Яблоки

1

Хрум - шире. Хрум- шире. Хрум - шире. Это было похоже на какой-то бессмысленный антропоморфный механизм. Неторопливо и издевательски тщательно, словно пытаясь обратить мякоть в пюре из фундаментальных частиц, я смотрю в расширяющиеся с каждым сокращением моей челюсти глаза уличного торговца в терпеливом ожидании что они в конце концов выпадут из орбит.

Не случилось. Не случилось и завершиться моим поискам... уже месяц, чёрт бы его взял, как не случилось. Когда всё это началось глаза продавцов смотрели на меня с раздражением (которое, впрочем, исчезало довольно быстро, не вынося смущённого ответа в моём взгляде). Но вот время, взяв под руку слухи, прошло, совершив неторопливую, невыносимую для меня рокировку: теперь уже я смотрел с раздражением, сперва встречая смущение, позже - сочувствие, а последние несколько дней - жалость, заставлявшую меня прилагать все усилия, чтобы не учинить здесь истерики или скандала. Нельзя. Такое "выступление" окончательно похоронит мою безупречную до недавних пор репутацию. И всё из-за такой мелочи... Но, как водится, именно Давиды повергают Голиафов. К слову - есть в этой истории кое-что библейское: и тут всё самое интересное началось с яблока.

Покачав головой, я бросил яблоко в сумку и взял из дальнего ящика блестящий, поразительной симметрии тёмно-зелёный тороид, не возлагая на него особых надежд. Отрезал небольшой кусочек складным ножом, с которым не расставался уже половину столетия. Хрум... Однако! Не сказать чтобы восторг, но есть вкус. В противовес двадцати двум муляжам, надрезанным мною только за сегодня, и по меньшей мере когорте таких вкусовых инвалидов суммарно - кисловатый, терпкий, слегка вяжущий рот - вкус! Только вот в этот раз меня так просто не проведёшь.

- Я возьму пятнадцать, но лишь при условии, что попробую каждое, прежде чем оно окажется на весах.

Выразительно и с большими паузами проговорил я, как будто пытался объяснить что-либо пьяному или умственно-отсталому. Как будто таким сейчас выглядел он, а не я. Продавец, знавший меня уже не первый год (в отличие от скопившейся за мной очереди, из возмущения которой уже понемногу формировалось негодование), чью большую семью я помнил поимённо, постоянно справляясь насчёт их здоровья, и втихушку таская детям книги из университетской библиотеки, никогда не раздражаясь на смешные рисунки в них авторства его младшенькой (благо - карандашом), очень вежливо, видимо в память о моих "былых заслугах", объяснил что не может дольше удерживать посетителей, по понятным причинам поглядывавших уже на соседние прилавки. Я открыл было рот, но зная, чем это кончится и что я сейчас способен наговорить, щёлкнул зубами, не попрощавшись оставил несколько песо и все попытки продолжать спор.

Я шёл до нелепого быстро, сублимируя злость, но всего через несколько шагов меня настигло отчаяние, схватило за горло, прервав мою гротескно-спортивную ходьбу, не давая даже вдохнуть. Хотелось закричать, заплакать, разнести к чертям прилавок Рауля на смех скопленной мной же толпе - но я не мог. И не мог понять, как не понимал и Рауль, для чего мне пробовать каждое яблоко, почему моя симпатия к нему сменилась удивлением - недоверием - раздражением и под конец откровенной уже злобой, и что же происходит со мной с начала этого года. Куда ему - я и сам не мог в этом разобраться, хотя и знал много больше.

Что же - ком в горле начинает растворяться, и я попробую объяснить, но сперва избавлюсь от забракованной за сегодня партии - сумка уже достаточно тяжела, чтобы обращать на себя внимание. Это избавление успело стать уже своего рода ритуалом, завершавшим мою каждодневную яблочную лихорадку: есть эти подделки я не собирался - и так сыт по горло. Создавать пластиковых яблочных погостов возле мусорок мне не хотелось. Людей такое "угощение" только оскорбит, и потому я начал поиски, отправившись вниз по оживлённой улице, выискивая своего "близнеца".

Мужчина, в ярости пинает машину, полной грудью вдыхает дым из-под капота - по виду сильно торопится. Древняя старушка, идущая навстречу, еле влачит в гору свою тележку - судя по одежде и волосам - существование тоже еле влачит. Уставшая мать тянет за руку ребёнка, которого будто бы в куркуме искупали, а тот дёргается - не сопротивляется, больше похоже на судороги. Очень надеюсь, что ошибаюсь, но почти наверное малярия.

А тут у нас мужчина, сорок восемь лет от роду, всё ещё крепкий, с хорошей осанкой, любимой работой, с завидным здоровьем и в ладно скроенном костюме пять минут назад чуть не разревелся из-за того. что яблочки ему безвкусные попадаются... Ну настоящий... Вот оно! Нашёл! Навстречу мне с такими же грустными, пустыми глазами, той же угрюмой походкою опустив голову шёл осёл, как и я навьюченный всякой ерундой. Я спросил разрешения у державшего узду мужчины, и он не спешил и не возражал. Медленно и задумчиво, одно за одним я отправлял через жёлтый частокол зубов яблоки и гладил холку своего "осла отпущения": в сумке и на душе становилось всё легче и легче - теперь это Его проблема.

Рынок находился достаточно близко от университета, и сдаётся мне каждый из моих студентов и коллег хотя бы однажды уже видел эту картину. В итоге я стал настоящим благодетелем для ослов. И настоящим ослом для своих благодетелей - университетского руководства, которое всегда шло мне навстречу, охотно находя замену на каждый мой период "вдохновения", не смотря на то что всё реже они приносили свои плоды. Прикормить осла яблочком - парой - ничего такого, даже умилительно, но вот парой дюжин - это уже настораживает. Перейдя же в систему это создало несколько других систем - систему перешёптываний и ухмылок на моих занятиях, систему пересудов на рынке, куда захаживали все мои друзья и коллеги, систему пятисекундной паузы, когда я приходил на собрания, систему взгляда в пол и всеобъемлющей спешки у любого из моих потенциальных собеседников и проч. и проч. Наш ректор, ранее бывший деканом экономической кафедры - очень приятный мужчина обширной харизмы и комплекции (я подозревал в нём огромного размера резервуар, до края наполненный энергией и участливой добротой), всегда подшучивал, что для выходца из гуманитариев я слишком уж нормальный, мол не шпион ли я, засланный из "точной науки"? Теперь уж, конечно, эта шутка исчезла, равно как и улыбка с его лица при нашем приветствии. Вернее улыбка осталась, но была уже исключительно механической.

На последнем собрании, после очередной пятисекундной паузы, всегда сопутствующей теперь моему появлению, он предложил мне взять небольшой отпуск, сославшись на мой усталый вид. Но я не устал - я был измучен, гоняясь за разгадкой своего "яблочного вопроса".

- Во время разбора Улисса? Отпуск? Чтобы такое произведение разбирал какой-нибудь аспирант?! Нет уж, увольте.

С улыбкой ответил я. Улыбка не встретила ни одного отклика. Опять пауза, после которой я понял, что эту присказку мне стоит забыть теперь раз и навсегда - а то ведь и вправду уволят.

- А всё-таки подумайте: погода поразительная! Ехали бы в Пурмамарку к вашим радужным горам, ведь вы всегда говорили, что вас они наполняют! А то выглядите, дружище, уж простите - немного отпитым последнее время...

Горы то радужные, а вот настроение не особо, и одними горами тут явно не отделаться, тут серьёзнее... Погоду ещё ввернул - да весь год прекрасная, до удивления, погода, ну и какого хрена при такой прекрасной погоде такие дерьмовые яблоки?! Так, хватит, пока вслух не заговорил. Не заводись.

Я с улыбкой согласился, но попросил дать мне время хотя бы с Улиссом закончить. А уж потом, если моя "усталость" (тут все неловко переглянулись) меня не оставит - первым автобусом, не успеют герои разойтись по домам, как я уже буду в Пурмамарке.

2

Последние пятнадцать лет я преподаю литературу в университете Буэнос-Айреса, иногда пишу, но всё больше для себя - поддерживать форму: при работе, где постоянно приходится оперировать чужими мыслями, рискуешь полностью растерять свои собственные. Ясное дело ценность последних не сопоставима с Кафкой и Прустом, и всё же мне не хотелось к старости стать простым ретранслятором, и хотя моя надежда создать нечто феноменальное выцветала уже наперегонки с волосами, потерять её полностью я просто не мог себе позволить. Ведь даже самый бестолковый студент это почувствует, и тогда уж не выточиться потенциальному гению на моей кафедре - в лучшем случае несколько десятков таких же преподавателей литературы, моих серых дубликатов, а если упомнить, что и сам я дубликат, получается... Думать даже не хочу. В общем звёзд с неба я не хватал, но в этой стране всегда были проблемы с образованием, и я прекрасно в них вписывался. Ладно, это не совсем справедливо: светоч из меня, конечно, тускловатый, но я был очень добротным керосином, умел разжечь то, что во мне в своё время не разгорелось, а теперь уже еле тлеет. Студентам я нравился, был с ними мягок, открыт, далёк от пуританства в обсуждении противоречивых, вроде нависшего над ними в то время "Улисса" произведений и были у меня к ним свои "методы".

С одного из них всё и началось: в начале каждой пары с самого первого дня на этом месте я клал на свой стол ко всеобщему обозрению притягательнейшего вида зелёное блестящее яблоко, в те славные дни совершенно не заботясь его вкусом. Идею, думаю, вы и так поняли - пытался им вдохновить новых Ньютонов на стезе писательства. Тот, кто выделился, или хотя бы приятно меня удивил, получал это "церемониальное" яблоко в конце пары. Знаю, знаю... но в начале работы это казалось мне оригинальным, а когда осознал банальность своей затеи - яблоко успело уже стать некоторым символом и отменить его теперь не было никакой возможности. Сам то я яблок тогда особо не жаловал, но столько времени видеть его перед собой, и особенно в период дебатов, когда голод настигает тебя ещё в начале занятия, а оно вот здесь прямо - маячит перед глазами - хочешь не хочешь соблазнишься. А нельзя - даже в те дни (а такие, увы, случались) когда студенты готовились хуже некуда и яблока никто не удостаивался, я не мог съедать его сам - староват я для такого самомнения, и ученики наверняка будут раздражаться. Отсюда и начались мои гастрономические сношения с этим символическим фруктом, и появилось их четкое разделение на "церемониальные" и "повседневные". Повседневные нарочно выбирались из самых неприглядных, отчасти во избежание путаницы, отчасти оттого, что уступая во внешности они всегда компенсировали во вкусе.

Как и на всех других (за редким исключением) поприщах регулярные повторения сделали своё дело, и вот я уже стоял по утрам на своём балконе с биноклем, с полумили определяя нужный мне плод, экономя двумя окулярами ценные предрабочие минуты, дабы не тратить их на циркуляцию по рынку. Добавьте к этому многолетнему визуальному упражнению обязательную тактильную инспекцию, нюх ортодоксального противника сигарет, и важнее всего - обширную сеть информаторов, плотнейшие сношения с продавцами с небольшим книжным подкупом, и тот факт, что по моему появлению на рынке стало можно часы проверять. Следствие - даже если мне и случится позариться на заготовивший разочарование плод, чем-либо меня прельстивший - весь рынок сбежится меня отговаривать, и уж поверьте - бездушнейший из торговцев такой грех на душу взять не подумает. Быть может я и нафантазировал, но кажется несколько особенно хитрых хозяек каким то образом это пронюхали и стали выставлять часовыми своих детишек чтобы те запоминали мой выбор и бежали давать отмашку своему управлению. Другого объяснения утреннему шпионажу и опустевшим к вечеру ящикам, избранным мною, я попросту не нахожу. Из всего этого можно сделать вывод: некудышных яблок я не вкушал уже много лет - но вот тут то всё и посыпалось...

3

Канун нового года, необычайно свежий, даже прохладный по меркам этой поры, вечер. Небо, цвет которого долго не мог найти подходящего сравнения в моей голове, более всего походило на чай с молоком - весьма редкий гость в кружках здешних жителей, однако квартирующий в новообретённом доме каждого мигранта из восточной и центральной Европы, напоминал о давно утраченном детстве. Тёплый ветер с Ла-Платы лениво и умиротворённо выдувал на улицы вторящие своему настроению толпы (хотя толпа - слишком суетливый и резкий термин - сейчас люди напоминали скорее рассеянный утренний туман, плавно заполняющий улицы). Спешные кивки и обрывистые приветствия сменились теперь радушной и тёплой улыбкой, приятными своей простотою беседами и искренними в большинстве своём пожеланиями в преддверии праздника. Все включая меня уже успели закончить свои дела и теперь неспешно готовили стол для своих многолюдных семей (это, впрочем, ко мне не относится), собирая продукты и разбрасывая звучные приглашения. Все, кроме торговцев, прилавки которых всеобщая нега так старательно обтекала, и чьи улыбки, с утра ещё такие искренние, сменились теперь вполне и небеспричинно вымученными. Думая об этом, я радостно ускорял шаг, имея для каждого из них кое-что, хоть немного их ободряющее.

4

Одно из моих хобби, появившееся вопреки прочим из вынужденной практики. Ещё примечательнее, что этот медитативный процесс, приносящий мне глубочайшее умиротворение, был ознаменован совершенно несвойственной мне вспышкой раздражения. Да что там - настоящего гнева. который хотя и был вполне обоснован, всё же направлен был, к моему стыду, не тому получателю. В тот день сон по какому-то непростительному недосмотру миновал мою дверь, а пылающая небесная сфера уже столь давно завершила своё шествие, что успела уже подкрасться с другой стороны к стартовой отметке. Я сидел в библиотеке, сводя на нет труды самых усердных из юных живописцев, которых я ошибочно счёл за любителей литературы, обещая себе запомнить их имена и снабжать их в дальнейшем заместо книг набором для рисования, в надежде направить в нужное русло их неиссякаемую энергию и вдобавок сэкономить свою, порядком уже иссякшую.

И тут в уютный треск поленьев в камине вторгся раздражающий всех, кроме, увы, самого зачинщика, скрип колеса. Уборщик, похоже, находил в нём некий понятный ему одному ритм, поскольку не смотря на своё усердие, трудолюбие и аккуратность, граничащую с компульсивностью, уже пятый месяц пренебрегал колесо умаслить. Точно вычислив время его появления по нарастающей громкости скрипов, я на секунду вскинул глаза для формального приветствия, на этот раз сильно ошибившись в расчётах: ни о какой секунде не могло быть и речи. Увидев такое кощунство я буквально оцепенел, не в силах оторвать взгляд и вымолвить ни слова по меньшей мере секунд двадцать. Придя же в чувство (к моему стыду - избыточное) я вскочил и бросился к нему. Прикинув длину своего шага, помноженную на степень раздражения, я насчитал шесть шагов, однако по совершенно необъяснимой для атеиста неприязни к числу шесть я уложился в пять энергических, твёрдых, осуществив последний самим уборщиком, резко схватив его за воротник и притянув к себе.

- Ты что это делаешь, олух?!

Бессмысленно завопил я срывающимся голосом. Я и сам видел, что он делает - выборочно скидывает в мешок самые ветхие книги, которые я брал с полки двумя руками с улиточной скоростью, стараясь даже и не дышать на них.

- Ты понимаешь, что они там в пыль обратятся?

Сказал я уже немного спокойнее, не сообщив, впрочем, своего спокойствия моему принуждённому испуганному собеседнику. Может дело было в остервенелых глазах, а может в немецком акценте, от которого я так и не избавился за сорок лет своего аргентинского бытия, но если честно я и не особо стремился - звучит очень выразительно, особенно когда надо выразить нечто подобное.

- Я ничем не хотел вас обидеть, сам ректор разрешил мне взять самые ветхие на растопку для праздников. Ничего не пропадёт - беру из тех, что скоро прибудут, у меня тут и список есть. Сам ректор...

- С ректором твоим мы ещё потолкуем, а покуда я тебя сам на растопку не пустил, ибо единственно для неё ты и годен - долой с глаз моих. И тележку не трогай. И список - список оставь, дальше я сам. Топить книгами! Вас топить, в детстве ещё топить, мешком... - тихо проговорил я вслед виновато ухрамывающему уборщику.

Борьбу с вандализмом юных дарований я отложил на завтра, тут угроза много серьёзнее пары карандашный набросков. Я аккуратно водрузил на телегу всех невольных участников этого ужасного "списка Т-4", сорвав эту отвратительную инициативу евгенического оттенка, которую ректор с уборщиком хотели втихушку провернуть, и раздражённый, но вполне довольный собой, не слишком туго затянул ремни и покатил телегу к выходу, а затем домой, выбрав длинную, но похвально ровную, идеальную для моего дела, дорогу.

Уже светало, когда я добрался до своей пустующей, и оттого безупречно упорядоченной минималистической квартирки, располагающейся на третьем этаже бесцветного, не претендующего на оригинальность многоквартирного дома, который не больше не меньше выполнял свою прямую функцию, но выполнял добросовестно. В общем то про меня можно сказать то же самое. Третий этаж мог бы стать проблемой, но на счастье в это воскресное утро на работу собирался мой сосед - коренастый садовник, с радостью оказавший содействие по первой моей просьбе, а уж узнавши характер груза и причину его миграции и вовсе пришедший в восторг. Даже дал свой телефон и назвал номер квартиры, взяв взамен обещание в подобной ситуации обращаться непременно к нему и в любое время суток. Сказал отказывается доверить такую поклажу любому из наших соседей, некоторым - по их беспечности, некоторым - по их тщедушию.

Вот так вот бывает: человек, всю жизнь работающий с растениями может стать примером для растений, всю жизнь проработавших в университете. Я сердечно поблагодарил его за помощь, и осознавая неуместность предложений денежного вознаграждения пригласил его на чай, заранее впрочем зная, что он откажется, так как спешит на работу. Он ответил, что с удовольствием в следующий раз, и по глазам было видно, что он не слишком то на такой раз и рассчитывает. Смышлёный мужик, жаль забыл спросить имя...

В общем я наконец доставил груз и тщательно его осмотрев с удовольствием обнаружил, что за исключением двух первых покалеченных уборщиком экземпляров все они вполне ремонтоспособны. Я прописал себе крепко отоспаться, и докончив свой непременный при пробуждении кофе тут же отправиться на барахолку для учреждения своей небольшой книжной реанимации: донорская кровь (чернила), органы (бумага, которую я уже задумал состарить правильным чаем: старее страницы - крепче заварка), протезы(переплёты) и так далее. Ничего из этого помимо никудышной к такому делу бумаги у меня сейчас не было, но было кое-что другое: злость на несостоявшегося Латино-Американского Цезаря в не совсем Александрийской библиотеке, и недавно початая, новёхонькая баночка машинного масла, подмигивающая мне с нижней полки. Возложив книги на свой чистейший обширный стол, я перевернул пустую телегу и злорадно, тщательнейшим образом смазал злосчастное колесо, а после и все остальные, предотвратив появление всех трёх каверов из опасения, что они придутся уборщику по сердцу. Сижу, кручу поочерёдно каждое колесо, словно кулису натягивая улыбочку на своё лицо - замечательно! С такой тележкой хоть вокруг цербера хороводы води. Не терпится её вернуть - а и верну. Ещё до барахолки верну. Уборщика точно застану, воскресенье - его бессменный караул.

Свою большую двуспальную кровать сегодня я делил со сладостным предвкушением и непомерным самодовольством, но это не помешало мне, просторно раскинувшись, быстренько утечь в глубокий, и неожиданно яркий сон.

5

Мне впервые за много лет снилось детство - это даже трудно назвать сном, скорее уж дословное воспроизведение моих детских воспоминаний, чемодан с которыми я словно забыл взять с собой во время моего бессрочного отъезда: остались лишь те немногие, что я успел разложить по карманам в дорогу, и вот, спустя четыре десятилетия, словно по чьей то чудовищной ошибке затерявшиеся на почте воспоминания начали приходить к дверям моего сознания во снах крошечными бандеролями, каждую из которых я ждал с соответственным детским нетерпением.

Снился тёплый осенний, судя по листьям, вечер. Горячий штрудель с холодным мороженым. Отец - так же учитель литературы, просвещающий детские неокрепшие ещё умы, так умело скрывающий отчаяние от изменений в школьной программе, над которой уже во всю трудилась национал-социалистическая партия, тогда ещё ограничиваясь единственно пропагандой. Он тратил почти все свои силы в попытках защитить разум от этой новой правительственной заразы, но всегда находил их для моего образования, истово вытесняя те ужасные убеждения, которые уже во всю насаждались в школах. Мать - это её неповторимый штрудель на столе пленял моё внимание - держала пекарню на нижнем этаже соседского дома. Отец всегда говорил, что преподавать ей удавалось не хуже чем ему в её бытность гувернанткой, но она устала противостоять установленному в голове её подопечных "порядку", да и противостояние это уже становилось не на шутку опасным. Они не могли рисковать моим будущим, поэтому в один вечер как-то сразу решили, что их долг - обезопасить хотя бы одно родителя от возможных последствий своего несогласия - я тайком подслушал этот разговор, спрятавшись у распахнутого выходившего в сад окна. Родители были волевыми, смелыми до самоотверженности людьми, и очень любили свою страну (по крайней мере ту, которую помнили), они бы никогда не оставили её в столь бедственном положении, не застрянь я между эфемерной плоскостью планов и устойчивым пространством самодостаточности. Мне они, смеясь, объяснили своё решение тем, что сейчас, к сожалению, хорошая выпечка ценится куда выше качественного образования, а времена сейчас требуют иметь некоторый капитал на всякий случай (который, к слову, не заставил себя ждать). Я сообщил, что их доводы более чем разумны, и хотя я досадую, что отцу придётся продолжать нашу борьбу в одиночку, горечь от этого вполне растворится в сладости маминой выпечки. Они, сдерживая смех, отдали должное моей рассудительности и здравомыслию, делая вид что принимают это со всей серьёзностью. Я степенно кивнул, делая вид, что не понимаю этого.

Не смотря на страшные обстоятельства, те немногие воспоминания, которые снова начали меня посещать, все без исключений были тёплыми и приятными, вызывая, впрочем, сопоставимую с теплом горечь оттого, что я столько лет был лишён их. Мой степенный кивок словно дал зелёный свет окончанию нашего семейного спектакля имени "напускной серьёзности", и ни я, ни родители уже не могли и не старались дольше сдерживать смех. Может из-за высочайшей из нас троих частоты, возможно - из-за неизъяснимой, столь часто всплывающей тесной связи сыновей с матерями, отчётливее всего я слышал её смех. Под его звуки, до края наполнявшие сердце теплом, я и проснулся.

6

У меня было два диктофона - портативный и стационарный, недвижность которого была обусловлена единственно его назначением. Первый - для моих литературных озарений почти не покидал кармана моих брюк. Не оттого, увы, что мне часто приходилось их снимать, а потому что озарения с каждым годом захаживали ко мне всё реже и реже. Второй диктофон всегда был на прикроватном столике, при пробуждении бывший не просто под рукой, а на расстоянии вытянутой руки - я считал каждую секунду с жадностью цепляясь за мельчайшие подробности сна, столь стремительно от меня ускользающего.

Записи удостаивались лишь те документальные сны о моём детстве, хотя мой ближайший друг - о нём позже - и советовал записывать все, объясняя, что это должно приучить мозг возвращаться из царства Морфея с большей поклажей, у меня рука не поднималась столь бездарно растрачивать плёнку. Посторонние сны я дописывал уже на парах, от руки, убивая этим аж трёх зайцев: студентам казалось, что я работаю над новым романом - это отлично поддерживало и уважение в них, и тишину в аудитории. Механически - оттачивал каллиграфию и разминал кисть, так редко используемую по прямому писательскому назначению. И наконец стилистически - многие детали сна растворялись ещё в дороге, и такие пробелы я восполнял чрезмерно тщательным и выверенным описанием того, что мне удалось донести.

Я проснулся, схватил прикроватный диктофон, и со скоростью тахилактика и чёткостью Демосфена принялся структурно наматывать сон на пластиковую катушку: сперва каркас, чтобы не упустить ничего важного, после - "маркеры" - особенно ярко запомнившиеся события или предметы, а после уже скрупулёзно, по порядку вспоминал каждую, до мельчайших, подробность. Извлекши всё, на что был способен, я приступил к каждодневной зарядке - ещё одному пассажиру вагона Европейских привычек, не пользующегося здесь популярностью. Механически совершая все эти махи и скручивания я перебирал в голове всевозможные детали и события, которые могли хоть как то перекликаться с моим сном и имели шансы ассоциативно пробудить новые воспоминания. Затем неизменный утренний кофе - нестерпимо хотелось штруделя, но хорошего штруделя на всём континенте не сыщешь, а готовить сегодня не было времени - дела, дела... А после, собственно, дела: захватив список для реставрации и обезмолвленную накануне тележку я направился прямиком в университет, движимый уже не злорадством, которое сну вполне удалось изгладить, а скорее острой потребностью поскорее закрыть вопросы с ректором и уборщиком, обязательно извинившись за свой вчерашний срыв.

На счастье, уборщика я застал в первом же коридоре, упорно отдиравшим жвачку с университетской доски почёта, и не смотря на воскресную тишину университетских стен мне всё же пришлось коснуться его плеча, чтобы завладеть его вниманием.

Я неуклюже выразил сожаление за вчерашнее, нескладно буркнув что-то про переутомление в связи с окончанием семестра. Затем, собравшись с мыслями, сказал что дело похоже в прошлом, от которого моя семья уехала в Аргентину, от которого же одна мысль о сожжении книг так вывела меня из себя. Уборщик понимающе кивнул, и всё же извинение вышло чисто формальным: на самом деле ни мой поступок, ни даже рукоприкладство ни в коей мере нас сейчас не заботили. На деле я видел, что в противовес всему остальному университету, уборщику не даёт покоя тишина, с которой его тележка преодолела коридор, а меня куда больше мысли о сожжении книг ужасает то, что я пригрозил сожжением человеку - не смотря на очевидную пустоту этой "угрозы" она давила на меня, будто вместо детских воспоминаний со своей родины я по ошибке взял чемодан с чувством вины за преступления своего народа.

Я видел, что в моих оправданиях нет ни нужды, ни отклика. Он понимал, что от этого разговора масло на колесе не испарится. Потому мы как-то резко, по негласной договорённости, закончили разговор.

Беседа с ректором, не в пример другим нашим добродушным перемолвкам, тоже была не из приятных, хотя прок из неё однозначно вышел: я ведь шёл спасти книги, а не довести своего руководителя до катарсиса. Я минут пять распинался о невозможности его поступка, он смущённо кивал головой, смотря иногда с умилением на моё выступление. И, не смотря на то, что смущался он не своим решением, а обидой, которую необдуманно нанёс этим решением мне, и умилялся он скорее не спасением книг а моим на то рвением, я добился своего и этим сполна удовлетворился: Командир клятвенно заверил, что все списанные книги переходят теперь в моё ведомство, и даже ветер в стенах его заведения не посмеет сдуть с полки самые тленные из списываемых экземпляров. На большее я и не рассчитывал - чего ещё ждать от экономиста: в его мире это всего лишь одна спиленная ветвь и пятнадцать минут работы печатного станка, а в его доме нацисты были не обезумевшими хозяевами, но стыдливо скрывающимися молчаливыми гостями. Да я и не большой любитель по чужим монастырям шататься - дело сделано и ладно.

7

Солнце, не преодолев ещё и половины пути к зениту, работало сегодня на славу, и не просто на славу - на зависть стахановцу, как выразился бы советский коммунист. В десять минут пути до рынка со своего ракурса оно превратило тёмно-серое борсалино на моей голове в кухонную плиту, присовокупив к визуальному соответствию термическое. Почти всю свою жизнь я наблюдал эволюцию этого рынка, но в этой его части бывал не более пяти раз в силу своей привычки покупать или ремонтировать что бы то ни было раз и навсегда, и относиться к этому со всей бережливостью. Благодаря техническому прогрессу две небольшие палатки превратились в три обширных торговых ряда, кишащих в основном блестящими запчастями и чумазыми автомеханиками. С марлей, картоном и в особенности клеем проблем не возникло, а вот японская бумага почти заставила меня опустить руки. На счастье, когда я уже выходил с другой стороны рынка и перебирал в голове к кому из знакомых бы мне прицепиться по этому поводу я наткнулся на небольшой выгоревший прилавок с ветхим скучающим стариком, который и сам изрядно нуждался в реставрации, но увы - не мой профиль. Старик, сдаётся мне, выручил с меня больше, чем за последние пару недель работы - я взял уйму самой разной бумаги с большим запасом, так как не счёл вырванных и неизлечимых страниц у своих пациентов, и как большой знаток нашей библиотеки прекрасно понимал, что эта партия далеко не последняя. Досадуя, что начал свой ход с противоположной стороны рынка, я разглядывал едва ли конечное множество оттенков акриловых красок в деревянных чемоданах моего спасителя, и не долго думая, не обращая внимания на то, что уже купил в предыдущей лавочке приблизительно восемь тюбиков, я взял ещё десять, так безукоризненно вторящих обложкам, что первую свою покупку уже мысленно распределял вышеупомянутым художникам-партизанам, притаившимся среди маленьких бережливых чтецов.

И вот я довольно достаю список - не для того, чтобы с ним свериться: я прекрасно помнил всё, произошедшее со мной в южном полушарии, что уж там до пяти компонентов и десяти оттенков, нет - я с улыбкой помечаю каждый пункт галочкой, закрепляя ощущение сопутствующей мне удачи и убеждение в том какой же я молодец.

К моему возвращению жара стала уже совсем нестерпимой даже по меркам Латинской Америки, и ей удалось полностью растопить мои мысли о штруделе, остатки которых стекали каплями пота по моим густым седоватым бровям. Я метнулся в душ, чтобы перед восстановлением книг хоть частично восстановить свою свежесть ледяной водой. Покончив с душем, я организовал себе незаменимый при таком пекле лимонад - ещё один поборник моей дотошности и скрупулёзности, поощряющий эти качества нескончаемым в этой стране изобилием сортов и оттенков мяты - я не мог успокоиться, пока не найду идеальный для этого напитка. Избранные мной сегодня широкие светло-зелёные листья с зубчатым краем были почти идеальны, однако я не спешил с выводами, отложив их для повторного испытания. Удивительно, что продукты питания подвержены воздействию настроения не меньше продуктов культуры - я припомнил, как завершил прекраснейший вечер с одной колумбийкой просмотром "Ранчо Делюкс", а уже через неделю краснел в кинотеатре со своей новой избранницей за эту свою рекомендацию. С мятой то же самое - на этот раз подожду, пока мой восторг поутихнет, и попробую снова для объективной оценки.

Лимонад на застеленном плёнкой столе, там же: клей, несколько кистей, бумага, перо с четырьмя съёмными насадками и свеженаполненная чернильница. На кухне декоративная заварка ждёт своего часа. Облачившись в старую холщовую рубашку для работ по дому и пространные шорты я принялся сортировать книги на те, что уже через месяц должны быть готовы и те, что едва ли найдут себе применение и отправятся пожертвованием какой-нибудь книжной лавке. Выбрав из первых книгу, которую смогу восстановить без её цельного дубля одной свой памятью я открыл её, уже на четвёртой странице найдя работу для своего пера. Тут именно перо - ручкой совсем нескладно будет. Буквы я выводил похожими на печатные, но не слишком, понимая особенность инструмента и невозможность повторить оригинал - так оно даже лучше, как оригинальная нашивка на джинсах лучше очевидной попытки залатать потёртости. Выходит даже лучше, чем я ожидал - в каждой восстановленной или вовсе заново выведенной букве был виден результат кропотливого человеческого труда, при этом она не слишком выбивалась из общего машинного стиля, а напротив, необъяснимым образом с ним гармонировала. Если хоть одна ручка маленького вандала дрогнет от этой картины и откажется, увидев в ней ту же красоту, что разглядел я, вносить свои "правки" - уже хорошо. А нет - ничего, процесс нравился мне не меньше конечной цели и через час я уже не просто втянулся - я был натурально заворожён им. Процесс объединял и концентрировал те мои черты, которые похоже передались мне генетически, и которые стереотипно, но всё же в своём большинстве безошибочно приписывают моей нации: усидчивость, трудолюбие, тяга (а может и одержимость) порядком и точность (тут скорее про мнемоническое восстановление текста, чем про шрифт). Все эти качества и мои привычки (которые вы наверняка уже примечали) с возрастом всё более мною овладевали, равно как уходило от меня умение культивировать яркие образы и оригинальные идеи, и здесь не сложно разглядеть самую прямую связь. Что поделать - таков порядок. От себя не убежишь, а во всех попытках поймать бегущие от тебя годы - всегда обнаруживаешь с своей руке решето.

Из двух дюжин спасённых мной книг три четверти вполне подходили на роль новогодних подарков, и взяв сходу хороший темп, за месяц я как раз с ними управился. Прошу прощения за несколько сумбурную скомканность моего рассказа, но если вам достанет терпения дочитать его до конца - вы вполне поймёте меня, ознакомившись с обстоятельствами моей работы над ним. А потому, стараясь не раздражаться этой временной чехардой и лихорадочными скачками - вернёмся на рынок, куда я нёс плоды своего труда предновогодним, тёплым и томным вечером.

8

Тот вечер запечатлелся в моей памяти без мельчайшей даже погрешности: плыву по глади всеобщего восторженного расслабления к рынку с тяжеленной, до отказа набитой книгами, холстами и красками сумкой, нисколько меня не отягощающей: напротив, она прекрасно сочеталась с моим настроением и образом, который я впервые примерил не смотря на свои уже почтенные почти годы. Впервые - ввиду отсутствия семьи - этакий Вайнахтсман в бессрочной командировке на другом конце света. Носить этот костюм было приятно, и я даже взгрустнул что столько лет упускал возможность его на себя прикинуть. Но так уж вышло, что не было на моём личном фронте ни затяжных войн, ни устойчивого перемирия, а только краткосрочные вылазки да диверсии, уже даже не с целью разведки, а единственно напомнить себе, что фронт этот ещё не свернули. Армия, с которой я вёл эту войну была много моложе меня, порой настолько что допрос пленённых "солдат" начинался с выяснения места их учёбы во избежание столкновений на нейтральной территории. При этом собственное место работы я умалчивал, чтобы война оставалась партизанской, во избежание всякой огласки. Как полагается - молодость я побеждал опытом и красноречием, его вполне хватало, чтобы заманивать ярких девушек на тусклые фильмы. Такая стратегия только уводит тебя от того, что принято называть "остепениться". Приплюсуем мой возраст, который ворует у ребёнка отца, подло подсовывая на его место дедушку - суммой будет ответ, отчего я давно поставил крест на семье. В моём возрасте вообще уже успеваешь поставить крест на стольких вещах, что сад твоих амбиций напоминает скорее кладбище. Скажу в своё оправдание: когда-то давно я пытался построить семью, и очень даже старательно, но так и не нашёл нужной почвы для закладки фундамента, как будто осталась моя любовь в стране холодных зим и тёплого очага.

