, всегда озаряла меня изысканными зарубежными духами, и я был благодарен ей за это соседство, которое и меня окрыляло. Кстати, аромат этих духов после длительных заседаний коллегии уже дома чувствовала моя жена. У вас что, на коллегии всех духами опрыскивают? однажды спросила она. Или эти духи не из коллегии? Ну, что ты, ответил я, это всё её, Марины Ильиничны достоинство. В какой-то из дней, после заседания в зале коллегии Совета министров союзных республик, я приехал домой поздновато. Нина Ивановна, как всегда, встретила меня, и вдруг сказала: Фу, как дурно от тебя пахнет. Оказалось, что на этот раз Журавлёва М. И. пользовалась духами из ГДР. Все эти детали, извините, воспроизвожу потому, что некому уже больше рассказать об этом воочию.

Передо мною, в глазах моих и сейчас Виктор Михайлович Коротов. Я познакомился с ним, когда он ещё был начальником Главного Управления школ. Как член коллегии, он сидел рядом с Кондаковым М. И. по ту сторону стола, почти напротив меня. На одном из заседании коллегии М. А. Прокофьев, от имени Верховного Совета СССР, вручил мне второй Орден Трудового Красного Знамени за заслуги работы в Крыму. Помню, как зал весь затих, а затем раздались аплодисменты. Заседание продолжилось, и вдруг я получил с противоположной стороны стола записку. В ней было: В Управлении все рады. Поздравляем Вас с наградой. Будем Родине служить, вечно с школою дружить. В. Коротов. После заседания коллегии ко мне заходили некоторые коллеги с поздравлениями: М. И. Кондаков, Ф. И. Паничин, В. К. Розов, В. П. Богословский и другие. Была пауза. И вдруг заявился В. М. Коротов. Был уже поздний вечер. Фёдор Ефремович, вы меня извините, но я знаю о вашей работе в Крыму больше, чем кто-либо. Ещё по работе в ЦК партии, а затем в периоды отпуска в 1968 и 69 годах, уже работая в министерстве я познавал ваш опыт по совершенствованию школьной жизни. А сейчас я предлагаю и прошу Вас (при этом достал из кармана чекушку водки) выпить за медаль, ну да, за Орден. С этим незаурядным человеком мы продолжали сотрудничать многие годы.

Когда его назначили заместителем министра, вместо избранного в Академию педнаук М. И. Кондакова, наши творческие отношения в работе развивались в безудержной критике и самокритике.

О В. Н. Ягодкине

Нельзя забыть никому, кто его знал, человека, патриота Родины, борца за справедливость, за правду, за искренность Владимира Николаевича Ягодкина. Он был в министерстве пришлый, назначенный без ведома министра, как и Журавлёва М. И. и Петров В. Т. начальник Управления кадров. Должности заместителя министра на это управление не было. А Владимир Николаевич, бывший секретарь Московского горкома КПСС по идеологии, был освобождён за вольности, но, вопреки всем пересудам и толкам, как-то сразу вписался в коллектив министерства и стал признанным, своим для многих сотрудников. Ягодкин В. Н. был назначен заместителем министра по кадрам. Как разумный и глубоко мыслящий человек, он не стал вступать в конфликты с Петровым В. Т. и принял (я так считаю) мудрое решение: Ты, Виктор Тихонович, занимайся своим делом, а я буду своим. И он занялся творческой работой по системе кадров всей отрасли просвещения. Владимир Николаевич же сосредоточился на изучении всей кадровой системы образования: учитель, директор школы, инспектор, заведующие отделами образования района, города, области, министры союзных республик. И он пришёл к выводу о том, что самыми обездоленными, униженными, безвластными оказались учителя. О неблагодарной оплате труда учителей он опубликовал статью в журнале Советская педагогика. Статья вызвала суровое недовольство в верхах партийной власти, но коллегия защитила его. Его аналитический, многострадальный материал о необходимости повышения заработной платы учителям стал тяжелейшим испытанием; подорвав его уже тогда шаткое здоровье. Всю критику все мы, вся коллегия, вместе с ним как-то пережили, но его здоровье (сахарный диабет первой группы) не позволило ему продолжить работу, и он ушёл на пенсию.

Не могу забыть до сих пор, как мы встречались с Владимиром Николаевичем уже на даче в выходные дни. Всякие были разговоры: об образовании, о политике, и просто о жизни. Но при всех этих беседах я всегда чувствовал, понимал его государственное мышление, его толкование дня нынешнего и прогнозы на ближайшее будущее. Мы дискутировали по некоторым вопросам, в дискуссиях принимал участие и Виктор Михайлович Коротов, но после кончины Владимира Николаевича, однажды В. М. Коротов мне сказал: Да, он был всегда прав. Я согласен, ответил я. Память об этом человеке сохранится у нас навсегда.

Далее следует подводить итоги всему сказанному. За все 70-е и первую половину 80-х годов работы министерства были созданы новые единые для всех школ союзных республик учебники по истории СССР, русскому языку, математике, химии, биологии, физике. За этот же период были разработаны и внедрены в деятельность школ стабильные учебные планы и программы по каждому предмету. Управление школ и его Отдел учебников следили за развитием новейших технологий и общественных явлений, перемен внутри страны и мира. При необходимости вносились рекомендации к тем или иным программам. Учебные планы при этом оставались неизменными.

Важнейшим направлением деятельности министерства была работа Совета министров образования союзных республик, который собирался раз в квартал или по необходимости при назревшей проблеме. Так, на одном из заседаний Совета обсуждался подготовленный Главной инспекцией вопрос об изучении русского языка в национальных школах. Своим опытом поделился министр образования Киргизской ССР А. К. Каниметов. Он рассказал о практике изучения русского языка в детских дошкольных учреждениях и о введении в учебный план для изучения языка дополнительно 1 часа для русского языка до седьмого класса и факультативных занятий в 810-х классах. Естественно, эти нововведения не могли не дать положительных результатов. Все выпускники школ совершенствовали знания в области русского языка и поступали во многие вузы Советского Союза.

