Пролог.
Из десятого свитка 'Истории Континента' мудреца Гериона из Ольвии (Написано в лето 98-е от Основания Великой Тартарии).
'Всякий удельный князь ныне судит о мире по стенам своего детинца, забывая, чем была Гардарика до прихода Величественного Антея. То был великий и страшный кипящий котёл, где брат шёл на брата. Кенугардское княжество, Залесье, Полесье, Ладожский удел, Хольмгард, Лемберг, Червонное княжество и Вятский удел веками резали друг друга в междоусобных войнах за каждую реку и лесную просеку. Антей пришёл не как строитель городов, но как неостановимая буря с востока, и железной волей своей сковал эти враждующие уделы в единую Тартарию'.
ГЛАВА I: ЖИЗНЕОПИСАНИЕ И ВЕЛИКИЙ ПОХОД ВОЖДЯ АНТЕЯ.
О ранних годах Первого Вождя летописи говорят смутно. Я, Герион, проживший долгую жизнь с 10-го по 100-е лето ОВТ, самолично расспрашивал старейшин Дикого Поля у древних курганов. Родился Антей далеко на востоке, в суровых предгорьях за Тартарским хребтом. До его прихода славянские роды Гардарики умывались собственной кровью. С Кенугардского Стола, издревле основанного великим Диром (предком Данилы), до дремучих таёжных засек Залесья не прекращался звон мечей. Восемь суровых княжеств вели непрерывную война всех против всех: Кенугард бился с Лембергом и Червонным уделом, Залесье отражало набеги Вятского удела, Полесье топило чужаков в топях, а Ладога и Хольмгард резали друг друга за северные волоки.
В 1 год ОВТ стотысячная лавина Антея перевалила через Тартарские горы. Вождь прошёлся по полыхающим славянским уделам своим несокрушимым мечом 'Громовой Лёд'. Он усадил всех восьмерых враждующих князей за один стол и заставил присягнуть единому закону. Так родилась Великая Тартария - нерушимый оборонительный союз восьми славянских княжеств, остановивший междоусобицу Гардарики.
Двинувшись дальше на запад, Антей столкнулся со шляхетскими землями. Незадолго до его прихода три западных удела - Лехия, Полония и Литвания - приняли веру во Вселенского Архитектора и объединились в монолитную Конфедерацию Междуморья. Дабы избежать войны на уничтожение, Антей заключил с ними Предвечный договор. Шляхтичи поклялись Крестоциркулем не преступать рубежи Гардарики и уважать свободу Кенугардского шляха. Антей правил твёрдо и справедливо тридцать зим и скончался в 30 году ОВТ, погребённый в тайном кургане в Диком Поле.
ХРОНИКИ ВЕЛИКИХ ВОЖДЕЙ ТАРТАРИИ (1-111 гг. ОВТ).
Ратибор I Железный (30-40 гг. ОВТ) - Второй Вождь, сын Антея.
Столкнулся с великим восстанием дикого Вятского удела, отказавшегося подчиняться Кенугардской Раде. Ратибор I наголову разбил вятичей в Битве у Тёмных вод и силой принудил их обновить кровные клятвы. Заложил первые дубовые заставы (засечную черту) на границе с Чернолесьем Кар-Карока, защитив северные погосты. Погиб смертью храбрых в лесной засаде чуди во время дозора.
Святослав Медведь (40-45 гг. ОВТ) - Третий Вождь, внук Антея.
Получил прозвище за обычай ходить в бой в шкуре огромного китежского медведя. Спас Тартарию от тотального уничтожения с юга, когда огромная сводная орда кочевников Дикого Поля прорвала рубежи. Против славян лавиной пошли свирепые киммерийцы, скифы, аланы, людоеды-андрофаги и нанятые за золото остготские наёмники. Святослав поднял всеобщее лесное ополчение Залесья и челночные ватаги Полесья. В Битве под Каменным Бродом славяне намертво зажали кочевое воинство, полностью истребив их конные ряды и отодвинув границу вглубь степей. Умер от болотной лихорадки.
Владимир Вседержитель (45-50 гг. ОВТ) - Четвёртый Вождь, правнук Антея.
Короткое, но славное правление. Создал Посольский приказ в Кенугарде и упорядочил сбор податей (ввёл единую меру куньих шкурок и серебряных гривен). Обеспечил расцвет славянской торговли на Кенугардском шляхе, заставив купцов Готии и Вольных Полисов платить огромные пошлины за проход караванов. На закате правления передал Стол своему 24-летнему сыну Гостомыслу.
Гостомысл Мудрый (1 травеня 50 года ОВТ - 1 серпеня 111 года ОВТ) - Пятый Вождь, прапраправнук Антея.
Перманентная Руина и Кровавый Закат: Родился в 25 году ОВТ, 15 числа первого весеннего месяца Сухого, в фазе Весны Мокоши. Правил великие 61 год. Сел на Кенугардский Стол молодым князем, и его правление обернулось вековой трагедией для всей Земли Антов.