Что-то я опять заплутал в своих рассуждениях - этак следующий крест я поставлю на попытке рассказать наконец свою историю. Хватаю свои мысли, как ранее схватил пиромана-уборщика, и рывком тяну их назад на рынок. Аккуратно протискиваюсь к прилавкам, крепко держа в руке сумку с подарками и самый эргономичный маршрут к отцам получателей - в голове. "Война и мир" - для терпеливого не по годам Игнасио, "Остров сокровищ" - для маленького пирата Федерико и символичное "Преступление и наказание" для Матиаса, который в силу унаследованной от отца вспыльчивости и дурной, приобретенной на рынке среди торговцев, репутации, заставлявшей их держать ухо востро при его появлении, действительно рискует стать "сухопутным пиратом". Терпеливо жду своей очереди до каждого получателя, чтобы не подливать дёгтя в этот кипящий котёл праздничного волшебства, несмотря на то что сам я ничего покупать не планирую. В этот день в качестве покупателя я штурмую только винный магазин, поскольку свежих фруктов на большом семейном столе моего университетского друга и так в избытке, а вот хорошее вино никогда не бывает лишним. Последние десять лет я игнорирую приглашения "Столичного писательского общества, последние пять - даже перестал отправлять им неловкие вежливые отказы, предпочитая заумному вычурному пустословию молодые фрукты, выдержанную дружбу и искренний смех в семье, к которой я направлялся в эту ночь. Семье, частью которой я в каком-то смысле уже стал за эти десять лет. На первых порах я конфузился, мямлил про то что праздник семейный, и вдобавок я не хочу усугублять духоту помещения своими душными монологами, но Хуан Карлос заверил меня что я прекрасно разбавлю своим сдержанным деликатным обхождением его экспрессивное семейство. Так оно и вышло: я хладнокровно и справедливо разрешал неуёмные споры, терпеливо выслушивал долгие восторженные тирады детей о прочитанных книгах и сам временами заводил какую-нибудь тягучую и забавную историю про свои путешествия, давая спорщикам возможность немного передохнуть.

Должно упомянуть, что когда на последнем месяце курса меня начали посещать те самые сны, пазлами возвращая утерянное прошлое, моё восприятие - следовательно - вся моя жизнь начала стремительно меняться. Но как человек, уже порядком отвыкший от любого рода изменений, я не вполне понимал что со всем этим делать. И хотя происходящее приятно будоражило мой интерес - всё было как-то слишком сумбурно, и нарушение столь застоявшегося уклада вводило меня временами даже в панику. Однако в последний день учебного года, после столкновения с уборщиком, а точнее даже при первой моей реставрации списанной книги я наконец отчётливо понял, что на меня готовится обрушиться что-то новое, по-настоящему крупное и значимое, что капля за каплей разрушает установленные мной порядки, отчего и происходит моё смятение и приятное предвкушение чередуется с эпизодами почти истеричного беспокойства. Всё было просто: коль скоро что-то крупное свалится тебе на (а скорее уж прямиком в) голову - будь добр расчистить площадку. И я начал расчищать: сменил учебную программу на те произведения, которыми был увлечён сейчас сам, выбросив заученные разборы заученных книг, которые проговаривал на парах уже почти машинально, без какой бы то ни было отдачи. Сменил свой угрюмый бессменный костюм на лёгкие широкие брюки и цветные льняные рубашки. Но самое для нас важное - избавился от некоторых своих привычек, плотно занимавших мой день и пускавших его по однообразному выполированному руслу. В числе них - каждодневная покупка яблок, которые я теперь мог упразднить хотя бы на время длинных зимних каникул не нанося ущерба амбициям моей паствы.

И вот сегодня раздача книг довольным отцам, ещё более обрадованным тем, что книги не нагружены необходимостью возврата, а сами они не нагружены ответственностью за их состояние, в совокупности с моим вынужденным в нескончаемых очередях созерцанием свежего урожая притягательнейших на вид яблок, побудили меня вспомнить об этом своём трюке на один день, в виде исключения. Я решил заискивающе раздать эти яблоки любимым мною постояльцам дома, в который направлялся на праздник, рассчитывая получить с совестливых не по годам детей грандиозные достижения в будущем за свой скромный аванс. И потому захватил партию ярчайших тёмно-красных, под стать запланированному вину, яблок, и направился через винную лаку к дому, где меня, похоже, уже заждались.

9

По-видимому глава семейства пристально наблюдал за подъездной дорожкой, затаившись подобно фотографу-анималисту в самом тёмном углу террасы, поскольку не успел я захлопнуть дверцу автомобиля, как увидел надвигающийся силуэт, походка которого странным образом сочетала нетерпеливость с непринуждённостью. Мы обнялись, и Хуан потащил меня в дом, не снимая руки с моего плеча и принялся вводить в курс дела. Оказывается, ещё не успев приехать я уже утомил всех своим непростительным опозданием:

- Горячее давно стало холодным, и я как друг обязан тебя предупредить вот о чём: когда моя жена затараторит, что блюда не остыли а "настоялись", что разогретыми они ничуть не хуже свежеиспечённых, что ничего страшного в сущности не произошло и все они очень рады твоему приезду - всё это будет вежливой ложью. Так что очень надеюсь, что подарки твои действительно хороши. И ещё: к еде мы не притрагивались, но ты ведь не рассчитывал, что это касается и выпивки?! Так что терпи теперь мои испитые сентенции, сам уж тут виноват, что вынудил меня встретить лицом многопревосходящие силы противника из мрачных сырых земель моего винного погреба. Но я победил! А значит я - спартанец!

Он не был похож на спартанца, а впрочем на уважаемого преподавателя химии он сейчас тоже не тянул. Скорее на какого-нибудь главу картеля с этим гигантским воротником своей до брюха распахнутой рубашки и донельзя в этой войне развязавшимся языком и развязным поведением.

- Хорошо хоть вина захватил! А то ведь от южной стены моего погреба столько убыло, что боюсь как бы дом не нак(х?)ренился. На участника моей коллекции, конечно, не тянет, не то что на жемчужину, но это определённо лучшее что можно найти в нашем городском "баррике". Вот тут - хвалю. Исправляешься! Ну, айда к столу.

Мы прошли в столовую, миновав скучающий при такой жаре гардероб и контрастно ему запыхавшуюся служанку, которой я украдкой, боясь потревожить нетерпение детей, вручил подарок и сразу же обругал своего друга за то что он держит её здесь, в такую то ночь.

- Водителю отнеси свои упрёки, если найдёшь этого пройдоху - два часа уже со своей машиной возится. Будо я тут Розу по злому умыслу удерживаю... Розу я люблю всем сердцем, однако не на руках же я её понесу домой через весь город. Ты у нас тут любитель шататься где попало в новогоднюю ночь - сам и неси. Так что нечего тут рубить с плача, Verdammt ты этакий.

В первый же год нашего знакомства он наизусть выучил немецких крепких ругательств на добротный проспект, а ещё называет меня занудой... У моего бесценного друга вообще невероятная способность к изучению чего бы то ни было. Свою жену Анну, например, он изучил настолько, что предвосхитил текст её приветствия с точностью до запятых в нашей беседе на подходе к дому. Поэтому через моё смущение пробивалась совсем неуместная, сдобренная удивлением, насмешка. Её муж, хотя и порядком уже захмелевший, не утратил ни капли своей наблюдательности, и этим запоганил мне не только встречу с его женой. Не успели остатки жаркого исчезнуть с тарелок, как он притащился к столу с пакетом яблок, неплохо, как мне казалось, запрятанных среди коробок с подарками.

- Либо ты наконец осознал, что жаркий климат нашего полушария делает твою флегматичную натуру совсем уже несносной, и завтра же едешь с этим нудеть по ушам немецким студентам, на что я очень надеюсь, либо ты что-то задумал касательно моей семьи, а?

Сказал он, потрясая пакетом яблок.

- Браво! от твоего орлиного взора ничего не ускользает, я вижу! Кроме, пожалуй, собственных бёдер, надёжно притаившихся за этим валуном.

Парировал я, хлопнув его по животу. Конечно я имел в виду не бёдра, но не при детях же.

- Но-но! Я зато похож на человека, достаточного всюду, а не на вешалку из своего гардероба. Но довольно любезностей, давай-ка мы с тобой лучше десерт... И не вздумай никак это комментировать. Не больше одной шутки в день про мою полноту - это уже не оригинально.

- Кстати, о неоригинальном... - Рассмеялся я - Раз уж достал яблоки, давай объяснюсь. Прежде всего - в Германию я не возвращаюсь, будьте спокойны...

И я начал свою привычную, слегка пафосную речь про Ньютонов, надежды, озарения, бла-бла-бла и бла-бла-бла. Теперь уже придётся сразу дарить подарки - подумают ведь дети, что я решил от них яблоком да вдохновляющей речью отделаться. Не хотелось прослыть здесь скрягой, пускай и всего на пару часов. А ведь планировал дарить в полночь, потому как люблю точность - везде и во всём.

Так или иначе - подарки подарены, десерт съеден, выпито ещё вина, и хотя за моим визави мне было не угнаться - я заметно повеселел и расслабился больше привычного. Настало время для нашей традиционной ежегодной сигары, это читалось в сытом и немного лукавом Хуанском взгляде. Я кивнул, захватил со стола пепельницу и по молчаливой договорённости мы оправились на террасу побеспокоить пару плетёных кресел.

Приятно было сменить этот шумный стол на столь плавную, свежую и эталонно тёмную ночь. Тихое и завораживающее звёздное небо, которое через пятьдесят три - пятьдесят восемь минут будет разрываться салютами и восторженными возгласами. А пока - идеальное время для укромных глубоких бесед.

- Ну как там твои колени? Небось уже хотят с Атлантом поменяться шарами?

- Покамест меня выдерживают, спасибо за заботу, олух.

- А семья как?

- А что семья? Третий час уже уши греешь, сам не видишь?

- Семья выдерживает?

- Как бы устроить, чтобы ты наконец заткнулся и сигару мне не переводил? А впрочем нет, давай-ка лучше про твои сны. Что с ними?

Я немного приврал, ранее назвав себя ортодоксальным противником курения - в новогоднюю ночь, и только в новогоднюю ночь, я позволял себе выкурить (скорее даже выкашлять) эту сигару. Мой друг же позволял себе эту сигару при первом позыве своей балованной натуры. Позволял и вино по такому принципу, и вином вовсе не ограничивался. При этом его здоровье и память нисколько не уступали моим, и это очень раздражало мою наработанную дисциплину. И вот двое инфантильных, каждый по-своему, почти уже старика, сидят и выпускают густой синий дым в чистейшее синее небо.

- Чёрт его знает что с ними и где они шляются. Не объявлялись с той ночи, когда я книги спас. Как отрезало.

- Досадно. А как, хотя бы, книги? Приносят всё то же умиротворение, когда возвращаются к жизни? Всех уже воскресил?

- Ну почти, как раз растворил их сегодня на рыночной площади. Осталось пару штук - руки занять, а там может новых где-нибудь раздобуду пока библиотека простаивает.

- Какая-никакая замена твоим снам. Пока не из чего склеивать свои воспоминания - потренируешься на чужих печатных вымыслах. В этом ведь и причина, верно? Начинают сниться автобиографические видения, ходишь как ошарашенный, и вдруг хватаешься за это старьё и начинаешь корпеть над ним. Раньше то я такой любви к развалинам в тебе не примечал, ну, окромя той что в зеркале отражается. Но ты наверняка всё это уже передумал.

- Нет, как ни странно... - Сказал я задумавшись - Даже в голову не приходило. Списал это на очередную новую привычку, вроде побочной, оттого что жизнь перекраивать начал.

- Хм... Для человека, который зарабатывает проведением параллелей, ты довольно-таки плох.

- Без тебя знаю - Усмехнулся я.

- Ладно, есть у меня кое-что от твоего смурного лица...

Он полез в карман и достал аккуратно сложенный листок.

- Сам я снами не слишком интересуюсь, да и почти их не вижу. Хотя вот пара моих знакомых с Американского НИИ, кстати, говорят что вижу каждую ночь, вот только не запоминаю. Они мне с этим и помогли - он многозначительно постучал пожелтевшим от сигары указательным пальцем по листку - Они мне презанятную табличку состряпали по фазам сна, мол если просыпаешься в определённые отрезки времени - сон свой вероятнее запомнишь. Я больше скажу - разные отрезки сна ещё и охватывают разные хронометрические отрезки. Думал даже маркером отметить те, что самые затхлые архивы перелопачивают, да вспомнил, что ты всё таки не настолько глуп - уж пади разберешься. Там же, на обратной стороне несколько любопытных советов, на вещи там старые пялиться перед сном и всё в этом духе. В общем ничего сложного. Думал даже по памяти тебе эту таблицу передать, сомневаюсь что уж прямо по минутам во сне переключатель работает, да вот вспомнил, что тебя твоя "точность везде и во всём" похлеще твоих одноразовых избранниц заводит, проказник ты престарелый... Вот же дожили - - они там целый НИИ отгрохали чтобы мультики ночные изучать на гос. бюджет! Куда катится наука...

- Куда она, на твой взгляд, катится, туда и ты катись - Рассмеялся я - А ребята делом заняты. Без снов знаешь сколько бы произведений не случилось? Да твой Менделеев таблицу во сне составил, а ты без его сна улицы бы мёл.

- А может я бы и сам составил, и вполне себе наяву? - Со смехом предложил мой самовиннодовольный собеседник.

- Ты наяву и мою таблицу записать чуть не поленился в десять ячеек, куда там...

- Виновен: леностью грешу, но уж на это нашёл бы силы. А кстати, в тебе то они откуда? Бегаешь по своим подружкам, застрявшим в возрастном диапазоне скорее между дочерьми и внучками. Не находишь, что это ДонЖуанство в сочетании с твоей седеющей башкой выглядит уже как-то до забавного жалко?

- Ого! Многосложными предложениями заговорили! Смотрю протрезвел уже на свежем воздухе - Улыбнулся я - Ну пожалуй, что ты и прав, да какая там серьёзность с этими дочко-внучками. Вот рассудительная, умудрённая годами женщина, вдобавок вполне сохранившая свою красоту - это чистое золото. Да сдаётся мне я не тот рудник разрабатываю. Хотя есть одна на примете: вы там как с Анной, ещё не разводитесь?

- И не мечтай, Miststuk. Я, может быть, не из первых атлетов, и совершенно точно сейчас еле стою на ногах, но вот хвощ вроде тебя Анне только на ожерелье сгодится. Продолжишь, кстати, болтать - из тебя и сплету.

- Ну, не горячись.

Мы улыбнулись друг другу. С минуту помолчали смотря на небо, хватая последние тихие секунды.

- Правда, спасибо тебе большое. Я почему-то ни с кем не могу про это говорить кроме тебя, равно как не могу об этом молчать.

Он передал мне листок.

- На вот, пока не перепились и не забыли. И брось ты своё "спасибо" - друзей не выбирают. И раз уж моему вздумалось по ночам бегать за ветряными мельницами - меньшее, что я могу для него сделать - дать копьё.

- На жирное не налегай. Если инфаркт тебя всё же нагонит- ума не приложу, что буду без тебя делать...

- Ну хоть про жену в этот раз не пошутил, и на том спасибо. Ладно, пойдём к столу, пока лобызаться не начали.

Мы пили вино, ели лёгкие салаты из фруктов, шутили и болтали на самые несерьёзные темы какие только можно придумать. Детям похоже понравилось моё яблочное выступление, и они порешили съесть мой гостинец под бой курантов, загадав в какой области их должно теперь "осенить". При этом они настояли, чтобы и взрослые причастились идейными плодами, дабы на вручение премий мы непременно пришли всей оравой. Как тут откажешь.

Я откусил, и лицо моё, вторя яблоку, начало краснеть: тоже мне, подарочек - яблоко напоминало скорее сырой незрелый батат, и хотя такими деликатесами я и не баловался - подозреваю, что даже у него вкус выразительнее. Когда я продекламировал что-то про символизм, и что яркость идеи никак не померкнет от блёклости вкуса, дети недоумённо посмеивались, а их отец объявил, что моему бокалу неплохо бы проветриться. Я шёпотом извинился за то, что принёс, да ещё так анонсировал эти дрянные безвкусные яблоки, на что Хуан ответил что если тут кто и лишён вкуса так это я со своими бежевыми парусами на ногах, а яблоки вполне себе ничего. Я тогда сослался на терпкое вино и непривычную для моих рецепторов сигару, но на всякий случай справился у Анны, которая, присовокупив свою любезность и счастливо уплетающие мои яблоки детские лица, сказала что яблоки просто чудесны. Изрядно выпивший химик с игривым характером и мать, умилённая своими детьми, конечно, не самое беспристрастное жюри, но в тот раз их оценкой я удовлетворился.

10

Когда я наконец добрался до дома и блаженно рухнул в кровать, моё падение, как ни странно, кроватью и ограничилось. Я не полетел глубже, в ту бездонную пропасть без мыслей и снов, куда дюжина бокалов вина, тем более налитых щедрой рукою Хуана а не утончённой кистью трепетного сомелье, обычно тебя уволакивают.

Наши ли разговоры о природе моих снов, будильник, который я чудом не забыл выставить, тем же чудом верно согласовавшись с таблицей, или же просто счастливый случай - так или иначе той ночью я видел сон. Нужный сон...

11

Мне снился мой друг - Ганс. Его образ до этого сна был настолько смутным, что я даже не вполне был уверен насчёт его имени, однако теперь я вспомнил его целиком, и вспомнил в точности. Обычно сны не дают достоверной картины, сочетая несочетаемое, переворачивая всё с ног на голову в своём иллюзорном отражении, да ещё умудряются поддерживать, по крайней мере до переосмысления наяву, ощущение подлинности происходящего. Но только не мои.... Не Эти сны.

Мы познакомились с Гансом в самом раннем детстве, задолго ещё до школьной скамьи, которую делили до самого моего отъезда. Его семья квартировала через два дома вверх по улице, и вот летним, судя по цветку, вечером, пока я ждал мать у входа в овощной магазин, мне случилось заметить упомянутый цветок в настенном горшке, и он сразу привлёк моё внимание. Цветок был ярко-фиолетового цвета, который сейчас почему-то принято называть космическим, и резко выделялся на фоне пастельных, отеплённых погожим днём оттенков улицы. Я подбежал к нему и с жадностью начал разглядывать, понюхал и наконец решившись потрогать потянулся к его лепесткам.

- Он мой.

Будь то голос взрослого я непременно бы испугался, начал оправдываться, а может и вовсе бы убежал, но это был голос ребёнка. Голос звучал несколько старше моих сверстников. Я повернулся и с удивлением посмотрел на бледного мальчика, не в пример цветку незаметного. Я явно не вызвал у него ответного интереса, поскольку через пару секунд он снова уставился на цветок. Как-то странно причём уставился, будто смотрел не "на" цветок, а прямо "в" цветок, в самую его сущность: он ни в коей мере не любовался, он изучал. Я же тем временем начал изучать его, напрочь оставив цветок - сейчас меня куда больше интересовало как в таком тщедушном теле умещается такая решимость и почти командирский, уверенный и твёрдый голос.

- Я первый его заметил.

Объяснился он, будто опомнившись, когда вдоволь насмотрелся на цветок. Говорил он всё тем же убедительным голосом, но немного смутившись лицом. Отчего то я сразу понял, что смущение это вызвано не намерением или сомнениями в его правах на собственность, а скорее грубостью обхождения. И я не спорил насчёт первенства. Я бы и за год не обнаружил его присутствия, не подай он голос. Я кивнул и одобрительно указал ладошкой на горшок, давая понять что не возражаю. Тогда он деловито извлёк из кармашка брюк ножницы и уверенно потянул их к цветку, свободной рукой отмеряя расстояние на стебле.

- Ганс!

Ганс угрюмо обернулся, ещё не убрав руки со стебля, но от этого крика его хватка заметно ослабла.

-Ганс! я что говорила насчёт городской флоры? И так уже три альбома забил своими находками, теперь и на чужое позарился!

Я сразу угадал в этой женщине его мать: для рассуждений о несопоставимости его залатанной рубашки с гувернанткой или прислугой я был ещё слишком мал, и дело было не в столь явном внешнем их сходстве. Дело было в выражении сказанного. В той главенствующей над раздражением заботе, адресованной явно не сохранности цветка. Заботе, которую я так часто слышал и сам, чрезмерно вовлекшись в очередную свою проделку.

- Сумка-то для продуктов, а придётся тебя в ней таскать, а то ведь с тобой и моргнуть в основном опасаешься. Ещё и ножницы стащил! Карманы научишься зашивать - тащи сколько влезет. Идём!

Мальчик медленно сунул в карман ножницы, выкроив себе пару секунд чтобы кинуть цветку взгляд в духе "мы ещё встретимся", неохотно протянул матери свободную руку, видимо не впервые оказываясь в такой ситуации, и поплёлся за ней, не оказывая ни содействия, ни сопротивления. Про меня он совершенно забыл. Я уже знал, что не увижу стыдливого, ищущего сочувствия взгляда, который всегда наблюдал у сверстников в этом бедственном положении, но рассчитывал хоть на какое-то внимание и удостоверившись, что просчитался, выкрикнул:

- Я Курт!

Он резко остановился, и его мать при этом чуть не вывернула руку, подобно витавшему в своих мыслях владельцу крупной овчарки, которой случилось внезапно и твёрдо прервать свой ход. Пару секунд он раздумывал, и когда грустное извиняющееся лицо его матери уже почти разродилось объяснениями он повернулся и констатировал:

- Я Ганс.

- Мы теперь и с людьми разговариваем? Да что это с тобой сегодня... Ну оно, вроде, и к лучшему, но достану-ка я шубы как мы вернёмся на всякий такой случай, коль...

Две болезненные тощие фигуры удалились под это удивлённое бормотание, и когда я почти потерял их из виду, рука матери окончательно сбила мой фокус.

- Какой необычный цветок! - Воскликнула она - А ты отвернулся весь! Что же там такого интересного?

- Я проголодался, идём готовить?

Как-то странно солгал: без всякой цели, ненамеренно... После ужина я лежал в своей комнате и раздумывал чем же меня так озадачила эта встреча. Я нередко гулял с соседскими ребятами во дворе, мы бегали в салки, прятались, когда всё шло особенно удачно - могли по слаженному сценарию отвлечь продавца и стащить пару конфет в какой-нибудь лавке подальше от дома, наученные горьким опытом, надолго прервавшим наши уличные схождения - всегда всё одно и то же. И я любил это "одно и то же" - в детстве любые забавы ещё не обязаны так быстро исчерпывать интерес... Но тут было что-то другое. Не могу понять, что именно - от этого ещё интереснее.

На другой день я как обычно спросился поиграть с ребятами, но сразу отклонился от привычного маршрута и с облегчением обнаружив пустоту в своих окнах побежал напрямик к овощной лавке. Я обрадовался, ещё издали не обнаружив во вчерашнем горшке ничего примечательного, и найдя аккуратный срез на месте цветка подумал куда бы я сам направился с добычей. Хорошо скрытая кустами лавочка в двух домах от места преступления также не обманула моих ожиданий: в той же с нетерпением ждущей свою отставку рубашке, в молчаливом раздумье и с новёхонькой толстенной книгой в коричневой кожаной обложке сидел Ганс, покручивая ножницами. На этот раз я сразу привлёк его внимание - думается сказалась преступная настороженность хорошо спланировавшего всё злоумышленника.

- Мы, кажется, договорились по поводу...

- Я помню, ты первый заметил. Уговор есть уговор - мне отец так всегда говорит. Будь спокоен.

Он кивнул. И, кажется, улыбнулся. Я подошёл ближе и с любопытством спросил:

- На что он тебе?

Мальчик жестом пригласил меня сесть по ту сторону книги, и когда я уселся положил на неё руку.

- Гербарий. Знаешь, что это?

- Нет, но кажется я понимаю. Цветок там?

- Позже. Сейчас он страницы соком угваздает... Просохнет под книгой потяжелее - и туда. Сейчас в кармане. Я его в платок обернул.

- В том кармане, куда ножницы вчера сунул? Карман то не дырявый будет? Жаль цветок выронить.

- Проверил, не дурак - Огрызнулся коллекционер, но тут же смягчился. -Ты, я вижу, тоже. Это хорошо, это редко. Как ты меня нашёл?

- Я подумал, куда бы скрылся, если бы что-то украл, тем более такое заметное. Места я все знаю, а то мы иногда...

- Нашёл кражу... Мне отец сказал, что таких цветков пруд пруди, просто их на улицу не вывешивают - они комнатные. Вот этот - Он открыл свой кожаный калейдоскоп, объёмом и обивкой скорее напоминающий саквояж - Этот, пожалуй, и украл. Очень редкий. Там семья чемоданы собирала и его на улицу вынесла. Большая удача - его едва встретишь.

- Мне казалось родители у тебя возражают такой добыче.

- То мать, вечно переживает про всё на свете. С отцом такие дела на раз-два.

- Понимаю, у меня так же. Я только цветы не ворую - это тебе не конфеты. На цветы я просто смотрю.

- Не так смотришь - Ухмыльнулся он. Так и началась наша дружба.

12

Проснулся я со странным ощущением, которое не покидало меня до тех пор, пока последний фрагмент сна не был перекодирован на плёнку: я никак не мог понять, что из продиктованного мной было сном, а что попутно пробудившимся воспоминанием. Слишком детально. Слишком последовательно. А кроме того - запах цветка всё ещё маячил в голове. Я впервые за всю жизнь задумался бывают ли во снах запахи и никак не мог найти в своей памяти похожего случая. Выходит, цветок - воспоминание? Выходит и наша встреча...

Через пять минут тщетных попыток в коробке "Memoria" фиолетовый цветок терпеливо ждал для себя компании. Коробка "Somnium" всё ещё оставалась пустой. А над ними я, седеющий сметённый дурак, перебираю воспоминания, маятником качаю руку с каждым из них не решаясь разжать наконец кисти. Тут ещё головная боль подоспела, вытесняя остатки приятных утренних впечатлений. Тут уж я всерьёз разозлился: Это - не трогать.

- А ну к чёрту, кретин старый! Тебе какая разница что сон, что не сон? - Взревел я на соседнюю стену. Сейчас я был рад, что живу один. Боль тут же утекла в поисках более уживчивого вместилища, и мысли стали яснее: я ведь и так доверяю таким снам, безоговорочно доверяю, что же их тогда отличает от памяти? Цветок, видишь ли, запах! Да пускай и пахнет... Тоже мне - золушка предпенсионная, перебирает сидит - этак к полуночи не карета в тыкву обратится.

Сравнение с золушкой заметно улучшило настроение, а ещё напомнило о человеке, который бы опередил меня в этой мысли. А позвоню-ка ему!

Угнетённый и злой голос на том конце трубки чувственно, с долгими паузами отчеканил:

- Имей каждое из моих девяти имён рот - он бы сейчас посылал вас нахер. Если звоните по делу - звоните зря. Дела наши этим звонком и закончились, а по сему...

- Да погоди ты - Мёд для ушей - Уже небось трубку бы кинул.

- Ну, кто же ещё... У меня голова на атомы распадается, а тут и дирижёр подоспел. Хорошенькое начало года. А ведь это ты и виноват! Принёс чёрт-те что из своего баррика вчера! На моих запасах я ни в жизнь бы в такое похмелье не въехал.

- Может дело в том, что ты сам уже походил на баррик под венец вечера?

- Не остри коль не умеешь. Чего тебе, кстати?

- Твоя таблица - это потрясающе! Как часы и сквозь вино. Я видел сон! И...

- И мне жаль что бог лунатизмом не наградил - пришёл бы в твой сон да нагадил как следует. Ты в самом деле за этим звонишь?

- Ещё бы! Нам бы его, её... Нам есть, что обсудить.

- Я сейчас с семьёй на побережье, дней на десять. И клянусь богом - увижу там твою скверную рожу - в Атлантическом океане прибавится Ихтиандров.

- А после?

- А после я на посту. Дел у меня меньше не стало, я всё ещё единственный годный химик на всю страну.

- Просто остальные в США подались, а ты вцепился в своё имение.

- Первым из множества дел сварю кислоты - в лицо тебе брызнуть. Ладно, после двенадцатого заходи ко мне в кабинет. Там уже я подостыну. Ну или ты наконец зачахнешь и остынешь совсем. В любом случае разговор выйдет приятнее этого.

Он бросил трубку.

То что нужно! Всё раздражение как рукой сняло. Я было принялся за гимнастику, но быстро оставил это дело: во-первых - остатки вина в крови полностью растворили мою координацию, и выглядел я весьма жалко, скорее как аэромэн при переменчивом порывистом ветре. Во-вторых - обычно за этим занятием я старался выудить ускользнувшие частицы сна из омута памяти, но сегодня это никак не шло - я чувствовал, что вытянул все при пробуждении удивительно крепко сплетённой сетью. По сему я больше не видел смысла кривляться на потеху соседям и решил насладиться чашечкой бразильского кофе. Люблю бразильский кофе. Я и сам, можно сказать, бразильский кофе: нравлюсь всегда и всем, объективно - хорош, но в общем то абсолютно не примечателен. Устойчивое качество без претензий на оригинальность. Это бывает, и это в общем-то вполне неплохо. Кофе я закусил хамоном и позавчерашним твёрдым сыром, и предвидя последствия такого завтрака набрал полную бутылку ледяной воды, бросил в сумку и отправился прогуляться.

Погода особенно мне благоволила сегодня. Дул свежий ветер и пасмурное затянутое облаками небо не позволяло мне самому обратиться хамоном. К тому же день поразительно напоминал тот в который я нашёл Ганса сидящим на лавке, и если себя я идентифицировал как бразильский кофе, то моё воображение напоминало скорее старенький немецкий телевизор - каналов не много, зато вещает исправно, особенно при крепких визуальных стимулах. Руководствуясь этим я направился в Бельграно, так сказать "подкрепиться немецким". Услышать родной язык, распробовать кухню и всего важнее - я знал, что найду там по крайней мере несколько подходящих домов, и даже надеялся встретить похожую лавочку. С лавочкой не случилось, зато в остальном этот район превзошёл все мои ожидания: я бродил по тем немногим переулкам, где стояли те самые дома пастельных тонов, смотрел на чопорную прямую походку жителей, хотя стоит признать, уже немного расслабленную и распоясавшуюся местным климатом, слушал знакомые отрывистые разговоры и с невероятной точностью визуализировал свой сон, до мельчайшей детали, с каждой секундой всё больше приближаясь к эталону из своих недавних грёз и истово наслаждаясь процессом.

Спустя пару часов этого снохождения я решил ненадолго прерваться - от удовольствия сердце так яростно билось что могло бы и выскочить на эти до непривычности вымеренные улицы и подпортить всю эту чистоплюйскую идиллию. Ему и так нелегко приходится последние сутки. Надо передохнуть. Удачно подвернулся уютный немецкий ресторанчик, где я подкрепил свои силы парой щедро политых медово-горчичным, сладким и пряным как всё это утро, соусом, колбасок и кружкой холодного пива. Владелец, сразу угадавший во мне немца, масляно и тяжеловесно расхваливал традиционность всех блюд, и я тут же с ним согласился. Искренне насчёт колбасок: действительно с каждым укусом откликались некоторые давно забытые ощущения. А вот насчёт пива, наверное, слукавил. Его я в свои восемь лет распробовать не успел, однако подозревал что едва ли Аргентинский хмель с ячменём полностью повторяют немецкие. При такой разнице в климате - а не всё ли равно, коль сравнивать не с чем. К тому же оно так облегчило мои ноги, что спустя несколько шагов я даже вернулся дополнить и без того щедрые чаевые. Тепло попрощавшись с хозяином я обещал непременно вернуться, твёрдо решившись устраивать себе такой "немецкий день" по крайней мере раз в пару месяцев.

Освежившиеся пивом ноги будто вняли завистливому лицу и как-то сами принесли меня к цирюльне. Я не стал противиться и отворил стеклянную дверь в небольшое обитое плиткой светлое помещение. Помимо сонного толстяка в кресле здесь трудились двое работников, забавно контрастирующих между собой: дородный светло-русый парень, пальцы которого едва протискивались в кольца ножниц, лениво кружащих над засаленной головой клиента, и сухощавый, с остатками густо-чёрных волос на седой голове старик, несомненную черноту которого без надобности подчёркивал белый фартук.

- Пожалуйте сюда! Позвольте, лучше в то, что у стенки. А то коль распогодится небо - напечёт, будьте уверены. Ну что, упраздним щетину, али что пооригинальнее удумали?

- Просто щетину, благодарю вас. Староват я для оригинальностей.

- Так уж и староваты! Мне восемьдесят три, молодой человек, а лезвием машу по-проворнее некоторых!

Детина слева апатично хмыкнул.

- Вы откудова будете? Коренного-то в вас, понятное дело, не признать. Вам ничего моё любопытство? Я давно в люди не ходил, возраст, понимаете ли... Сил то хватает, да их уже не в работу хочется употребить.

- Мне только в радость, к тому же я вас раскусил. Балуетесь простым говорком своим, а от меня образованности не скроешь- не один год уже преподаю, и мудрецов, выдающих себя за дураков, и дураков, мнящих себя мудрецами насмотрелся вдоволь. В настроение, или просто озоровать любите, прикрываясь возрастом?