Благодаря слаженной и творческой работе коллектива министерства уже к середине и концу 70-х годов советская школа занимала лидирующие позиции в мире. Её первенство и превосходство в организации, стиле и методах обучения детей ежегодно подтверждались на международных конкурсах и олимпиадах по математике, физике, химии и биологии. Наша сборная команда учащихся 910-х классов из всех союзных республик побеждала своих соперников, учащихся таких стран, как США, Германия, Франция и других. Опыт работы советской школы был заимствован вначале Финляндией, затем США и другими государствами. Насколько мне известно, отдельные страны до сих пор, теперь уже частично, используют в обучении учащихся основы наших учебных планов и методики их реализации.

В последние восьмидесятые годы все Управления и отделы работали с ещё большим энтузиазмом, чем прежде. Но результативность их труда, в связи с отсутствием заинтересованности и, по причине отсутствия руководства, была весьма сомнительной.

В то время министерством была разработана всеобъемлющая программа Кадры-учитель. Она была одобрена на расширенном совете коллегии с участием министров образования союзных республик. Был подготовлен новый вариант Положения о школьном базовом предприятии для рассмотрения правительством. Также была подготовлена Комплексная программа системы коммунистического воспитания детей. Была организована и проведена громадная работа по подготовке конкурсных учебников. Планировалось издать их как пробные к сентябрю 1988 года. Особенно много было дискуссий и споров в Академии педнаук и на коллегии по проектам учебников по математике, литературе и обществоведению. Непростая ситуация сложилась в то время с курсом обществоведения, его составными: основами государства и права, этики и психологии семейной жизни. В курсе не были устранены усложнённые трактовки законоположений, непонятных учащимся. Новая программа по литературе подверглась на коллегии резкой критике выступавших. Она была представлена какой-то клочкообразной, как лоскутный ковёр.

Но все усилия подразделений министерства по реализации этих программ оказались тщетными по причине безразличия и безынициативности министра Щербакова В. Г., и он ушёл в отставку. В советском зрелом обществе начинались волнения по поводу различных бытовых, социальных и производственных проблем.

Наступила середина восьмидесятых. Всем жившим в те годы известны преобразования в общественной жизни, в экономике, в сознании людей, ломка их идеологических принципов в угоду канонам перестройки. В печати, в выступлениях либеральных политических деятелей и некоторых радикалов под влиянием западных инъекций появилось много иностранных нововведений, посылов, аббревиатур, закулисных сравнений, изменилась сама терминология. И всё это на фоне пустых полок в магазинах, уничтожения виноградных плантаций, призывов к реформе русского языка, где предлагалось писать Ё без точек и пр.

Неустойчивость в экономике того периода, отступление от главных принципов советского общества, подражание западным стандартам негативно сказалось на всей общественной жизни нашей страны конца восьмидесятых годов. Все это не могло не сказаться на школьном обучении детей. И козлом отпущения, причиной всех бед стали называть школу. В печати, на телевидении стали часто появляться либеральные суждения о недостатках физического воспитания детей в школе, их трудовой подготовке, знании иностранных языков и т. п. Высказывались якобы дельные предложения об улучшении дел в школе. Особенно популярными стали телезарисовки о занятиях физкультурой с детьми в семье некоего Никитина. На телевидении первого канала появилась постоянная передача 12 этаж, которую возглавил Э. М. Сагалаев. На лестничном переходе этажа усаживались двадцатилетние стажёры, парни-недоросли и девицы (якобы учащиеся десятых- одиннадцатых классов) и требовали на уроках труда не строгать впустую дерево рубанками и не шлифовать напильником железки, а производить продукцию и получать за неё деньги на мороженое, билеты в кино и мелкие расходы.

Одним из популярных новаторов в обучении учащихся был в то время учитель математики с Донбасса Шаталов. Его метод обучения математике заключался в том, что курс программы предмета за 9-й или 10-й класс его ученики осваивали за половину учебного года. Этот опыт пропагандировался во многих школах, но никто из его коллег-математиков не смог его усвоить и принять, так как он сводился к принципу заучивания определённых автором формул решения задач, зубрёжке без освоения сути математической науки. Этот опыт сулил стать прообразом тогда ещё неизвестного ЕГЭ.

Но самым серьёзным нашествием на систему образования в тот период стал Э. Д. Днепров, прослуживший 24 года на военно-морском флоте, впоследствии, после увольнения с военной службы в 1971-м году, окончивший филологический факультет Ленинградского университета. Днепров стал работать старшим научным сотрудником НИИ общей педагогики АПН СССР. В это время в среде некоторых педагогических деятелей возникло неприятие школьной реформы 1984 года, якобы не отвечавшей требованиям наступавшей перестройки. 1 июня 1987 года в газете Правда была опубликована статья Днепрова Верю в учителя. В ней он призывал к реформированию самой реформы. Его поддержали вдруг возникшие педагогические пророки того времени Е. Куркин, С. Соловейчик и другие. Статьи этих новаторов, публикуемые в Учительской газете и других педагогических изданиях, отличались либеральным словоблудием, были напичканы малопонятной иностранной терминологией. Опошлялось всё настоящее в школе без всякого обозначения будущего.