14-15 червеня 50 года ОВТ - происходит катастрофическая Битва на Червонных бродах. Разгром славян нанёс первый сокрушительный удар по психике молодого, 25-летнего Великого Вождя Тартарии Гостомысла, который узнал о резне месяц спустя. Осознав, что древняя сталь бессильна против готской алхимии чёрного пороха, Гостомысл тронулся умом, отвернулся от Кенугардской Рады и ушёл в мистическое безумие, пытаясь разбудить хтонические силы природы. Червонное княжество на долгие годы попало в кабальную экономическую зависимость от Совета Банкиров Кафии, обязавшись выплачивать долги тяжёлыми золотыми солидами, что предопределило грядущий распад империи антов.
50-90 гг. ОВТ - период Перманентной Руины: четыре десятилетия глубочайшего распада и медленной стагнации империи. Пока безумный Гостомысл предавался мистическому фанатизму в дебрях, Кенугард терял власть. Удельные князья растаскивали казну, Рада погрязла в интригах, а южные и западные рубежи медленно гнили под бременем готских долгов. Тартария превратилась в тень былого величия, погрузившись в нищету и внутренний разброд.
95 год ОВТ - Пользуясь тем, что Тартария обескровлена руиной, а Гостомысл окончательно ушёл в своё мистическое безумие, с 3 по 10 серпеня 95 года ОВТ (Начало лета Младой Сирин) происходит Семидневная война - короткий, но яростный конфликт между Вольными Полисами Ютландии против Конфедерации Междуморья. Вольные Полисы ввели полную морскую блокаду устья реки Быстрицы в Остбалтии, перекрыв панам выход к северным торговым путям. Шляхта Междуморья посчитала это объявлением войны и нанесла молниеносный, сокрушительный упреждающий удар.
Король Конфедерации Междуморья Ян III Чернокрыл собрал тогда сильное войско - до двадцати двух тысяч воинов, рассчитывая на молниеносный кавалерийский кулак, скорость и таранный удар. Всего произошло две битвы, которые показали мощь Конфедерации.
В Первой битве, или Разгроме у Сухих болот 4 серпеня 95 года ОВТ, Крылатые Гусары из засады полностью уничтожили фалангу пикинёров Гранд-Пана Клауса Брока.
Во Второй битве, у Каменного Волока 8 серпеня 95 года ОВТ, казаки забросали бочками с дёгтем и выжгли Огненный Вагенбург ютландцев. На седьмой день войны Вольные Полисы подписали полную капитуляцию, сняв блокаду и выплатив Междуморью миллион кафийских солидов. Договор с Антеем лехами здесь не нарушался, так как они воевали на своей западной стороне. Славянская Тартария сохраняла строгий нейтралитет.
(Здесь обрывается подлинный текст покойного мудреца Гериона, преставившегося в лето 100-е ОВТ).
(Нижеследующее приписание добавлено по свежим вестям из славянских земель кодексохранителем Кесарием в Великой Библиотеке Цезариона)
[ДОПОЛНЕНИЕ ПИСЦА КЕСАРИЯ]:
Великая тьма и смута поглотили Конфедерацию Междуморья. В период со 109 по 111 год ОВТ на железных землях лехов разгорелась жестокая трёхлетняя гражданская война, когда богатый магнатский дом Ягеллонов восстал против коронной власти Чернокрылов. Обуянные гордыней, магнаты зажгли пожар усобицы, расколов Лехию надвое, в то время как Предвечный договор Антея шляхтой до поры до времени ещё строго соблюдался, и суверенные славянские рубежи они не преступали.
В 110 году ОВТ - беды славянского уклада хлынули и на побережье Остбалтии. Из далёкого Архангелиона по прямому благословению Вселенской Длани выдвинулся фанатичный мидгардский орден рыцарей Великого Ока. Сии закованные в готическую сталь монахи-крестоносцы огнём и мечом обрушились на прибрежные земли, карая Вольные Полисы, где среди простого люда ещё дышала старая вера предков. Первым великим оплотом славянского духа, павшим под их безжалостным натиском, стала священная Аркона - островной город-порт. Рыцари Великого Ока обошли древние заговоры стен своим пороховым громом, выжгли Аркону дотла и полностью разрушили великие белокаменные храмы Святовита, пустив пепел по водам Феноскандийского залива.
В начале лета Младой Сирин 111 года ОВТ радикальный фанатизм Гостомысла достиг своего пика. Наречённый в лесных глухих уделах 'Мудрым' за свою отчаянную, пусть и запоздалую попытку защитить славянские корни от ползучего южного влияния, старец окончательно потерял рассудок на почве древности. Желая силой хтонических богов остановить чужеземное золото, он устроил в Кенугарде кровавый религиозный переворот. Старик осквернил собор Вертоград, выгнал епископов Вселенской Длани, заново поставил кумиры Перуна, Чернобога, Полоза, Велеса и Святовита, устраивая жестокие жертвоприношения сыновей и дочерей.