- Уж и попроказничать старику нельзя - усмехнулся он и принялся намыливать мне щёки - В мои, знаете, годы, уже много чего наскучит, вот и развлекаюсь на что горазд.

- Очень вас понимаю.

- Да перестаньте уже, ей богу, развели меланхолию. Я в вашем возрасте плитки вон с этой колодой - Он обвёл рукой стены и пол - По-ловчее всякого шулера управлялся. По выправке вижу - и вы способны. Так откуда же к нам принесло такого стенателя? Вы уж не злитесь - вижу, что не обидитесь, оттого говорю.

- Чего обижаться, когда по делу - Я улыбнулся - Сегодня принесло из Бальвонеры, а раньше - из Германии. Ну, теперь вы - а то никак ваш акцент не разгадаю.

Он нахмурил брови и спрятал дружелюбную улыбку, даже бессознательно отошёл на полшага.

- Да будет вам известно, что я еврей, и меня также сюда "принесло" из Германии. Принесли, если точнее. И если вас это не устраивает - дождитесь моего протеже. Хотя ждать, кажется, придётся до вечера - Это замечание здоровяк вовсе проигнорировал - Так что можете и сразу отсюдова, если угодно!

Он нервно, но при этом невероятно ловко перебирал рукой блестящее лезвие, и при виде этой картины на мгновение мне и впрямь захотелось "отсюдова". Сразу откликнулась в голове читанная ещё в детстве "Бритва" Набокова и мне с моей "подготовленной" мыльной шеей стало не на шутку не по себе. Я как-то неосознанно попытался втянуть голову в прикрытый рубашкой панцирь. Увидев в зеркале эту нелепую пародию на черепаху, на меня разом свалилось осознание всей беспочвенности обвинений, поставивших меня в столь неловкое положение, я и решил что не стану этого так оставлять.

- Да бог с вами! - Сердито выкрикнул я - Мне было четырнадцать, когда нацистов уже разбили с концами. Я до чего, по-вашему, в эти годы "дослужился"?

Лезвие замерло в его руке, он заметно осунулся, ссутулил плечи и уже начинал походить на свой возраст. Было очевидно, что в дальнейших разъяснениях нет нужды, но я уже включился.

- Моя семья иммигрировала в тридцать девятом, именно из-за отвращения к режиму, сторонником которого вы меня приняли. Те, кто строил на нём свои проклятые "карьеры" уезжать принялись много позднее - тут я похвалил про себя ту привычку к предосторожностям, которая побудила меня взять чуть ли не всю кипу имевшихся у меня документов, в том числе почти уже антикварный листок о въезде в страну - Взгляните на дату!

- Это совсем не обязательно, я и так уже...

- Я, всё же, настаиваю.

Он бегло взглянул на документ, впрочем, посмотрев совершенно в другой его угол, но рассудок уже вернулся ко мне и я не стал обращать на это внимания.

- Вы уж простите, совсем сплоховал... Позволите объясниться? Был здесь случай, не в двух словах, но если вы бриться не передумали - вполне уместимся.

Теперь я полностью мог доверить ему свою шею, и тут же согласился, выразив интерес к его истории. Кажется, с выражением я даже переусердствовал, и он сразу это заметил и негласно оценил, отчего неловкость вновь сменилась взаимной симпатией.

13

Я брею бороды сколько себя помню... Собери все, что полегли от моего лезвия - можно выстлать ковёр от восточной Сибири до этих тёплых берегов. Таким путём я оказался здесь, и вот, когда я впервые повесил на эту дверь табличку "открыто" я как-то разом понял, что здесь этот путь и закончится. Я быстро прижился, умение орудовать бритвой сразу начало приносить неплохой заработок, а мастерство заговаривать людям зубы подарило мне самую красивую женщину из всех что я когда-либо встречал. А я напомню, молодой человек, что полсвета изъездил.

У нас родился сын, и родился в счастливый час, так как наружность досталась ему от матери. Самый что ни на есть Аргентинец, пока болтать не начнёт - этим уж он в отца. На него я и оставил это дело со всеми бумагами, инструментами и вот этим восточноевропейским удавом, который порядком меня утомил. Большой угрюмец, и не семи пядей во лбу, однако из-под его руки выходят настоящие шедевры! Вернее сказать - выползают, но это вообще довольно неторопливая страна и такая неспешность здесь мало кого беспокоит.

Словом - я с удовольствием передал бразды правления своему сыну и отправился на заслуженный отдых. И вот с неделю назад ему вдруг случилось заболеть. Ничего серьёзного, но у нас тут потчуют разговорами, а не кашлем, да и я заскучал немного по ремеслу. Порешили - подменю-ка его пока поправляется: кисть разомну, с людьми потолкую. Ну, первый день, первый клиент - почти что ровесник, опрятный весь, бархатный и голосом и обхождением. Безоговорочный немец, даже спрашивать не было смысла. Стригся всегда у нашего неспешного виртуоза, но сегодня вроде как спешил, да и мною заинтересовался как новым лицом. "Уж три года как здесь, а вас не наблюдал". Он, как и вы, моим акцентом заинтересовался - не мудрено, я его целую жизнь отовсюду собирал, уже и не скажу откуда преобладает. Ну я и сказал ему кто я есть и как здесь появился. Фриц тотчас переменился в лице: побелел в секунду, вытянулся, и нога левая всё дёргалась, как бы подскочить и уйти порывалась, но были ещё люди, и он не стал. Мы сразу друг друга поняли и не сказали более ни слова во всё бритьё, вся лёгкость и изысканность его обращения исчезли и даже воздух будто бы уплотнился. Не смотря на всю тяжесть процесса рука моя по привычке осталась лёгкой, я управился в шесть минут, но мне они показались вечностью. Он встал, положил деньги на стол и так же натянуто вышел, оставив мне твёрдое намерение и на порог этой цирюльни его впредь не допускать. Я расспросил о нём Милчека - вежлив, любезен и точен как часы - хоть сверяйся. Каждые два дня на бритьё, пятью минутами позже открытия.

Через день я пристально, исполненный решимости смотрел на стеклянную дверь желая лично его выпроводить, хотя и не вполне ещё понимая что буду ему говорить. Я знал, что он больше не придёт. Ни сегодня, ни ещё через день, ни даже останься моя цирюльня единственным местом на свете где бреют бороду, а все бритвы вне её стен испарятся в воздухе. Но я хотел его видеть, сказать, что умолчал в прошлый раз: я здесь вот уже тридцать лет, и во всё время ни с кем кроме своей жены об этом не говорил. Ей - всего раз, и тот в начале нашего с ней знакомства. Она как-то сразу всё поняла и больше об этом не спрашивала, а я не говорил больше того, что счёл в тот раз необходимым. Думал расскажу ещё сыну как подрастёт, но мы были так счастливы, что рука не поднималась выплеснуть эти воспоминания в его безоблачную жизнь. Когда он достиг подходящего возраста мир уже был занят совершенно другими делами - а здесь их хватало с лихвой, вы здесь давно и понимаете, о чём я говорю. Бог, судьба или же сам вселенский порядок со своей непознаваемой системой сдержек и противовесов, решили что хватит с меня напастей, и все эти волнения и нескончаемые перевороты чудом обошли мою семью и не затронули даже моего детища, которому я столько лет искал твёрдой земли. Те преступления, от которых я бежал сгинули в этой новой волне бесконтрольного неуёмного насилия и по крайней мере в этой стране были уже забыты. Но только не мной. Я молчал, но не отпустил ни на секунду...

Потому я твёрдо решил найти этого господина и сказать ему всё что думаю о нём и ему подобных. Слов я пока не понимал, но был уверен, что они появятся, встреться он мне ещё раз, и я начал поиски. От моего коллеги толку было мало - его слух сообщается с восприятием только когда ему оглашают перечень работ для его инструментов и ни секундой дольше. А вот в определённых магазинчиках и одном ресторане с известной кухней я узнал даже больше, чем мог рассчитывать: мой клиент был, помимо того, что я уже знал и видел сам до его "перемены", совершенно одинок, скромен в своих потребностях, на пенсии или же брал работу на дом, и на моё счастье был постоянен не только местом и распорядком бритья. Ходил в одни и те же места в одном и том же порядке, покупал одни и те же продукты, садился на площади на одну и ту же лавку, и я даже не удивлюсь если кормил одних и тех же голубей одинаковыми порциями крошек. Мечта любого детектива, особенно такого кустарного коим являлся я. Собрав по этим местам весь его ежедневный маршрут я собрал с этим и заверение всех с кем имел разговор что мои расспросы останутся тайной, объяснившись сюрпризом для моего "старого друга", которого не видел уйму лет, однако не мог этим заверениям вполне довериться, поскольку дебютировал в роли сыщика довольно неловко и нервно. Ждать было нельзя, и следующим же утром я отправился к старту его бесцельной прогулки. Я взял с запасом, и как оказалось - зря: минута в минуту, от точки до точки - магазин - ресторан - голуби - фруктовая лавка - газета - бакалея. Затем долгий кружной маршрут и наконец искомая, неизвестная мне точка - дом. Сидел до глубокой ночи, до последней погасшей лампы - убедиться, что пришёл он не в гости или ещё куда бы то ни было, но увидев его в пижаме у занавески незадолго до воцарения в доме несомненной темноты я вполне успокоился и отправился спать, чувствуя себя вымотанным как никогда ранее.

На другой день, когда я отправился выпить кофе между потока клиентов, один из расспрошенных накануне торговцев окликнул меня и спросил насчёт моего "сюрприза". Услыхав что время ещё не пришло торговец предупредил что сегодня, впервые за несколько лет "объект" отклонился от привычного маршрута и опаздывает уже на сорок минут. Сперва я занервничал, решив что я себя чем-нибудь выдал вчера, или кто-нибудь из моей агентуры оказался болтливее чем обещано, но после решил, что мерзавец попросту ищет себе цирюльню "почистокровнее". И всё же медлить было ни к чему - я вернулся на работу, убедился что Милчек управится со всеми оставшимися клиентами, и отправился прямиком к норе в которой обитала моя цель. По пути я не удержался и расспросил ещё нескольких осведомителей, и как выяснилось торопился я не напрасно: никто его не встречал. Не сбежал же он, в самом деле, от трухлявого брадобрея в одни сутки. С чего бы? Я притаился за его домом и ждал. Почти до утра ждал - ничего. Наверное, это интуиция, но я был уверен что он внутри. Отдаю должное - умудрился обойти все свои окна и обойтись без света, а всё же пристально вглядываясь в его дом я чувствовал некоторую взаимность.

Утром я решил непременно вернуться на свой пост в надежде взять его измором. Снарядил себе термос крепкого кофе, пару перекусов, тёплый плед и представьте себе - совершенно напрасно! Едва стемнело и необычайно пунктуальные жители этого района разбрелись по своим постелям - к дому подъехала серая неприметная машина. Двое мужчин весьма грозной наружности, развеяв мои подозрения о его возможном побеге, грациозно, всего в несколько секунд управились с его замком и, не заметив моего присутствия, тихо вошли внутрь. Я было подумал про ограбление или каких-то преступных делах моей цели, но выправка и поразительная симметрия в походке его незваных гостей отбивала эти догадки. Глупо, скажете вы, но я приблизился ко входу и стоял там, не решаясь ни войти внутрь, ни сбежать, не дождавшись развязки. Эти двое показались, кажется, не позже чем через пару минут, а с ними и немец со скрученными руками и плотным чёрным мешком на голове. Судя по исходящим из упаковки звукам - во рту был кляп. Та же неведомая сила, что заставила меня дураком стоять у входа, не волнуясь о своей сохранности, раскрыла мне рот и извергла, к моему собственному удивлению, на идише: "Поделом ему". Мужчина пониже и постарше годами взглянул на меня, словно моё присутствие здесь было естественно, как и мешок, и вообще всё что здесь происходило, и улыбнулся. Не бандитской "вседозволенной" улыбкой, нет... В ней было что-то успокаивающее и - может мне и показалось - признательность. Хлопнула серая дверца автомобиля, машина бесшумно покатила в сторону пригорода и на улице вновь воцарилась тишина, нарушаемая единственно моим тяжёлым прерывистым дыханием.

14

Старик стёр остатки пены с моего выбритого лица, а в моей голове, как это нередко бывает после серьёзной истории, отплясывал совершенно бессмысленный вопрос: он так умело подогнал историю под "упразднение щетины", или же время бритья под свой рассказ. Отгоняя эту глупую мысль я вдумчиво повторил: "Поделом ему....". После короткой паузы я наконец нашёлся что сказать:

- Знаете, а я ведь нисколько не озлобился, ещё в самом начале, даже если оно смотрелось иначе. Я хорошо понимал ваше раздражение, я, кажется, просто его подхватил.... Мне вспомнилось сразу, как ребёнком я ходил с отцом в цирюльню, там парикмахер был моложе чем я сейчас, и так складно говорил пока шла работа... Помню, как на его окнах появились эти жёлтые надписи, значение которых отец не хотел мне объяснять, как через несколько дней исчез сам цирюльник, оставив пустой салон да битые окна. Кажется. Шнитке....

- Да ну? Вы что же, из Гамбурга? Шнитке! Тот, что ещё в тридцать облысел наперекор профессии? Я его сапожником без сапог, помнится...

- Так вы знакомы?

- Ну ещё бы. Вы только бросьте - мы не всех соплеменников знаем через два рукопожатия, вопреки расхожему мнению. Но вот здесь да, и ещё как знакомы. Рассказывать он и вправду большой был искусник, к нему за этим только и ходили, потому как стриг - курица левой лапой.

- Так его тогда не...

- Нет, что вы, стал бы я так о нём разве в таком случае... Уехал, очень вовремя и куда-то в Америку, севернее меня. Прожил долго, и всё тем же - ужасными стрижками и ужасно увлекательными россказнями. Помер лет с восемь назад, дом - полная чаша и все другие благи. Я с племянником его до сих пор в переписке - формальные поздравления с праздником от меня, проверка, не протянул ли я ноги - от него. Очень уж мир тесен... Будто бы и меньше он, чем твердят.

- И ваша история тому подтверждение. Нашли ведь, ещё до вас кажется.

- Думаете, всё-таки они?

- Всё указывает. Улыбка. Выправка - сами выбрали слово ведь... Да и какой бандит оставит свидетеля?

- А как думаете, не моими ли стараниями он скомпрометировался? Я ведь не за тем к нему шёл.

- Вы разве что чуть процесс подтолкнули. Да и есть вещи, от которых не должно уйти. В конце концов...

- Поделом ему. - Закончил за мной цирюльник. - Хорошо мы с вами всё-таки сладили, хотя в начале и споткнулись. Знаю, откажетесь, но может всё же сочтёмся за это бритьё приятной беседой, и на том по рукам?

- Верно знаете - Улыбнулся я - Беседа к тому же уплачена в обе стороны.

- А мне всё-таки совестно, что вас чуть не выставил почём зря. Часто здесь бываете?

- Намереваюсь бывать чаще.

- Вы приходите ко мне на стрижку. Я что-то втянулся, знаете, в работу, так что по выходным буду здесь. И - не противьтесь - дам вам скидку. А наш брат, знаете, скидку не часто предложит - Он улыбнулся и лукаво подмигнул.

- Ну вот, уже и шутите снова - другое дело! Я к вам непременно ещё зайду. Ну, сыну здоровья. А у вас, вижу, и так в избытке.

- Тогда свидимся, молодой человек!

Что же - довольно впечатлений на сегодня. Захотелось угнездиться в своей уютной квартирке за каким-нибудь спокойным занятием. Дать отдохнуть ногам и голове. Уже на самом выезде из немецкого квартала меня всё же завлекло одно небольшое семейное ателье - решил заказать брюки, в которых элегантности удастся отбить хоть малый кусок у комфорта. Я убеждал себя, что новогоднее замечание Хуана здесь не причём, и хотя это не было правдой, ключевую роль всё-таки сыграло не оно, а порывистый ветер и стеклянные витрины, наглядно показавшие мне что в таких обстоятельствах я более похожу на дигни, нежели на человека. К тому же - ещё один повод вернуться.

Уже приблизившись к дому я развернулся и направился к рынку, сознавая невозможность промышлять весь день жирной и пересоленной пищей, вознамерившись закончить поход лёгким фруктовым ужином. Гроздь винограда, два апельсина, несколько нектаринов и чёртово яблоко - хотелось не столько ощутить его вкус, сколько восстановить его репутацию после вчерашнего коллапса.

Но фрукты - позже. Я накинул фартук уселся за стол, ещё не разобранный с прошлой реставрации, схватил первую попавшуюся книгу - "География Сибири" - не пойми откуда в нашей библиотеке взявшуюся, и бегло пролистал. Повезло: страницы все на месте, сильно потрёпанный переплёт, но все слова вполне подлежат восстановлению без первоисточника. А то пади его ещё здесь найди. Прочёл немалую часть, чтобы смыслами и склонениями не мазать, и занятно выходит: будто Сибирь - снежное отражение Аргентины со своими густыми обильными лесами, широкими реками и горной цепью, с тою единственно разницей, что туда преступников ссылали, а в эти края они сами понаехали некоторое время назад.

Управился с книгой ещё до наступления ночи и сел за ужин. Сочные фрукты после такого дня - выше всяких похвал, одно только яблоко вздумало выделиться знакомым по предыдущему вечеру пустым, с едва заметной ноткой крахмала, вкусом. И всё же я был настолько избалован своим "рыночным симбиозом", что пока ещё не мог поверить, что дело в самом яблоке, выставив на этот раз в его защиту резкий запах книжного клея. Говорят ведь, что человек с зажатым носом и завязанными глазами способен принять картошку за яблоко. Так отчего бы мне, хотя и зрячему, но при вполне "заклеенном" носе не принять яблоко за картофель?

- Да чёрт бы с ним, с яблоком! - С этими словами оно отправилось в ведро, а я в постель. Хороший тогда выдался день: насмотрелся ярких снов, насладился традиционной кухней, нараздавал пустых обещаний...

15

На эту ночь я не видел снов. И на следующую. И на следующие десять. Таблица ни в коей мере не помогала, а единственным следствием советов, любезно и дотошно записанных моим "Санчо Пансой" на обороте листка стала покупка в антикварной лавке старенького немецкого радио, когда я решил, что пялиться часами на свой складной нож и карманные часы перед сном мне не достаточно. По крайней мере я усвоил, что количество барахла на прикроватном столике никак не влияет на результат. К слову о барахле - радио не работало. Ни в масштабах моего замысла, ни по прямому своему назначению. Когда побитые жизнью книги закончились и чинить стало нечего я починил и его в надежде этим отвлечься, но даже при полной механической исправности оно никак не могло настроиться на нужную частоту, издевательски напоминая о моих неудачах.

Через пару дней после того как я покончил с последней книгой и мои ноздри стали до клея недосягаемы, а до следующей сигары оставался ещё целый год, я решил отвлечься от крупной проблемы решением менее значительной - убедиться, что яблочный вкус на месте, а рынок не плетёт против меня заговора. Тогда это, конечно, казалось мне просто шуткой. Однако и здесь меня постигла неудача: я перестраховался, взяв три разных яблока у трёх своих "любимчиков", заручившись их блестящими рекомендациями. Попутно я справился про их семьи - семьи, на счастье, в порядке, а дети в восторге от подаренных книг. А я вот не был в восторге, когда пасмурным вечером смотрел в окно на серое небо и жевал серые яблоки. Дела всё не ладились, и моё раздражение достигло уже того масштаба, что я решил пренебречь своей безупречной на рынке репутацией. Следующим днём, пропустив завтрак и обед, давая этим фору торговцам за их безукоризненную, до недавнего времени, службу, я вновь отправился на рынок, но теперь уже в образе сварливой старухи, пчелою кружившей над каждым ящиком со своим ножичком-жалом и требуя пробы. Я не обманулся в своей предосторожности - уже восемь яблок, и всё впустую. Владельцы порченного товара интересовались не заболел ли я, тогда ещё подразумевая простуду или грипп, при которых бывает пропадают вкусы, но я был здоров. Только вот чувствовал, что нервы мои начинают сдавать.

Девятое яблоко - ну наконец-то. Не хотелось возвращаться с пустыми руками после такого марафона. Взял пять штук и как-то даже успокоился - славные выдались полтора часа... И вот я сижу на кухне, постукиваю ножом по столу, злобно и методично забрасываю пятый мусорный трёхочковый в свою корзину. По телевизору - вечерний прогноз погоды, такой же дерьмовой как и мой ужин. Я гляжу в экран каким-то отупевшим взглядом и пытаюсь понять, чему это улыбается круглый умасленный диктор. Однако даты на сводке заставили улыбнуться и меня - и как это я упустил приближение тринадцатого. Мой дорогой химик уже высушил вёсла и теперь я знаю куда первым делом наведаюсь завтра. Хуан - это всегда замечательно. Если мы и не решим моей проблемы - то уж как следует её обворчим, будьте покойны. Теперь и уснуть можно, и к чёрту сегодня часы-радио-складной нож - мой набор ностальгирующего идиота. Спать.

16

Не часто случается увидеть университет в таком обличии: сонный вахтёр, недоумённо хлопающий глазами и не выказывающий никакого возражения, скорее походит на пьяницу, в дом которого нагрянули кредиторы с утра пораньше. Ветер шевелит занавеску через открытое окно, в котором нет никакой надобности, и длинный коридор в своей гулкой тишине и монументальной недвижности выглядит полароидным снимком. За поворотом я встретил уборщика, который моими стараниями не выдаёт больше своего приближения. Смотри-ка - не здоровается. Ну, не сильно то и хотелось. Мы уже почти на месте.

Я приблизился к двери, именная табличка на которой напоминала скорее мемориальную доску какой-нибудь очень локальной войны. Надпись гласила: "Хуан Карлос Альберто Амадо Суньига Непомусемо Хосе Де Ла Хойя и Санчес". Я быстро запомнил все его имена, но с показным пренебрежением всегда представлял его "Хуан Карлос Де Что-То Там", на что он, в свою очередь, отвечал, что с таким отношением к чужой культуре я может и зря из Германии тогда уехал, и что карьера моя там была бы много успешнее, хотя и много короче. Строго говоря это был не кабинет, а университетская лаборатория, которую он себе можно сказать отписал. Называл её "мой храм", табличку прибил именную - словом, его самооценке можно было позавидовать. По нескольким причинам эту узурпацию никто не оспаривал: Первое - сам "святой дух" присутствовал в своём храме почти неотступно. Второе - дух был милостив, и не обижал милостыней и сам университет, в особенности свою кафедру и лабораторию, которая вместе с лаборантами работала в основном в его личных интересах. И наконец - его незыблемый авторитет в самых разных кругах - он нисколько не преувеличил тогда, назвав себя единственным годным химиком на всю страну, в которой количество промышленных предприятий много превышало количество квалифицированных специалистов. В своём кураторстве он выходил далеко за рамки фабрик и заводов - изредка у него на ковре оказывались даже судмедэксперты, принося с собой особенно сложные случаи. Пореже, конечно, чем в средневековой Италии - здесь имели ход методы погрубее, однако и тут находились свои умельцы. Капиталов Хуана, которые и так преумножались изо дня в день и так хватало каждому из его потомков на очень даже нескромную жизнь, поскольку предки, помимо роскошного особняка и эпопеи в верхней графе паспорта оставили ему весьма внушительное состояние, которое аккурат к его сознательному возрасту было переведено в деньги, превратив чёрное пятно на своём происхождении в тень с неясными очертаниями. Мы оба догадывались чем оно было нажито, отчего и не поднимали этой темы.

Это внушительное резюме делало его столь медовым в улье подобострастных поклонников, что порой мне казалось будто я один держу поводья его экстернально растущего эго, и потому я не упускал возможности поводья эти как следует натянуть. Для начала - не постучимся - много чести. Я отворил дверь и застал его углубившимся в пробирку с чем-то похожим на желчь.

- Преславного тюленя наконец-таки вынесло течениями в его персональную заводь! Вы посмотрите! Загорел, округлел - заглядение. Ты и не мыслишь, как же я тебе рад! Ну, как отдохнул?

- Как вьючная скотина. Вот заведёшь четырёх мелких всадников бытового апокалипсиса - тогда и буду с тобой про такой отдых судачить. - Он вынул глаза из пробирки и они настороженно уткнулись в моё лицо.

- Да что это с тобой? Ты как из градусника вытек. И мешки под глазами впору уже картотекой использовать... Ты вообще спишь последнее время?

- Сплю. Да всё без толку. Никаких снов, а если что и мелькало - всё ерунда. Листок твой замусолен уже не хуже библии ревностного католика, а с моего звонка - ты уж не злись за него, под впечатлением был - ни одного путного сна. Я, может быть, рано тебя за него нахвалил?

Ехидно и пристально уставился я на него.

А ты брось мои усилия на нет сводить, моя семья этот промысел лет пятнадцать как монополизировала. Давай-ка лучше поразмыслим, как должно двум образованным занудам. Этим твоим снам, что им предшествовало? Подробно, но без абсурда вроде взбитой подушки и сомкнутых век.

Дай подумать... Книгу латал. Обругал уборщика. Ещё дарил эти книги, яблоко съел противное. Беседовал с тобой о снах, курил сигару и лёг по таблице. Кажется всё.

- Теперь по порядку: чем уже промышлял? Зная тебя, ты едва ли многое из доступных до дыр не затёр.

- Книг на целую полку наштопал, и почти уже все раздал. Оправдано. Про таблицу ты уже слышал - и с ней, и против неё пробовал - всё то же самое. Яблок надкусил за целую стаю птиц...

- Почему "надкусил"?

- Я и об этом поговорить хотел, но потом. Коротко - вкуса нет. Что осталось... С тобой разговаривать ты мне сам запретил, сейчас вот говорю - может быть толк получится. Сигары мне переводить не охота, и очень не думаю что в этом есть прок. А вот на уборщика хоть сейчас разорусь пойду, хочешь?

- А вот тут не советую - он волком смотрит с тех пор, как телега его затихла, твоими же кстати стараниями. Так что коль скоро он тебя в сон и отправит, то в такой из которого не возвращаются. Ну, католики-то говорят, что вернулся один, но ты на него не похож.

Итого у нас получается: яблоки и книги вместе с инструкциями по сну мы отбрасываем, сигару пока минуем, а уборщик с чего-то под твоей протекцией. Остаётся разговор с тобой. Чахлая какая-то получается помощь, не находишь?

- А ты в зубы то дарёному коню не заглядывай! А то как укусит. Явился тут Muffel и отпуск от отпуска мне испортить решил. Есть у меня одна мысль... Знаешь, когда полезным, кажется, делом, убиваешь конечный результат? Вроде синдрома хронической усталости у слишком усердных спортсменов. Понял?

Мне тут же вспомнилось, как будучи студентом я носился по этим коридорам растрёпанный с кипой книг. И как, стоило мне столкнуться в этом образе с интересующей меня студенткой, я спешил к ближайшему зеркалу, попутно приглаживая волосы и оправляя воротник, чтобы посмотреть, как я "на тот момент" выглядел.

- Похоже, что ты и прав. На самотёк?

- Именно! Непременно на самотёк и с этой самой секунды! А то твоим темпом ничего кроме нервного истощения не добьёшься. Стресс вообще не дурно по голове бьёт - вон, твоя такую фундаментальную истину упустила. Ты отпусти-ка всё это хоть бы на месяцок - а то навьючил себе сознание бог знает чем и вознамерился его конкуром пустить. По рукам?

- По рукам, только если отпустишь тему коней на сегодня. А то ощущение что я фермеру исповедуюсь.

- А действительно, что это я... Глядите, какой наблюдательный! Жаль, что только когда дело касается до таких мелочей. Ты, кстати, к каким-то там яблокам вернуться хотел, нет?

- Да... С ними странное: все разом вкус потеряли. Я-то в порядке, вполне себе наслаждаюсь едой, всеми другими даже фруктами вплоть до груш, а вот яблок не ощущаю категорически. В одном что-то нащупал еле-еле, купил, а как до дома донёс из него вкус будто выветрился. Бывает такое, чтобы человек в одном конкретном продукте ощущение потерял? Сам знаю как это звучит, но объяснения никак не найду, а ты бывало и по-страннее случаи говорил...

- Ты то в порядке? Да тебя впору только бродячей собаке кинуть на обгладание. Бледный, как перхоть, дёрганый, да ещё вот вопросец извлёк уровня моей младшенькой. А ей, если помнишь, девять. Ты там травкой-то часом не балуешься? А то все признаки на лицо.

Нет, не балуюсь. Последнее такое "баловство", с ним же кстати и разделённое, осталось в тех книжно-лохматых временах и довольно быстро мне наскучило. А вот для моего друга с той поры "лето любви" так и не заканчивалось, и он вовсе не озадачивался это скрывать - очередная поблажка пред лицом его "колоссальной пользы для нашего учреждения".

Однажды он заявился на одну из моих лекций и уселся за последнюю парту - там один из особо отстающих студентов вёл затяжную войну со сном, и вот - прибыло подкрепление. Он почти уже захрапел, когда сидящая у окна отличница и выдающаяся притом ябеда плаксивым образом обратила всеобщее внимание на неустойчивую дугу второкурсников, лениво развеселившись пускающих дым по окружности. Наш герой тотчас приосанился, встал и объявил, что преступно прерывать столь увлекательную лекцию, и потому он сам сейчас же ими займётся. Когда по прошествии подозрительных двадцати минут он вернулся в аудиторию - от нарушителей его отличал разве что возраст. Он объявил, что принёс нам лавровую ветвь, а ветвь раздора утилизировал. При этом вызвал своим едва сдержанным смешком волну одобрительных перешёптываний, обнаружив тех, кто так сказать "при делах". Мне оставалось только надеяться, что с утилизацией он управился единолично, а не просто принял в ней участие.

Когда после пары я спросил, не кажется ли ему это слегка перебором, он ответствовал что вне такой призмы мои лекции имеют убийственно-угнетающее воздействие, и предложил сжалиться над студентами, раздавая на входе хотя бы по паре затяжек. "Ну, кроме той чопорной плаксы. Стукачей мы не жалуем!"

- Ты, в общем, это, прекращай - Продолжал учёный - а то те парни из сонного НИИ утверждают, что сон она подворовывает. Понял?

- Да ты и сам!.. Святые угодники, я-то думал тебе реагенты твои по глазам прошлись. Хорош у нас авангард химических наук! Глаза щурит да гримасу выдавливает.

- Ты придержи коней с оценками авангарда - Обиделся он.

- Кого придержать? Вот и бей с тобой "по рукам" после этого.

- Да не ворчи, забыли коней, это я тебя подначиваю. Но дело моё не трожь - я, знаешь, и в таком состоянии его получше тебя стряпаю. Я в нём - что рыба в воде.

- В деле? Или в состоянии?

- Да в обоих! Рыба, тебе говорят, в воде.

- Скорее уж поросёнок в коптильной.

- Ты прекращай - тюлень уже был. По одной в день, ты помнишь?

- По одному преданному обещанию вышло. Будем квиты. Так значит взять отдых в своих изысканиях? И чем прикажешь занять себя?

- Да! Никаких таблиц, диктофонов, книг, да и яблоки - всё к чёрту. Попробуй, для разнообразия, жизнью насладиться. Или вон, к богу обратись - захомутай пойди очередную красотку, а после истово молись чтобы здесь в марте на неё не наткнуться. Курс понятен?

- Дорогу знаю. - Я отдал честь и вышел из кабинета.

17

Прыгали когда-нибудь с тросом? Когда впервые отталкиваешься от земли, перестаёшь чувствовать опору и уже хочется вернуться назад, но вернуться нет никакой возможности. А впереди нечто неизведанное, что заставляет сердце безумной скоростью гнать кровь по телу, и вот уже предвкушение развязки, которая несомненно принесёт наконец успокоение и даже скорее счастье. Точно в таком состоянии я провёл остаток лета. Прежние мои скромные радости уже не приносили и доли былого удовольствия, а лишь помогали отвлечься от этого "неизведанного", которое меня так неутолимо влекло. Всё же я честно пытался вернуться на свою "твёрдую землю", избегая малейших раздражителей. Даже не стал пока забирать свои пошитые накануне брюки всячески избегая визита в немецкий квартал, да и вообще всего немецкого: часы с ножом отправились в дальний ящик, радио обрело наконец заслуженный покой на ближайшей свалке и остался в моей жизни из немецкого один только строжайший распорядок в моих выцветших развлечениях.

Восстановление моей нервной системы, которое я почитал скорее за систематическое убийство мысли и времени, состояло из долгих вечерних прогулок, ужинов у Хуана, гимнастики и чтении давно отложенных книг. Хуан пытался приобщить меня к сквошу, но как выяснилось игрок из меня что чайник из ношенного сапога, и я быстро прекратил тешить его самолюбие своими постоянными поражениями. Сильнее всего угнетала именно эта непогрешимая систематичность всего происходившего в последнее время: даже мои "случайные" похождения получались какими-то регулярными и закономерными, а потому не будем растягивать эту часть и перейдём сразу к началу учебного года, вновь сталкивающему меня с этим запретным последние полтора месяца плодом. Да оно и к лучшему - этот вопрос откладывать дольше не было никаких сил.

В один из особенно удачных февральских дней после особо удачного свидания, когда гормоны мои в экстатической пляске принялись консервативно убеждать меня что жизнь прекрасна и без моих изысканий, мне почти удалось разложить всё по полкам и с ними согласиться: если откровенно - яблоки ведь мне даже не очень то нравятся и учитывая, что приносимая ими польза несопоставима ни в коей мере с раздражением я мог прекрасно ограничиться их раздачей своим студентам. Уж в этой роли они меня не достанут. И остаются тогда только сны. А ведь никто, и уж тем паче Морфей, контракта со мной не подписывал на многосерийную документальную ленту о детских годах, и чего тогда с ума сходишь? Сам прекрасно знаешь, что это так не работает: тебе показали дом, родные улицы, лицо старого друга и тёплую заботу родителей - так чего же тебе ещё нужно? Однако, человек вообще не способен на стабильное счастье, и когда краткосрочное, захлестнувшее меня удовольствие перешло в стадию отлива, утекла в океан и часть фразы "так чего же тебе ещё", оставив то самое "Нужно", в которое всё упирается. Нужно мне было любезно протянутую сомнамбулическую руку с воспоминаниями откусить не по локоть - по самое плечо, и не меньше. Да и от яблок так просто не сбежишь: я вообще не большой сторонник знамений, примет, провидений и прочей метафизической своры, и всё же понял наверняка что когда идёшь верной дорогой - тебя как будто ведут под руку, отчего шаг твой твёрд и поступь ровна. Но стоит свернуть не туда - и случаются тут же помехи, хотя и не столь настырные и необъяснимые, а всё же заметные. Эта как раз была одна из них, и раздражала не столько она, сколько то, что я никак не мог её раскусить, не мог найти тот самый ошибочный поворот, отчего раздражение росло порядком геометрической уже прогрессии. Я быстро вернулся к убеждению что лучше продолжить греть голову этим покамест не ясным мне светилом, чем пихать её в широкополую квакерскую шляпу, которая едва ли кому-нибудь к лицу. И я продолжил свой поиск.