В конце 1987 г. была развёрнута подготовка к намеченному на февраль 1988 г. Пленуму ЦК партии по вопросам образования. К подготовке материала к нему был привлечён Э. Д. Днепров. Заранее хочу оговориться, что не хотел бы касаться вопросов большой политики, но не могу особо не оттенить этот период общественной жизни Советского Союза конца восьмидесятых годов прошлого века: именно тогда начался период разрушения СССР, в том числе, в первую очередь, в результате упразднения Министерства просвещения СССР. Постановление было принято 8 марта 1988 года. С подачи Р. М. Горбачёвой и министра высшего, и среднего специального образования СССР Г. А. Ягодина. Эта пара тогда возвращалась из Лондона одним рейсом и в одном салоне. Р. М. Горбачёва в очередном новом костюме английского покроя, а Ягодин, обогащённый опытом английской либеральной демократии. Разговорились и договорились! Ягодин работал в качестве министра до 5 марта 1988 года, а 8 марта1988 года, после упразднения трёх министерств высшего и среднего образования, просвещения и профессионально-технического образования, - возглавил Государственный комитет СССР по народному образованию.

Вместо Щербакова В.Г. срочно был назначен исполняющим обязанности министра посланник из Ставропольского края - некто Коробейников В. Ф. Новый Председатель комитета начал формировать состав аппарата. В этот период он пригласил меня с предложением быть его заместителем по средней школе. Я, конечно же, отказался: Я не могу принять Ваше предложение: во-первых, потому что оно склоняет меня к предательству концепции народного образования а это половина моей жизни.

Во-вторых, потому, что Комитет ненадолго, ну год-полтора, поэтому нет смысла мне строить какую-то новую школу на такой краткий период. Советую на эту должность самого молодого заместителя Министра Шадрикова В. А. Так и получилось. А у нас в Министерстве началась эпидемия бегства всех, кому исполнилось 60 лет. Многие приняли решение уйти на пенсию. Первым, ещё при Щербакове, ушёл первый замминистра Ф. Г. Паничин и Ножко К. Г., затем В. К. Розов, Усанов В. Н., Журавлёва М. И., Коротов В. М. ушёл в АПН, Иванов Ю. Ю., начальник Управления школ. Немало других сотрудников поступили также. Однако более ста специалистов министерства с их согласия Ягодин Г. А. зачислил в штат, в их числе и М. М. Буданова, бывшего заместителя Министра по планово-финансовым делам. Но, именно через эти полтора года, как я и предполагал, Комитет образования был упразднён, и возродились вновь Министерство образования России, Министерство высшего образования, но, к сожалению, не был возрождён Комитет по профтехобразованию. Это было грубейшей ошибкой Правительства того периода. Страна лишилась плановой подготовки рабочих кадров.

Народу страны не было понятно, что происходит. Когда говорят о застое в период правления Л. И. Брежнева, то это было всё объяснимо.

Не будем оспаривать суть такого определения, но и не будем соглашаться с ним. В период руководства страной Брежневым Л. И. были такие революционные, преобразующие, движущие события, как создание ракетно-ядерного паритета, освоение целинных земель, строительство новой Байкало-Амурской магистрали и, наконец, проведение Всемирной спортивной олимпиады. Жизнь людей в эти годы была стабильной и спокойной, с уверенностью в день завтрашний. Работали ритмично все заводы, предприятия и учреждения. Никакого упадка роста, производства, ВВП не наблюдалось. Период застоя, с определением которого в какой-то мере можно согласиться, наступил после смерти Л. И. Брежнева в 1982 году. Этот период в течение трёх лет народ охарактеризовал как пятилетку пышных похорон. Уходила из жизни последняя захиревшая плеяда бывших большевиков, Суслов, Черненко, Андропов. Последний из них, Андропов Ю. В., пытался что-то сделать для обновления жизни общества, но за свой короткий срок работы не успел осуществить каких-либо коренных изменений.

Но настолько крепок был социалистический строй общественного производства, что он и в эти 5 лет смог удержаться на плаву. К сожалению, ни у кого из последних престарелых руководителей партии и правительства не оказалось личностей, владеющих основополагающими знаниями теории марксизма-ленинизма-сталинизма. Нужны были революционные идеи для последовательного эволюционного развития социалистического общества, типа ленинского НЭПа, сталинской индустриализации и коллективизации. Необходимы были новые рельсы развития, движения вперёд, как это осуществили коммунисты Китая. Народ страны всё ждал перемен, жил надеждами. И она якобы появилась с приходом к власти М. С. Горбачёва молодого, казалось, надёжного продолжателя дела социалистического строительства. Но, увы, после года его служебной деятельности как главы государства, в обществе среди людей разных категорий и сословий появилось сомнение, что именно этот человек сможет что-либо изменить в жизни людей, продолжить социалистическое развитие страны. Его никем не понятая перестройка обнажала бесперспективность движения и дальнейшего развития. Особенно таким положением была обеспокоена интеллигенция. Общество обволакивала какая-то бездуховность. Оживилась прослойка интеллигенции либерального толка в поисках какой-то иной демократии и свободы личности. Но какой свободы и демократии, никто внятно определить не мог. Основой такого состояния в жизни общества послужили прежде всего выступления генсека Горбачёва М. С., изобилующие пустословием посул. В выступлениях некоторых политологов, даже учёных в печати, стало характерным словоблудие.

То время, когда правил М. С. Горбачёв, уже было трудно назвать периодом застоя, это было какое-то безвременье, хаос, тайга, из которой, казалось, нет выхода. Но вскоре всё решилось. Авантюрист и предатель Родины Ельцин Б. Н. после консультации в Вашингтоне пришёл к верховной власти бездарной и преступной. Всё, что происходило дальше, нет необходимости воспроизводить в моём повествовании, так как весь российский народ хорошо осведомлён об этом периоде его деятельности. С этим безудержным карьеристом мне однажды пришлось встретиться по работе. Этот человек сотворил то, что заслуживает божьей кары. И это со временем обязательно свершится! В цивилизованной форме гнева народа русского.