1 СЕРПЕНЯ 111 года ОВТ - в возрасте 86 лет Гостомысл Мудрый официально испускает дух в Кенугарде в первый же день месяца Птицы Сирин (Серпень), оставив Стол Антея пустым и повергнув Гардарику в финальный хаос безвластия накануне Великого съезда. Пользуясь этим великим славянским безвластием, шляхетские паны начали жадно взирать на беззащитные восточные рубежи, готовя вероломный удар, о котором идущие на съезд князья в своём неведении тогда ещё даже не догадывались.
Экстракт из двенадцатого свитка 'Списания о Северных Землях'.
Скреплено личной сургучной печатью в виде Крестоциркуля.
Кодексохранитель Первого Ранга Великой Библиотеки Цезариона,
Магистр курии, имперский писец, брат Кесарий.
Глава 1. Корнями держим землю, бурей ломаем сталь.
111 год от Основания Великой Тартарии (111 год ОВТ). Разгар лета Огненного Рарога - мистической птицы великого солнца. В те дни над бескрайними просторами континента царил удушливый, знойный полдень. Солнце, принявшее облик священного Рарога, словно выжигало увядающую траву своими золотыми крыльями. За густыми, непроходимыми лесами великой Антской равнины, в самом сердце сурового княжества Залесье, высился столичный Китеж-Град. Его дубовые стены, окованные потемневшей от времени медью, гордо отражали солнечные лучи, а над детинцем лениво развевались багряные знамёна.
Здесь правил славный, но суровый князь Радомир из древней и грозной династии Буреломов. В свои сорок лет он казался воплощением самой залесской земли: мускулистый, статный, с широкими плечами, привыкшими к тяжести богатырского доспеха. На его волевом лице выделялась густая, но уже тронутая преждевременной сединой борода - следствие бесконечных походов и тяжёлых дум об угасающей империи антов. На руке князя тускло поблёскивал фамильный перстень с печатью в виде сломанного дуба.
Женат Радомир был на княжне Ярославне, происходившей из гордой династии Клыков, что испокон веков правила в туманном и топком княжестве Полесье. В свои тридцать пять лет она оставалась удивительно красивой: высокая, с тонкими чертами лица, бледной кожей и пронзительным взглядом серых глаз. Ярославна была не просто супругой, но и верным советником мужа - женщиной мудрой, храброй, способной в случае нужды облачиться в кольчугу и выйти на стену детинца.
Боги благословили их союз тремя детьми, в чьих жилах текла кровь лесных владык: старший сын, семнадцатилетний Ратибор, унаследовал отцовскую стать и материнскую гордость. Он был поразительно красив той хищной, воинской красотой, которая манит дев и страшит врагов. Несмотря на юный возраст, Ратибор уже заслужил уважение суровых дружинников и успешно командовал авангардным полком отцовской армии. О его храбрости на порубежье поговаривали даже в далёком Кенугарде.
Средняя дочь, шестнадцатилетняя Ольга, росла полной противоположностью брату. Нежная, хрупкая девушка с длинными русыми косами, она сторонилась звона мечей. Ольгу манил мир древних свитков, песен калик перехожих и поэзии, воспевающей былые времена единой Тартарии. В её тихом взгляде таилась печаль человека, рождённого не в свою эпоху.
Младшему сыну, Изяславу, едва исполнилось семь лет. Это был наивный, добрый и невероятно любознательный мальчик со светлыми кудрями. Пока старшие брат и сестра думали о судьбах удела, Изяслав бегал по княжескому двору, донимал старых воевод расспросами о скифских чудовищах и пытался разглядеть в облаках очертания летящего Рарога.
На пятый день месяца Червеня лета Огненного Рарога зной немного утих, уступив место мягкой предвечерней прохладе. Семья Буреломов устроила короткий семейный променад, отдыхая на сочном, пахнущем мёдом и клевером лугу неподалёку от высоких бревенчатых стен княжеского терема.
На краю поляны свистела тетива. Семнадцатилетний Ратибор тренировался в стрельбе из лука. Загорелые мускулы юноши перекатывались под простой льняной рубахой, когда он натягивал упругое плечо тяжёлого боевого лука из морёного ясеня. Стрела с тихим свистом сорвалась с пальцев и с глухим стуком вонзилась точно в центр соломенной мишени.
Рядом с ним возвышался грозный исполин - Огнеслав. Это был высокий, широкоплечий воин с могучей, окладистой бородой, в которой уже блестела благородная проседь. Огнеслав занимал почётную должность старшего рынды - главного воеводы Залесья, знаменосца и личного телохранителя князя. На его массивном кожаном поясе покоилась тяжёлая кованая булава с шипами, способная одним ударом проломить доспех готского рейтара. Он всю жизнь бок о бок прошёл с князем Радомиром, а теперь вкладывал всю душу в обучение его старшего сына.
Огнеслав одобрительно кивнул, заметив удачный выстрел, но тут же нахмурился и поправил локоть юноши.