И снова: яблоко - промах. Яблоко - неудача - раздражение - беспокойный сон без сновидений - и снова. Вдобавок моё решение разбирать произведения, которые выбрал сам, наперекор университетской программе, сыграло со мной злую шутку. Начавший год Кортасар лишь нагнетал предвкушение, взращивая помимо нетерпения какую-то неизъяснимую навязчивую тревогу, от которой прямая твёрдая осанка, которой я был так доволен, напоминала теперь чрезмерно натянутую струну, игравшую единственный, безумный аккорд, звучащий всё громче с каждым моим повышением голоса, каждым не в меру резким поворотом головы, каждым прикормленным парнокопытным. Когда Кортасар был разобран я уже чувствовал, что струна эта вот-вот лопнет, и с мнимым успокоением перешёл на "Улисса", на деле лишь сменив силки на западню. Слишком уж много параллелей, вместо тревожной петли запирающий тебя в безысходную клетку.

Всё это и привело меня к тому дню, с которого я и начал повествование, в который чуть не разрыдался в торговых рядах. Только тогда, скормив ослу последнее яблоко, я наконец понял, или скорее даже смирился с тем, что отпуск мне действительно необходим. Раньше отпуск казался мне признанием того, что это стало уже серьёзной проблемой, с которой я не справляюсь. Однако озадаченное и любопытное лицо хозяина скотины позволило взглянуть на всё это под другим углом: проблема, безоговорочно, есть, но разве же я гладиатор, чтобы биться с ней на потеху толпе? Совсем не мой образ. Я лучше увезу её в тихое укромное место. Затребую сатисфакцию за то, чем я теперь стал, и уж посмотрим, кто тогда вернётся назад. Теперь это уже не цирк - это дуэль. И это, пожалуй, подходит.

18

Первым делом я решил сообщить про отъезд старому другу: тут были и корыстные интересы, например всё же взять у него сигару, в целях скорее триумфальных, чем сподвижных, и заручиться парочкой новых идей, которые у него несомненно для меня припасены. Была и толика злорадства - тщательнейше обругаю его идею с прокрастинацией, которую я полтора месяца взращивал, но не увидел на своей грядке даже и сорняков. И наконец - своего рода чувство долга - как-никак это дело мы с самого начала вели вдвоём, а потому прямиком от осла я поспешил в лабораторию, почти не сомневаясь застать его.

Он был на месте, и войдя (традиционно без стука) я обнаружил его погружённым в какой-то отчёт. Я хлопнул дверью с намерением привлечь его внимание, но как выяснилось застал я его не в полной мере - он даже не моргнул, да и смотрел скорее не в отчёт, а на отчёт, тупо разглядывая буквы словно дислектик. Потребовалось как следует хлопнуть его по плечу чтоб отвлечь наконец от этого бесплодного созерцания.

- А - а... Ты давно здесь?

- Да достаточно, чтобы перерыть все наши общие воспоминания, и не найти твоей кислой роже ни единого соответствия. Ты чего это? Неужели поймали с косяком и наконец-то отчислили? Fiat iustitia, et pereat mundus!

- Вот уж не дождёшься - я здесь несущая стена. А пожалуй, что и несколько сразу... И вообще - не тебе кислой рожей людей укорять, arschloch ты двуличный. - Выплеснул он, заметно при этом повеселев.

- Двуличие считается пороком? По мне - коль скоро человек двумя лишь лицами довольствоваться может - он самый честный человек на свете!

- Неплохо... Это кто?

- Это я. Мог бы и почитать, хотя бы из вежливости.

- Ну, может в старости, например когда впаду в маразм и смогу по достоинству твои шедевры оценить. И вообще, ты сам вечно твердишь что романы твои - сплошная посредственность. А кто я такой, чтобы пренебрегать советом своего высококультурного друга?

- А может и стоит иногда дружеским-то советом и пренебречь. - Сперва, увидев его озадаченность, я решил оставить свои упрёки, но теперь ему очевидно стало много лучше, и небольшой упрёк чудненько приправит его язвительность. - Я вот твоим советом воспользовался, полтора месяца бараном на новые ворота пялился, а они даже и не приоткрылись. Всё без толку!

- Опять шарманку свою завёл. Пришёл про сны бурчать?

- Да чего с тобой бурчать, живот больше дельного набурчит. Дай-ка мне лучше сигару! Может она хотя бы сработает.

- Сигару ему! Вынь да положь! Будто я их на работу пыхтеть ношу...

- Будто ты на работе пыхтеть стесняешься? Мне то не рассказывай. Ты когда вне лаборатории я тебя по запаху за пару минут отыщу.

- Это другое. А сигара - сигара для души, для спокойствия и благостных дум. В общем для дома, а не для рабочих стен, потому и лежит дома. Так что сам приди и возьми, и лучше чтобы сегодня. А то у меня сегодня как раз этот... Званный ужин - вовсе не нужен (там было вовсе не "вовсе", но мой друг порой оперирует таким острым словцом, что жаль им бумагу резать) - соберётся вся свора неучей, мнящих себя моими коллегами, и будут скучно говорить о работе. Твоя квалификация, конечно, тоже оставляет желать лучшего, но ты хотя бы в коллеги не набиваешься. Приходи. Будет тебе и сигара, и еда порядочная, и поговорить сегодня нам обоим не повредит.

- Сегодня боюсь не выйдет, я как раз от тебя на кафедру, объявить что завтра же в отпуск, и мы оба знаем, что не успею я договорить, как отпуск уже будет на столе с подписью и печатью. Бьюсь об заклад - документ уже готов, нетерпеливо ждёт только когда дату впишут.

- А вот тут - молодец! Я за тебя рад, и очень поддерживаю! Ты только не думай, что я как прочие рассудком твоим забочусь - я давно уже уверился что ты помешанный. А вот смена обстановки заставит мозги твои поработать. Пускай проветрятся свежим воздухом, чем в этих интригах университетских тонуть. А чего придти-то отказываешься?

- Мне вещи собрать нужно, без дороги неделю меня не будет всё-таки.

- Не морочь голову - весь твой скарб в дамскую сумочку без труда поместится. И делами не думай отговориться, знаю - нет у тебя никаких дел. Мне бы и самому с тобой поболтать немного, да и проводить тебя должно как следует.

- Ты знаешь, я этого не люблю...

- Ну не хочешь проводов - дай мне хоть отъезд такого зануды отпраздновать! А без тебя это совсем не то будет.

- Справедливо. Во сколько?

- Восемь. Ты можешь чуть позже придти - часть, где я пестую и журю своих обезьянок не столь интересна, но, увы, необходима.

19

Похоже я верно рассчитал время, и обнаружил Хуана уже не древним пророком, а скорее ферзём в начале большинства классических дебютов, остающимся безучастным при явном своём превосходстве. Мой приход заметно его оживил, и он сразу потащил меня на террасу под предлогом срочного конфиденциального разговора.

- Напомни-ка, Курт, для чего я вообще устраиваю у себя этот ужин? А то я уже раз тридцать себя об этом выспросил пока тебя дожидался.

- А как же тебе оставаться светилом химической науки, отказываясь светить?

- Может чтобы эти неучи без моей дудки не обрушили и без того шаткую экономику нашей страны?

- Нашёлся патриот. Скорее уж чтобы дирижабль твоего эго не сдулся и не рухнул на эту самую страну. А то при его размерах - ущерба не счесть.

- Сойдёмся на том, что всё вышесказанное верно. Трубку мира раскуривать будем?

- Ты мне её лучше с собой... а то для моих лёгких непосильный груз выйдет.

- Как знаешь. А я вот закурю. Ты это правильно, с отпуском. Я было сам хотел тебе намекнуть, да такой старый осёл только копытом в землю зароется.

- Вот здесь ты прав, такие не слышат и самый разумный довод коль в чём-нибудь укоренились. Абсурдность собственного упрямства они увидят разве что в зеркале.

- И что показало зеркало?

- Как ни странно - осла и показало.

- Ну и пусть, не буду в твои причуды за разъяснением лезть, тем более дело уже сделано.

- Ты и сам помнится поговорить хотел? Или просто моим посредством с нудного застолья решил сбежать? Коль так - то стыдно!

- Нет, тут другое. Это про мою кислую морду, которую ты один и увидел. Минут за сорок до тебя пришли двое - я в начале подумал ты, потому как тоже не постучали, уже очередную сальность на язык зарядил, но как глаза поднял этим самым языком чуть не поперхнулся.

Молчун и улыбака - я их так в голове окрестил после нашего разговора. Эти нелепые прозвища, как-то знаешь, попроще помогают к этому всему отнестись, но в лицо я бы в жизни их так не назвал. Я даже сейчас с опаской - знаю что не услышат, а всё равно, видишь, шёпотом и с оглядкой. Взяли они два лаборантских стула без спроса и сели без приглашения - один, тот что неразговорчивый, так вообще вплотную подсел, будто у нас свидание романтическое. Второй сел напротив, и в продолжение всей беседы улыбался, вот только улыбался единственно ртом. Улыбака был лаконичен и пугающе конкретен: сказал мол они с другом собрались открыть одно предприятие здесь неподалёку, и что прекрасно осведомлены как о моей незаурядной компетентности, так и о невозможной занятости. И в силу первого - он не мог обратиться к кому-либо другому, поскольку дело уж очень ответственное, а в силу второго - он не смеет отягощать меня полным ведением своего предприятия, и ответов на составленные им вопросы ему будет более чем достаточно.

- И что думаешь, наркотики?

- Уж лучше бы они. С такими дельцами то я сталкивался, с ними конечно боязно, но не так... Ты по крайней мере знаешь наверняка чего от тебя хотят. А тут даже в самом поведении разобраться не мыслишь - ни одной прямой угрозы, ни намёка на насилие или запугивание, оттого-то ещё страшнее. В общем наркотраффик здесь, кажется, не при чём - не их методы. Те при всём своём обширном влиянии всё же всегда предпочитают более интимную обстановку для таких консультаций, в интересах обеих сторон, а не суются в рассадник нежелательных свидетелей.

- Интересно, как это наша гаргулья их пропустил... - Гаргульей мы звали нашего университетского вахтёра, который, не в пример своему сонному летнему сменщику, был не по годам прозорлив и не по комплекции непреклонен пред любым посетителем. Вдобавок сходство с этим мифическим существом было столь безупречно, что либо Нотр-Дамскую статую ваяли с него, либо он своей сущностью каким-то образом в неё трансформировался.

- Я, знаешь, его совсем даже не осуждаю. Видел бы ты взгляд молчуна - квартирку бы свою на него отписал, ещё до того, как улыбака тебя обходительнейше об этом попросит.

- А что же за предприятие?

- Они решили меня "такой мелочью не озадачивать". Мне даже показалось, что предприятия этого нет вовсе. Я видел уже с тысячу, кажется, предпринимателей, и все осведомлены о процессах довольно-таки одинаково, и вопросы в основном одни и те же, разница только в их количестве, которое обратно пропорционально опыту вопрошающего. Тут что-то другое... Чтобы чувствовать себя трусом не в полной мере я попытался копнуть глубже, и очень осторожно нащупывал профиль их компетенции, и знаешь - это не было похоже ни на картель, ни на промышленников, ни вообще на того кто хотя бы косвенно связан с химией. Улыбака отвечал на все аккуратные вопросы столь безошибочно, сколь и поверхностно, как человек на зубок освоивший учебник, но в жизни не видевший ни единой пробирки. И вопросы... Вопросы совсем бессвязные - то про условия хранения во избежание порчи, то про возможный вред для работников, в один момент мне даже показалось, что он пытается выяснить вероятность того что этот вред обнаружится при вскрытии. Жуть, словом... Покерист из меня, как ты знаешь, совсем никудышный, и моё лицо наверняка проецировало полное понимание, что промышленностью тут и не пахнет, на что молчун напротив негласно отвечал: "Я знаю, что ты знаешь, и ты знаешь что мне это известно. А вот тебе известности не видать, и к твоей же пользе - так к чему продолжать этот цирк? Ответь на вопросы, и всё закончится". Я так и не ответил, но и не смог отказать им в полной мере, как бы мне того не хотелось. Сказал что сейчас я слишком для этого занят, и прошу меня простить, но работы у меня слишком много и всё абсолютнейше неотложно. Губа улыбаки скривилась в такую проникновенную и сочувствующую дугу, что мне стало даже неловко уклоняться от его тревожных вопросов. - Мы понимаем. - Сказал он почти сердобольно. Причём всегда "Мы", будто отдельным организмом он и вовсе не существовал. - Мы придём позже, когда вы будете немного свободнее. - От такой участливости у меня всё внутри похолодело - я не смог возразить, да и вообще не смог открыть рта.

- Послушай, да ведь под тебя столько влиятельных людей пляшет. И денег у тебя по меньшей мере на четверть нашей доблестной армии, ты не думал?..

- Денег... Не стану говорить, сколько они предложили за мою консультацию. Но у них тоже хватает. Да и что мне - армию эту у своего входа разместить? На работу кортежем ездить, и за столом вместо нынешних олухов ораву головорезов размещать? Нет уж! Одного безумца этому университету хватит сполна.

- Ну тут уж ты ниже пояса бьёшь. Спишем на воспалённые нервы - уж по крайней мере по ним у меня появился соратник.

- Ну прости, перегнул. Я ведь не мастак в таких ситуациях. И знаю, что непременно придут. Ума не приложу как отделаться. Хотелось даже деньги взять да ответить - денег то хватает, я бы и сам отдал столько, хоть бы этих двоих больше не видеть.

- Я теперь даже и не знаю, ехать мне или нет. Одного тебя оставлять сейчас совсем не с руки.

- И чем ты мне здесь помочь собрался? Лекциями своими их заморишь? Или думаешь тумаков им своею гимнастикой отписать? Уж нет брат - езжай хоть ты разберись со своими проблемами, а там глядишь - и я свои утрясу как-нибудь.

- Я убедительно могу подорвать в их глазах твою компетентность, заверив что ты так плотно занят сейчас исследованием тетрагидроканнабинола, что всю другую химию уже позабыл.

- Посмотрел бы я на это заверение - за одну его попытку все яблоки Аргентины к твоим ногам высыплю, клоун ты старый.

- Давай-ка закончим наше фехтование в грязный бокс превращать. Я буду звонить по возможности, а ты, дружище, не делай глупости. Может не так уж и глупо взять деньги?

- Покрыть позором свою имя я может быть согласился бы ещё тогда, но вот покрыть все девять... Пускай уж делают что умеют - для этого попугать меня нужно по-серьёзнее.

Вернувшись к столу мы не сказали почти ни слова во весь вечер, оставляя разговоры бестолковой пастве Хуана, и даже не притронулись к излюбленной стряпне Анны - счастье, что она этого не заметила. Гости обсуждали какую-то новую противоречивую теорию и резко расходились во мнениях, а лучше бы по домам - и мне и хозяину сейчас было вовсе не до пустых разговоров. Впрочем, насытившись ужином и заметив наконец угрюмое выражение лица своего гуру они так и сделали, и я пошёл вслед за ними, зная, что объективно ничем не могу помочь своему другу, который любезно вспомнил о сигаре мне в поездку, и взял с меня обещание вернуться с чистой головой и грязными руками, закопавшими хладный труп моего беспокойства. Сам же он взамен дал обещание разобраться с этими двумя без излишних геройств, подкрепив слова тем, что супругу, приготовившую такое ломо сальтадо он ни за что не оставит одну, а тем хуже - с пройдохой вроде меня. На этом мы крепко обнялись и разошлись, влача за собой свою тяжёлую поклажу.

20

Вернувшись домой и закончив собирать вещи, которых набралось хотя и не на дамскую сумочку, но в самом деле очень даже негусто, я наконец почувствовал последствия настойчивого пренебрежения едой и кинулся потрошить холодильник. Не знаю, чего я там ждал увидеть - как и все излишне практичные люди перед отъездом я его знатно вычистил, и помимо нестерпимого без напарника острого соуса и почти опустошённой банки шоколадной пасты ничего не обнаружил. Магазины давно закрыты, и вот уже почти выскочив на поиски какой-нибудь ночной забегаловки я упёрся глазами в яблоко, чудом избежавшее истребления под небрежно брошенным кухонным полотенцем. Вариант, подсунутый моим твёрдым намерением выспаться перед дорогой и кажущийся самым очевидным - сбежать от голода в глубокий сон и одолеть его утром в первом попавшемся кафе у вокзала, мне совершенно не подходил. Думаю, любой человек с нарушенным сном уже не раз играл в эту игру и убеждался, что победителем в ней не выйти: попытка уснуть каждый раз превращается в непрерывное уравнение, где голод помножается на раздражение, раздражение на голод, и снова, и снова, и эту чехарду прервёт лишь желанное насыщение. В любой другой день я наверное согласился бы и на ореховую пасту, и съел бы её даже вместе со сдобренной острым соусом упаковкой, но когда я увидел яблоко - в голове моей завертелась забавная мысль: коль уж примерил роль осла - давай сыграем натурально!

Я лениво подошёл к столу, взял яблоко, безобразно его ополоснул и безучастно съел без особого удовольствия. И превыше ожидаемого насытился... и пребыстро и наикрепчайше уснул.

21

Как я упоминал, после таких снов почти невозможно различить что снилось, а что всплыло, но кажется в этот раз всё началось на берегу реки, неподалёку от нашего города. Мы с Гансом сидели возле куста лещины и он увлечённо, в мельчайших деталях рассказывал как один упавший орех стократно множится посредством этого самого куста. А я увлечённо слушал, и несмотря на то, что совсем не понимал как земля и солнечный свет разбрасываются ореховыми пригоршнями восторженно рисовал в своём воображении мириады причудливой формы клеток, которые делятся, множатся, носятся вверх-вниз по стволу в своих непостижимых метаморфозах. Пока Ганс пытался нарисовать мне цельную и упорядоченную картину, я делил её на множество эфемерных импрессионистских набросков, находя в них куда больше удовольствия, и всё же именно он научил меня "правильно смотреть", хотя и не своим взглядом. Теперь вместо беглого детского восторга, угасающего столь быстро, сколь он возник, я по-настоящему любовался, насыщался и уже начинал открывать для себя реку впечатлений, ассоциаций и проникновенных, рождаемых воображением, образов. Теперь мне кажется, что в моём становлении писателем он сыграл даже большую роль, чем преподающий литературу отец и все принесённые им книги. Мой новый спутник оставался всё таким же замкнутым и обособленным, и порой я задумывался отчего он так часто и охотно водил со мной компанию - я мало чего мог ему рассказать, кроме разве что интересных мест и потайных к ним маршрутов, да пожалуй пары удачных шуток, большинство из которых были скорее уточнениями во время его лекций. И всё же не может человек, даже такой незаурядный, без общения, равно как гений без аудитории.

В начале я думал что буду стесняться его неуклюжести, социальной и механической, перед своими приятелями, но быстро ощутил что скорее стесняюсь ими пред своим новым другом, и мы можно сказать обособились, без сожалений возложив на алтарь этой дружбы с разных сторон тягу к стайным беспечным забавам и привычку к одиночеству. В те времена для детей нашего возраста пропустить обед в семейном кругу было абсолютно недопустимо, и потому стол в наших семьях нередко стал накрываться на четверых. Ганса видимо удручали эти вынужденные визиты - при всей взаимной симпатии к моим родителям новые знакомства всё ещё давались ему с трудом, однако - отдаю должное - держался он настолько любезно, насколько вообще позволяла его натура. Мне же такие походы приносили немалое удовольствие - я сполна наслаждался всеми "гостевыми привилегиями": радостно лепетал о дневных приключениях с набитым ртом, истово лгал насчёт мытья рук и на зависть своему другу мог сразу же перескочить на десерт сославшись на через-чур плотный завтрак. Вдобавок еда на их столе почти всегда была мне в новинку, и хотя значительно проигрывала во вкусе - носиться после неё было значительно проще. Семье Ганса я тоже сразу приглянулся, кажется не столько даже воспитанием и образованностью, сколько самим фактом своего неожиданного возникновения, приглянулся настолько, что десерты стали куда "стабильнее и обильнее" со слов моего друга, при каждом моём приходе. Вычислив эту закономерность, мы стали отдавать предпочтение обедам на его территории. Их семья, незадолго до рождения Ганса, перебралась сюда из Венгрии от всестороннего упадка за лучшим будущим для столь одарённого сына. Мать Ганса занималась хозяйством и иногда помогала с ним более состоятельным соседям за небольшую плату. Отец, как оказалось, был коллегой моего отца и работал в той же школе, хотя и в совершенно другом направлении: что-то из точной науки, что точно - я не уточнял. Судя по обширным познаниям Ганса - там была химия, но исходя из его историй о том, что творят первоклассники "которыми вот-вот станете и вы, и не вздумайте тогда выкидывать такие трюки" одной химией он не ограничивался. Оказалось что моего отца он очень хорошо знал и были они скорее добрыми приятелями, чем формально приветствующими друг друга соработниками или закадычными друзьями. "Наверное, были бы и друзьями, не будь букинистика нашей наследственной чертой" - говаривал он с умилённой улыбкой кивая на сына. Понятное дело торговля раритетными книгами тут была не причём, но в моём возрасте этот термин мне не был знаком и не нуждался в уточнении. И всё же, вопреки этой "наследственной букинистике" наша дружба крепчала с каждым днём.

22

Вопреки прошлым таким пробуждениям на этот раз я не хватался за обрывки сна и даже за прикроватным диктофон, а суетливо перебирал в голове все события вчерашнего дня, выискивая, чем же я наконец купил билет в свои сакральные воспоминания. Ответ пришёл удивительно быстро и при всей своей нелогичности казался мне несомненным: опять яблоко. Конечно я надкусил уже сотни яблок за время своих бесплодных скитаний, но этого было недостаточно. Яблоко - моя персональная чаша горечи, которую должно испить до дна. Тоже мне - чаша. Относительно грехов всего человечества, венчаных ко всему крестом на Голгофе - это даже не напёрсток. Вот и славненько - подумал я - славненько! И пьём пред каждым сном! Всё вдруг стало так просто и понятно, и вот уже мы с моей скромной поклажей направляемся к рынку, легчайшей, почти что вприпрыжку, походкой, преисполнены такой уверенностью в своей затее, что и дюжина восставших и вегетативно примноженных Сократов не разубедят меня в собственной правоте.

"Ты чашу горечи испил до дна? Когда тебе поверхность лишь видна." - пронеслось внезапно в моей голове, и лёгкая дрожь пробежала по телу, ненадолго пригвоздив мои Гермесовские сандалии к земле. На секунду я даже подумал: "К чему ехать, если формула раскрыта? здесь я разве не съем этих яблок?"...

Ну уж нет! Скажи-ка лучше, к чему оставаться? С чем оставаться? С раздражающей пренебрежительной заботой коллег? С насмешками моего пробирочного друга, который непременно решит, что я остался на его защиту, и непременно затребует в таком случае демонстрации моего кунг-фу? (Он как-то сразу поставил свою доску на волну популярности такого рода кино, не пропуская ни единого стоящего гребня). "Уж больно забавно они там извиваются и мяукают! Ну точно мой кот!" - всегда объясняется он при моём вопросительном взгляде на кучу кассет, на каждой из которых несчастный сверхурочный дракон вечно чем-нибудь да занят. Не-е-ет. Мне как и всем есть в чём покаяться, но вот малодушие не для моей исповедальни. Из-за унылой рифмованной строчки, мелькнувшей в голове, отринуть мою "разборку", на которую так долго решался - это глупость, которая в мою дорожную сумку не помещается - оставляю её здесь и захожу на территорию рынка.

Следуя плану, я избрал пять любимых своих торговцев, которым вдобавок сильнее всего насолил своим Адамовым психозом, и по годами наезженному маршруту направился к ним поочерёдно, с очень убедительным раскаянием, получив взамен искреннее прощение и по одному яблоку с души. Пять дней - пять яблок. Самый прозорливый из них отметил моё "довольное и размеренное воодушевление" и очень ему обрадовался, отметив что давно уже ждёт меня в этом, столь знакомом ему обличии. Растрогал меня. Настолько растрогал, что я пообещал похлопотать за его дочь при поступлении, которое уже не за горами. "-Только вы не забудьте!" - с ухмылкой прокричал он вслед, кажется, не восприняв меня всерьёз. "-Не забуду! Я ничего не забываю!" - ответил я, почти не слукавив. Поскольку твёрдо уверен - то, что я забыл, в этот отпуск я вспомню. Сполна.

Прагматичный немец - невытравимый жилец моей головы, не хотел выпускать меня с рынка. "А почему пять? Мало ли что случится? Возьми-ка ты пару про запас - авось спину с них не сорвёшь", но на этот раз я его заткнул. Не хотелось нарушать некоторого символизма - пять ночей, пять яблок, пять снов. Строго по одному перед сном, как по рецепту. Только они и ничего лишнего.

У самого выхода на дорогу я наткнулся на Матиаса - того самого "сухопутного пирата", которому всучил через отца "Преступление и наказание", без особой, впрочем, надежды что он прочитает. Матиас выглядел как-то особенно странно - мертвенно-бледный, неожиданно даже величественный и будто бы не на своём месте. Как античный бюст точнейшей работы, подпирающий кипу газет в уличной лавке. Бюст угрюмо, или даже скорее - обречённо сколачивал ящики для фруктов одному из продавцов, которого я не слишком хорошо знал. Уловив его настроение я поумерил улыбку на своём лице и сдержанно поздоровался. Он повернулся, молча кивнул и уставился на меняв ожидании чего-то, не инициируя разговор, но и явно без намерения вернуться к работе. Я начал сам:

- Приятно и неожиданно тебя застать за таким делом. Насколько мне известно, ты скорее по разбиванию ящиков, нежели по сборке. Что это ты так?

Ответа не последовало.

- Читаешь книгу, что я тебе передал?

- Уже прочитал.

Ещё минута неловкого молчания.

- Так как же ты в плотники-то попал? Сдаётся мне, что ты не карманными деньгами здесь разживаешься... Неужто Policia de la provincia?

- Да что мне policia... Там сволочи сейчас похлеще моего будут.

Я согласился. Не слишком педагогично, но и чёрт с ним - я всё-таки в отпуске.

- Знаю, что тебе оно по боку, и всё же прими моё искреннее уважение. На исправление своих ошибок, на мой взгляд, нужно куда больше нравственного усилия, чем для избежания оных. Если твои подельники станут подтрунивать...

- Да что мне мои подельники.

Он уже взялся было за молоток, но вновь его опустил, прищурился и как-то испытующе на меня посмотрел.

- Вы что думаете, действительно за каждым злодеянием - неизбежное наказание?

- Нет... Боюсь, что нет... - Однако же пресквернейший из меня сегодня наставник - Думаю регулируется это в основном твоей удачей и наличием совести, и в первом сценарии уйти от наказания очень даже возможно.

Он печально ухмыльнулся.

- А наличие совести можно назвать удачей?

- Это очень хороший вопрос. Экзистенциальный... Поэтому, боюсь, не смогу тебе на него ответить. И всё же, раз ты им задался - ты очень скоро сам найдёшь ответ.

- Толку с вас.

Он взялся за молоток, в этот раз уже окончательно. Бил он по доскам, но его лицо и остервенелый темп наводили скорее на мысль о самобичевании. Мне вдруг стало его нестерпимо жаль.

- Послушай, да ведь наказание, если мы с тобой говорим об одном, оно всегда ведь сопоставимо с преступлением! Ты ведь не сделал ничего... необратимого. Насколько мне известно. Пара разбитых прилавков...

- Насколько вам это известно? - Усмехнулся он.

Я вдруг проникся к этому парню, к которому всегда относился с безнадежностью и даже с опаской, чуть ли не родственным сочувствием. Я доверительно склонился к нему и, значительно понизив голос, сказал:

- Что бы это ни было - ты можешь рассказать мне об этом и, клянусь тебе, это останется между нами - Понятия не имею, отчего я решил тогда что он всё мне выложит за моё "клянусь", ещё более необъяснимым было то, что я действительно был готов скрыть любое его злодеяние, каким бы тяжким оно ни было. - Это поможет, такой груз не под силу одним плечам, и обещаю, мы сможем с этим разобраться.

- Сможем разобраться. Уверен? (Впервые - на ты).

Он посмотрел на меня со злобой и... Осуждением? Может мне и показалось. Я немного смутился.

- Если ты всё же сделал что-то (тут я замялся).

- Необратимое? Да нет. Кажется - нет. Вам пора.

Его ответ меня успокоил - за годы работы я прекрасно научился отличать ложь, особенно вот такую, с намерением что-то скрыть и со спасательным "кажется" - хлипким тросом на случай обличения - и это была не она. Он говорил искренне, но успокоиться сполна не позволяла одна деталь: самой искренней частью его ответа было "кажется".

"Вам пора" - было подмечено очень верно - времени до автобуса я взял с хорошим запасом, и всё же случись Матиасу изливать мне душу - я непременно этот автобус бы упустил, а в ту сторону они ходят достаточно редко даже в сезон каникул, не то что сейчас. Неужели всё-таки книга на него так сильно подействовала? Вот уж не подумал бы - по словам отца, Матиаса впечатляло только одно чтиво - похабные журналы, выпущенные много севернее, которые он с дружками выменивал на награбленное у своих старших. Убитый вид и состояние этого новоиспечённого покаянника по началу распространились и на меня, но чуть поразмыслив я решил, что страх воздаяния хотя и не лучший нравственный стимул для исправления ошибок, всё же является самым надёжным на начальном этапе - и это уже хорошо. Вдобавок - угрюмо колотить ящики на рынке совсем не так страшно, как колотить те же ящики в тюрьме в эти неспокойные времена, и уж тем более предпочтительнее, чем если ящик будут колотить тебе. А к этому Матиас и шёл - все, конечно, к этому идём - но Матиас спешил особенно. Так что выбранная мной книга многократно превзошла мои ожидания, и по его вопросам думаю страх скоро сменит осознание и даже мораль, которая упразднит страх уже за ненадобностью. Я только сейчас понимаю, что рассуждал скорее о себе, нежели о нём, поскольку утренний страх мой действительно растаял окончательно этой встречей, и ободрившийся ещё пуще, чем до моих рассуждений о горестных стаканах, я уже буквально бежал к вокзалу, будто надеялся что водитель, вторя моему рвению, быстрее отчалит.

23

Как ни странно, это оживление не оставило меня за целые сутки, недвижно и бессонно проведённые в автобусе. Вместе с ним моему сну противились и опасения пропустить хотя бы один отрезок ленты транслируемой окном, за просмотр которой мне пришлось изрядно побороться с толстым и непрерывно потеющим мужчиной, отчаянно рвущимся сесть у окна и тут же уснувшим, едва его необъятный центр тяжести нащупал-таки опору. Стоило мне заслышать его храп - я тут же избавился от ощущения что немного перешёл черту в нашем споре - такие пейзажи не для сомкнутых век, ни в коем случае: полоса зелёного сплошного леса в секунду могла смениться равниной с одинокой, вдумчиво щиплющей травку лошадью, и не менее одиноким фургончиком полиции, мобильным по своей задумке, но монументальным по своей сути и по насквозь проржавевшим колёсным дискам, на удивление приючающим одутловатого сонного полицейского, ловившие за последние годы разве что горизонт при резком подъёме. Дальше пустыня, выглядевшая при том куда менее пустой чем обитель этого непринуждённого конного полицейского, из-за хаотично разбросанных кактусов, в сумерках напоминавших скорее сонм каких-то адептов давно забытого божества, простиравших свои объятия, влекущих тебя добровольной жертвой в ту бескрайнюю охладевшую пустошь. Какие тут сны, когда сама явь столь фантасмогорична. Ко всему - на счёт снов в эту поездку у меня были особые и очень конкретные планы, и я попросту не мог оскорбить наши особые с ними отношения беспутной интрижкой в автобусном кресле, с упрямым боровом под боком.

Моя провизия, взятая как мне казалось с запасом, не потянула этого марафона и закончилась где-то под конец второй трети маршрута, и пришлось повторять Ганнибальский подвиг, преодолевая тучные Альпы моего всё ещё дремавшего соседа. К его храпу я уже успел привыкнуть, а вот что он может выкинуть во время бодрствования - проверять мне не хотелось, потому, подкрепившись и выпив вдобавок две кружки крепчайшего кофе, пришлось повторять свой бесшумный акробатический трюк, который вышел на этот раз столь проворно, что я твёрдо решил стать форточником, если с университета меня всё-таки выпнут.

24

Наконец контрастные дикие пейзажи разбавили стабильные одноэтажные, а зачастую даже однокомнатные домики из камня с соломенными крышами и редкими миниатюрными окнами, напоминавшими скорее бойницы. Смена смешения колониальной и современной архитектуры столицы на эти однотипные аскетичные постройки словно откидывает в далёкое прошлое, куда, собственно, мне и надо. Были конечно и яркие печатные вывески, и довольно халтурные сувениры (как же я их ненавижу) на каждом углу - это всё заслуга моих спутников - туристов, которых я лицемерно(сам-то я не праздный гуляка с отвисшей челюстью и сонной походкой - я всегда по делу, это другое) ненавижу ещё больше, чем сувениры. В здание именно с такой вывеской я направился прежде всего, взяв консервы и крекеры для тех дней, когда готовить будет совсем не с руки, затем обошёл местный, на счастье, ещё работавший рынок, запасаясь мясом, сыром и прихватив даже глиняный сосуд самодельного вина - отпраздновать свою победу в конце своего путешествия, в которой я отчего-то тогда был уверен, хотя и совсем не понимал в чём же она заключается. И, наконец, нашёл нужного мне таксиста проникновенно курившим на теневой стороне местной закусочной, в меру болтливого и сверх меры осведомлённого об этих краях, жившего здесь "сколько он себя помнит".