Нам всем надо покаяться за всё, что происходило на наших глазах и с людьми нашего поколения. Не знаю, не ведаю, что мы могли бы сделать или совершить, чтобы этого не случилось с нашей страной. Я не могу на это ответить, а кто может - пусть скажет. Я знаю только то, что в Министерстве просвещения СССР вся работа и жизнь сотрудников всегда была созидательной, каждый из служащих что-то творил, предлагал, не всегда это принималось коллегией, но было отрадно осознавать, чувствовать, что какая- то частица твоего труда всё же заслужила внимания. А уж когда идея была воплощена в жизнь школы, тут уже не было границ радости! Все успехи коллектива достигались благодаря министру Прокофьеву Михаилу Алексеевичу, который смог собрать, найти людей талантливых со всего Союза ССР. Как он мог их найти и определить на назначение конкретной должности, мне не понять. Сейчас я и хочу обратиться именно к нему, к министру Просвещения СССР Михаилу Алексеевичу Прокофьеву. Министерство работало более 20 лет. В этот период советская школа достигла мирового признания.

До боли в душе и сердце обидно, что в течение 30 лет на наших глазах разрушалась система народного образования, советская школа. И только сейчас, за последние 2 года (2023-2024) началось, со страшным скрипом либералов, возрождение некоторых достигнутых в СССР уровней всей системы народного образования, советской школы. Возрождён учебник истории, внедряются программы трудового обучения и воспитания, начальной военной подготовки и др.

Многих из моих коллег уже не осталось на этой грешной земле, но те, кто ещё жив, помнят о нашей созидательной работе по строительству фундамента страны - школы всеобщего среднего образования, которое мы осуществили под руководством мудрого сподвижника земли русской Михаила Алексеевича Прокофьева.

Постскриптум

А как же детство? Да я обещал, да без него нет моего века.

Скупо о детстве

А детство моё совсем не похоже на типичное детство в нормальных семьях нормальных родителей. В этом вы убедитесь, если хватит терпения дочитать до конца те лоскутки воспоминаний, которые отпечатались в моей памяти.

В отцовском домике в Россоховатке отец с мамой жили несколько лет счастливо, но бедно. В 1924 г. родился у них сын Василий, в 1927 г. сын Тодось, а в 1930 г. родился сын Яков.

Именно в этом тридцатом году отец принял решение уехать из села. На крупных предприятиях городов не хватало квалифицированных рабочих. Отец, по призыву партии крестьяне - в рабочие, кузнец по ремеслу, решил ехать в Днепропетровск. Рискуя последними сбережениями со всем своим резервом (тремя сыновьями), он приехал в этот город. Отец был принят на работу на цепной завод (это был закрытый номерной завод) кузнецом шестого разряда. Через год его избрали председателем рабочего комитета цеха, затем членом парткома. На нашу большую семью отцу выдавали паек: пшено, подсолнечное масло, муку и макароны. Не знаю, как мать могла накормить растущую не по дням, а по часам семью, но как-то ей это удавалось. Я запомнил тогда моего отца: он был стриженным под ёжика и очень худым, как жердь. Жили мы в Днепропетровске около двух лет, в большой комнате, в заводской коммуналке, почти в центре города. Возле нашего дома ходили трамваи. Это по тем временам было явление необычное. По настоянию мамы, я должен был выгуливать Якова на воздухе. Василий уже ходил в школу. Я выводил Якова во двор, затем на улицу и смотрел на трамваи. Мне все это казалось чудом. Я не заметил, как Яков оказался на трамвайных рельсах. Услышав крик женщины и беспрерывный звонок трамвая, я схватил брата за руки, потянул на тротуар, и мы оба упали. Через несколько минут подбежала женщина в милицейской форме, отвела нас домой, отдала матери и на русском языке отчитала: Понаехали сюда безграмотные, а нам только и разбирайся. После этого случая отец принял решение определить Якова в детский сад. Не знаю, как это получилось, но помню, почему-то мама плакала, просила отца не делать этого. Но он настоял, и несколько месяцев мы встречались с младшим братом после семи вечера. Отец приходил с работы уставшим, но спокойным, с улыбкой смотрел на всех троих своих сыновей. Только теперь я могу представить себе эту идиллическую картину или сцену, ведь родителям моим было всего по 33 года.