- Добро стреляешь, княжич, метко, - прогудел воевода своим глубоким басом. - Но локоть ведущей руки держи чуть жёстче. Представь, что против тебя не солома, а киммериец в латах на всём скаку летит. Ошибёшься на палец - и стальной наконечник соскользнёт с его кирасы. Попробуй ещё раз.
- Понял тебя, дядька Огнеслав, - улыбнулся Ратибор, вытягивая из кожаного колчана новую стрелу с широким оперением. - Земля под ногами твёрдая, лук слушается. В следующий раз и в яблочко на лету попаду.
Сам же князь Радомир стоял чуть поодаль, у прохладной опушки векового дубового леса. Одной рукой он нежно обнимал за талию свою супругу, княжну Ярославну, чьё шёлковое платье цвета спелой ржи плавно колыхалось от лёгкого дунения ветра. С лёгкой улыбкой они наблюдали за забавной картиной.
Маленький Изяслав, их семилетний сын, сидел на поваленном бревне. Напротив него, согнувшись в три погибели, суетился дьяк Федька - худой, пожилой учитель княжеских детей, одетый в строгое тёмное платье с чернильным пятном на рукаве. В руках Федька держал плетёную корзину со спелыми наливными яблоками.
- Так, княжич, гляди сюда, - ласково приговаривал дьяк, выкладывая плоды на траву. - Было у нас три яблока золотых, да батюшка твой ещё два из сада принёс. Сколько в горсти стало?
Изяслав смешно наморщил нос, забавно загибая пухлые пальчики.
- Стало... пять! - радостно воскликнул мальчик. - А если прилетит Огненный Рарог и три яблока склюёт, то останется два, да, матушка?
Ярославна тихо и певуче рассмеялась, переглянувшись с мужем.
- Всё верно, Изяславка. Только Рарог яблоки не клюёт, он солнце по небу катит, - ласково отозвалась она.
Радомир тепло прижал жену к себе, довольно качнув головой.
- Хороший ум у парня, цепкий, - негромко произнёс князь. - Из него выйдет мудрый управитель для наших земель, когда нас не станет.
Пока на лугу звенели голоса и свистели стрелы, шестнадцатилетняя Ольга искала уединения под раскидистой кроной древнего, могучего дуба. Она полулежала на мягком ковре из мха, полностью погрузившись в чтение старинного, пожелтевшего от времени пергаментного свитка.
Это была высокая поэзия древних лет - те самые великие песни, написанные ещё во времена, когда более ста зим назад на эти земли прибыл легендарный вождь Антей из племени антов. Он железной волей и мудростью смог объединить враждующие племена и заложил первый камень в основание Великой Тартарии. Ольга перевернула хрупкую страницу, заворожённо шепча строфы о великих битвах, чести и небесных богах.
Современная поэзия 111 года ОВТ ей совсем не нравилась. Нынешние придворные поэты Кенугарда и Готии писали лишь слащавые, пустые стихи ради денег и восхваления погрязших в роскоши бояр и рыцарей. В них не было той дикой, первородной правды, которой дышали древние антские сказания.
Ольга провела тонкими пальцами по старинным рунам и тихо вздохнула:
- '... и восстал Антей, и сомкнулись щиты от моря до моря, и убоялась тьма лица его', - процитировала она вслух, глядя, как сквозь листву дуба пробиваются золотые лучи заходящего солнца. - Вот бы вернуть те времена. Тогда люди знали, за что проливают кровь.
Континент медленно погружался в вечерние сумерки, и никто из семьи Буреломов ещё не знал, что покой этого лета Огненного Рарога сочтён.
Поздним вечером, когда сумерки окончательно сгустились над Китеж-Градом, в княжеских покоях воцарилась тишина. Ярославна, уложив спать утомлённых дневными заботами детей, подошла к высокому резному окну детинца. За порогом терема раскинулся жуткий, неестественный пейзаж. Небосвод окрасился в зловещие багрово-чёрные тона. Диск великого солнца не просто заходил за горизонт - его медленно, словно чей-то невидимый хтонический рот, пожирала густая чернильная тень. Наступало редкое и страшное солнечное затмение.
Княгиня прижала ладонь к груди, чувствуя, как от этого зрелища леденеет кровь.
- О, Радомир мой! Тревожно мне... - выдохнула она, не в силах отвести взгляд от неба. - Смотри, какое солнце! Кроваво-тёмное! Затмение... Грядёт что-то страшное, истинно говорю.
Радомир, только что снявший тяжёлую боевую перевязь, тихо подошёл к жене со спины. Его сильные, тёплые руки легли ей на плечи, успокаивающе сжимая их. Он мягко привлёк Ярославну к себе и негромко произнёс:
- Ну чего ты, любимая? Обычное природное явление. Дьяк Федька ещё третьего дня говорил, что это... как его... небесные сферы сошлись по чертежам. Обычное звездочётство, ну, или небесная геометрия, как там у этих книжников в Мидгардии зовётся. Не кручинься, это просто тень на небесах, небось, скоро рассеется. Чего ты у меня испугалась?