Вот таксисты мне нравятся. Не те столичные с их пустым трёпом обо всём на свете, который на счастье легко прерывается в конце поездки просьбой выключить счётчик - их я избегаю любыми средствами. Не к моей чести - но оказываясь в их трёпмобиле я неизменно лгу что еду с поминок, даже если мне дважды или трижды попадается один и тот же водитель - едва ли такие верят в мою огромную семью, в которой люди при том мрут как мухи, но в основном это помогает установить тишину. А вот таксист в незнакомом месте, ещё и столь отдалённом от привычных условий и инфраструктуры - бесценная находка. Так как разговор в дороге неизбежен - а с бывалым таксистом он именно неизбежен - можно перехватить инициативу, превратив среднестатистического человека с успехами его детишек, сетованиями на аптечные цены и неспокойную политическую обстановку в кладезь полезнейшей информации относительно всего на свете: кто бережно и регулярно пасёт скот, поставляя лучшую, мягчайшую говядину, какая бабка забывает упомянуть о соседстве с клопами сдавая постель, за каким деревом повернуть, чтобы спуститься к реке не изводя солнечных часов и коленного сустава. Словом - всё.

Услышав куда мы направляемся таксист одобрительно кивнул:

- Ну наконец-то! Люблю я эту дорогу, да и сам дом - заглядение, а не смотря на это, сколько работаю - впервые везу туда пассажира.

- Мне как-то удивительно с ним везёт - как ни поеду сюда отдохнуть - дом каждый раз оказывается свободен.

- Ничего удивительного тут нет. От других шоферов знаю - его снимает только какой-то писатель, при том, что стоит он немногим дороже местных гостиниц. Приезжие обычно ими и довольствуются, надолго тут не задерживаясь: им пощёлкать, купить сувениров и довольно.

- Сувениров...

- Вот и я говорю - ерунда полнейшая. Их тут детишки лепят. Гора да кактус с надписью. Тут что действительно представляет ценность - пылится по углам лачуг без всякого спроса. Получается вот какая бессмыслица: толковое бестолково пылится в углу, местные, не зная толка, делают бестолковое, а приезжие бездумно бестолковое покупают, находя бестолковому дело и оставляя без дела толковое. И с горой всё то же - нет бы наглядеться да проникнуться. Снимок сделал, дурацкий макетик прикупил, на ключи повесил да и хвастает потом, им покручивая, что видел, хотя на деле не видел а едва ли смотрел. Ну, как говорят здешние плуты: ловишь дурака - ставь сети у сувенирных прилавков. А вы чем, кстати, занимаетесь?

- Уж точно не этим. Я по всему и есть тот писатель, о котором вам коллеги рассказывали.

- А-й-й-й. Мог бы и сам догадаться, но что-то слюной брызгать увлёкся. Ну, приятно познакомиться и ценителя встретить. Вам вот мой номер - можете и по делу, и за советом - с большим удовольствием. Про дом, значит, рассказывать ни к чему?

- Вы, пожалуйста, расскажите, раз знаете. Сколько езжу - никак не могу ни от кого добиться, как он вообще здесь появился, и главное к чему? Сдаётся, вдобавок, за деньги которыми и комнату не везде наймёшь. Убили там кого?

Шутливо спросил я неожиданно осведомлённого собеседника.

- Очень даже наоборот. С самой заливки фундамента жизнь здесь била ключом. Мне прабабка частенько про то время рассказывала. Приехал сюда один раз меценат, откуда точно не скажу, но кажется из Европы, навроде вас с виду и так же за вдохновением. Одет разве что по-роскошнее, но тогда принято было, это сейчас бывает начальника с подчинённым не различишь. Он как холм увидел - обратился статуей часа на два, потом как-бы очухался, оглядел подножие и тут же отправился в город работников нанимать, до того даже как послал за архитекторами и с местными властями о застройке договорился. Из тех кто был посмышлёнее других многие посмеивались над такой спешкой, считая его слишком уж неосмотрительным и самонадеянным, но как раз договариваться он был такой мастер, что на следующий день все нужные руки были пожаты крепчайше и охотнейше, а работников в большом избытке он нанял ещё вчера. И притом - почти все из коренных. Слыхали про их недоверие к пришлым, особенно тем, что из белокожих? Так вот - помножьте его на десять, учтите, что все переговоры происходили через переводчика, который был одинаково плох и в испанском, и в местном, да и в целом по слухам слов знал на пару библейских стихов. Говорили в ту ночь было выпито столько масато, что хватило бы примирить все Аргентинские племена, а сам инициатор этого пиршества выменял всю одежду, включая исподнее, на местные одеяния, включая ярчайшее розовое пончо, в котором на утро и отправился, наотрез отказавшись ложиться спать, на переговоры с главой поселения. При прочих равных это наверняка было бы воспринято как оскорбление, но он выболтал себе помимо благословения ещё и сердечные пожелания удачи и всевозможное содействие. Словом - как только все проспались после ночного своего увеселения - тут же схватили лопаты и кирки, и принялись закладывать фундамент, развлекая себя воспоминаниями о своём незаурядном найме и особенно потешаясь над "менялами", теперь неуклюже рывшими землю и дробящими твёрдый грунт во фраке или блестящих остроносых сапогах.

Сам зачинщик работал лопатой усерднее остальных, и уже освоил язык получше своего горе-переводчика, шутливо отвечая новоиспечённым франтам, едва познавшим все прелести физического труда в узко скроенных брюках "Обмен есть обмен", безо всякого даже акцента. Если он и оставлял стройку - исключительно к её пользе или удобству соратников. Так, в первый день работ ускакав в город, он тем же вечером заглушил насмешки о "изнеженном, непривычном к труду богаче", вернувшись с вереницей нагруженных провиантом мулов и несколькими женщинами, вызвавшимися готовить мужьям горячее, которых он также щедро вознаградил за вклад. Одной из первых вызвалась моя прабабка, сама по себе бывшая женщиной деловой и ответственной, и оттого быстро сделалась так сказать "начальником по продовольствию и обеспечению, получив от своего нанимателя помимо денег и приятных бесед великую тягу к прекрасному, которую после передала родным. Знал бы я без неё, что такое "франт", думаете? готов поспорить что нет. Работы было много, но рабочих и яств для рабочих ещё больше, потому стройка шла легко и счастливо для всех причастных, и все были довольны и с тем заняты как никогда раньше, и вот, не столько даже деньгами, сколько желанием и взаимным усердием дом был построен.

- Вы хотели сказать два дома?

- Вы про флигель для слуг? Хотя это формально... Сам то он его звал "дом для работников". Слуг у него не было - только работники.

- Ничего себе "флигель". Многие в жизни на такой дом не накопят. Это от большой щедрости, или безмерного богатства?

- И тем и тем не был обделён. И никогда не упускал возможности проявить. Так вот, жил он там на широкую ногу и на большую радость всем поселенцам со своей семьёй. Жили и его дети, но всё же одной красотой дома и окрестностей удовлетвориться они не смогли, и всё чаще стали покидать своё гнездо, а их дети и вовсе уже приезжали изредка отдохнуть и скорее даже проверить состояние и убедиться, что ничего не украдено и не сломано. Меценат понимал их, уважительно относился к их стремлениям и амбициям, но всё таки сильно опечалился, разглядев в их регулярных непрошенных инвентаризациях явные намерения после его смерти продать не пойми кому этот дом, принёсший ему столько счастья с самой абстрактной его задумки до полного материального воплощения. Скорее даже до последних дней его жизни, покойно проводимых на террасе наедине с заворожившим его холмом.

Вот так и появилось это причудливое, обескуражившее его родных завещание, по которому дом не мог быть продан, подарен, передан во владение проч. и проч. - он был очень подкован во всех юридических тонкостях и предусмотрел все корыстные попытки внуков на нём нажиться, и смог сохранить его в целости для единодушных ему людей, притом весьма элегантным способом: В отсутствие членов его семьи дом обязательно должен был сдаваться в аренду, при этом за сумму покрывающую затраты на его обеспечение и только необходимый, безо всякого усовершенствования ремонт, и ни единым песо больше. Кроме того: о сдаче нельзя давать ни малейшей рекламы или наживать проценты посредничеством. Вы, кстати, как этот дом нашли?

- Обходил холм, ещё в первый приезд, увидев такую красоту решил разглядеть поближе и сразу увидел табличку с номером.

- Именно - обходили! На первых порах то его не видать, тут желание нужно - осмотреть холм, так сказать, досконально и всесторонне. А вот эта табличка - и есть единственный путь к его найму. А кто же пойдёт к обжитому дому, ещё и в таком расстоянии. Каково, а?!

- Слов нет! Выходит, человек должен по достоинству оценить и гору, а затем и красоту его детища, чтобы сполна потом насладиться и тем и другим...

- Ищите, и обрящете.

- Было бы славно...

Как-то бессознательно пробормотал я.

- Что говорите?

- Воистину, говорю. Так неужели никто из его потомков или ушлых риэлторов не нашёл лазейки в такой срок?

- А вот в этом великое чудо и есть, ну или его хитроумный замысел. Дом будто бы сам выбирает владельца, и сам их, ну, скажем... дозирует.

- Я как-то вас не до конца понимаю... Ну а сарафанное радио он как дозирует?

- И дозирует, и фильтрует, причём самим же передатчиком этого радио. Смотрите: дом ведь простой человек, как вы поняли, не то что в аренду не возьмёт, а даже и не найдёт ни таблички, ни его самое. Стало быть - будет ценитель. Выходит и кому попало не разболтает, да и достойным, скажем так, людям, скажет немногим, потому как сам захочет в нём отдыхать не один раз - уж это наверное. А прознай про дом хотя бы и несколько людей - уже в очередь не протолкнёшься. А то как не ты один знаешь? Да ещё кто болтать начнёт? Тогда про него и забыть можно вовсе. Потому и молчат. Едут то все в той или иной мере за счастьем - а оно тишину любит.

- Ну знаете, держалось бы всё на порядочности и самосознании у людей - утопия перестала бы быть утопией. Это ведь не всё, верно?

- Ну здесь то утопия, хотя и с ноткою эгоизма, вы только любовь и уважение в её составляющих упустили - они всё дополняют. Его всё любили, кто был знаком - абсолютно все... И уважали безмерно. Даже в управление звали, при том сами же управленцы, только ему этого было не нужно. Будь у нас здесь скульпторы - уж поверьте, первое, что вы бы увидели на въезде ещё из дали - его памятник, да вот народ здесь не тот. А коль всё что о нём говорят - чистая правда - а неправды моя прабабка на дух не переносила: солгал ей с малых годов - так она из меня её всю костлявой рукой тогда выбила - его нельзя было не любить. Даже внуки, поборов свои незрелые амбиции возрастом, поняли свои ошибки и всецело его задумкой прониклись, никак не стараясь юлить и свою выгоду выудить. Кто-то, конечно, поговаривает, что на фоне его капиталов дом этот был вроде карманных расходов мальчишке на леденец, но я всё же думаю опыт с добрыми генами взяли верх над алчностью. А уж правнуки так вообще за святого его почитают, и слово его превыше любых законов чтят. И если слухи своим приятелям контролируют, скажем, духовные ориентиры с оттенком эгоистического желания этот дом пользовать - то всяческих ушлых дельцов и турагентов, ищущих в его замысле коммерческий интерес или способ завлечь равнодушных туристов, вполне успешно пресекает его родня с целой армией первоклассных американских юристов. Помнится, одно начинающее турагентство напечатало объявление про "чудесную виллу, идущую с туром считай что за даром!", и уже через четыре дня "за даром!" было продано само агентство. Ещё пара таких эпизодов полностью отбили желание предлагать подобные акции, а небольшой поток туристов, успевших это объявление прочесть и дерзнувших проверить лично как-то быстро иссяк, когда один из прямых наследников приехал лично урегулировать ситуацию. Понятия не имею, чем именно он здесь занимался, но ему очень быстро это удалось. А теперь, на фоне всех беспорядков, интерес местных как-то поутих, другим заняты. А те, что едут издалека - те просто щёлкают. Вот и вышло что дом, можно сказать, теперь ваш.

- Похоже, славный был человек... И прекрасную штуку выкинул напоследок. Жаль не застал того времени, когда и потомки его прониклись.

- О, тут, поверьте, ничего страшного. Прабабка, особенно часто его навещавшая в последние дни, говорила он наверняка знал что так оно и будет. И, кажется, даже со временем угадал почти точно, но привирать не стану - не уверен насчёт дат. А само завещание было скорее последним его меценатством, с небольшой только подстраховкой, и то, как он говаривал, "пока не поумнеют". Люди то сюда приезжают не простые, и не просто так. Вот вы, например. Вы хороший писатель?

- По правде сказать - не слишком. Точно не выдающийся.

- Надеюсь всё же хороший, но скромный. А нет - так по крайности честный и объективный, что уже не так уж и худо. Уж лучше заблуждаться в своём уме относительно своей глупости, чем наоборот.

Въедливо-землистая сигарета водителя давно истлела, и только концом рассказа отправилась наконец под подошву, а мы отправились наконец в пусть хлопком дверцы.

- Забавно что этот холм, ставший всему началом, в отличие от дома появился стараниями детей при безразличии взрослых. По легенде, конечно...

И он каким-то наигранно-вдохновенным тоном рассказал о детях, уставших скучным и монотонным холмом, которые допекали этой ужасной проблемой родителей, но не придя в том к успеху занялись сами. Мол каждую ночь они, скажем так, порционно, исчезали во сне, а на утро на смену им на холме появлялась новая цветная полоса, покуда холм не закончил своё облачение, а дети в деревне не иссякли. Прям таки радужная демографическая яма. "Глупая какая-то легенда" - пронеслось у меня в голове и отразилось в моей улыбке - благо таксист её не увидел, отвлекшись крутым поворотом. Исчезали во сне...

Бьюсь об заклад - в сезон мой водитель подрабатывал кем-то вроде гида, поскольку едва я успел убрать с лица улыбку - он уже зачинал новую историю, и рассказы его, увы, последовательно теряли в своей содержательности. Поворот выводил на длинную и прямую дорогу к усадьбе, и поскольку сутки в автобусном кресле обратили мою задницу в некое органическое правило, я решил докончить свою дорогу пешком, уклонившись вдобавок от наскучившей мне беседы. Водителю я солгал, отговорившись тем, что перепады рельефа меня укачали и мне бы скорее на воздух. Даже не знаю зачем я это сделал, но ложь таксистам давно перешла в моей голове в категорию лжи невинной и необходимой, за которую ты себя совершенно не укоряешь. Вроде россказней детям Хуана про то, что Санта-Клаус очень стеснительный и уклоняется от детишек затем чтобы не краснеть от их благодарностей, а вот нас с Хуаном он только что отсчитывал за сигары и потому-то бесчеловечно оставил грустить без подарка. На мою просьбу водитель остановился и тут же нашёлся что рассказать насчёт "укачало" - когда он ехал через один далёкий перевал, напоминавший скорее кардиограмму... Я с грустью взглянул на включенный счётчик и сказал, что мне в самом деле пора отдохнуть.

25

До усадьбы было около километра, чертовски живописного километра. Особенно в сумерках, всё гуще обволакивающих долину, с каждым моим шагом делая тона холма мягче, а приближающуюся виллу уютнее. Я уже предвкушал, как скинув дорожную сумку первым делом отправлюсь на кухню и поставлю чайник на старую плиту, разожгу камин и, сбросив наконец свои летние туфли, разлягусь на диване. Буду высматривать несуществующую закономерность в извивающейся диаграмме пламени, наслаждаясь телом и торгуясь разумом относительно путешествия до закипевшего уже чайника.

В таких мыслях я и сам того не заметив преодолел уже большую часть пути, и непременно уткнулся бы в двери, не упади один из последних лучей заходящего солнца на толстую стальную проволоку, врезавшись в мои затуманенные глаза. И откуда бы здесь эта проволока? Проводя по ней взглядом я наткнулся на тонкий, едва различимый столб, за ним ещё один... но зачем? Садов здесь и быть не могло - постоянных жильцов в доме не было, а уход за ландшафтом - немалый и вовсе ненужный расход, и для меня одного - уж слишком большая честь. Ну, допустим, потомкам этого пресвятейшего филантропа и вздумалось сад учредить - тогда для чего начинать с флигеля? Да, впрочем, не всё ли равно, я тут не по садовым делам. На чём я остановился? Чайник, камин и...

- Простите, вы мне не поможете?

От неожиданности я вздрогнул, скорее даже дёрнулся, и тут же подумал, что очень удачно выбрал себе дорожный костюм непомерной величины, в котором сподручно даже колёса крутить незримо для окружающих. Ободрившись тем, что мой испуг остался незамеченным, с напускным и отрешённым спокойствием я медленно повернул голову и увидел возле столба тончайшего древнего старика, вполне способного за этим столбом укрыться.

- Я к вам, если сомневаетесь - Шутливо заметил старик, смотря на меня с виноватой и немного озорной улыбкой - Кроме нас с вами здесь наверняка никого нет.

Мало кому удавалось в десять секунд дважды поставить меня в неловкую ситуацию, потому мне стоило немалых усилий выдавить из себя приветливую улыбку направляясь к нему.

- Тогда кто же, если не я. Так чему это я становлюсь соучастником?

- Соучастником? - Старик недоумённо улыбнулся. - Ах это? - Он рассмеялся, схватившись за облокотившуюся на столб лопату и посмотрев на едва вскопанную землю возле своих ног - По чётным дням я закапываю только неодушевлённые предметы, так что будьте покойны.

- Быть покойным возле ямы на пустыре - не лучшая роль, так что давайте-ка я лучше помогу вам с раскопками.

- Верно, верно... ну, что поделать: риторика -не моя специальность. Раскопки то я ещё сдюжу, а вас хотел попросить скорее об эксгумации. Разметился я себе, копаю гнездо для столба - а тут этот паршивец - Он пнул ногой по торчащему в яме булыжнику. - Один то я точно себе что-нибудь потяну, а с вашей помощью здесь делов на минутку.

Он успел откопать камень, и когда мы без особого труда его извлекли и подвесили в воздухе я кинул вопросительный взгляд на мотив "в какую бросаем сторону?"

- Не кидать же камней в свой огород - ухмыльнулся старик и мы швырнули булыжник к дороге, и едва он снова коснулся земли я торжественно продекламировал:

- Lazarus, veni foras!

Судя по ухмылке латынь старику известна.

- Вы ещё раз простите старика, я вас похоже от важной какой-нибудь мысли оторвал, раз вы так досадуете.

- Большая важность - чашка чая и мягкое кресло - Улыбнулся я - Вовсе я не...

Бросьте... Я слаб в риторике, ну а вот вы в притворстве ещё слабее. Нужно знать, где у вас недостаёт. Хотя - это скорее и хорошо. Такой человек по природе своей вынужден сделаться честным.

- Вот здесь поспешили - только что перед вами солгал таксисту. Пяти минут не прошло.

- Ах таксисту... - Он лукаво и вопросительно улыбнулся - Горестное событие во избежание беседы, или что-нибудь, чтобы эту беседу прервать?

- Скорее второе.

Теперь я ещё сильнее смутился своим недовольством, только уже не его обличением, а самим его фактом.

- Ну это я охотно вам отпускаю. Начинаю понимать - приехали насладиться покоем в уединении, а тут... Слушайте: если хотите - меня здесь и нет вовсе. Признайтесь, ведь вы бы меня не увидели, если бы я к вам не обратился? Хотите - так и продолжим. Я если что - в профиль.

Он повернулся, вытянулся по струнке и замер, подмигнув видимым мне глазом.

- Без специальной аппаратуры сразу и...

- Да бросьте - Рассмеялся я - Скажу честно - просто не ждал здесь кого бы то ни было встретить, и даже встрепенулся с неожиданности... Я тут скорее на себя досадую.

- Да уж, дом, прямо скажем, не проходной. Ну, не смею задерживать - уж больно вы принижаете значимость чашки чая и мягкого кресла с долгой дороги!

- Я толком даже...

- Всё потом! А то накинулся на вас чудаковатый старик со своими камнями. Вроде - копни ты правее на парочку дециметров, да ставь свой столб - Он хитро посмотрел на меня и подмигнул - Но, как есть, все мы не без греха. Это, наверное, профессиональное. Всю жизнь работаю с числами - вот вам и следствие: я, знаете, люблю точность - везде и во всём.

Я понимающе кивнул и, не став возражать, направился к дому.

Он мне сразу понравился.

26

Дом весьма гармонично вписывался в долину, и очень походил на Альпийское шале очень зажиточного владельца, при своём неоспоримом обаянии не забиравший на себя слишком много внимания. Нижний этаж облицован здешним песчаником, верхний оштукатурен и выкрашен в нежно-кремовый, двускатная черепичная крыша цвета тёмного кирпича - без излишней роскоши и всяческих вычурных элементов, столь излюбленных зачастую непомерно богатым владельцем, сколь же, в основном, неуместных. Единственное к чему можно было придраться - каминная труба, из-за слишком крутого ската крыши как будто к нему прилипающая, но камин располагался по центру задней стены, а её цвет так удачно мимикрировал с черепицей что разглядеть её можно было лишь с одного ракурса, и именно разглядеть, а не увидеть.

Отворив дверь, я вдохнул знакомый, излюбленный мной запах - смесь сыроватого камня и цитрусовых оттенков мурайи, столь удачно избранной смотрителем дома и для себя с её непритязательностью к поливам, и для меня - большого любителя всего цитрусового. Как и всегда, ощутив этот запах впервые после долгой разлуки, я Павловской собакой помчался греть чайник и следом - камин, мгновенно забыв про усталость, голод, бессонные сутки - словом про всё на свете. Камин затоплен, я смотрю на огонь, но на этот раз не ищу в нём закономерностей - я думаю о старике. Я не торгуюсь касательно своего похода до чайника - я думаю о старике. Я завариваю мате с мелиссой, но не предвкушаю приятного расслабления в его чашке с одной из прихваченных в поездку книг под треск поленьев в камине - я всё ещё думаю о старике.

Кто он, этот старик? Я приезжаю сюда, кажется, уже пятнадцатый раз, и ни разу не натыкался на человека. Смотрителя я видел лишь однажды по одному хозяйственному вопросу, и он совсем на этого старика не похож, как и на человека, который по какой-либо причине отдаст кому бы то ни было эту должность. "Не кидать же камней в свой огород"... Свой огород. При нескрываемой склонности паясничать он всё-таки говорил весьма конкретно. Был точен (везде и во всём), по крайней мере в своих высказываниях. Садовник? Говорящий на латыни. При всей своей бодрости духа всё-таки порядком утративший уже бодрость тела. Вряд ли всё-таки садовник, хотя одет точно как садовник. "Сейчас бывает начальника с подчинённым не различишь" - вспомнились слова таксиста. Держался старик в самом деле очень уверенно, даже как-то по-хозяйски. И по виду европеец. Неужто владелец внезапно вернулся в семейное гнездо? И сразу занялся флигелем... Не домом, не самим даже флигелем, в котором в отличие от дома уже порядком дел накопилось, а именно забором, когда ограждать толком нечего. Хотя кто их, богачей, разберёт. Предок был незаурядный и привычный к труду - отчего не быть и наследнику? Ладно, чего гадать... У меня будет время и у него это выяснить - думается, я его ещё увижу, и без специального оборудования, и даже поиска. Думается, моему делу к этой поездке эти разъяснения не повредят и даже поспособствуют, потому что я уже съел свой ленивый ужин, допил чай, уже мою кружку и всё ещё думаю о старике. Лучший способ не думать - узнать, так что надо бы разыскать его завтра. А теперь время заняться моим особым десертом и другими разъяснениями, за которыми я здесь. Я достал бумажный пакет с пятью разноцветными яблоками и разложил их по градиенту - от светло-зелёного до густейшего, выдержанного винно-красного на верхнюю полку, и довольно оглядев результат взял самое первое, кажется, лаймового цвета. Отстранил старика, уставился на тлеющий камин и настойчиво и последовательно принялся отхватывать по оси куски фрукта, впервые при пробе не раздражившись а, напротив, успокоившись его абсолютнейшей пресностью.

27

Бывали в довоенном Гамбурге? Если да - вы запросто поймёте отчего я за всю свою жизнь так ни разу туда и не возвращался. Стараниями партии, сподвигшей нас бежать в Аргентину, этот город с его широкими оживлёнными улицами, деловито спешащими рабочими, на зависть им лениво текущими по рельсам трамваями и мерно покачивающимися кораблями обратился в руины, и являл собою уже скорее ремейк старого города, который я помню. Ремейки, которыми уже в полной мере был заражён кинематограф, почти никогда не выходили удачными, и на мой взгляд ни разу и не приблизились своими успехами к оригиналу, и я просто не мог позволить себе рисковать немногочисленными картинами своего детства которые столь бережно законсервировал.

К нашей с Гансом удаче его родители вскоре после нашего знакомства купили небольшой домик в пригороде взамен тесной наёмной квартирке с её брюзжащей объёмной хозяйкой. Покупка значительно расширила нашу, скажем так, область деятельности, добавив к суетливому центру тихий и безмятежный пейзаж окрестностей его нового жилища и очень насыщенную между ними дорогу. Отец Ганса перевёлся преподавателем в школу поближе и можно сказать попроще во всех отношениях. Было приятно слушать и забавно наблюдать, когда мать Ганса восторженно рассказывала за столом как её сын ловко уговорил отца отправить его на обучение вместе со мной, а сын тем временем сверлил её взглядом и тужился подобрать слова чтобы эту сцену скорее прекратить. Дело в том, что хотя мы почти всё свободное время и проводили вместе, и бесспорно уже могли считаться лучшими друзьями, он всё-таки никогда не выказывал явной ко мне, да и вообще к кому-либо привязанности, и всем, кроме кажется самого Ганса, было радостно убедиться что она всё же у него есть. "Большое дело - отца убедить" - оправдывался он передо мной после. "Я просто удостоверился - отец и сам не хотел отправлять меня в этот сельский бедлам. Говорит там одни дураки".

Тоже не слишком педагогично? Но его нельзя было винить в таком резком высказывании: сравнивал он со своим сыном, а относительно него, как ни печально это признать, я и сам попадал в категорию "дураков".

Словом: одна школа, одна парта, одни на двоих заговорческие шуточки и именуемые учителями "пагубные привычки" разрисовывать учебник и сбегать с особо скучных уроков, по которым мы без труда могли подтянуть друг друга в случае необходимости. Ссоры между нами бывали редко, но если случались - обращались настоящей священной войной, и всё по чистейшим же пустякам, каждый из которых мы почитали за вопрос чести и будь у нас пара дуэльных пистолетов - каждая вполне могла бы окончиться дуэлью. Не знаю, как сейчас, но, на счастье, в то время в Гамбурге достать пистолет для ребёнка было задачей непосильной, и потому наши споры неизменно заканчивались молчаливым рукопожатием, после которого каждый всё равно оставался при своём, но вопрос считался решённым.

Именно после такой ссоры я шёл со школы к Гансу с намерением выкинуть белый флаг, поскольку нас ждало дельце куда более важное чем молчаливый период взаимного праведного презрения: Я краем уха услышал в школьном коридоре разговор двух мальчишек постарше нашего, в котором один так ярко и оживлённо расписывал другому свою находку, что мне стоило немалых усилий и дальше отстранённо пялиться в книгу не привлекая лишнего внимания. Рассказчик обнаружил едва заметный спуск к Эльбе, да ещё и вблизи к небольшому ельнику, а за такую стоянку, в особенности с наступлением осенних холодов, разворачивались настоящие сражения, потому мы с Гансом обязаны были сию же секунду найти это место и крупным еловым костром его "застолбить".

Я подбежал к двери и постучал - ответа не последовало. Это было не в моих правилах, но ситуация вынуждала в этот раз ими пренебречь, и я стал выискивать в окнах - дом был пуст, и мне ничего не оставалось кроме как безо всякого приглашения просочиться через ограду в их скромный, запущенный предыдущим владельцем, сад.

Отец и мать Ганса сидели на скамье с торжественно-серьёзным видом, напротив на небольшом пне сидел Ганс, спокойно и сосредоточенно слушая. Было что-то не так во всей этой картине: с таким лицом Ганс мог только читать какой-нибудь научный трактат, слушал же он всех и вся, даже родителей, с видом скучающим и немного нетерпеливым. В руках отца была ветхая, невиданной толщины книга, которую он зачитывал вслух на каком-то шипящем, и как показалось мне очень древнем, непривычном для ушей языке. Но самое странное было в том, что когда я смущённо и деликатно поздоровался, обнаружив этим своё присутствие, вид у них был словно они только вышли из транса, а на лицах отражался испуг и даже вроде бы стыд, словно на этом незнакомом языке они перемывали мне кости. Впрочем, через несколько секунд замешательства на их лицах уже отражалось обыденное радушие и какая-то слишком суетливая забота, и когда я, как смог, объяснился насчёт своего неожиданного визита и непрошенного проникновения, родители чуть ли не вытолкнули всё ещё дувшегося на меня Ганса "как можно скорее занимать высоту". Такого я никак не мог ожидать: вся эта картина настолько меня ошарашила что я выложил не только цель своего срочного прихода, но и то, каким образом я разузнал об этом месте, и осознав что я только что натворил, мысль что Ганса вообще туда пустит его мать, понимавшая что мальчишки из старших классов так просто свою находку не отдадут, да ещё и навешают нам как следует если те двое заговорщиков всё-таки меня заприметили пока я подслушивал, казалась мне наивно-оптимистичной.

Как и следовало после серьёзной ссоры, в пути мы почти не разговаривали, но в этот раз у каждого была своя, посторонняя совершенно причина. Пытаясь завязать разговор, я спросил Ганса, что это отец зачитывал ему в саду, на что получил ответ, без всякой, впрочем, злобы или пренебрежения, что "такое мне точно не будет интересно", и решил на время эту тему оставить.

Тот поход многократно превзошёл все наши лучшие ожидания - место, которое мы нашли, хотя и полностью подходило под подслушанное мной описание, всё же наверняка было не тем о котором говорили мальчишки, поскольку за все вечера с теплом проведённые у еловых костров с их автоматными очередями горящих иголок и смоляными взрывами никто так ни разу и не пришёл оспорить наше в нём царствие.

Когда поздним вечером я вернулся домой и захлестнувшее днём любопытство вновь о себе напомнило, я спросил у отца, хорошо говорившего по-венгерски, что означает эта фраза, и назвал одну из тех что врезалась мне в голову у Ганса в саду, на что отец удивлённо и сразу как-то переменившись в лице посмотрел на меня тем строгим взглядом, с которым объяснял мне насчёт неприкосновенности розеток и пристальном внимании на трамвайных путях.

- Послушай, и отнесись к этому очень серьёзно: ни с кем про это больше не говори, и не произноси этой фразы, и любой другой что ты тогда мог услышать. Даже с самим Гансом - он всё равно тебе ничего не скажет. Дело в том, что ему нельзя, ты только расстроишь его своими расспросами, или вынудишь лгать, что ещё хуже... Не подумай что это нечто плохое или какая-то великая тайна, я тебе всё объясню позже, хорошо? Это скорее личное, очень личное. И это сейчас нельзя. Не оттого, что плохо... Помнишь я тебе читал про Орфея в подземном царстве? Вот тут то же самое, то есть оглядываться - это естественно, и совершенно не плохо, но там, у Аида - никак, настрого нельзя. Вот здесь - очень похоже сейчас... Ну что - он только теперь смягчился, улыбнулся и подмигнул мне - мы с тобой договорились? Всё сам узнаешь, а пока - забудь. Обещаешь?

Я пообещал, со всей той честностью, с какой только ребёнок способен укротить своё любопытство пред тем, что "потом объяснят".

28

Наконец - долгожданное успокоение. Одно дело - верить, совсем другое - знать наверняка, а я теперь знал, что система работает, и работает исправно. Яблоки, которые едва ли возможно обратить даже в самый дурной сидр, я теперь с лёгкостью обращал в билет на недоступный другим корабль, мерно плывущий на двенадцать тысяч километров к востоку, и на четырнадцать тысяч дней - к истоку. Мой персональный корабль, с мягким диваном - засыпал я именно на нём, под треск поленьев в камине - горным воздухом и бессменными вечерами у окна, которые всё же никогда не приедаются влюблённому в них человеку, что для длительного плавания кораблей тоже вполне характерно. Теперь, когда я вполне уверовал в эти яблоки, полка с ними стала для меня, можно сказать, алтарём - наверное это и заставило меня поставить на соседние поверхности несколько восковых свечей, а сами яблоки обложить найденными у подножия небольшими белыми цветами, немного напоминающими цвет мирта, но с менее резким, прозрачным почти запахом.

Успокоение сегодня устойчиво ощущалось в каждом движении, в каждом помысле, и даже отражалось в каждом предмете, на какой из них бы ни падал мой взор, и от того, впервые за долгую и исправную службу я лениво, медленно и с какой-то внезапной вместо обыденной жадности - нежностью потянулся к своему прикроватному диктофону. Сон в этот раз записывался отрывисто, между другими утренними делами, и когда кофе был сварен и завтрак выкладывался на эмалированную глиняную тарелку, уже заканчивал вращение по своей пластмассовой центрифуге. Я подкрепился и отправился в ставшее уже традиционным на первое утро паломничество вокруг холма. С паломничеством я всё же погорячился - на полный круг даже при самой изнеженной походке уходило не более часа, но в этот раз прогулка приносила мне особенное, неизъяснимое удовольствие и я решил немного продлить её окрестностями. В это мартовское утро жара, даже по меркам высокогорного климата, подобралась слишком уж быстро, отчего пиджак ещё в самом начале сделался балластом и перекочевал в левую руку. Правой же я, подобно опытному криминалисту, ещё не осознавая для чего они мне, и тем не менее не упуская ни единого, собирал редкие между неиссушимыми кактусами и столь же колючей сухой травой маленькие белые цветки, которым уже через пару часов предстояло стать подношением к моему импровизированному алтарю.