* * *

Прошло какое-то время, отца вызвали в обком партии и предложили осваивать новое направление в сельском хозяйстве, которое позже стало называться совхозами. То есть, советское хозяйство. Все жители совхоза назывались рабочими, им выдавали паспорта, в отличие от колхозников. В совхозе выдавали заработную плату, а не трудодни, в тех деньгах неплохую. Партия направила отца в один из крупнейших в СССР совхоз Переможец, тогда Днепропетровской области, которому определили 35 тыс. гектаров земли. К совхозу присоединили 8 поселений (отделений), а центральная усадьба так и называлась Переможное. Это было тогда небольшое село, домов на двадцать, главной достопримечательностью которого был колодец, очень глубокий (когда-то в начале XX века его вырыл прадед семьи Свинолуповых, тогда владелец этих земель). Воду из колодца доставали с помощью лошади. Ей закрывали глаза, и она весь день ходила по кругу, чтобы вытащить деревянную бадью на три-пять ведер. Все село ходило к колодцу за водой. Более того, из соседнего поселения Сахновки, расположенного в двух километрах от Переможца, приезжали на тачках с ведрами, чтобы набрать этой воды. Когда сформировалось начальство совхоза, то сразу же стало думать, как решить проблему нехватки воды. Разумные, всё-таки, были коммунисты-руководители. По их решению вначале пробили на большую глубину скважину, построили водонапорную башню, затем ремонтно-строительную мастерскую, электроподстанцию, школу, больницу на 10 коек, новый магазин, как отделение Акимовского райпотребсоюза. Были еще построены два дома: дом директорский и служебный. Именно в этот период, когда центральная усадьба была готова к приему специалистов для такого крупного хозяйства, отца и назначили председателем рабочего комитета совхоза. В то время все руководители имели личное оружие: директор совхоза, начальник политотдела, председатель поссовета и мой отец, как председатель рабочего комитета. Жили мы тогда в служебном доме в двух комнатах, а кухня - отдельно. Мать пищу готовила на примусе, а все бытовые услуги были во дворе в пристройке из рассохшихся досок. В этом же доме жило еще две семьи: бухгалтера и инженера, поэтому утром было трудновато. Во дворе (кроме общего туалета) разумно было построено три сарая. Все три семьи вначале завели кур, затем инженер купил в Акимовке поросенка. Так поступил и мой отец. В совхозе выдавали молотый комбикорм. Главная цель была в том, чтобы люди вели личное хозяйство и жили бы независимо от непредвиденных невзгод. Каждому двору было выделено 10 соток черноземной земли. Помню, как мать с отцом уже перед закатом солнца посадили кукурузу, подсолнухи, арбузы, свеклу, кабачки и другие овощи. Уже осенью, когда урожай убирался, мы и соседние мальчишки из подсолнухов строили курени и ели там оставшиеся маленькие арбузы, разбивая их о колени. Жизнь в совхозе становилась разнообразнее. На центральной усадьбе открылась швейная мастерская, парикмахерская; райпотребкооперация поставляла в магазин разные продукты, крупы всех сортов. В магазине появились женские платья, мужские костюмы и белые мужские туфли из хлопковой парусины, которые можно всегда было освежать зубным порошком. Поступали редко велосипеды и патефоны, но даже руководителям совхоза их покупать было не по карману. У отца трое сыновей, и все они смотрят, как единственная дочь директора совхоза гоняет на велосипеде по улице поселка. Василию уже было лет одиннадцать, и я помню, как он смотрел не на катание этой девицы, а на велосипед. А я тогда был безразличен к ее забаве. Меня интересовало другое: по всем домам проводили сеть для радио. От электрических столбов тянули провода и подключали их к каждому дому. Около поселкового совета смонтировали громкоговоритель, который слышен был всему поселку. Отец купил приемник, тогда было только два канала. Приемник ловил Москву и местную передачу, не знаю, откуда она шла, наверное, из Киева. Было еще одно интересное событие. Наступило полное затмение солнца, и день на несколько минут стал ночью. Мычали коровы, кудахтали куры, гоготали гуси, а кот заснул на холодном полу. Начался страшный дождевой ливень, он шел остаток дня и всю ночь. После ливня решили рыть траншеи вдоль улицы возле домов для водопровода. Глубина траншей больше метра. Стояли они вырытыми и пустыми долго: не было труб и другой арматуры. Дожди заливали и размывали эти траншеи, а мы, пацаны, любили в них купаться, хоть иногда трудновато было вылезти из этой глиняной ямы. Вытаскивали нас всегда бабушки. Жизнь в совхозе становилась здоровой и доброй. Помню, как в 1934 году я ходил в первый класс. Читать меня ещё до школы научил брат Василий. А в школу надо было прийти со своей подушкой. Было так заведено и организовано. Все родители, отцы и матери, трудились на бескрайних и безбрежных полях на разных работах. Исключения не было никакого! Мой старший брат Василий приходил из школы и сам себя обслуживал едой, кормил гусей, поил корову, а затем шел в детсад за младшим братом Яковом. В маленькой начальной школе после занятий у нас был тихий час. Все спали на своих подушках и на совхозных одеялах на свежем сене прямо на полу. У нас, по сути, был продленный день. После сна учительница Мария Николаевна предлагала нам разнообразные занятия. Мне особенно запомнилось ее предложение вылепить из глины разные фигурки. Мы с большим удовольствием лепили из глины всяких животных, но это в основном были куры, гуси и коровы. Любил я рисовать цветным карандашом. В те годы о детях действительно заботились руководители хозяйства и родные, которые трудились день и ночь, чтобы нам было хорошо. В обеденный перерыв нас кормили борщом, котлетами, - мало кто мог и может сейчас понять их вкус и запах. На полдник, перед уходом домой, нас поили компотом из свежей малины, к нему подавали печенье, которое выпекала тётя Тоня, а домой давали бублик. Для букваря у меня была сумка с лямкой, сшитая из полотна, в ней я носил чернильницу-наливайку, ручку с пером рондо и тетрадь, всегда залитую наливайкой, сохранялась только таблица умножения, которую я долго усваивал. А хвалила меня Мария Николаевна за то, что я хорошо писал буквы и слова. А еще я хорошо помню Азовское море и пионерский лагерь, в который провожал меня отец. Лагерь располагался на берегу моря, в поселке Кирилловка.

Азовское море... Это необычное, по-моему, до сих пор не познанное море. Мало кто может объяснить, почему в его воде столько рыб и рыбешек разного вида. При моей уже юношеской жизни я знал несколько названий этих рыб. Помню была небольшая такая селедка, очень жирная рыбка-селява. Ее ловили на крючок. Наиболее популярной и массовой была рыба бычки. Плавала в море необыкновенно вкусная кефаль, но она ловилась в основном у Керченских берегов. Была еще маленькая рыбка султанка, которую называли барабулькой, теперь ее уже почти нет. Удивительное все-таки это море! Самая лучшая тюлька и хамса тоже добывались тут, в Азовском море, последняя почему-то обитала тоже у берегов Керчи.