Ярославна повернулась к мужу, всматриваясь в его спокойное, мужественное лицо, но морщинка тревоги на её лбу так и не разгладилась.
- Чует моё сердце, Радомир, ох, чует... - покачала она головой, прижимаясь к его груди. - Не к добру Рарог прячет свой лик в самый разгар своего лета. Что-то будет. Великая Тартария трещит по швам, и небеса первыми подают нам знак.
В то же самое время, в нескольких верстах от дубовых стен Китеж-Града, в непроглядной чаще векового залесского леса, атмосфера была далека от мирной.
На древнем, заросшем мхом капище собрались на тайное коло волхвы Залесья. Вокруг исполинских деревянных идолов, чьи лики были покрыты запёкшейся жертвенной кровью, полыхали огромные костры. Огонь бросал зловещие длинные тени на вековые деревья. Десятки старцев в длинных белых холщовых рубахах, подпоясанных верёвками, стояли, опустив головы под чернеющим небом.
В центр круга, опираясь на узловатый посох из оленьего рога, вышел верховный волхв - старец Берлогов. Его лицо, иссечённое глубокими морчинами, казалось каменным в неверном свете костров, а безумные, пронзительные глаза отражали последнее багровое сияние угасающего солнца.
Берлогов поднял посох к чернеющему небу и возгласил суровым, каркающим голосом, перекрывающим треск пламени:
- Рарог оскалил свой огненный клюв! Смотрите, братья, солнце потихоньку закрывает своё предвечное око!
Среди волхвов пронёсся глухой, испуганный ропот. Старец ударил посохом о землю, заставив всех умолкнуть.
- Грядёт оскал луны, богини Дивии! - зловеще продолжил Берлогов, и его голос сорвался на яростный шёпот. - Кровь прольётся на землю антов. Тьма идёт с юга и запада, а князья в теремах ослепли от своего горделивого покоя. Боги требуют жертв и стали, ибо мир, созданный великим Антеем, готов рухнуть в бездну!
Костры вспыхнули зелёным пламенем, а затмение окончательно поглотило остатки дневного света, погружая Залесье во тьму.
Ранним утром, едва первые лучи солнца разогнали остатки зловещей ночной тьмы, у ворот княжеского детинца затрубили кованые рога. В Китеж-Град прибыл необычный и важный гость в сопровождении внушительной, грозно звенящей железом дружины.
Это был крупный, грузный, склонный к полноте мужчина лет сорока пяти, с широким холёным лицом и аккуратно подстриженной по южной моде короткой бородой. Глашатаи, встав на крепостных стенах, зычными голосами оповестили Радомира и весь город:
- Дорогу! Дорогу великому князю Кенугардскому, члену Кенугардской Рады, ясному воеводе Даниле из священной династии Дира!
Именно предок Данилы, легендарный князь Дир, когда-то заложил первый камень в основание златоглавого Кенугарда. Гост прибыл во главе отборной кенугардской конницы, но не их вид заставил ахнуть местных жителей. Бок о бок со славянскими витязями ехали чужеземные рыцари, нанятые в далёких землях Запада. Они были одеты в вызывающе яркие кафтаны-камзолы с разрезами, на их головах красовались фетровые шляпы с пышными страусиными перьями, а на плечах они небрежно держали длинные, отливающие воронёной сталью аркебузы. Это были наёмники-ландскнехты из Мидгардии.
Когда дьяк Федька, запыхавшись и едва не путаясь в полах своего платья, вбежал в княжеские покои и доложил о прибытии гостей, Ярославна резко повернулась к мужу. Её лицо побледнело.
- И зачем пожаловал этот жулик? - в сердцах воскликнула она, крепко сжав ладони Радомира. - Радомир... свет мой, умоляю, будь аккуратен с ним! Слышишь, какие за окном крики? С ним пришли эти проклятые иноземные войска!
Радомир мягко улыбнулся, хотя в его глазах тоже мелькнула тень заботы.
Он ласково коснулся её щеки:
- Ну ты чего, Ярославна? Где твой боевой дух? Где отвага великого рода Клыков, что никогда не ведал страха перед гостями?
Княгиня горько вздохнула и прильнула к его плечу:
- Я так боюсь за наших детей, Радомир... Материнство притупило мою былую удаль. Раньше я бы сама взялась за меч, а сейчас сердце кровью обливается при виде этих заморских ружей.
Князь посерьёзнел, повернулся к дьяку и нахмурился:
- Федька, меня пугает другое. Почему Данило явился с таким конвоем, словно на войну? Неужели последний потомок великого Антея... умер? И эти иноземцы из Мидгардии в наших краях... Ладно. Ступай, Федька. Вели девкам накрыть богатый стол в трапезной, выкатите бочки старого мёда. Я скоро спущусь к Даниле.
Отойдя в свою тайную оружейную комнату, Радомир остался наедине со своими мыслями. Он снял со стены фамильный меч, задумчиво протирая лезвие шёлковой ветошью. Данило... Данило ведь был его старинным, верным другом. Они вместе ходили в пограничные походы на скифов, вместе делили последний глоток воды в безводной степи.