Выходя из дому, я почти не сомневался увидеть своего нового таинственного знакомца, но не смотря на известную любовь стариков к бессмысленно-ранним подъёмам и отмеченное мною вчера энергичное трудолюбие сад, на удивление, был пуст, и единственным живым существом на моём пути стала удивительно белая, словно только что кем-то выстиранная, лама. Когда я наткнулся на неё возвращаясь домой она отстранённо пожёвывала пучок колючей травы. Приближаясь я наступил на такой и выдал себя сухим ломанным треском, лама неспешно повернулась, окинув меня оценивающим вопросительным взглядом, и почти тут же расплылась в приветливой улыбке. Не тупой, свойственной их широкой посадке глаз улыбке, нет - именно отуплённой безмятежным блаженством, при глубоком и вдумчивом, хотя и затуманенном сейчас взоре. Такая улыбка тут же напомнила мне Хуана, порядком перебравшего своей "сухой травы" - надо бы ему позвонить и похвастать своей догадкой насчёт яблочного пропуска... А впрочем нет - позже, когда добьюсь более значительных успехов. А бахвальство как ничто другое от этих успехов умеет отстранить. Счастью тишина симпатична... А мне вот эта улыбчивая лама. Рискну-ка погладить. С ламами я имею дело не первый год, и знаю как коварно эта улыбочка способна накапливать за собой и молниеносно извергать на непрошенных гостей густой шар слюны - ну вот и моему праздному пиджаку нашлась работёнка. Я поднял пиджак и растянул за плечи - презабавное вышло зрелище: римский легионер, отбившийся от когорты, нешуточно так заблудился, поднял свой скумум и пошёл в наступление на Андийскую ламу. Ламу, кажется, тоже позабавило - плевка не последовало, а вот улыбка стала ещё шире. Я опустил пиджак, погладил её по холке и понял: теперь Это моё тотемное животное. Больше не упрямый, согбенный и загнанный осёл - умиротворённая и довольная лама на горном своём пастбище. Совсем другое дело. Я так к ней проникся, что даже стало неловко, что её то я яблоками кормить не стану.

- Прости, приятель - яблоки только мои. Без обид?

Без обид - лама успокаивающе кивнула, продолжая смотреть на меня взглядом в духе "Всё замечательно, приятель. Ты на своём месте всё у тебя будет - всё пучком, и отнюдь не сухой травы". Вот и славно. Теперь можно и домой.

Вернувшись, я обустроил алтарь, организовал непривычно плотный обед, в миг с ним управился и выяснил, что человеку с моим складом ума не так уж и просто выдумать себе занятие. Обычно я приезжал выдавливать из себя романы - пытаться выдавливать, уж если начистоту, но, вне зависимости от результата, этого предприятия мне вполне хватало чтобы избежать бесцельного патрулирования моего временного обиталища. Теперь же о написании книги не могло быть и речи. Очень жаль - вдохновения то у меня сейчас имелось в избытке, но именно поэтому я настойчиво отмахивался от зарождавшихся в голове сюжетов и бил себя по руке, буде ей потянуться к моему карманному диктофону. Рассказ непременно занял бы все мои мысли, и явственные, и главное - сонные, и несмотря на то, что мог бы выйти очень даже неплохим, и кажется даже лучшим из того, что я скраивал последние лет десять, всё-таки я теперь приехал не за этим. У меня нынче совсем здесь другие делишки, и будем думать о них. И я придумал: визуальные стимулы. Ночью - яблочные сны, днём - визуальные стимулы. Вспоминать - так на совесть! Ельника тут ясное дело не сыщешь, но сойдёт и какой-нибудь крупный кактус. Иголки они и в Аргентине иголки. А вот костёр я себе устрою без затруднений. Костёр и чудеснейший возле него ужин. Погляжу в огонь, прислушаюсь к тишине - глядишь и вспомнится что-нибудь ещё... А покамест надраю котелок и найду из чего таганок себе соорудить, поскольку в этих горах куда вероятнее найти Ди Би Купера, чем несколько подходящих палок. Темнеет здесь, конечно, позднее чем в осеннем Гамбурге, однако эти мелкие бытовые заботы помогли скоротать день, и с наступлением сумерек я водрузил на себя немного говядины, заранее заготовленных и порубленных овощей, небольшой округлый отполированный котелок и дров "сколько смогу унести", и поволок всё это к подножию холма. Было там одно приятное местечко с парой пологих валунов, как раз дошедших жарким днём до нужной температуры.

По пути я окинул взглядом флигель и то, что при постоянных жильцах могло бы быть садом - ничего. Ну, кажется, пара новых столбов, в каждый из которых в сгустившихся сумерках я на всякий случай вгляделся по-пристальнее. И ладно. Мне есть о чём подумать. Кажется, взял многовато еды на одного... А впрочем - вот и повод постучаться к соседу на обратной дороге, если сам не управлюсь.

Как правило поиск занятия выматывает куда более самого занятия. А может выматывает и неумеренно набранный скарб - так или иначе, когда пламя занялось и под котелком затрещала иссушенная трава, я обессиленно рухнул на камень с твёрдым намерением к этому камню приклеиться, сколько возможно. Очень я был собою теперь доволен: этот треск, эти мягкие свет и тепло, даже температура - были подобранны идеально под те дни что мы проводили с Гансом на склонах Эльзы, и всё же я не мог разглядеть ни единого воспоминания.

Разглядел я нечто другое. Дело наверняка в костре. Ведь каждый порядочный костёр даёт разглядеть в чём бы то ни было нечто... ну, скажем, мистическое. Вот в этих снах, например. Снах, с совершенно не свойственной снам последовательностью, необъяснимым в них пропуском. С моей остервенелой к ним тягой... Н-е-е-е-т... это не просто обрывистые воспоминания. Совсем не случайные их куски. Это скорее напоминает сюжет. Пока что очень даже типичный, с чёткой структурой... И всё очень точно, очень, в отличие от моих сюжетов, по делу. Ничего лишнего, никаких посторонних событий вроде походов с отцом на ярмарку, как это часто бывает во снах, и никаких пространных и нудных описаний карусели и циркачей, как это часто бывает в моих рассказах. Тут вполне цельный сюжет, линейное повествование. Значит есть и развязка. К ней ли я так стремлюсь? Ей разрешу свою "проблему", с которой приехал покончить? Хорошо если так. Так дойдёшь вероятнее...

- Славная здесь у вас вышла стоянка!

Старик появился словно из ниоткуда. Именно - появился.

- Большой у вас талант! Подкрасться к человеку на пустынной равнине - это не каждый сможет. Ну вот - теперь у меня для вас камень - Я улыбнулся и указал взглядом на пустующий соседний булыжник - Составите мне компанию?

- Это я с радостью! Во весь день так и не сел ни разу, теперь и такая скамья мне периной покажется. А с чего вы сразу решили, что это талант? Я, быть может, агент?

Он посмотрел на меня с прекрасно отыгранной серьёзностью, и заговорчески улыбнулся, чтобы не перегибать палку.

- В таком случае - прескверное место вы выбрали для шпионажа. Ну, разве что ваше задание - пустынные ящерицы, или писатели с нервным истощением.

- Отчего же прескверное? При таком-то холме - занял себе высоту, и наблюдаешь. Ящерицами не интересуюсь, а вот вы... Вы это по-интереснее. Я это заподозрил ещё когда вы про Лазаря на латыни заговорили, но вот когда вы заговорили с ламой - тут уже я удостоверился.

- Выходит, ваш второй талант - выставлять меня дураком - Рассмеялся я - И как это вам каждый раз удаётся? Я ведь ей всего одну фразу бросил! Появляетесь каждый раз, будто из воздуха образовались, миг общения с ламой запечатлели. Вы, может, и вправду агент?

- Польщён, польщён... Но вы мои заслуги переоцениваете - тут ведь действительно каждый как на ладони - вот я и увидел. А насчёт подкрасться - сами подставились, глубоко задумавшись. Хотя где же ещё, как ни здесь... Не поделитесь? Простите уж старику такое любопытство - очень хочу отвлечься от дел.

- Поделюсь. Я бы ещё кой-чем с вами поделился - тут я приоткрыл котелок под видом нужды помешать варево, на самом же деле желая приманить его запахом - А то перед вашим приходом всё гадал, к чему я взял столько. Поспособствуете?

- Ваша правда - пахнет невероятнейше. И всё же я откажусь. Только не обижайтесь - моя толщина прекрасно мой аппетит иллюстрирует.

- Пока не верю - сами проговорились, что за день так и не сели ни разу, а у меня здесь такое... - Своими блюдами я всегда бахвалился, и ничего не мог, да и не желал с этим сделать. - Вы, может быть, из вегетарианцев?

- Этим и без меня есть кому заняться. Оставлю людям компетентным - хиппи, пока не подрастут, ну или, допустим, индусам - там специалистов хватает. А я в еде совсем не прихотлив. Но ей богу - совсем не голоден. Вы мне, кажется, обещали свои размышления.

Как-то даже с нажимом, но за те минут семь, что мы виделись, ему удалось настолько меня расположить, что я не стал обращать на это внимания.

- Что же... Не стану брать с вас обещания, что вы не сочтёте меня помешанным после такого рассказа, но попрошу по крайней мере мне сразу об этом объявить. И главное - без снисходительного и участливого взгляда после - таких взглядов мне последнее время хватает. От них, в основном, я сюда и уехал. По рукам?

Старик кивнул, и я рассказал ему всё, с того момента когда моя жизнь сорвалась с рельсов и покатилась чёрт знает куда, про все свои яркие сны и тусклые яблоки. Без лишних подробностей, чтобы содержимое моего котелка не обратилось в труху, и в то же время стараясь не упустить ничего важного, желая услышать честную оценку своего рассудка, и всё же глубоко в душе надеясь на понимание.

История произвела на старика неожиданно сильное впечатление, даже как будто бы ненадолго его ошеломила: пропала эта игривая, по-доброму снисходительная улыбка, с которой отец смотрит на ребёнка, маячащего с наивным и глупым вопросом. Лукавство и шутки закончились ещё в самом начале повествования, старик стал серьёзно и внимательно смотреть сперва на меня, а после в огонь, от которого всё ещё не мог оторвать взгляда.

- Чего только в жизни не услышишь... - Задумчиво протянул он - Говорят, чужая душа - потёмки, а как по мне: коридоры собственной памяти порой бывают куда темнее. Хотел бы я вам помочь, но такая задача, вопреки мнению наших северных соседей, под силу вам, и, уж поверьте, никому больше.

Я это знал. И старик знал, что я знал, а потому сказал это, по-видимому, для проформы, а по виду - уже пожалел, что сказал. Потому с минуту мы помолчали - к счастью, этой минуты ему вполне хватило чтобы вернуться в своё прежнее амплуа, которое теперь было как нельзя кстати.

- Я тогда понимаю, отчего вы с ламой поговорить взялись утром - к ним ведь и принято обращаться за мудрым советом, и особенно - по вопросам духовным. А ваш мне видится именно таким, после того что я сейчас услышал.

- Там немного другие ламы - Подыграл я ему.

- По мне - что Гималайские, что Андийские. Я в них нахожу куда больше сходства, чем различий.

- И блаженны, и безмятежны, и почитай в благах не нуждаются - тут не поспоришь. Вы, я вижу, не слишком из верующих?

- Нет, давно уже нет. Я однажды сильно на этом погорел.

- Теперь, может быть, вы поделитесь? О таком вроде как и не принято спрашивать, но уж очень заинтересовали.

- Пожалуй не стоит... По крайней мере - в такую ночь.

В очередной раз мне не удалось скрыть от него досаду, но сейчас неловкости я за это не испытывал: я ему здесь всю душу разлил на его суд, а ему, видишь ли, ночь не подходящая.

- Вы взгляните на луну!

- И что с ней? - Спросил я вполне разочарованным голосом.

- Она - что моя жизнь. Есть у неё тёмная сторона, которая ото всякого скрыта, и скрыта не без причины. Я не прошу вас поверить, или в полной мере понять... И всё же прошу хотя бы попытаться.

Это сопровождалось настолько печальным взглядом, что если я его и не понял тогда - то по крайней мере вполне убедил себя в обратном.

- Что же, ваша ситуация хотя и не в такой мере, но сложная, при вполне объяснимых симптомах - и всё-таки в толк не возьму, отчего же коллеги вас почитают теперь за сумасшедшего? Мне казалось, у писателей это сочли бы... ну, скорее уж интересным, чем ненормальным.

- Дело в том, что писатель я никудышный, потому зарабатываю, в основном, университетом. А там у людей такие вопросы вызывают не поиск ответа, а лишь новые вопросы. И вопросы, как они их между собой - "очень серьёзные". Подозреваю, что особенно распаляет эту серьёзность у нас зам декана. Она, кстати, мне тоже очень напоминает луну.

- Таинственна, притягательна, и в то же время так далека? - С доверительной улыбкой наклонился ко мне старик.

Округла, и вся рожа в кратерах. Может быть - ранняя оспа...

- Ах вы, какой! - Рассмеялся мой конфидент своей несостоявшейся мыльной опере - Ну, по крайней мере - честно. Резковато, но как есть...

Он посмотрел на меня с улыбкой, полной сочувствия и доверия, и спросил:

- Вы в самом деле, про своё детство - то есть совсем ничего не помните, и так во всю жизнь?

- Совершенно ничего. Что уж тут - быть может уж тут и вспомню.

- Большое упущение. Фундамент! Ну, если вы Фрейдист. Вы не Фрейдист?

- Я совершенно не Фрейдист. Но фундамент, похоже, в самом деле запущен, учитывая, что я на нём в итоге возвёл.

- Мне ваше сооружение не кажется никудышным. Знаете, а я, пожалуй, всё-таки с вами поем.

29

Следующее ярко-жёлтое, а даже скорее и канареечное яблоко, напоминавшее своим видом скорее айву, вполне оправдывало свой цвет. То было начало нашего с Гансом обучения, которое принесло нам два, вторящих моему пропуску, ярких и тёплых события.

Во-первых: в мёртвом саду Ганса, на воскрешение которого у его семьи никогда толком не находилось времени, внезапно для всех ожила одна уже довольно старая яблоня. Этот небольшой оазис словно бы оживил собою их новое жилище, и весь май приводил своим цветом в восторг и меня, и как это ни странно, Ганса. Мой, как правило, безразличный к таким событиям друг старался прикрыть свой восторг рационализмом - "Ну вот, хорошо и от него наконец будет теперь польза" - а всё же и ему, как наивно бы он того не скрывал, иногда было совсем не чуждо кое-что человеческое. И вот осенью, когда мы уже отправились на учёбу и начали понемногу осваиваться в этом новом и непривычном для нас коллективном мирке, на одной из самых крупных и и низких ветвей стал формироваться крохотный, неправильной формы эллипс тёмно-зелёного цвета. Увы, птицы позаботились о нём раньше нашего, и хотя объективно - потеря была не велика (яблоко было болезненно и едва доросло бы до чего-нибудь стоящего), мы с Гансом клятвенно пообещали друг-другу первое же созревшее с неё яблоко торжественно разделить.

Во-вторых: Инге. Мне тогда случилось на несколько дней приболеть - ума не приложу, где в ту жаркую осень я таки выискал себе простуду, но слёг с ней достаточно серьёзно. Достаточно, чтобы моя мать, не приняв никаких возражений упрятала меня под одеяло, выставив в конвой чашку имбирного чая и самые излюбленные мною шедевры её нового промысла, чтобы унять немного моё волнение. Тут было за что волноваться: оставил своего тощего друга с его острым, которым он под корень вырезал себе чувство такта до того даже как научился разговаривать, языком, на милость едва знакомых ему одноклассников. Две дюжины непривычных к его "обходительности" новых людей, по меньшей мере пятнадцать из них - die Kerle* (именно так мы себя тогда называли, никаких там мальчиков или мальчишек). И все пятнадцать die Kerle на порядок крупнее Ганса, поскольку быть крупнее Ганса - дело нехитрое. Однако на моё счастье, когда я вернулся он был точно в таком состоянии, в котором я его и оставил, вот только смотрел не в какую-нибудь притащенную из дому книгу, а на вторую парту у дальней стены, и когда я проследил его взгляд вполне осознал, что может отвлечь от книги, и вообще от чего бы то ни было. Она только что переехала в Гамбург, отчего и попала в наш класс несколько позже других, как мы впоследствии выяснили. Чистая, классическая немецкая красота: бледная кожа, серые выразительные глаза, почти белые длинные волосы хотя и были несколько тоньше, чем того требовал академический эталон, всё же нисколько её не портили. Мы с Гансом молча переглянулись: молча оттого, что не знали ещё слов, какими можно бы это выразить, но всё же сразу друг друга поняли. Она нам понравилась. Настолько, насколько... Нет. Она понравилась нам намного сильнее, чем нравятся девочки вроде неё парням в нашем возрасте.

С каждым днём она лишь подкрепляла своё очарование. Нас она вовсе не замечала, но к нашей удаче не замечала и никого из других мальчишек, которые были поувереннее нашего и которые принятыми в том возрасте трюками пытались всячески привлечь её внимание. Заговори она с кем-то из них - мы оба - и я, и даже Ганс, куда лучше меня сознающий невозможность победы и неловкость последствий, непременно бросились бы на её избранника с кулаками, ничего ему толком не объяснив ни до, ни после, ни уж конечно во время. Но она не обращала внимания ни на кого из них, как и на девочек, как даже и на учителей - что было ещё одним неоспоримым аспектом её привлекательности. Она не была умной как Ганс, или скажем как я, по крайней мере по собственному своему мнению. Сообразительной - тоже не совсем. Я тогда не мог подобрать нужного определения, но теперь назвал бы её "мнемонически феноменальной": сидела не глядя в тетрадь, перебирала рукой локоны, и когда учитель в язвительном предвкушении останавливался и просил её повторить то о чём он сейчас говорил - она всегда повторяла. Слово в слово. Тональность в тональность. Даже если учитель запнулся во время повествования или закашлялся - особенно, если закашлялся - это было непременно продублировано строго с тем же количеством ломанных "кхе". И строго с удовольствием - ей это нравилось. Всем нравилось, что уж там... Но при всём при этом она не походила на клоуна, который учителя передразнивает, она походила скорее на мой диктофон, за который я схвачусь утром, строго и без всякого издевательства воспроизводящий монолог учителя, уже жалевшего, что вообще вытащил её из ей одной ведомых раздумий. Словом - скоро учителям наскучило наступать на одни и те же грабли, и одноклассникам, на удивление, тоже. Всем. Всем кроме нас. Мы не наступали, и даже не обсуждали как бы нам наступить, чтобы не ударить лицом, но оба мы этого хотели. Ганс, конечно, всячески пытался эту симпатию прикрыть - "Мне бы только выяснить, как это она всё так схватывает - даже я себе такого не позволяю!" - тщетно отшучивался он, но я знал, чего он хотел на самом деле, потому как сам этого хотел.

30

На утро, в этот раз удовольствовавшись чашкою кофе и несколькими ломтями козьего сыра, я сразу отправился на улицу: погода стояла великолепная и я вознамерился яркими жёлтыми красками щедро светившего солнца продлить свой сон. На соседской, одному богу известно от кого и для чего огороженной земле, уже во всю кипела работа: старик выносил из дому всякую рухлядь кладбищенского типа - старые прогнившие доски, сдобренные белой и скользкой плесенью, и сырую рыхлую землю со всей её фауной, раздосадованной непрошенным переездом. По размерам этого выселенного пригорка, который совершенно точно вчера ещё не был начат, работал старик засучив рукава, только вот не в буквальном смысле. На деле - рукава были спущены, все выпачканы землёй и своей излишней длинной нередко цеплялись за вёдра, да и в общем видимо мешали работе - я как-то сразу это отметил.

Завидев меня старик улыбнулся и радостно принял мою компанию, однако наотрез отверг любые предложения помощи.

- Ещё чего, у вас и так тут забот хватает.

- Большая забота - ночью спать лечь.

- Ну вот, опять вы преуменьшаете значимость действительно значимых вещей! Тут ведь главное не просто лечь - главное с чем ложишься. И багаж вроде ночного костра и беспечной прогулки куда полезнее, чем пригоршня вот этого тлена.

Они пнул разлагающиеся доски, и крупный паук, по-видимому, не перенёс такой наглости и нервно удалился в сторону крыльца.

- Поймите правильно: не хочу своё барахло в ваши ночные путешествия тащить. Я вас и прошлым своим, отчасти, потому нагружать не стал. Вот вам что нынче снилось?

- Ну, если так... тогда вы правы. Сон был особенно в этот раз приятен: другие тоже приносили удовольствие, но этот... Этот особенный.

- Вы это странным не находите? Я о чём - приятное от нас память редко прячет, а от вас вон как - всё детство отчего-то отхватила.

- Не думаю, что в ту пору в Европе хоть кто-нибудь мог похвастать безоблачным детством. Уверен, каждому там найдётся что скрыть. Вопрос только...

- Почему от вас скрыли всё?

- И почему показали сейчас...

- Вы мне вчера сказали, что это всё очень напоминает рассказ - а пустых вещей в сундуках не прячут, вы знаете. Читайте дальше. Я уверен, будет интересно. Потому - читайте, и держите в курсе, если возможно, очень вас прошу.

Такая участливость вынудила меня, хотя ответ уже и был мне известен, ещё раз спросить не примет ли он моей помощи.

- Не отвлекайтесь моими делами. Да и, как видите, я взял неплохой темп. Ко сроку управлюсь наверняка.

- И какие нынче сроки на поделку из старых досок и прогорклой земли? Я всё пытаюсь угадать чем вы так усердно сегодня заняты.

- О сроках не мне быть ведомо... Видите, я уже стар, и стар слишком. Дожил, так сказать, до экстремума, и вот-вот приравняюсь к нулю. Моя, как вы изволили, "поделка" - мой собственный склеп, его я и мастерю, чтобы закончить наконец своё уравнение. Теперь понимаете, почему я должен сам?

От таких новостей я опешил, и поскольку в таких ситуациях и представить себя не умел, попытался выжать некую ободряющую чепуху, вроде: да в вас жизни ещё! работаете что два вола, и, я уверен, проживёте ещё не меньше ихнего, и...

И тут я заметил, что старик едва сдерживает смех.

- Опять вы за своё. Я уж было проникся, расчувствовался...

- Очень прошу, не сердитесь. Ничего с собой не поделаю. Всю жизнь прожил серьёзно и пресно, а потом... Потом понял, как она бывает уязвима и коротка, и какой может выйти безрадостной. Вот и дурачусь с тех пор, как дитя малое. Но больше такого не выкину. Правда... просто не смог, не обижайтесь.

- Да я уже начал привыкать. Не больно страшно дураком смотреться, тем паче в отсутствии зрителей.

- Вот этого вам не обещаю: я чем так тороплюсь сегодня - семья с минуты на минуту приедет, вот и готовлю очаг. Впрочем, вряд ли они будут особенно зрительствовать и развлекаться, а вы их трагичностью не смущайтесь. Невзгоды у нас были одни, но каждый по-разному из них извлекает. В общем сами всё увидите.

Скрытность и регулярные упоминания о нелёгком прошлом только сильнее раздражали мою писательскую тягу к незаурядным историям, и я решил, на этот раз, что сам постараюсь к нему подкрасться с периферии.

- Большая у вас семья?

- Жена, немного моложе моего, и сын, ну, примерно, с вас. И так же преподавал всю жизнь, но теперь полностью ушёл в свою науку. Ему с ней, с его слов, как-то комфортнее наедине. Очень способный - не могу не похвастать.

- Белейшая зависть. Кто умеет - делает, кто не умеет - учит. Только не сочтите, что жалуюсь. А в чём умеет, кстати?

- В химии. Сам я в ней на ранних этапах ещё заплутал. Но вот его соратники уверяют - настоящий пророк. Я через них и понял, насколько он в ней преуспел. Такой человек: Вавилонскую башню возведёт, и в жизни авторства не признает.

- Есть у меня подозрение, что мы с ним поладим - мой ближайший друг точно в том же светило, с той только разницей, что он эту башню возведёт себе самому, и тотчас же громко о том объявит.

- Ну, столько надеюсь, сколько и сомневаюсь - Недоверчиво ухмыльнулся старик - Скорее уж планетам случится выстроиться в одну ось, чем его односложным ответам выстроиться предложением, не то что целой беседой. А впрочем и то и другое, хотя и случается крайне редко, а всё же случается. И очень жаль что не чаще - таким вот событием нам и достался дом.

- Выходит, он и на моём поле меня обыграл - Рассмеялся я - Моих слов едва ли хватило на небольшую квартирку в столице. Тут уже профессиональный интерес, и надеюсь хоть в неё вы мне не откажете: что же такого он высказал?

- Как раз то, что я от вас так старательно скрываю. Но вы сильно не обнадёживайтесь - он об этом не чаще моего говорит. А в тот раз удивительно всё совпало: благотворительный ужин, которых мой сын избегал всеми силами и звал, вполне метко, научной папертью. Там собирались неравнодушные денежные мешки и вынужденно подобострастные учёные, прыгающие наперегонки за своею морковкой. Совсем не похожи такие состязания на моего сына, однако на чистый энтузиазм и глубокие познания реагентов не купишь, и он вынужден был в этом цирке принять участие. Справлялся он хуже некуда, поскольку на таких вечерах гостем никогда не был, и решил своё раздражение приглушить ещё одним редким гостем, пустив его по своей крови. И вот третий бокал какого-то, с его слов, неприлично роскошного шампанского, которое могло кажется сполна покрыть какой-нибудь из проектов попроще, и совершенно точно должно было провалить его задумку с изысканием средств, свёл его с учредителем этого ужина. Учредитель - полный антипод моего сына, говорил почти без умолку, и пил много больше, подвергаясь воздействию много меньше, и при прочих равных непременно вызвал бы в моём сыне презрение и был отправлен восвояси грубейшими, подсказанными третьим бокалом, формулировками, но это был не простой человек. С лёгкостью, с какой моему сыну давалась любая из точных наук, он вызывал симпатию в ком бы то ни было. Ему бы и камень дорогу уступил, будь у камня хотя бы одно глуховатое ухо.

- Я, кажется, начинаю понимать... Видно генетика у этой семьи до неизбежности крепкая.

- Именно! А уж дар убеждения и способность расположить при желании легко обратилась бы в новую религию, успешно теснящую старожилов. Но тем вечером он удовлетворился, вытянув из моего сына нашу безрадостную историю, и столько проникся, что на финансировании, за которым мой сын направлялся, никоим образом останавливаться не пожелал, и совершенно неясным мне путём убедил этого гордеца, который рукопожатие то не каждое принимает, принять этот дом, который "уж если и должен кому достаться - то только за такой целью. Тут и моя выгода - бьюсь об заклад, на многие и многие свершения вас эти виды ещё подтолкнут!".

31

И я пошёл, будучи отослан за абсолютной своей ненадобностью на совершенно бесцельную прогулку по холмам. Выписав достаточное для своих ног количество зигзагов, я дошёл до относительно плоского местечка, и прилёг на расстеленный, и весьма многофункциональный на эту поездку, пиджак. И только тогда уже дошло до меня - оно вообще не слишком то у меня спешит последнее время - понимание: ай да старик! "Больше такого не выкину" - куда там... Сын "ну примерно с меня", феномен во всех точных науках и особенно в химии. Многовато же я ему рассказал, ему теперь есть чем развлечься! Мне в основном даже нравились эти его проказы, но здесь - уже всё-таки перебор. Ведь знает, насколько важное дело, насколько личное. "Держите, пожалуйста, в курсе" - ну и мерзавец... Скажет ещё потом, что опять на благо моих сновидений, подтолкнуть мол хотел, а его самого бы как следует подтолкнуть вот с этого холмика, чтобы кубарем со своими утехами...

С одной стороны. А с другой - с другой это уж слишком дешёвый для такого пройдохи блеф, если уж он сам приезд объявил на сегодня. Посмотрим, и посмотрим внимательно. На случай, если у них всё семейство к таким каламбурам слабость питает - уж состоявшегося химика от хорошо проинструктированного самозванца я отличу. Спасибо Хуану, который изрядно перебрав чего-нибудь увеселительного порой забывал, что перед ним не один из его адептов, и изливал на меня широчайший поток своих узкоспециальных размышлений и постулатов, который хотя и казался мне зачастую совсем бесполезным, а всё же я не спешил его останавливать. Ведь всё, о чём уже и думать забыл, нет-нет да и неожиданно пригодится. "Пророка" я может быть и не вычислю, но вот Хуан вычислит наверняка, и уж если старик меня не одурачит, я это вычисление с превеликим блаженством Хуану подсуну после. Заставить его царскую задницу чуть потесниться на воздвигнутом заискиваниями троне - я даже злорадно осклабился от такой мысли. Теперь мне даже хотелось, чтобы старик говорил правду. А почему нет? Время для химиков весьма себе подходящее, и хотя профессия не из самых распространённых, а всё же не ключник храма гроба господня, или изготовитель варганов...

-Во всей стране не сыщешь! - Пьйййиу, пьяйия, пийй - Во всей стране не сыщешь! - Тук - пиййа - тук - пийй. Хуан восседал на бархатном троне, и ракеткой для сквоша отстукивал державу от стены Вавилонской башни, а вокруг него энергично носился старик, размашисто отплясывая во все стороны своими карикатурно длинными и тонкими конечностями, и заполняя паузы самопрезентованной Хуановской оды нескладной игрой на варгане. Я, кажется, задремал.

32

Очнулся я с твёрдым ощущением, что привиделось мне куда больше, чем эта сюрреалистичная королевская свистопляска. Что-то важное, и как будто тревожное. И это была не та эфемерная и безосновательная тревога, вызываемая скрипичным тритоном или излишне пасмурным днём, в которые темнота является с непрошенным и абсурдно большим упреждением. Эта была конкретной. Пре-до-сте-ре-гающей. И навязчивой. Оттого, ногами выписывая обратные зигзаги на пути к дому, я проделывал такие же в собственной памяти, но к сожалению эти блуждания успехом не увенчались. Старо как мир - из важного и преинтересного сна упомнить одну какую-нибудь глупость, и заевшей пластинкой крутить её в голове, тщетно пытаясь через неё перемахнуть к желанному содержанию. Взломать сновидческую шкатулку, которая, к величайшей моей досаде, на этот раз оказалась музыкальной. "Во всей стране не сыщешь!" - сотню раз за последние полчаса я проклял эту фразу, сотню раз прозвучавшую в моей голове, превратившую порывы моей мысли в беспомощное подобие файтбола.

Когда я вернулся наконец на узкую подъездную тропинку, я понял, что был в отключке куда дольше чем мне показалось. Дом, вопреки моим ожиданиям уже не был усердно облеплен ярким солнечным светом, а был скорее неряшливо в нём измазан, и блёклые тени уже успели стать длинными и вполне вялыми. Все, кроме одной, которой я раньше здесь не встречал. Тень каким-то несовместимым порядком спокойно, непреклонно и яростно спорила о чём-то со стариком, и по окончании спора, который как мне показалось закончился моим приближением, накинула чёрную, покрывавшую её с излишком шерстистую шаль. Древняя, но необычайно для своих лет твёрдая женщина повернулась и молчаливо, тяжело смотрела на меня во всё моё приближение. Взгляд был настолько обжигающим и непосильным, что с каждым шагом уверенность моей поступи таяла, ноги слабели и я уже был уверен, что оставшееся до неё расстояние мне придётся совершить ползком, но чудом устоял.

Первая мысль - старик всё-таки не шутил насчёт заблаговременного самостоятельного возведения склепа, и по достоинству оценив его труд смерть лично явилась его в этот склеп проводить. Вторая - если бог в самом деле изваял женщину из ребра - эту он соорудил из ребра жёсткости. Я подошёл, коротко представился и, насколько это возможно в таких обстоятельствах, улыбнулся, а она всё так же невыносимо и пристально на меня смотрела, во всю мою презентацию так и не сказав ни слова. В конце концов она одобрительно кивнула - но не с тем одобрением, каким приветствуют новых знакомцев или отражают их приятные манеры, а скорее с тем, с каким кивает уставший бухгалтер, у которого наконец сошёлся длительнейший отчёт, и так же беззвучно удалилась в пристройку. Старик, всё это время глядевший с виноватой улыбкой, попросил не принимать близко к сердцу:

- Вы просто очень сейчас не ко времени. Долгая, понимаете, дорога, да и я всё ж таки вас предупреждал... Что-же - С некоторой надеждой спросил он - Увидимся завтра?

Замечательнейшая фраза, аккуратно расположившаяся в смысловом спектре между прямым "Проваливай, и чтобы глаза мои тебя сегодня не видели!" и утешительным "Буду рад, возможно, увидеть вас следующим днём". Сам нередко отбивал ей безнадёжно занудных студентов и не особенно обнадёживающих на ночь молодых спутниц, и наконец, услышав это в отношении себя самого, я надеялся, что мои получатели в трактовке этой фразы были не в такой мере искушённы. Прозвучало бы даже обидно, но старик полностью угадал мои намерения - дневная дремота вместо обыденного отдохновения настолько меня вымотала и своим содержанием и главное - послевкусием, что я и сам желал сейчас только как можно скорее разместиться с незатейливым ужином на прикаминном диване. Я извинительно простился и последовал в дом, ставший несоразмерно прошедшему времени тёмным. И пусть.

33

В эту ночь сон давался мне особенно тяжело, и когда после трёхчасовых и мучительных усилий веки мои наконец сомкнулись самопроизвольно, бледно-жёлтое яблоко с раскрасневшимися щеками обратилось в неистовое, и в то же время по-детски испуганное лицо утончённого пожилого мужчины, слагающего чувственную анафему.