Однажды уже в зрелом возрасте мне довелось увидеть, как рыбаки притащили громадную белую (красную) рыбу к берегу, и на моих глазах ее разделали. Вытащили много черной икры, высыпали ее в специальные рыбацкие тазы, посыпали крупной морской солью и накрыли тазы плотным брезентом, на который сверху положили большие бетонные болванки. На второй день икра уже была готова к употреблению. Об этом Азовском море у меня много воспоминаний. Сожалею только об одном - по-настоящему не опознаны, не поняты эти приазовские земли, со времен Екатерины Второй эти просторы, которые наделяли людям, одаривали их большими урожаями. Были засухи, сухие ветры, порой все гибло, но запасы прошлогодних урожаев спасали. На чердаках домов, где ровным слоем в сантиметров десять лежали пшеница, кукуруза и немножко гречки. Много именитых людей вышло из этих благодатных земель. И все потому, что на этих землях издревле жил и живет талантливый и трудолюбивый народ.

Осенью 1936 года отец отмечал юбилей - свое 35-летие. В нашей квартире был зал метров 18 квадратных, маленькая спальня и кухня. Гостей собралось много. Это были удивительные гости: директор совхоза, который по должности не мог долго присутствовать на таких мероприятиях, поздравил отца и сразу же удалился, начальник политотдела совхоза, некто Сорокин, запомнил я эту фамилию не случайно. Мы со старшим братом из своей спальни видели в гостях у отца председателя поссовета, главного инженера совхоза, главного бухгалтера, главного зоотехника, главного врача больницы профессора Подольского, сосланного из Москвы, и парикмахера Илюшу, который помогал в устройстве юбилейного вечера.

Прошло еще несколько месяцев после дня рождения отца, как его пригласили в Обком партии и предложили откликнуться на призыв партии по созданию новых хозяйств на дальних землях страны. Мы все, братья, чувствовали какую-то тревогу родителей по утренним и вечерним разговорам матери с отцом. Однажды отец зашел в нашу комнату, где спали его трое будущих солдат, и сказал: Носки самим стирать, у вас у каждого две ноги. Может ли мать управиться? Нет, конечно. Мы сами стирали эти длинные носки, придерживаемые резинками выше колен. Через какое-то время отец принял решение откликнуться на призыв к освоению земель Дальнего Востока и ехать по какому-то тогда принятому договору в определенный район, на определенную работу.

Помню, как мама собирала нас в дорогу поздно вечером. Уезжать надо было в 6 утра, ехать до Мелитополя. Из Переможца мы ехали на автомобиле полуторке. С собой у нас было четыре чемодана. Отец сидел в кабине, регулировал движение и по дороге, и в самом городе Мелитополе. Ведь в кузове сидело трое его сыновей и их мать. Приехали в Мелитополь благополучно. Купили билеты на все 4 места купе. Ехали мы двенадцать суток. Поезд был сборным - пассажирским и грузовым. Паровоз заправлялся углем, но на пятые сутки где-то на Урале у паровоза закончился уголь, поезд остановился на перепутье. Вокруг лес и большая поляна. Был день, светило солнце. Машинист призвал пассажиров мужчин рубить дрова в лесу, который был рядом. Вышло из вагонов много мужчин и даже несколько женщин. Прошло три или четыре часа, я уже не помню, сколько, но когда гудок паровоза призвал всех пассажиров зайти в вагоны, я не увидел своего брата Василия. Поезд тронулся. Мама вместе со мной побежала по вагонам, и мы увидели запыхавшегося Василия, бегущего к уходящему поезду. Он успел прыгнуть на ступеньку последнего вагона. Отец сидел в купе с Яковом, и когда мы вошли все втроем, он вышел. Его долго не было. Утром он сказал маме что-то такое, что с той минуты даже в туалет мы ходили в его сопровождении. Ехали дальше на дровах. Раз в сутки из ресторана поезда нам предлагали горячее: борщ, щи, супы и иногда котлеты. Но уже не тот вкус и запах. Но отец успевал на долгих остановках закупать домашние продукты у бабушек. Это было дешевле, вкуснее и безопаснее. Ехали весело, рядом пели, кто-то играл на гармошке, а кондуктор ходил с керосиновым фонарем и призывал всех: Спать, спать пора!. В те годы в вагонах горели только контрольные лампочки. Вечернего света не было. В какой-то из дней в нашем вагоне появился контролер билетов. Это было уже вблизи станции Сковородино, недалеко от Благовещенска, куда мы и должны были доехать. Контролер сказал: Все правильно, но, а мальчику, который лежит на верхней полке, сколько лет?. Была минута молчания. А я сказал: Мне уже скоро десять лет. Не знаю, насколько оштрафовали отца, но он заплатил последние деньги, предназначенные для еды.

Целые сутки мы пили чай вагонный с хлебом и больше ничего себе не позволяли. Мама просила отца (я слышал ночью): Накорми их. Нет, - сказал отец, - деньги, которые у меня остались это на дальнейшую жизнь. Мы еще не знаем, что нас ждет. Определимся, и я накормлю их. Прошли сутки, приехали мы в Благовещенск, а затем машиной, снова полуторкой, 40 километров до какой-то деревни, с которой и надо было создавать отцу совхоз Партизан. Отца по тогдашнему договору назначили директором совхоза. Мы жили в бревенчатом доме, в котором был подвал для картошки и других зимних запасов. Вокруг дома по всему фундаменту сделаны завалинки - ограждения, сбитые досками и засыпанные землей и мхом. Они оберегали подвал от всех морозов. А летом в этом краю температуры достигали 30 градусов и более. В совхозе Партизан мы прожили около трёх лет. На его землях осваивались новые сорта пшеницы, ячменя и, в основном, сои.

Главное, что мне запомнилось в 1937 году это суровая зима. Снег выпал на 2 метра. Рабочие совхоза, в основном китайцы, прорывали проходы ко всем необходимым участкам жизни, например, к лабазу (магазин) поселка. В начальную школу я ходил по веревке, прикрепленной к боковицам снега, тоннели. Но это было только несколько дней. Снег вновь засыпал проходы. Учительница сказала нам, что все мы остаёмся в школе, будем топить печь и укладываться спать. Удивительно или нет, но это был известный карательный 1937 год, а как заботились о детях. У нас в школе в запасе на зиму были дрова, хлеб, молоко, каша из разных круп. И все это вместе с учительницей мы готовили к общему столу.