Но всё изменилось после того, как Данило три года прожил в столице Мидгардии - имперском блистательном городе Архангелионе, который сочетал в себе величие античности и мрачную готическую роскошь циклопической, массивной архитектуры: приземистые каменные дворцы, колоссальные колоннады и исполинские триумфальные арки казались воздвигнутыми руками древних титанов. Но поверх этого античного фундамента новые хозяева Мидгардии возвели мрачную, давящую готику. В грозовое небо устремлялись острые, словно иглы, шпили соборов, фасады зданий ощетинились уродливыми каменными химерами, а узкие, вечно затенённые улицы были зажаты между высокими крепостными стенами из чёрного сланца. Этот город дышал суровой силой и фанатичной верой. Чужбина сильно изменила кенугардского князя. Из Архангелиона он вернулся другим человеком. Данило окружил себя ландскнехтами и рейтарами, а главное - начал яростно проповедовать западную, так называемую Вселенскую веру, почитающую Длань Архитектора. Этот чуждый славянам культ, ставший причудливым гибридом жёсткого западного ортодоксального учения и новых церковных реформ, отрицал и старых лесных богов, и прежние святыни единой Тартарии.
'Странно всё это... Ох, странно', - тяжело подумал Радомир, вкладывая меч в ножны.
Чувствуя, как внутри нарастает глухое предчувствие беды, князь расправил плечи и решительным шагом направился в трапесную палату навстречу своему старому другу.
В это время в просторной, пахнущей сосновой смолой трапезной палате князь Данило и его кенугардская дружина вовсю пировали. Они шумно пили выдержанный хмельной мёд, пенистое пиво, жадно ели сочное запечённое мясо дикого вепря, варёную репу в масле и свежие лесные ягоды. Вместе с Данилой за дубовыми столами сидели около двадцати самых близких кенугардских гридней-офицеров - старшие бояре его удела и сотники гвардии. По бокам от них, словно безмолвные каменные статуи, стояли мидгардские наёмники, положив закованные в латные перчатки руки на набалдашники своих тяжёлых аркебуз.
Тяжёлая дубовая дверь скрипнула, и в трапесную вошёл Радомир. Данило тут же грузно поднялся со скамьи, расплывшись в широкой улыбке:
- Князь Залесский! Бурелом! Привет тебе! Давно же мы не виделись, целых два лета!
По каноническому календарю Тартарии лето длилось три месяца по три фазы, и два лета разлуки означали, что они не встречались 240 дней. Сейчас шло суровое третье лето Огненного Рарога, а до этого Гардарика пережила лето Сияющего Сокола и лето Младой Сирин.
Радомир сдержанно обнял старого друга и сел напротив него за стол. Тот немедленно вооружился огромным, окованным серебром рогом, до краёв наполненным пенящейся медовухой, и жадно приник к нему. Осушив рог наполовину, Данило шумно выдохнул:
- Знатный мёд, Радомир! Век бы такой пил... А то эти мидгардские вина - сплошная кислятина. А ещё, представляешь, оказалось, что их магнаты, которые прибыли в волости Кенугарда, разбавляют своё пойло конской мочой ради объёма!
Данило громогласно расхохотался, хлопнув пухлой ладонью по дубовой столешнице, отчего кубки призывно зазвенели.
Данило громко рыгнул, закинул голову и покатился отрывистым, хриплым хохотом. Личные дружинники поддержали его дружным гоготом.
Радомир брезгливо поморщился, глядя на это буйство, и опустил тяжёлые ладони на стол:
- Хватит паясничать, Данило. Говори прямо, чего ты хочешь? И объясни, наконец, что случилось с прапраправнуком Антея? Почему тебя величают Великим князем Кенугардским и воеводой, умалчивая о Вожде? И зачем с тобой эти иноземцы?
Данило резко замолчал, проглотил огромный кусок репы, густо политой топлёным маслом, и вытер рот рукавом дорогого кафтана.
- Так помер он... - обыденно, словно речь шла о дворовом псе, произнёс Кенугардский князь. - Помер великий владыка Тартарии, вождь Гостомысл - последний из прямой линии антов.
Радомир вздрогнул от неожиданности, его глаза округлились:
- Как же это так? Гостомысл? Умер?
Данило снова потянулся к кубку, на этот раз его лицо стало серьёзным и жёстким:
- А вот так! Спятил он, Радомир. Как раз в этом году, в самом начале второй фазы лета Младой Сирин, 155 дней назад это и началось. Мы-то в Кенугарде к тому времени как раз установили выгодный торговый пакт с Мидгардией и Вольными Полисами - тем союзом свободных торговых городов к северу от мидгардских земель, что на перешейке Ютландия сидят. Кенугардская Рада - совет боярский - как раз одобрила религиозную реформу. Шло законное отторжение старой, закостенелой родной веры и принятие Вселенской веры во Длань Архитектора. Это же прогресс, новые технологии, союзы! Мы в Кенугарде даже построили Вертоград - величественный вселенский собор. А этот Гостомысл... у него ум за разум зашёл.