Стоял один из тех неприятнейших жарких, душных и абсолютно бесцветных дней со своим равнодушным небом, которые тучной старухой стоят на кассе пред долгожданным дождём и неспешно отсчитывают всеобщее раздражение необозримой горою мелочи, непременно сбиваясь со счёту и возобновляя беспомощный рокот. Шайка парней, по виду едва окончивших школу, по выражению глаз - едва осиливших четыре класса беспощадно волокла по замершей улице мужчину лет сорока пяти, который выглядел зайцем своими непропорционально длинными ногами и светло-серым шерстяным костюмом между их форменными голубо-ельными облачениями, в которые облачали каждого идейного сопутника, нанявшегося в ОРПО. Всё в том мужчине, окромя щёк и алой ленточки на двугорбой поношенной шляпе, было мертвенно-бледным, и он безучастно и обречённо тёк за своим бездумным конвоем, совершенно без надобности тянущим его за каждый доступный лоскут его пиджака. Недвижные зрители реагировали в меру своей глупости и смелости, и, как это водится в стране устойчивого тоталитарного превосходства, глупость первых уверенно главенствовала: они смеялись, одобрительно кивали и подначивали эту стаю государственных дворняг. Кто-то особенно предприимчивый даже нашёлся запустить помидор в загнанную добычу, однако он явно был не из отпрысков Вильгельма Телля, так нужных в то время нашей отчизне, и угодил не в зайца, а в нижнюю часть штанины одного из палачей, отчего, на своё счастье, находчиво канул в безвестность, а то ведь ему с этим вполне бы могли и помочь, приняв за "несогласного". Мера смелости у супротивной толпы наблюдателей, увы, была приближена к двум напёрсткам, которые будучи положены на пустующую чашу весов наверняка бы её уравняли, и даже перевесили: возражения не было вовсе, а сочувствие в их взглядах всё никак не находило себе места, перебегая то на поребрик, то на крыши не слишком высоких в ту пору домов, то на отупевших медлительных голубей - всюду, лишь бы не задеть участников этого представления.

Тусклое давящее небо, нагнетающее испарину, установившаяся уже через минуту тишина вокруг монотонных зацикленных присказок палачей, внезапный визгливый и хриплый лай врождённо простуженного мопса позади процессии: даже будучи семилетним ребёнком, я отчётливо чувствовал - что-то должно произойти. Пленник укоренившегося режима твёрдо, будто бы сам внезапно пустил в раскалённую мостовую корни, остановился, замер, и грозным, тяжёлым и звонким как церковный колокол, голосом изверг в небо три длинные фразы на непонятном, но как будто знакомом мне языке. Выглядел он в тот момент очень внушительно, даже величественно, не смотря на извалянную в пыли одежду и необратимую бедственность своего положения, а скорее именно этим сейчас он и был велик. Даже кучка сопровождающих оратора шупо в начале его реплики стояли как вкопанные, то ли на секунду спасовав перед его внушительностью, то ли опешив от такой наглости, и когда они пришли в себя и бросились тянуть его за собой - он даже не пошевелился, не переменился в лице и голосе, и только окончив свой разговор с безответным небом так же спокойно и безвольно двинулся дальше, сопровождаемый яростными криками и показными побоями скомпрометированной незрелой стражи.

Когда процессия удалилась и на сцене остались одни зрители, они начали преувеличенно суетливо и откровеннейше переигрывая, радушно и отвлечённо болтать о пустых и посторонних вещах, торопливо и немножечко нервно, как и подобает очутившимся на сцене дилетантам, будто бы ничего и не случилось. Вот тут я и вспомнил, где я уже видел такую картину, где слышал этот внушительный и недоступный мне язык, предшествующий невротичному, неуместному и неискреннему радушию. Непрошенный гость, непонятная книга в мёртвом саду Ганса...

Кажется я один выпал из этого бездарного эпизода, и отбившийся от стада полицейский, видимо неверно истолковавший моё оцепенение подошёл и улыбчиво потрепал меня по волосам. Если бы не остервенелый огонёк в его глазах и избыточно задранный кончик носа - его можно было бы даже назвать красивым с его острыми чертами лица и розовевшими на его известняковых щеках румянами.

- Ты, малыш, за него не волнуйся! Мы его - куда следует всех этих жидов. Они жадные, и посмотри какой грязный - выглядят, как свиньи! Живут как свиньи. Да они и есть свиньи! И нам тут таких не надо. Правильно?

Он сказал это вроде бы и вопросом, но он не мог быть ничем, кроме утверждения. Для него не мог, и с его обзора не мог, и для всех остальных, и самое страшное - даже для тех, кого он под руку вёл отсюда, кого "нам здесь не надо".

Выдав этот вопрос-утверждение-предубеждение, и, будь я чуть старше - непременно предупреждение, он ещё раз потрепал меня по голове, и хищно мне улыбнулся, обнажив свои неестественно острые, маленькие треугольные зубки, отчего сам стал гротескно похож на свинью, хотя и на славу отмытую и в безупречно выглаженной форме. Я не ответил, но он уже ответил себе за всех остальных и энергичной рысцой побежал к своим единомышленникам, которые скорее способны на единую мысль, чем этою мыслью объединены. Позади него такой же торопливой и бездумной припрыжкой на поводке у чопорно-кислой пожилой дамы семенил упомянутый мопс, без малейшего, кстати, намерения обогнуть глубокую, наполненную исключительно грязной после омовения мясницкого прилавка водой, яму. Он безропотно зачастил карикатурными лапками в этот омут мыльной закисшейся требухи, скрылся в нём по самую макушку и как ни в чём не бывало, вынырнув, продолжил своё неуместно горделивое шествие. Как только его уши пересекли водную гладь и вновь объявились, позади него уныло заскулила державшая поводок старушка:

- Генрих! Ну как не совестно!..

34

Проснувшись, я обнаружил, что делю кровать со вчерашней тревогой, которая вопреки моим ожиданиям не рассеялась за ночь, а лишь укрепилась, при этом всё ещё не обретя отчётливых очертаний, и эта самая бесплотность и переменчивые, отвратительно преобразующиеся контуры делали её совершенно нестерпимой. Я крепко прижал к вискам пальцы и стал медленно водить ими по часовой стрелке, то ли увеличивая громкость собственных мыслей, то ли настраиваясь на нужную мне частоту. В продолжение этой десятиминутной раскрутки я кое-что нащупал: кажется, дело было не во сне, по крайней мере не в только что мной увиденном, и хотя моё дневное забвение на холме наглухо стёрлось из моего архива и стало совсем уже недосягаемым, я, утратив причину тревоги, нашёл всё же её катализатор. Дело было определённо в жене старика. Не в её несомненном сходстве со смертью, не в её пристально-испепеляющем взгляде - на такие я насмотрелся на рынке, забирая пред любопытными крючковатыми носами желаемые краеугольные фрукты, оставляя старух с вышеупомянутым носом. Несопоставимо с моим вчерашним знакомством, скажете вы? Если так - то вы явно не опережали престарелых женщин за покупкой, и не знаете сколько этот матёрый резервуар способен уместить ненависти. Нет... Годы приложили руку, но я почти что уверен, что узнал её. Уже не было той суетливой заботы "Мы теперь с людьми разговариваем?" , и сама она вовсе не разговаривала, резкие и болезненные движения обратились годами и, как предупредил старик, невзгодами, в окаменелость, лишь намекавшую живому воображению на былую участливость, столь безусловную, сколько и безответную. В том, что это была мать Ганса я был уверен ровно настолько, насколько понимал невозможность такого рода столкновения, и от такой чехарды разумного скептицизма и навязчивой, но вполне хорошо вписуемой в последние мои месяцы веры в самые непостижимые и необъяснимые обстоятельства, голова моя стала пухнуть, раздуваться, наполняться выше предела шумным бренчащим вакуумом и я решил на неё пока не полагаться.

-Успокойся. Дай мыслям на минуту затихнуть.

- Давай-ка найдём всему этому кавардаку разумное объяснение. По порядку.

Зазвучал в голове голос Хуана, и как же я рад сейчас был его слышать! Я ухватился за них. За голос. И за порядок. И вот в установленной в моём разуме тишине начали всплывать уже вполне упорядоченные и относительно отрезвевшие мысли: сперва появился тот парикмахер из немецкого квартала:

- Здравствуйте, молодой человек! Память подводит? И в ваши-то юные годы...Я в вашем возрасте мог и плитку без труда выложить, и не худо из плитки мозаику собрать. Полную, понимаете, картинку. Чудно ведь всё складывается, а? Чудно... Или, может, закономерно? Всех ведь возможно найти, всех выследить... Того, кого у вас во сне волокли вон, выследили. Как его... Шнитке?

- Шнитке жив! - Поправил я мысленно своего вымышленного собеседника - Ведь вы знаете, вы его знаете... Кто знает, кого вы ещё знаете...

- Я же сказал - вы это бросьте! Всех их я не знаю. А вот они... Они, наверное, и знают. И находят. И выслеживают. Как того пренеприятного фрица, например. Отчего бы и вас не найти?

Как в этих утренних радиоэфирах, где семьи разыскивают пропавших родственников? "Доброе утро! Говорит моссад! Не теряли старого школьного друга в далёком тридцать девятом?" Бред какой-то... Ну, допустим, моссад отчего-то этим занялся. По чьей-нибудь исключительной (но он был не простой человек) прихоти, что, впрочем, так же бессмысленно, как и смотреть "магазин на диване" , и так же невероятно, как и найти в нём что-нибудь стоящее. Предположим, это они, и они меня вычислили - тогда к чему вся эта театральщина? К чему скрывают? Даже для такого игривого старика, каким посчастливилось быть моему соседу, это уже слишком. И я знаю Ганса. Не знаю каким он стал, но знаю - его в такое этому старому проказнику никогда не втянуть...

- Вам, вижу, моя идея не по душе? - Напомнил о себе парикмахер - Вижу, вижу... На вас только смотрением и угадаешь. Вы сегодня какой-то молчун! А я, как водится, улыбака. Ну, здоровья!

Он исчез. Что за чепуха?...

Чепуха. И видение - чепуха, и версия - чепуха. А всё же я отчего-то уверен, что это они, как уверен и в том, что за его грязными, неуместными, землистыми рукавами, за её несоразмерной призрачной шалью скрывается чёрная пятизначная метка.

Обычно я не добавляю молока в кофе, равно как и не озадачиваюсь своим давлением, но сегодня давило на меня слишком много, и следствие второго выдавливало причину первого. Молока я налил столько, что мне пришлось добавлять к нему кофе вместо запланированного наоборот, и содержимое моей кружки теперь походило более на застрявший кусок внутренней стены моего временного жилища. Эти стены, прекрасно сочетавшиеся с терракотовыми вставками умело подобранной краски и редкими внезапными вставками голого кирпича неприлично высокого качества, были искусно разбавлены чёрно-древесной мебелью и слоновокостными выбоинами оконных рам. Совершенное, на мой взгляд, сочетание, совершенно не по моде времён постройки, так проницательно подобранное до раздражения безошибочным предком, которому не смотря на свою кончину до сих пор удавалось мелькать то тут, то там, всегда откликалось во мне лишь умиротворением и уютом. Но сегодня даже оно предательски на меня давило, давило нестерпимо и потому без малейшего намёка на завтрак я в два глотка прикончил свой едва ощутимый кофе и выскочил в чём было наружу, даже в набросках ещё не имея представления о своих планах.

35

Конечно мне полагалось тут же твёрдым шагом направиться во флигель для постановки твёрдой точки в своих догадках. Решительно двинуть, так скажем, сюжет, по основному вектору, и я сильно озлился на себя, устойчиво нащупав что сегодня я этого делать не стану. Наяву повторю ошибку всех моих произведений и всех героев моих произведений, бессмысленно и трусливо отстраняя развязку, преподнося обманутому читателю редчайшую скуку о трёх иждивенческих главах. Я вознамерился рассудить куда я всё-таки двигаюсь уже в пути, бесцельное начало которому положил отталкиваясь от дома старика в абсолютно противную сторону, на этот раз не просто лениво и нудно замедляя динамику происходящего, а малодушно и твёрдо избегая с ним встречи. Избежал я около полутора километра кружными, извилистыми холмистыми тропами, и только тогда смог придумать себе занятие, на которое мне любезнейше намекнул отражавший состояние моей нервной системы такыр под ногами. Мне нестерпимо был нужен валиум, и не какая-нибудь зыбкая таблетка - целый центнер, и центнер этот непременно сейчас сидел в своей университетской штаб-квартире, то ли над пробирками, то ли под мухой - не столь важно. Важно, что он наверняка сейчас там, а мне как никогда раньше нужна была хоть какая-нибудь константа. К тому же, хотя ему об этом не ведомо - с утра из за назойливого конспирологично настроенного парикмахера мы с ним определённо не договорили.

Своей неопределённостью я отчеканил настолько внушительный крюк, что по меньшей мере пять раз бы покрыл это расстояние самым обстоятельным шагом, и сильно обрадовался, обнаружив единственный во всё поселение аппарат скучающим, даже слегка уже запылившимся, а всё ж таки не смотря на это я хищно бросился с жадностью теребить неполноценный, лишённый двух пальцев циферблат, который в моём воспалённом сознании вот-вот должен был растаять. Услышав на том конце провода сонно-досадливый голос своего старого друга я наконец утратил нервозность и выдохнул запасённую спазмирующую грудь.

- Я ничего не покупаю и дел с богом не вожу, а потому отправляю его с вами, ну а вас куда подальше. Или вы по делу?

Его стандартная присказка - будто в университетскую лабораторию кто-то станет звонить за тем, чтобы продать кухонный комбайн или предложить новую библию. Поэтому - действительно смешно. По крайней мере первые два-три раза...

- Если господь создал землю по образу и подобию твоих шуток - плоскоземельщики возликуют. Это укуренное профундо, на котором и поскользнуться не грех... Дорогой мой друг - не представляешь, как я счастлив сейчас его слышать!

- Н-н-н-да-ааа... Ехал обрести покой, а в итоге потерял ориентацию - очень, кстати, в твоём духе. Ладно, давай-ка серьёзно: ты даже когда мы с женой тебе младшенькую впервые показывали таким растроганным не был. Ты здоров? Что там с твоими ностальгическими изысканиями, кстати? Как твой "Майн Кампф"?

- На здоровье не мне роптать, уж точно не к твоим рыхленьким телесам, дружище. Сны же - чрезвычайно плодовито. Плоды, понимаешь, приносят плоды, не поверишь наверное, но (и тут я поведал ему, по возможности избегая излишней мистификации этого необъяснимого процесса, суть конвертации яблок в нужную мне валюту, со всеми возможными подробностями, кроме... Кроме своих подозрений относительно происхождения этой внезапно облюбовавшей флигель семьи. Начни я об этом - Хуан наверняка повторит вопрос о здоровье, не забыв и своё "давай-ка серьёзно", и возможно будет и прав, поэтому оставлю пока свои домыслы при себе. И, как это часто бывает, когда незапланированно решаешь что-нибудь утаить, рассказ мой оборвался как-то неожиданно, нескладно, подозрительно, и образованная этим неказистым финалом пустота отразилась и в моей голове, очень мешая подобрать шпатлёвку к этой разговорной дыре). Ах, вот ещё насчёт неожиданных плодов: Матиаса помнишь, при котором весь рынок ощетинивался?

- Допустим, и что с ним?

- Я ему "Преступление и наказание" через отца подкинул, не слишком рассчитывая книгу эту вернуть. Думал пойдут страницы на самокрутки, а получил упрёк своему заскорузлому цинизму: в день отъезда наткнулся на Матиаса за сборкой ящиков своим недавним жертвам. Поговорили, я так понял он книгой проникся. Может быть немного переусердствовал... А от этого всё-таки не хуже. Почитаю за своё значительную победу! Ну, признайся, не ожидал?

В трубке молчали.

- Да что это ты? А где мои язвительные замечания, что я теперь этой вдохновляющей историей по ушам студентам три круга проеду? Или что ящики собирались единственно оттого, что ломать стало уж нечего? Где моя ложка дёгтя? Рука у тебя что ли дрогнула, когда завтрак свой в папиросу закручивал? Чего замолк-то?

- Сдаётся что кто-то из нас двоих в самом деле перекурил... Ты насчёт даты свидания ничего не путаешь, дед Тереза?

- Вот тут не поймаешь - помню как укрылился успехом своим и до автобуса добежал быстрее, чем разлагается твоя печень от грубого обращения

- Чёрт возьми...

Даже когда жена с детьми нагрянули к нему на работу в разгар одной из его "научных укуренций", регулярно и в то же время спонтанно проводимой им с не самыми одарёнными, "недалёкими умом, но не далёкими и по духу!" студентами, его голосу не удавалось в раз отрезветь на столько тональностей.

- Выходит, не путаешь - Задумчиво протянул Хуан - Ты скоро намерен возвращаться? Нам бы нужно поговорить, и дело на этот раз совсем не терпит.

- Может и скоро, но в моём деле такие подвижки - я тебе сроков не назову. В одном уверен - сейчас уезжать не с руки.

- Где ты остановился?

- Сто раз ведь рассказывал про этот дом.

- Я помню про дом, всё что можно и не слишком то и нужно уже про него наговорил. Где он? Радужных гор то в Аргентине хватает.

И что это он задумал? Я, конечно, всегда ему рад, вот только не теперь - теперь это моё дело, и такая навязчивая помощь будто бы подталкивала к его разрешению, будто устанавливала сроки, которые в таком вопросе совсем не кстати, и я неуклюже переменил тему:

- А что там те двое? - (Молчун и улыбака... И как я забыл, как не понял, о чём мне вполне ясно пытался сказать парикмахер. Внутри похолодало) - Молчун и улыбака - Севшим голосом я звучно оживил собственную настораживающую мысль - Отстали от тебя?

Всё нормально, и чёрт бы с ними. Где Ты?!

Этого я и боялся, поскольку надеялся на две предсказуемые в отношении Хуана, и этой самой предсказуемостью вполне меня успокоившие ветки: бахвальство героическим отказом этим злокозненным темнодеям, в котором колоссальный Хуан "и плевать на последствия" Карлос оставляет злодеев ни с чем, и возвеличившись так, что едва помещается в собственную лабораторию, вытесняет их к дьяволу. Либо снисходительная наставленческая помощь, при которой злодеи уже и вовсе не злодеи, а излишне предусмотрительные предприниматели, излишне заботящиеся о своих рабочих и не умевшие лишь заботу эту верно истолковать. Тут, слава господу, хитроумный Хуан вычислил их благородный порыв, обойдя все семантические преграды, и заботливо, по-отечески помог по-отечески ответственным господам позаботиться о своих работниках, и дальше - многие и многие оправдания и хрупкие доводы в качестве хлипких свай для этой теории.

Этого "всё нормально" в таком вопросе никак не могло случиться, и всё же... Хуан, дружище. Прости, что втянул тебя в это. Я ли втянул? Сейчас это не важно. Уже нет.

- Прости, тут я должен сам. Мы обязательно поговорим позже, а сейчас...

- Не вздумай!

- А сейчас мне пора.

Твёрдо ответил я и твёрдо положил вибрирующую от скрываемого напряжения трубку. Втянул... куда? Что здесь вообще происходит?

36

Всё когда-нибудь бывает впервые: впервые осознаёшь, перестилая свою изрядно измятую натруженную кровать, что для семьи уже поздновато. Впервые, дочитав до явки к редактору собственный труд, неожиданно понимаешь, что это лишь собранный из старых твоих работ принаряженный и ладно скроенный Франкенштейн, и нового слова тебе уже, кажется, не произнести в своей стезе.

Сегодня впервые разговор с Хуаном не развеял тревоги, не внёс ясности и не дал, пускай и самого худого, плана, а лишь окончательно спутал все карты, похоронив под разнузданной колодой останки здравого смысла.

Отягощённый новыми подозрениями вкупе с уже имевшейся до звонка ношей я грузно двигался в сторону дома, на ходу пытаясь упорядочить эти обстоятельства, в надежде что нести их станет хоть чуточку удобнее.

Предположим, старик разыскал меня (своими силами, всевозможными связями своего благодетеля-филантропа, моссадом, чёрт его знает какими коврижками вовлечённым). Если моссадом - выходит они добрались до Хуана, это объясняет его "всё-нормальность", за которую в таком случае его невозможно винить. Это НЕ объясняет: почему старик был уже здесь, когда я приехал. Не объясняет, как он нашёл меня, если Хуан не знает куда именно я поехал, и тем более отчего так настойчиво пытался сейчас это выяснить. Это тем более не объясняет, для чего Хуан мне об этом моссадском визите в его святая святых рассказал в день отъезда, да ещё в такой туманной формулировке. Неуклюжее проявление совести? Какой, к чертям, совести, если он не знает где я, если старик меня уже поджидал, стало быть - разыскал задолго до этого допроса и без Их помощи... Сам ли, через потомка легендарного предка - главное, что отдельно. Тогда моссад меня (Хуаном, парикмахером или большой еврейской грибницей) всё ещё ищет. А на кой чёрт я моссаду без старика, если отдельно. Отдельно. Отдельная сюжетная линия. Две отдельных моссад-и-старик сюжетных линий. Вот вам ещё одна - ваш покорный слуга всё ж таки свихнулся на старости лет, видит или(и) думает то, чего нет. Пожалуйста - три сюжетные линии. Ну и одной - ни видимого начала, ни закреплённого финалом конца, и бог знает сколько возможных ещё разветвлений на уйму гипотетических нитей, и ещё эти яблоки... При таком раскладе от малейшего дуновения мысли все эти нити разом запутаются, переплетутся, сплотятся в необратимый клубок, в котором увязну я сам без малейшей возможности выпутаться, не то что распутать...

Вот и дом - прямым путём ужасно быстро всё-таки... Резкий и возмутительный запах. Знакомый и не знакомый одновременно. Старуха монументально расселась возле недавнего моего костровища и что-то перебирает руками. Только её сейчас не хватало. Конечно - только удумал скрыться - заметила, и как водится, несвойственно ей, но свойственно неудачливой ситуации, жестом пригласила присесть. Я даже способен был плюнуть сегодня на вежливость, и на старуху, и убраться скорее в свой дом, а всё же вспомнил посетившую меня твёрдую несгибаемую решимость это "своё дело" покончить.

В рыхлых и вязких мыслях и домыслах я буквально тонул, и если не быть теперь твёрдым хотя бы в намерениях - непременно провалишься под землю, а туда мне рано - и я пошёл, неожиданно уверенной походкой под её непривычно спокойным теперь и холодным взглядом.

37

В этом бесстрастном ожидании, в бесформенной накидке, возле бессмысленно распластавшегося в солнечных лучах холодного костровища старуха выглядела как-то особенно потусторонне. Она чуть прищурила свои маленькие пронзительные глазки, похоже не с тем, чтобы транслировать какую-нибудь эмоцию, а попросту сфокусировать зрение. Солнце назойливо напекало, и в паре шагов незримая птица поперхнулась собственным пением.

- Вы очень кстати, присаживайтесь. А то начали мы с вами не с той ноги.

- Как генетика с психологией?

Начинал я прощупывать почву.

- Верно, и вторая так и не выправила походки, так что давайте сначала. Вчера я была измотана переездом. Ну, чего стесняетесь? Вы уж дыру в моей сумке прогрызли. У меня там как раз есть нам хлеб - преломить.

- Я и в самом деле сегодня к еде не притрагивался. Но я больше из интереса - хамон, верно? И в нём что-то, что так бестактно от меня ускользает. Бадьян?

- Садитесь уже - утолите и голод, и любопытство. Я их делала то для мужа, да мы повздорили утром - вот и утащила с собой, сама не знаю к чему. Эко вы втянулись...

- Уж очень вкусно изготовили - Виновато и влажно прожамкал я в оправдание - Как будто бы кумин, или орегано?

- Ну, не без них, но кого этим сейчас удивишь - Здесь она с нескрываемым самодовольством оскалилась и вкрадчиво в меня заглянула - Я его после омовения - сразу в едва размоченный лист пуэра оберну, и немного падуба той же кондиции. Такая простая нота - и такая сложная партитура на выходе. Пользуйтесь на здоровье. И с пуэром не мелочитесь - на нём все мажоры, а падуб я больше для табачных оттенков. Врач ужаснулся лёгкими пару лет назад и настрого запретил курить, ну а мне что делать?

- Нет худа без добра. Вон какой вкус теперь вывели - я в жизни бы не додумался.

- Какое тут добро... Вы, наверное, не из курящих. И уж точно не из принуждённо бросающих, так?

- Так, однако сигару одну захватил. У меня к ней особое дело было, а теперь...

- А теперь заприте её на три замка и спрячьте как следует.

Я понял, что речь тут скорее не про материальное воплощение этого просушенного листоворота, а про сам столь беспокойный для преспокойной старухи образ, чуть не сделавший её упокоенной. И я запер и спрятал.

- Муж говорит, вы здесь от суеты скрываетесь?

- Ищу покой, распутываю нити.

Не знаю, к чему я про нити, как-то само вырвалось.

- И я за тем, только вот я их сплетаю. Вот и увидим, чей путь короче - Усмехнулась старуха - Покой, как будто бы только здесь и остался. В муравейниках опять все с ума посходили, хотя чего от них ждать - при такой царице... По мне - так лучше бы вовсе без них.

- Так вы из FORA? - Попытался пошутить я.

- Я из тех, кто сыт по горло беснованием к чёрту не нужных и до черта на себя взявших.

- Я и сам об этом думал. По мне, чтобы изжив власть законодательную мир не стал тундрой, где жрать настолько нечего что все только и думают кого бы сожрать, тут ведь всё равно необходима полиция, верно? Допустим, во избежание становления полиции тем, чем она в основном и становится, это будет полиция движимая религией и только религией, поскольку другой закон много проще и соблазнительнее обойти. Только вот управление такой структурой, чтобы она не заблудилась и не буйствовала в своей фанатичности, никак нельзя доверить лицу единственно такого же стержня. Тут нужен незаурядный интеллект и трезвый расчётливый ум, а со-существование этих качеств с глубокой религиозной убеждённостью само по себе является парадоксом. Вот здесь всё и терпит крах.

- Это действительно терпит крах, только за эту фантазию мир заплатил столько, сколько представить было не по силам. Да и не ваша это фантазия - вы только пару верхних ступеней в иерархии срезали.

- Я вовсе не это имел в виду - обиженно оправдался я, досадуя скорее не на то, как она за уши притянула мою идею к той катастрофе, а тому, насколько удачно притянутая с её уст идея становилась в пазы - Не было там религии! И не ту убеждённость я предполагал.

- Думаю они, по-своему, тоже... У вас очень... ну, детское что ли, для ваших лет представление о религии, будто там все, разодевшись в белые рясы то руки друг-дружке протягивают, то щёки подставляют. То, во что веришь, вопреки своей природе, логике, да и самому здравому смыслу. Чего так боишься ослушаться, что позволяешь этому полностью перекроить себя самое. Что выше тебя настолько, что тебя начального делает таким теперь низким и незначительным - вот, где религия. А не эти ваши взаимные возлюбления безо всякого смысла.

- А может, в отсутствии смысла весь их смысл и есть?

- Нет. Ни в слепой бессмысленности, ни в самих возлюблениях всем и каждому, уж поверьте - по ту сторону смысла куда больше.

По какую ещё сторону?..

- Ну, ладно, разгорячилась - давайте каждый при своём, и покончим. А вы я вижу доели и утомились немного. Придите-ка завтра к нам на ужин - нам есть что рассудить.

Я кивнул, и, помнится, принял тогда это "рассудить" за нескладный гибрид "обсудить" и "порассуждать", поскольку сам такими избыточно плодоносил.

Помню ещё досадовал на себя, что меня так легко сбили с толку и вместо выяснения происхождения старухи случилось выставление меня дураком, в котором всё их семейство, выходит, преуспевало. И в то же время я был рад этим утешительным приглашением. Там будут все. И там всё разрешится. Старуха проводила меня своей бесстрастной бухгалтерской улыбкой - видно у нас обоих всё в той или иной мере сошлось - а всё ж таки у меня осталось несомненное впечатление что хлеб преломил я один. В горле пересохло. Нетерпимо хотелось спать.

38

Четвёртое яблоко, начавшееся пресной бесцветностью мякоти, быстро и густо обволакивалось красной, гнетущей и плотнейшей кожурой, без продыху окутавшей и меня самого к моему пробуждению.

В школьные - и особенно - в самые ранние школьные годы, лёгкая болезнь, без всех этих булькающих тягучих банок, прескверных "детских глинтвейнов", где без того неприятное перегретое молоко с переслащённым мёдом сдабривают тошнотворным ошпаренным луком, сама по себе есть настоящий подарок. Уже много позже, с появлением уверенной щетины на щеках, острой и колющей, и по всем свойствам с нею сходной нехваткой денег, такая болезнь и становится нежелательным, вынужденным и назойливым спутником, от которого всё норовишь избавиться. Иными словами - младшая "вовсе вам не помешает" сестрёнка, навязанная родителями к вашим дворовым, несомненно взрослым шестилетним забавам. Были конечно и редко-занудные исключения - все из отличников, которые возвращаясь с таких судьбой ниспосланных отпусков во всеуслышанье досадовали за пропущенный материал и всё рвались наверстать... Мы с Гансом сначала почитали таких за лжецов со смешными потугами выслужиться, но быстро исправились. Не было там никакой лжи - желание выслужиться было абсолютно искреннее, и мы тут же переписали их всех в разряд неудачливых будущих карьеристов, уже отчего-то догадываясь, что стремление будет обратно-пропорционально результату.

Я это всё к чему: есть в таких болезнях всё-таки кое-какое волшебство, раскусив которое мы с Гансом с хищною жадностью стали пользовать. На первых порах ты с вымученной кислой рожей и томным голосом отпрашиваешься с уроков, но быстро осознаёшь под строгим и скучным взглядом родителей несостоятельность такого типа "болезней", подкреплённых единственно жалобами преувеличенно-погибающим голосом. Да они и недолговечны, такие отпуска - уже на следующий день твои доводы теряют вес, а родители, бьюсь об заклад и сами такими делишками промышлявшие в детстве, теряют терпение, и выставляют тебя - жалкого жалующегося актёришку, в школу.

Потом ты, поднаторевший в таких делах и наученный горьким опытом, начинаешь неистово симулировать неизменно сухой (а ты попробуй-ка изобразить влажный) кашель, который больше чем на простуду походит на аллергию на собственных родителей, ибо проявляется только с их появлением поблизости, и появляется слишком уж пунктуально.

Тогда, чувствуя что и эта ветвь, на которую ты уселся своей хитрой задницей, стремительно иссыхает, ты выдумываешь новые трюки, и твой градусник начинает частенько навещать кафельную печь - и вот со своим сухим кашлем, горячим градусником и холодным расчётом ты уже настоящий, искуснейший и неуловимый мошенник. И не тут-то было: руки матери, которые измеряют соответствие твоего лба ртутному столбику начинают что-то подозревать, и становятся вдруг такими заботливыми, что не покидают вас с градусником во всё измерение температуры.

Вновь легенда трещит по швам, в отчаянии ты начинаешь подумывать, что неплохо бы сейчас и вправду заболеть и... заболеваешь. Никаких зимних прогулок в летней одежде, никакого поедания снега и глубоких ротовых вдохов морозного воздуха. Заболеваешь - и всё тут.

Удивительно, с одной стороны. А с другой - вечная присказка врачей, что позитивный настрой на выздоровление - и пол дела сделано. Ничем, впрочем, не подтверждённая, но вот позитивный настрой на заболевание - он работает как часы.

Высмотрев эту необъяснимую взаимосвязь, окрылившись такой внезапной бесценной находкой, мы с Гансом сразу же напоролись на классическую ошибку опьянённого внезапным успехом дурня - стали наглеть, посчитав себя новаторами, никто мол так чисто не смог бы сработать дельце. Снова, и снова, и снова заболевали мы с интервалами, завидными и для бобслейной двойки, вдвоём сражаясь с этой приворожённой болезнью любимыми книгами, обсуждением Гансовых наук в моей шутливой ребяческой обработке, всё это в призрачном невесомом кружении кодеинового сиропа от кашля, вскоре совершенно справедливо, и всё же с некоторым хвастливым, довольным оттенком, искоренённого Лигой Наций. Воспоминания, воспоминания... К делу.

Волшебство это, как оказалось, было ровесником появления первых школ со строгим регламентированным расписанием, это довольно доходчиво донёс до меня отец в очередном "серьёзном разговоре" по поводу наших участившихся синхронных заболеваний:

- Вдвоём с другом, оно конечно, много чего сподручнее, приятель. Но вот с такой частой и регулярной напастью, как мы видим, такая метода не работает. Дело серьёзное, да-сссс, и подойдём мы к нему в другой раз со всею серьёзностью. Книжки да весёленькие беседы себя скомпрометировали - будешь теперь с болезнью один на один, в медитативной тишине и свободе пустой своей комнаты без всяких книг да игрушек бороться, и думаю мигом её одолеешь. Как тебе?

Отец был большим умельцем и во всякого рода туманных намёках, но они были всё больше для матери, особенно пред большими сюрпризами, да для плутовавших в карты коллег, а мне он давал очевидную, в силу возраста, фору.

Потому мы с Гансом стали болеть отдельно во временном и пространственном смысле. По согласованию. А ещё реже - это значительно снизило интерес отца к частоте моих болезней, интерес непосвящённых завистников к завидно часто болевшему Гансу, да и наш интерес к самим болезням, проводимым порознь, заметно упал.

Инге всё так же восхищала нас своей недоступной, непостижимой и отвлечённой одарённостью, своей ленивой отрешённостью и такой непринуждённой замкнутостью, ничуть её не тяготившей. Однако мы с гансом настолько терялись заговорить с ней, что даже перестали обсуждать это, рассматривая кучу беспроигрышных, но как водится, лишь в нашем собственном воображении, вариантов, отчего попытки напасть на неё совместными силами стали невозможны. Сам я не заговаривал с ней, потому что знал - это расстроит Ганса, а может и нашу с ним дружбу. По крайней мере так я с собой каждый раз объяснялся. Ганс же не заговаривал по своему крайнему неумению вообще с кем-либо кроме меня заговаривать. Представьте моё изумление, когда, вернувшись из очередной своей самостоятельной болезни, я застал их вдвоём за нашей с ним партой. Он увлечённо рассказывал ей что-то о глубоководных членистоногих, а она довольно рассеяно, но с прекрасной и незнакомой мне до этого дня улыбкой без тени насмешки или презрения, слушала. Счастью моему не было предела. Счастью и гордости за Ганса, за его отвагу, которой требовалось куда больше, чем для нашего с ним кострового предприятия, и счастья, что Инге теперь стала ближе. Так близко, как я со своим лечебным-и-кое-что-ещё сиропом даже представить себе не мог. Счастью, если уж быть до конца откровенным, в пропорции один к четырём.