А как готовили? Дрова горят в печи, и мы в кастрюльке или на сковородке ухитрялись все кипятить, жарить, подогревать. Спали на матрацах прямо на полу, но были подушки и ватные одеяла. Утром, когда просыпались, главное для всех было мотнуть в туалет. Мальчиков было больше, девочек меньше. Но туалет был один, деревянный с перегородкой. За каждой дверью было по два очка. Девочки успевали раньше, а мы, дрожа от нетерпения, ждали, когда они вернутся. Сохранилась фотография нашего класса вместе с молодой красивой, мужественной (как и все женщины на Дальнем Востоке) нашей учительницей. Фотография, наверное, осталась в родительском доме. Многое помнится мне о днях дальневосточных.

Летом 1938 года стояла страшная жара до 30-40 градусов. Я помню во дворе у нас лежали широкие сосновые доски, их было много, не знаю, для каких целей. Мы с пацанами, искупавшись в озере, побежали по этим доскам. Меня и других ребят обожгла смола сосновая так, что родителям пришлось отправить нас на тележках к фельдшеру, он всех лечил, и главное, вылечивал. Нам он смазал чем-то ноги и сказал: Наденьте носки и походите по земле. Все прошло. Школьная жизнь на Дальнем Востоке и жизнь моих родителей закончилась. Хотелось бы, но не могу в связи с нашей, читатель, договорённостью рассказать о величайших событиях тех лет. Война с Японией на Халхин-Голе, озере Хасан, нашей дружбе детской с пограничниками, участии в поимке нарушителей границы, о дощатых тротуарах в Благовещенске и другом.

Партия заботилась о подготовке квалифицированных кадров руководителей производства. Время красных командиров заканчивалось. Образование отца (церковно-приходская школа) становилось недостаточным для новых технологий.

В 1939 году мы вновь 12 суток ехали в Москву, а затем к станции Лозовая, на Украину, близь Харькова, куда отец был направлен на курсы повышения квалификации в зоотехнический институт. Наша семья из 4 человек, брат Василий оставался в школе-интернате райцентра Тамбовка, разместилась в комнате, нанятой отцом, площадью 14 квадратных метров. Дом был на какой-то горе, и мне приходилось ходить в 5 класс, спускаясь с этой горы, затем переходить через многие рельсы станции Лозовенька. Жили мы в эти годы опять же впроголодь, но оптимизм отца нас поддерживал, воодушевлял. Его стипендия на курсах была достаточной для оплаты комнаты, а для ртов оставалось очень мало. Мать моя стала шить (на машинке у соседки по дому) какие-то юбки, платья, кофточки. И ее дополнительный заработок помогал растить сыновей. Из этого периода моей жизни мне наиболее всего запомнилось то, как мы вместе с отцом учились. Я учился в 5-ом классе, а он получал на курсах знания по алгебре за 7-ой класс. Я в математике всю жизнь был слаб. Отец решал мои задачи за 5-й класс запросто, а за 7-й у отца не всегда получалось решение своих задач, и он тревожился, говорил мне, когда все уже спали: Спроси у учительницы, правильно ли я выполнил задание? Только не говори маме, понял?. В памяти моей наши занятия с отцом по литературе. Ты что-нибудь знаешь об Идиоте Достоевского?, - однажды он спросил у меня. Как же я мог знать о Достоевском в 5-ом классе? Только позже я стал понимать, как готовили ускоренно и интенсивно кадры руководителей крупных предприятий и организаций такой огромной страны. Запомнился мне зеленый и сосновый лес, куда однажды отец вывел всю семью на прогулку в выходной день к Зоотехническому институту. И еще помню, как мы с отцом приехали на электричке на станцию Лозовую (это рядом с г. Харьковом). Я захотел есть, и отец купил для меня теплые пирожки, запах которых я не могу забыть до сих пор. У отца были какое-то дело в Лозовой. Он ушел в учреждение, а я сидел на скамейке и ждал. Передо мной был какой-то парк, по лужайкам бегали дети, а вблизи - пруд, по нему плыла лодочка, в которой сидела красивая девочка (как мне показалось). Девочка неудачно повернула весло правой рукой и упала в воду. У меня не было другого выхода: я снял штаны и прыгнул в воду ее спасать. Все обошлось благополучно. Отец спросил: Что ты такой мокрый?. Да искупался я. - Ну ладно, поехали домой.