Данило зло сплюнул на деревянный пол:
- Он осквернил наш Вселенский Вертоград! Стал ломать алтари Архитектора и начал заново возрождать эти дикие, кровавые языческие традиции времён самого Антея. Стал призывать волхвов, кадить идолам, требовать возврата к старым порядкам. В общем, сошёл с ума на почве древности. Туда ему и дорога.
Данило снова отпил из массивного рога и, утерев усы, продолжил:
- Мне епископ сам лично говорил...
Но Радомир резко вскинул руку, перебивая его на полуслове. Его голос прозвучал как удар кузнечного молота:
- Стоп! Какой ещё епископ?! С каких это пор епископы стали в нашей Земле Антов править и законы устанавливать? Сколько веков стояла Тартария, испокон веков здесь были волхвы, знахари, ведуны... Я не понимаю, Данило, во что ты превратил Кенугард?
Кенугардский князь недовольно поморщился, с грохотом поставив рог на дубовый стол.
- Да подожди ты, не заводись! Я же тебе только что сказал: религиозная реформа. Рада утвердила новые порядки, теперь у нас всё по закону Вселенской Длани. Вот, епископ кенугардский мне лично отписал. На, сам глянь.
Данило запустил руку за пазуху дорогого кафтана и извлёк оттуда тугой свиток - берестяную грамоту, скреплённую сургучной печатью с изображением раскрытой ладони. Он развернул её, близоруко прищурился и начал читать, водя толстым пальцем по строкам, выцарапанным чернилами по новой мидгардской моде:
- '... И Гостомысл отринул он законы Архитектора, и поставил заново кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, Чернобога мрачного, великого Полоза-змея, Велеса и Святовита. И приносил им жертвы, называя их богами, и привели к ним люди своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам. И оскверняли они землю Гардарики и Кенугарда жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью Земля Антов и холм тот... '
Радомир не выдержал. Он резко поднялся со скамьи, так что тяжёлый стол жалобно скрипнул, а мидгардские наёмники у дверей синхронно перехватили свои аркебузы. Огнеслав у стены напрягся, положив ладонь на булаву.
- Ты врёшь, пёс ты мидгардский! - в лицо выкрикнул Радомир, тяжело дыша от ярости. - Гостомысл чтил предков! Он не мог сотворить такого беззакония!
Данило лишь шумно фыркнул, ничуть не испугавшись вспышки гнева залесского князя. Он аккуратно свернул грамоту и спрятал её обратно за пазуху.
- Не вру я тебе, Радомир. Гостомысл истинно с ума сошёл на почве старых обрядов. А потом, когда Рада воспротивилась его дикости, он собрал свою личную дружину, элитных гридней-богатырей, и устроил бойню. Вырезал пару сотен своих же полян, свой собственный народ в землях Кенугарда! Улицы кровью умылись. Ну а потом... потом и сам умер. Видать, боги твои не помогли, а скорее всего - сердце старое не выдержало такого греха и безумия.
Данило замолчал, тяжело вздохнув и изобразив на лице скорбь, хотя в его хитрых глазах плясали торжествующие искорки.
Радомир медленно опустился обратно на скамью. Он презрительно обвёл взглядом трапезную: развалившихся кенугардцев, молчаливых чужеземных ландскнехтов в перьях и, наконец, остановился взглядом на лице Данилы. Атмосфера была отравлена ложью и чужой сталью.
- Хорошо, старый друг... Допустим, я тебе верю, - процедил Радомир сквозь зубы, и в его голосе сквозила ледяная стужа. - Но от меня-то ты сейчас чего хочешь? Зачем явился в Китеж-Град со своей армией?
Данило откинулся на спинку резного стула и на мгновение замолчал, внимательно изучая реакцию хозяина Залесья. После тяжёлой паузы Кенугардский князь подался вперёд. Стол хрустнул под весом его массивных рук, а в голосе зазвучали вкрадчивые, льстивые нотки:
- Радомир! Из всех удельных правителей ты - мой самый старый друг. И самый честный! Недаром на твоём боевом княжеском гербе красуется грозный дикий получеловек-медведь с булавой. Благородный лесной дикарь! Я приехал просить твоей помощи. В конце этого месяца, двадцать восьмого червеня, в стольном Кенугарде состоится Великий княжеский съезд. Князья соберутся, чтобы проголосовать и избрать постоянного вождя всей Тартарии. Я хочу, чтобы ты поехал со мной и отдал свой голос за меня.
Радомир молчал, но его кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев.
Князь Залесья прекрасно понимал, к чему ведёт Данило. Голос честного Бурелома был на вес золота: если Залесье признает Данилу, за ним потянутся и другие колеблющиеся уделы. Но проголосовать за человека, который привёл в их родные славянские земли иноземных солдат и чужую веру? Это казалось предательством памяти Гостомысла и заветов великого Антея.