Инге при ближайшем рассмотрении оказалась в каком-то смысле женской версией Ганса: оказалось её очень интересуют - а может быть даже интересуют только науки, от вполне ещё объяснимой биологии до совсем уже пресной для меня инженерии и даже каких-то невидимых глазу частот и волн, в которых, к моему удивлению, путался даже Ганс, стиснуто это скрывая. Словом - всё точное, и чем точнее - тем лучше, будто бы единственно на монументальной незыблемости того, что ей известно наверняка и держится её хрупкий, и словно некрепко свинченный скелет. Точность и так сказать неподвижность накопленных знаний была для неё даже важнее их объёма, колоссального, звучным эхом жалоб её отца об очередной стоптанной до библиотеки пары сапог, объёма, из которого и в самой незаурядной жизни едва ли применишь и сотую часть. Всё это интересовало её до одержимости, даже при гарантии абсолютной своей ненужности и неприменимости, просто лицо её этого интереса совсем не умело выразить - это она пояснила сразу, когда Ганс спросил не утомляют ли её океанические глубины. Меня мысли об этих глубинах тогда, и до сих пор даже успокаивают, а её, как она призналась, успокаивает весь её непомерный интеллектуальный багаж. Мы с Гансом тогда этого не поняли, но справляться не стали ни с ней, ни друг с другом, вообще ведя себя с ней деликатнее чем с домиком о тысячи спичках, опасаясь малейшего дуновения, и почти всё за это дуновение почитая.

А вот такие зыбкие, субъективные и не всегда понятные вещи как саркастирующая сатира, разные метафоры и оксюмороны (а оксюмороны особенно), которыми я недурно тогда владел и которыми исключительно я превосходил Ганса, вводили её в некий ступор, апатию, а то и вовсе вызывали тревогу. Словом всё, связанное с эмоциями и неделовым человеческим контактом было ей неприятно до скуки, и вот эту скуку то она выражала вполне ясно, когда в нашей новоиспечённой троице я принимался вести диалог, и всё таки, насколько это ей было возможно, она всё понимала и совершенно никакой неприязни, а скорее даже симпатию (очень хорошо, что озвучила - сам бы я в жизни не дошёл) ко мне испытывала.

Проблемы начались оттого, что эту самую скуку к моим репликам начал проявлять и Ганс в её присутствии, и скука эта имела напротив какой-то озлобленный, нетерпеливый окрас, хотя и исчезала на первых порах при малейшем отдалении Инге. Я не до конца понимал, к чему эту внезапную раздражённую злобу отнести - волновался ли он за новую нашу подругу? За её спокойствие? Или Ганса волновало только само её наличие, и боялся он только её от себя отдалить? Всё больше и больше теперь он напоминал мне того замкнутого и диковатого Ганса, каким он мне встретился, с его недоверчивым скованным взглядом, толстым сухим гербарием и этим категоричным эгоистическим желанием обладать... "Я первый увидел". Её он тоже увидел первый - возможно, дело было именно в этом.

Ну, так или иначе, недостатком ли эрудиции или стараниями Ганса, я мало по малу становился праздно и неказисто болтавшимся где-то сбоку третьим колесом, лишь на редкой кочке едва задевая землю. Мы по-прежнему делили с ним парту, но теперь с нарастающим, уже почти осязаемым напряжением, с коим делили Её внимание в наших нескладных тройных переменах. Он бы охотно переменил своё место, разделив его с Инге, но в то время подобная рокировка от лучшего друга, и уж тем более к девочке, вызвала бы немало пересудов и любопытных вопросов. Не то что они его волновали, однако лишнего шума он категорически не любил. Лишней огласки. Он значительно преуспел, и даже возобновил свои "парные заболевания" с новым уже подельником, и теперь оба они - Инге - без задней мысли, он - получая от этого явственное неприкрытое удовольствие, оставляли меня одного, с неуместимой в тело восьмилетнего мальчика пустотой, в которой плодовито зрела обида и планы как бы вернуть всё на своё место. И, к бесспорной удаче для этих планов - в саду Ганса зрело и кое-что ещё.

Яблоко. То самое, которое заманив нас на первый год было бесчестно склёвано птицами, а на второй не явилось вовсе, на этот раз лишь значительно припозднилось, и теперь дразнило раннюю октябрьскую изморозь своим по-летнему ярким зелёным блеском, судя по всему им же вводя в ступор злоумышленных птиц. И хотя наша дружба начинала уже с тихим, как Ганс и любил, треском расходиться по швам - к стадии клятвопреступлений мы ещё не приблизились. Клятва есть клятва, и за этим клятвенным поеданием яблока я твёрдо решил расставить все точки.

39

Пасмурно, и тошнит. Тошнит телесно и умственно. Окна на верхнем этаже - всё преимущественно белые безжизненные квадраты, а небо - сплошным беспросветным настилом. Изолировавшись до самого ужина от этой наружной пустоты, вполне пресыщенный пустотой внутренней, я бесцельно патрулировал дом, находя некоторое успокоение в излюбленном сочетании цветов и предметов, старательно обходя взглядом столь бестактно вторгшееся в обстановку, да и во всю мою жизнь, яблоко.

Блуждал я скорее даже не по особняку, а по собственным мыслям, на каждой развилке натыкаясь на русско-сказочный камень, где вместо путевых указателей была ровная матовая пустота, лучше любой надписи говорящая, что ничего хорошего тебя там не ждёт, и единственный путь, о котором знать следует, коим и стоит пойти - обратный. Впервые с начала всей этой истории я осознал, что заманчивая река моих воспоминаний скрывает далеко не пологое дно, а течения её совсем даже непредсказуемы.

Я и вчера не ждал от этого ужина кремового торта и радостных долгожданных объятий с неизбежно следующим "О-хо-хо. А-ха-ха. А ты помнишь?!". Нет... Теперь я лишь надеялся, и убеждал себя безнадежной надеждой, с отчаянием заядлого игрока на проигравшую команду, что всё это - случай. Подсчитывал, сколько на свете семей о трёх людях с немецким акцентом, сколько будут смотреться таинственно в этих горах и извечно пустующем доме - и выходило не так уж и мало. Однако, кое на что я наткнулся. Кое-что, о чём говорить, и тем более думать пока было рано, и даже нельзя, не получив к тому подкрепления. Кое-что, что неизбежно сегодня прояснится вечером, если опасения мои не беспочвенны, или же ночью, если мои подсчёты семей оказались верны.

Помните, как в детстве ежели необратимо и сильно провинился, а родители возвращаются только далёким вечером - всеми силами пытаешься приблизить собственное наказание, готовый даже бежать за ним хоть бы к отцу на работу, лишь бы скорее, потому как вот это самое ожидание во сто крат хуже всего, что бы тебе ни готовили в развязке. Вот и для меня, уже подкравшемуся к пятому десятку, следующие пять часов были сопоставимы тягучестью со всею прожитой жизнью. Но вот наконец и хмурое гнетущее небо этого паршивого дня созрело для кое-какой пользы, приблизив сумерки куда скорее положенного, и коль скоро время этого ужина оговорено не было, да и вообще понятие времени для людей в такой обстановке особого значения не имеет - я начистил свои светские, сам не знаю к чему прихваченные мною в поездку, туфли, взял на сегодня заместо своего матёрого рубища ладный пиджак, с моего последнего визита к Хуану ожидавший своего часа, поправился и пошёл проявлять вежливость.

Безветрие. Бесцветность. В этой нейтральной подвешенной тишине, из которой каким-то образом выпроводили даже насекомых, постройка больше всего походила на театральную декорацию, уже покинутую монтировщиками, ещё не тронутую актёрами, и в своей изрядной изношенности всё равно смотрелась нетронутой. Куда-то исчезли даже кучи земли и гнилых досок у входа, и исчезли они так, будто бы их и не было вовсе. Я, наверное, сейчас запросто убедил бы себя что всё это - и старик, и хамон, и приглашение мне попросту причудились и с облегчением безо всяких дальнейших подробностей уехал, но такую фантазию разбивал еле мерцающий в окнах первого этажа свечной свет. Поторопились же они с переездом, когда и тока ещё в дом провести не успели. Ну да ладно - я постучал, и нисколько не удивившись встретившему меня молчанию, не прождав и десяти секунд, вошёл внутрь.

40

Теперь, когда я достаточно уже отошёл, я всё никак не могу понять: к чему они расставили посуду? Наверняка это была его идея - Ганс никогда не умел произвести впечатления и не питал тяги к чему бы то ни было театральному. И как должно, когда в пожилом уже возрасте вдруг решаешь проявить себя в чём-нибудь новом - вышло у него неказисто.

У входа меня с пола приветствовал жутко тусклый свет насквозь закопчённой керосиновой лампы. Его едва хватило бы, чтобы разуться, но здесь это было совсем ни к чему: ветхие прогнившие доски, выносимые стариком накануне вновь стали полом, и ступить на него босою ногой означало ни что иное, как ступить прямиком в столбняк. Выходит, лампа была заботливо выставлена лишь для того, чтобы при входе я эту самую лампу случайно не сбил, так как больше сбивать тут абсолютно нечего: землистый пол, оборванные стены, запах дождевой сырости и древесной гнили - и ничего больше. С вашего позволения - прихожая, была преддверием к четырём с распахнутыми дверями комнатам, и лишь из дальней по левой стороне нервно сочился зловещий, брыкающийся пригласительный свет. Перед моими глазами слишком уж явственно возник тот краснощёкий, с лёгким поросячьим налётом, полицай, и всё с той же самодовольной улыбкой взглядом окинул помещение и продекламировал:

- Они живут как свиньи! Они и есть - свиньи! Нам этого не надо. Беги.

Теперь я мог ему возразить и медленно, с осторожностью прошёл в светящуюся комнату. На дальней от входа стороне короткого, крепко сбитого чёрно-древесного стола были с болезненной аккуратностью выставлены три пустые поблёскивающие тарелки, заручившиеся поддержкой отполированных вилок и ножей, нелепейшим образом контрастирующих с вековым слоем пыли на столешнице. Соответственно тарелкам сидели: Ганс, и по обе руки от него - старик и старуха. Для меня же пустующего начищенного сервиза приготовлено не было: заместо него на другом конце стола на ветхой красной, и бьюсь об заклад рукотворной салфетке лежало вторящее погоде пустое бесцветное яблоко.

Справа старуха смотрела своей дежурной устало-удовлетворённой улыбкой и совсем к ней неподходящими испепеляющими ненавидящими глазами. Старик сочувствующей печалью силился повторить призыв молочного нациста, но это "беги" всё никак не могло обернуться во звук, вращаясь на беспомощно шевелящихся губах. Ганс без какого-либо оттенка посмотрел на меня и сказал:

- Я знаю, ты его хочешь.

Меня вырвало. Ужин, очевидно, не задался. Неуместная шутка. Очень мешает передать моё смятение, но диктофон не перепишешь - оставим. Не помня себя, оттого что наконец себя вспомнил, я выскочил по странно пружинистому ветхому полу на улицу и бежал с такой скоростью, на которую едва был способен последние лет пятнадцать. Я знал, что они за мною не гонятся. Они даже не шевельнулись, не издали ни единого звука - всё так же сидели у себя за столом как... декорации. И даже полная в этом уверенность не позволяла мне сбавить темп.

Все люди ведут себя по-разному, столкнувшись с действительно серьёзной проблемой: кто-то стремительно от неё улепётывает, а я - вот этот кто-то и есть. Ну его к чёрту! Я собираю вещички. Собираю торопясь, весьма многие из них упуская, и особенно старательно упускаю осуждающее меня с высоты полки яблоко, с намерением вернуть всё забытое позже. Значительно позже, через смотрителя дома, которого я хотя и видел всего однажды, но было в нём некое явное указание, что в просьбе он не откажет. А если вместо смотрителя теперь в самом деле старик - можно не возвращать вовсе - я ведь раньше вполне себе неплохо обходился и без вещей, которые взял в эту поездку, а главное - прекрасно жил без вещей, в этой поездке приобретённых.

В таких мыслях я и оказался в центре совсем уже потемневшей деревни, намереваясь сейчас же уехать, не дожидаясь автобуса, хотя бы и в соседнюю деревню, главное - как можно скорее. Отыщу того водителя, или какого-нибудь другого, предложу столько, чтобы не раздумывал и поздним часом не отпирался. А захватил ли я то, чем предлагать буду? Захватил. Это хорошо. Не хорошо - то, что я сперва по привычке потянулся в правый карман пиджака, и нащупал предательски притаившуюся сигару, которой я, удостоверившись в эффективности яблок, вознамерился отпраздновать свою над воспоминаниями и зарождающимся психозом победу. Ну, и куда мне теперь её применить?! Просто выбросить - не поднималась рука, голос Хуана сразу же начинал в голове расхваливать её редкость и бесчисленные достоинства. Вернуть столь дорожащему ею хозяину рука не поднималась тем более. Да ещё эта пожилая, судя по акценту - английская парочка, глазами самого бестолкового в косяке окуня изучающая окрестность в тщетных попытках понять, что они здесь делают, зачем приехали. Праздность. Бессмыслица. Раздражает. Я-то знаю, зачем я здесь, к чему приехал. Я по делу, и я его закончу, и сигару я выкурю как планировал. Выходит, это не малодушный побег - это необходимая при такой оглушающей панике передышка, чтобы собраться с мыслями (ну чёрт с ним - собраться с духом) и довести дело до конца. Такой финал мне нравился куда больше и тяжело, и одновременно облегчённо вздохнув, я вновь закинул на себя свой отборный багаж и побрёл по собственным свежим следам к дому.

41

Я не стал ни собирать оставшиеся вещи - всё же сейчас было не до них, ни разбирать уже собранные - всё же я здесь ненадолго. И никакого сегодня чаю - сегодня мы с яблоком один на один. Я забросил в камин дров достаточно, чтобы не нарушать челночным отопительным бегом своего отхода ко сну, но на случай, если такой отход всё же затянется - положил и немалую гору дров к самому камину. Торжественно развёл огонь, торжественно отобрал у алтаря это последнее выдержанное, почти что венозной крови цвета, яблоко, торжественно и вдумчиво его съел переглядываясь с огнём и сомкнул веки. Пережил я сегодня сильнейшие потрясения, после которых мне нестерпимо хотелось спать, а всё ж таки совершенно не засыпалось, даже при полностью уже онемевшем теле разум что-то бередило. Я понял, что именно, когда запах горящего дерева окончательно вытеснил мирт и прозрачный воздух здешних гор, и как только открыл глаза их тут же вновь заслонили выеденные дымом слёзы. Дым, скрываясь от носа открытыми окнами, уже изрядно заполнил комнату, пользуясь моими беспечно закрытыми глазами. Кажется, в попыхах устраивая себе бегство я, не закрыв ни одного окна для чего-то задвинул заслонку. Не думаю, что мне бы во сне довелось угореть, но вот глупость бы вышла. На удивление знакомым с моей дотошностью коллегам, на горькую усмешку Хуану, который один знал настигавшую меня в крайнем смятении рассеянность. На радость этой зловещей, мстительной семье по соседству... На радость... Глупо конечно, но... Но что, если заслонку всё же задвинул не я? Вернулся я быстро, а всё же не было меня достаточно. Достаточно, на случай если одна из декораций всё же пришла в движение, оказалась живой, как это любят в немецких операх, и исполнила свою партию. Маловероятно, и всё же - не невозможно. Но теперь то я не отступлюсь. И не дамся. Я открыл дымоход, открыл все окна и скрутил все возможные в доме лампочки. Изгнав задымление, я решил что хватит мне на сегодня камина. Дождался, когда догорит партия, затушил кочергой тлеющий уголь, запер все возможные окна, а у всех необходимых для освежения дома и у обеих дверей разбил лампочки, звонким треском встретящие незваного гостя, не желавшего своим подлым умыслом беспокоить мой сон, если гость этот всё же объявится. Не помню, где этот фокус высмотрел, наверняка в каком-нибудь никудышном кино. А всё-таки фокус-то очень кстати и очень разумный - выходит, не такое уж никудышное. Остатки гари развеял ветер, остатки беспокойства - битое стекло вместо коврика, и меня наконец угасил сон, напоминавший при таком истощении скорее необычайно длительный обморок.

42

В каждой судьбоносной истории обязательно имеют место знамения, которые если и не проявились сразу - непременно объявятся позже петлистыми тропами памяти. В тот день эту роль взял на себя один всем известный старик. Не знаю, где точно он жил, да и был ли у него вообще дом, также невозможно было сказать сколько ему на самом деле лет, поскольку каждый человек в нашем городе, независимо от места своего обитания и возраста непременно хоть раз в жизни с ним сталкивался, а столкнувшись - все, даже древнейший мой прадед, находили его значительно старше.

Старик был тонкий, острый и абсолютно безумный. Он совершенно не обращал внимания на такие мелочи как, допустим, добрить себе левую щёку или же вытряхнуть из трубки табак перед повторной забивкой, и этим своим пренебрежением он удачно экономил бдительность для подмечания действительно важных вещей. Многие из тех, кто поймал его взгляд, удостаивались его совета или замечания, всегда непрошенного, и неизменно пугающе точного.

В тот день я как раз шёл к Гансу на перемирие, и поскольку теперь в его доме я бывал крайне редко - о спелости яблока я мог только догадываться. Впрочем, никакой разницы - если яблоко будет незрелым и кислым - выйдет в тон заготовленной мною беседе. Откладывать этот разговор было совсем уже невозможно. Уже на подходе к дому Ганса вдали мелькнул измятый и длинный силуэт старика, и, как я сразу почувствовал, взгляд его тут же меня уловил и направился навстречу.

- Они там, в саду. А тебя не взяли...

С долгими, наполненными ехидной грустью паузами изрёк старик, и я тогда уже знал, что он не ошибся, а верить всё-таки не хотел. Я теперь понимаю, что ролью знамения этот небрежный оракул в тот день не стал ограничиваться, взяв на себя главный аккорд, решив судьбу по меньшей мере четырёх, с моим приездом в этот дом, человек. Именно его подсказка и побудила меня вновь пренебречь дверью и не обозначая своего появления прокрасться в сад, увидев то, что в сущности и стало толчком к моему сорокалетнему забвению. Постучи я в тот день, как планировал - наверняка дверь открыл бы кто-нибудь из его родителей, так неохотно и неумело выдумывающих Гансу, с его подачи, дела и недуги во избежание моей аудиенции. Может быть он бы и сам удостоил, позже сославшись на гнилое обморожение, птиц или родительскую забывчивость. Стук мог бы и вовсе разбиться о лживую тишину дома - в любом случае он не открыл бы мне той, переплетённой терновыми ветвями, картины, где Инге и Ганс, укрывшись шерстяными шинелями от холода и огороженным садом от посторонних глаз тепло смеялись, перебрасывались известными им одним во всей школе, и им одним во всей школе занятными фактами о всевозможных небесных телах, перебрасывая друг-дружке, поочерёдно откусывая(даже ведь не разрезали - да какая теперь уже разница) то самое яблоко, для меня бывшее последней нитью, на которой держалась наша с Гансом привязанность. Теперь они её весело и поочерёдно перегрызали. Я пытался их оправдать, но любые мои выдумки не выдерживали критики откровенно оголённой яблони и очевидной неказистости фрукта, который даже самым худым фермером не бы выставлен на продажу.

Ганс не любил огласки. Ещё более - не любил скандалов. У меня всё равно не было при себе нужных слов и никакого желания здесь оставаться, и тем же незримым и бесшумным путём я оставил сад, оставил печально дежурившего возле калитки старика, и бессмысленно побрёл, ни о чём стараясь не думать, всецело передав себя прихоти собственных ног, которые отчего-то предпочли знакомой прямой к моему дому дороге кружной запрещённый мне путь, сыграв этим свою трагическую роль.

Ближе к центру дорога выходила на узкую дымную улицу, порицаемую настрого моим отцом, но всей душой полюбившуюся нижайшим кругам исполнительной власти несколькими грязными единодушными кабаками, с неизменно полнотелыми и глубоко патриотичными официантками, в глубине своего патриотизма готовые во имя оного отдать себя всей своей полнотелостью.

Слёзы обидной и немощной злости наворачивались на глаза, некоторые уже неприятно кололи щёки морозным воздухом, и через них город становился мутным, стеклянным, и своими мерцающими приветственными кабачными огнями очень напоминал гирлянду в формалиновой банке. И, как водится в таких банках, вскоре я наткнулся на плоть. Плоть заговорила знакомым залихватским голосом, бравым, но от вымачивания в пиве уже не столь отчётливым и твёрдым:

- Эй, парень! Вот так встреча!

Прошлую нашу встречу он доверительно ко мне склонился и был гладко выбрит, оттого я не сразу узнал его, но ещё более задранный из за верхнего ракурса нос, раскрасневшиеся пивом и морозцем щёки и жёсткая светлая щетина ярко подчёркивали его поросячьи черты, и ассоциации взяли своё.

- Кто это тебя так обидел? Ну, спрячь слёзы - не по-нашему это! А хочешь, мы с парнями его сейчас же проучим? Бьюсь об заклад, это будет какая-нибудь жидовская сволочь - у меня нюх на такие вещи имеется.

И он был.

43

Тут я заставил себя проснуться. Именно - заставил. Как бы это лучше объяснить...

Несколько лет назад мне случилось изрядно помотаться по свету, и за новые впечатления я сполна заплатил разнузданным врвань режимом, и организм в скачке по классикам часовых поясов наотрез отказывался засыпать. Тогда-то я и наткнулся на одного наичернейшего древнего индуса с его одурманивающей травяной лавочкой.

Энтанда боб. При своей до жути отталкивающей наружности - напоминает вырванный и подвешенный к дереву человеческий позвоночник - он, как и уйма других растений, сполна компенсировал неприятные качества полезным эффектом. Боб даровал даже самому беспокойному разуму преинтересные и осознанные сны. Но осознанные - немного иначе, чем мы это привыкли понимать: в них ты вполне осознаёшь, что это сон, прекрасно его сохраняешь в памяти, и всё же смотришь как любопытное, от первого лица отснятое кино, не имея возможности модулировать, и даже косвенно влиять на события. Кроме того, что способен в любой момент прервать сновидение.

Именно таков был мой сон, и мой поступок - каким всё-таки бываешь трусом пред собственной совестью. Пристала навязчивая, без всякой необходимости, необходимость: сидишь, бывало, с какой-нибудь не в пору тебе по годам простоватой красавицей в кино, и халтурную, до стыда предсказуемую концовку знаешь уже наверняка. А прервать - ну совсем не к месту. Глаза спутницы, кажется, заинтересованы, и не нужно им вместо уже начертанного сценария подсовывать внезапный неловкий уход, нудное объяснение того что будет, почему будет именно так и отчего всё это так глупо, не ново, нескладно... А то как обидится.

Вот тут - то же самое. Я твёрдо знал, чем это кончится, а уйти нельзя, сколь сильно бы я не хотел. Подлая мыслишка скорее уехать, купить в столице первое на глаз яблоко чтобы им этот сон закончить, сразу отбросилась - я точно знал, что это не то яблоко. От нужного я вчера убежал, и будь я смелее - не пришлось бы сейчас за ним возвращаться. Надеюсь и подозреваю - своего они добились, и с этим уехали, а яблоко всё же было там - в том не сомневаюсь. А если и не уехали - всё равно. Разбитые у входа лампочки оставались целыми, а заслонку почти наверняка в суматохе я для чего-то задвинул сам.

Мне теперь казалось, что все знают - и старый парикмахер, который выходит не так уж и ошибся тогда на мой счёт. И те двое, похитители фрица, и те что пришли к Хуану, будь они одним и тем же дуэтом или двумя отдельными, глупо совпавшими случайностями. И та презрительно-опасливая луноликая женщина с кафедры. И наконец - от этого больнее всего - Хуан "стукачей мы не жалуем" Карлос. Знают и... осуждают. Да я и сам...

Нужно идти, пока не передумал. Сегодня страха не было вовсе. И я знал, что меня не убьют. Знал, что даже набросившись на меня всею тройкой они едва ли осилят, а я едва ли смогу теперь им сопротивляться, а всё-таки отчего-то заменил прохлаждавшуюся в кармане пиджака сигару на отцовский складной нож. Такой нож едва ли можно было употребить в человека или для обороны, и доставал я его в последний раз когда настраивался антиквариатом на сонную частоту, а всё таки то, о чём уже и думать забыл - нет-нет да и неожиданно пригодится.

В отличие от вчера сегодня было солнечным, прозрачным, ясным и несомненно для внесения окончательной ясности подходило. На этот раз, как и в том злополучном тридцать девятом, стучать я не стал - стадию формальностей мы уже явно перескочили. А не так уж зловеще при свете дня. Та же рыхлая пустая прихожая, только вот вопреки моим чаяниям одна из дверей вновь подавала признаки жизни, опять дальняя, но на этот раз справа. Какой-то суетливый шум, и шаркающие шаги, кажется бродили туда и обратно в нетерпеливом ожидании. Сидячий сухой кашель и еле слышная торопливость часов.

И снова нет подходящих слов, но они, кажется, не нужны - и так уже сказал больше, чем следовало. Я подошёл к открытой двери, увидел два - недвижный и некстати двигающийся, силуэта, и пол провалился у меня под ногами.

44

Пол действительно провалился, в самом что ни на есть прямом смысле, и с влажным треском, напоминавшим одновременно кашель изжитой старухи и зачинавшийся смех годовалого ребёнка, я полетел в выкопанную стариком на совесть, хотя, наверное, без особой охоты, довольно глубокую симметрично-квадратную могилу, полтора метра во все стороны. Опять треск, теперь уже не доски, кажется, бедренная кость... Странно, но боль опаздывает. Интересно, где сам архитектор - я рассмотрел до падения Ганса и его мать в подслушанных позах, отчётливо слышу две пары ног и удовлетворившихся голосов, но старика нигде не было. А ведь послушай я вчера его немого совета - не сидел бы сейчас отсроченным утрамбованным плотно покойником, и что-то тревожно шептало мне, что тот совет не остался ни незамеченным, ни безнаказанным. Надеюсь, он всё же уехал раньше них не желая смотреть.

- Ганс!

Позвал я каким-то не своим, сдавленным голосом. Шаги приблизились, но он ограничился тенью на противоположенной стороне стены. Вместо ответа в яму полетело то самое безжизненное яблоко, отскочив от сырой стены оно приземлилось на то самое бедро, подтвердив тут же его перелом. Хотелось взвыть, но я не стал. Момент, понимаете, не тот, и вместо воя, недолго думая между состраданием к старику и эгоизмом я снова выбрал второе:

- Ты знаешь, что стало с ней?

Печальная молчаливая пауза.

- А что там могло стать с таким отстранённым, и в то же время сверх нужного одарённым ребёнком? Ты сам-то как думаешь? Ты не дал мне о ней позаботиться, и не сделал этого сам.

- Поэтому я здесь.

- Поэтому, из-за этого - главное наконец там, где и нужно. Что-нибудь ещё?

- Да нет... Всё что нужно ты мне сейчас скинул. Зная тебя - на этом мы и закончили. Прощай, Ганс.

Две тени аккуратно скользнули по тонкому бортику вдоль стены. Шаги удалились, затихли, скрылись за плотно затворенной дверью.

В моём новом, наверняка последнем жилище было не много - яблоко в руке, отцовский нож в кармане. Мучительно силясь придать ломанному телу хоть сколько-нибудь вертикальное положение, я упёрся ребром в одну из моих старых, оказавшихся как никогда раньше кстати, привычек: карманный диктофон и несколько пустых кассет. Должно было хватить. А выбор между ножом и яблоком я решил оставить на потом. Нажал кнопку записи и вдумчиво, тщательно подбирая слова - времени, кажется, достаёт - начал.

45

Потом теперь уже наступило, и вот сызнова, и на этот раз звучно и одиноко, со всею ясностью пройдя эту историю я твёрдо определился с концом. Будет яблоко. Нож, он если что ещё успеется. А этак - удостоверюсь.

Я откусил.

Эпилог

Хуан Карлос не сразу положил трубку - он сперва бессознательно отстучал ею по столешнице троекратный, на помешательство указующий звук, и уже потом положил. Не раздумывая он стал привычным порядком собирать вещи, относимые им в категорию недельной отлучки, соображая попутно кому позвонить, что отменить и какие инструкции дать Анне. Вот и сама Анна, привлечённая внеплановым шумом, окаймлённая ярким солнечным светом так удачно с ней сочетавшимся, появилась в дверном проёме.

- Ну, и куда на этот раз?

Улыбка мелькнула и тут же разбилась о столь несвойственные Хуану взволнованные и рассеянные движения.

- Ты как будто бы не в своей траектории сегодня. С тобой всё хорошо?

- Со мной всё как обычно, а вот наш Курт меня сильно обеспокоил. Заблудился, что ли, в своих изысканиях...

- Что с ним?

- Как раз еду удостовериться. Очень надеюсь он сильно напился, это бы всё объяснило.

- Совсем на него не похоже.

- Вот в этом и дело. Вообще всё, что я сейчас услышал с ним не имело ничего общего: говорил полуфразами, которые никогда ему толком не удавались. Явно и плохо пытался от меня что-то скрыть - я бы даже обиделся, но обезумевший сорванный тон заставил обиду в лучшем случае отложить.

- Ты постарайся его привезти, или сам хотя бы от него не уезжай. Знаешь, он последнее время...

- Он тебе не рассказывал, где именно этот его дом? Эх, чёрт бы его взял с этими бесконечными описаниями закатов. И никакой ведь конкретики, ни намёка! Ну, так и думал. Представь - Хуан бросал в стену рубашки, никакой из них в сущности не разыскивая - в дорогу вполне подошла бы любая из них, но все мы по-разному оживляем своё беспокойство - Радостно лепетал мне про Матиаса, мол книжками своими до него достучался, и тот торговцам за грехи свои ящики колотил.

- А может всё-таки...

- Не может! - колотил, говорит, в день отъезда. Встретил его по пути на вокзал.

- Это точно?

- Так же точно, что Матиасу за две недели до этого самому уж ящик сколотили. Ты ведь сама отцу потом успокоительное отнесла.

- Сказал ему?

- Не успел. Или не стал. Сам пока не пойму.

- Это ты верно, он бы ещё сильнее разволновался.

- Да кто разволнуется от такой новости? Ему туда прямая дорога была.

- Хуан Карлос! Ты это мне прекрати!

- Да ладно тебе - такая у тебя к людям бывает наивность до сих пор... О мёртвых - либо хорошо, либо ничего, кроме правды.

Хуан всегда видел в этой затасканной фразе не призыв беречь покойника от клеветы и порицаний, а скорее иронию над тем, насколько мы склонны приписывать им все эти положительные качества, которые отчего-то всё никак не могли проявиться при жизни. Однако он резко остановился, решив сейчас о покойниках много не размышлять - тревожно и как будто уже совершённо он предчувствовал что-то дурное, тем чувством, на которое сейчас досадовал за его безошибочность.

А вот с горами Хуану не вышло угадать сразу, но был он человек очень известный, и особенно между всевозможными комиссарами и инспекторами, и потому, как только в столичной полиции прознали имя умершего - Хуана отыскали быстрее, чем отыскивают в похожих случаях главного подозреваемого.

Через три дня Хуан уже с грустью переводил взгляд то на выцветшее тело своего старого друга, то на фотографию, запечатлевшую его последнюю самостоятельную позу. Поза была нелепо непринуждённой, даже уютной, и, если не знаешь о двух треснувших костях - легко можно было представить, что уселся он в эту позу намеренно, устроив себе таким образом сырой скуповатый пикник.

Тело обнаружил смотритель, которому бегавшие по холму мальчишки доложили о причудливом старике, который шёл к дому, куда смотритель входить им настрого запрещал, пугая их опаснейшей ветхостью, и, для пущей надёжности, лично знакомыми злыми призраками.

Местный судебный медик, одним лишь превосходивший Хуана - седыми прожилками в редких волосах, с выдумано-разумным видом объявил причину смерти - отравление спорыньёй, приписав её появление редчайшей неудаче, а диктофонные записи, дошедшие до него в пяти коротких предложениях от незамысловатого следователя - вполне типичными при таком отравлении галлюцинациями, подогретые самой профессиональной склонностью погибшего.

Хуану не составило большого труда надавить на вялую провинциальную полицию, и получив копию всех записей, да несколько ленивых отговорок что дом действительно всем видом показывает: никакой семьи в него не въезжало, а яма - наверняка результат запланированных владельцем ремонтных работ, Хуан поехал домой. Помощь в расследовании ему если здесь и предоставят - помочь она явно не в силах, а у себя он уже заручился поддержкой способных и властных людей, выйдет, наверное даже сам, на этого мецената-филантропа, и уж добьётся правды.

Все свои прочие нескончаемые дела Хуан решительно отложил на целый месяц, впервые лет за пятнадцать взяв себе столь долгий, полноправный отпуск, и вот, направив наконец все задуманные запросы, проговорив разговоры и обратив все дела в неприятную стадию нервного ожидания, странная, но вполне подходившая к случаю мысль мелькнула в его голове.

На чердаке - он и сам не знал к чему это помнил - лежала старая, чёрного чугуна массивная печатная машинка, купленная его дедом, по-видимому возомнившим себя писателем, а по состоянию клавиш - возомнившим ненадолго. Клавиши застучали, и через две недели утвердили его погибшего друга в более пластиковых катушек осязаемой, и несомненно более подходящей ему плоскости бумажных листов с приятным запахом и угловатыми символами. "Я откусил". Точка.

Хуан поднял рычаг, плавно и вдумчиво вытянул лист и так же бережно положил на непривыкший к таким делам стол. "Несправедливо всё это" - подумал он про себя, и с каким-то досадным облегчением щёлкнул свет и затворил дверь.

Через несколько дней в аккуратном и точном немецком квартале в пустовавшей, холодным блеском отливающей, парикмахерской повисло в тишине сигаретного дыма другое, супротивное Хуану мнение, так же родившееся касанием последнего листка к холодной столешнице:

- От некоторых вещей не должно уйти...

Сказал равнодушному зеркалу парикмахер, обладающей на редкость хорошей, в свои то годы, памятью.