Как в жизни всё бывает необъяснимо! С этой девочкой мне не суждено было встретиться. После окончания курсов в 1940 году отца назначили директором совхоза Переможец. Племянница Полина привезла из Дальнего Востока брата Василия, закончившего 9 класс. Отец без устали работал. А мы все учились и во всяких забавах проводили свое детство. Перед самой войной в апреле 1941 года мы, все соседские ребята, воспроизвели игру по книге А. Гайдара Тимур и его команда. На чердаке сарая в нашем дворе соорудили жилье с одеялами, кастрюлей, кружками и другими аксессуарами. В другой половине чердака сарая была прошлогодняя заготовка сена для коровы. Мы расположились слева от входа в дом и через чердачное окошко видели соседние дома, наш огород и даже край села, самый последний дом, а затем степь и только степь. Нас было трое: я, Славка Черепин и Ваня-сосед. Мы установили связь между домом Вани, который был рядом с нашим домом и чердаком. Связь была строго по описанию в газете Пионерская правда: две спичечные коробки пустые и катушка белых прочных ниток. Мало кто из нынешних мальчишек поверит, но мы общались условными постукиваниями по коробке и даже слышали друг друга в полуоткрытой спичечной коробке. Все было хорошо несколько дней. Родители спокойны, пусть дескать, забавляются. Гуси, помню, вечерами чередой заходили во двор, корова уже стояла в хлеву, только петух в курятнике все прыгал и кудахтал. И это, наверное, потому что Славка Черепин закурил и меня угостил. Курили мы тогда сухие листья подсолнуха, сухой конский навоз, иногда листья табака, которые воровали ночью у соседа. Да от этого курева не было бы беды, если бы не уснул Ваня-сосед с бычком самокрутки во рту. Я и Славка спустились по лестнице. Пора домой. А Ваня сказал: Не хочу домой, здесь спать буду, мамка опять.... Он промолчал, и мы оставили его. Рано утром в поселке зазвенел колокол. Не колокол - нет, а рельса тревожная, в которую били в случае беды. Бил ночной сторож, служба его была возле водонапорной башни. Как сейчас помню в 6 или 5 утра пожар нашего сарая разбудил весь поселок. Ваня, как очумелый, лежал в траве и всхлипывал. Позже он рассказал: Я проснулся от жара, вспыхнуло сено-могар. К лестнице мне не добраться. Я выпрыгнул в окно. Пожар гасили всем миром. Когда пожар затих - осталась лишь дымоходная труба, которая так и стояла до начала войны. А вы спросите, какая труба может быть на сарайном сооружении? Дело в том, что во все времена были очень умные хозяева. Они думали не только о лете, но и о зиме, и о закромах, и лед заготавливали в глубоких подвалах на чистой соломе для хранения мяса, молочных и других продуктов. В нашем случае, была печь, которая, когда необходимо, обогревала корову с теленком, куры в тепле раньше садились на яйца. Хозяйке не надо было беспокоиться о цыплятах. Они выходили из сарая уже с перышками и осваивали свою территорию. Когда пожар погасили, собрался митинг. На всей центральной улице люди стояли цепочками, а у нашего дома, как мне показалось, все. Но главное, что запомнилось: это женщина в красной косынке, стоявшая на бочке - начальник политотдела совхоза. Она произнесла речь: Товарищи! Если мы сами будем сжигать свои дома, то что останется, если будет война? Берегите себя и своих детей. Отца моего, директора совхоза, естественно на митинге не было. Мать у меня спросила: А ты тоже курил?, Ну что ты, мама, нет. Это был первый случай, когда я маме сказал неправду.

В этом году я учился в 6 классе и на уроке литературы уснул. Мне снился удивительный сон: я еду на автомобиле по пшеничному полю, а навстречу мне идет Несмеяна. До сих пор я не знаю, что это было, но сон есть сон. А наяву было: я решил сделать автомобиль. Прочитал в Пионерской правде об умельцах, которые ездили на трехколесной машине с педалями. Главное - сделать педали. Пошел я в совхозную кузницу к мастеру и показал ему рисунок из газеты. Он посмотрел и сказал: Штука сложная, но сделаем эти педали, но вот колеса на них какие наденешь, я не знаю. Пришлась за оградой центральной мастерской, где была свалка старой техники, искать колеса от поливалок, культиваторов и других прицепных. Искали долго, но нашли. А как закрепить округлые края на сделанных кузнецом педалях, я еще не придумал. И вдруг, я вставил в колесо и педаль треугольный напильник. Напильник зацепил колесо, я забил его до нужного предела. Весь корпус автомобиля был сбит из дощатых реек, кузов оббит фанерой, рулевое колесо сзади. Короче говоря, машина поехала. Я ехал по центральной улице, и все бабушки зрели это явление. Отец был в конторе, но после сообщения том, что сын едет на собственном автомобиле, вышел, промолчал и снова ушел. Не знал я его реакции в то время, но через некоторое время он мне сказал: Ты далеко пойдешь. - Это куда?, - спросил я. А я и сам не знаю, - ответил отец.

После эпизода с автомобилем начались самые суровые дни, на нашу землю пришла страшная гроза. Небо было настолько черным, что даже краска черная была светлее. Все усилия директора совхоза о водопроводе поселка за одну ночь канули в воду в прямом смысле. Все траншеи для трубопроводов глубиной в полтора метра были размыты. Через два дня работы возобновились. Рабочие в глиняной грязи ведрами выбрасывали воду из траншей, проверяли стыки труб и засыпали эти траншеи глиняной грязью. Через неделю водопровод заработал. Все открыли краны у домов, где были они обозначены. У нас это оказалось недалеко. Но радость людей от починки водопровода мер оказалась грустной. Началась война.

На этом и закончим наше повествование и оставим счастливые дни и годы нашим детям, внукам и правнукам. Хочется, чтобы древо рода продолжалось. Желалось бы, чтобы род помнил о нас. Хорошо или плохо, но помнили бы. Помнили в большей мере о стране, об обществе, в котором жило и созидало моё поколение людей. При всех невзгодах и горечах, которые, конечно же, были в нашей жизни, в целом всё поколение жило счастливо с верой и надеждой.

Я вправе сравнить и сказать, что нынешнее активное поколение людей живет скучно и скупо, бессодержательно, неинтересно. Вы работаете и живёте не для себя, и даже не для общества, а ради денег. Даже на войну идёте не за Родину, а за деньги. Убежден - в скором будущем грядут перемены. Так дольше быть не может. Следующее зрелое поколение будет жить в справедливом социалистическом обществе, государстве.

Если бы знал, до стольких лет,

Я доживу, не уходя, ещё и созидая

Встречать весну во дни побед,

Познать врата земного рая,

Я бы не смог в нём по-другому жить!

Благодарю я Маму за моё рожденье,

И моего отца, который часто снится,

Но лишь у Мамы я прошу прощенья

- Не смог проститься.

А как вы думаете жить?