Заметив колебания друга, Кенугардский князь поспешил добавить, активно жестикулируя:
- На съезде будут абсолютно все! Из болот прибудет князь Полесья Ярополк из династии Клыков - родной брат твоей Ярославны. Из Червонного княжества приедет Мстислав Соловей, опасный и хитрый муж. Будет и князь Лев Рык из сурового приграничного Лемберга. И, конечно, явится князь Рорик Нордид из Ладожского удела. Все они, Радомир, до сих пор хранят верность древнему кодексу выборов Гардарики - ещё по законам исконного Княжеского Кола, из той далёкой эпохи, что была до прихода антов и основания империи! Разве ты хочешь остаться в стороне, пока судьба наших земель решается по старым законам?
Радомир тяжело вздохнул, поднял глаза и пристально посмотрел на Данилу.
- Красиво говоришь, Данило, - негромко, но отчётливо произнёс залесский князь. - Собираешь старых князей Гардарики. Вот только за их спинами я вижу шпили Архангелиона и тени ландскнехтов. Ты хочешь их голосами узаконить свою власть. А что касается северных княжеств? Почему ты молчишь про них? Они ведь тоже часть Тартарии.
Данило помраченел, его холёное лицо исказила гримаса злости. Он снова потянулся к кубку, шумно отхлебнул и сплюнул прямо под ноги мидгардским наёмникам:
- Что касается Севера... Там всё паршиво.
- Хольмгард после загадочной смерти Гостомысла окончательно откололся. Они выгнали из города всех бояр и аристократов антской крови, устроив кровавый погром. Теперь у них там так называемое республиканское правление - всем заправляет разноголосое Вече и Совет Господ. Хотя на самом деле власть в Хольмгарде захватил Васька Буслаев! Молодой, бешеный, но уже чертовски опытный ушкуйник, речной пират и форменный анархист!
Данило ударил кулаком по столу, так что зазвенели серебряные чаши:
- Этот малый совсем страх потерял! Его ладьи недавно напали на прибрежные Вольные Полисы на берегах Феноскандийского залива. Он штурмом взял Тронхейм - неприступную каменную крепость феноскандийского конунга! Теперь его буйные ватаги ушкуйников напрямую угрожают границам нашего верного Ладожского князя Рорика. А что насчёт Вятки? Глухая лесная Вятка уже присягнула Хольмгарду и их Совету Господ, Вятка всегда был непокорной... Нам нужна сильная рука, Радомир! Моя рука! Чтобы раздавить эту северную гидру.
Кенугардский князь замолчал, тяжело и прерывисто дыша, и уставился на хозяина терема в ожидании ответа.
Радомир откинулся на спинку резной скамьи, погрузившись в глубокие, безрадостные думы. Мысли вихрем проносились в его голове, одна страшнее другой.
'Мир, который мы знали, рушится прямо на глазах, - думал залесский князь, глядя на тяжело дышащего Данилу. - Сто лет Тартария жила в мире, удерживаемая железной волей антов. А теперь великий Гостомысл мёртв, и осколки империи готовы сожрать друг друга. На юге Данило продался Мидгардии за порох, аркебузы и чуждую Вселенскую веру. На севере бушует безумный Хольмгард во главе с пиратом Буслаевым, который рушит города Вольных Полисов и жжёт крепости конунгов. Дикое Поле наверняка уже чует запах крови и готовит своих андрофагов к набегам... Если я откажу Даниле прямо сейчас - он уйдёт, затаив обиду, и Залесье станет его первым врагом. Если соглашусь - стану соучастником уничтожения веры наших предков и старых богов. Мой шурин Ярополк Клык едет в Кенугард... Хитрый Мстислав Соловей тоже там... Ох, чуяло сердце Ярославны беду прошлым вечером! Кровавое солнце предвещало не просто ночь. Оно предвещало начало Великой Междоусобицы'.
Радомир медленно перевёл взгляд на Огнеслава. Старый воевода едва заметно качнул головой, давая понять: 'Не верь ему, князь. Но и рубить с плеча в собственном доме нельзя'.
Радомир медленно подался вперёд, заглядывая в самые зрачки Кенугардского князя. Его голос звучал ровно, но в нём звенела сталь:
- Какова гарантия твоя, Данило? Откуда мне знать, что ты не явился сюда с этими заморскими ружьями лишь для того, чтобы прибрать мой дом к себе? А, Данило? Что помешает тебе завтра объявить Залесье 'неверным удельным гнедзом' и отдать наши леса на разграбление твоим ландскнехтам?
Данило на секунду опешил, его широкое лицо залилось краской, но он быстро взял себя в руки. Он прижал толстую ладонь к груди, прямо поверх золотого шитья, и заговорил с нарочитым укором:
- Побойся богов, Радомир! Ну или Архитектора, кому как ближе! Мы же кровь на мечах делили в Диком Поле! Моя гарантия - это нерушимое княжеское слово и древнее право Гардарики. Если бы я хотел забрать Залесье силой, разве я приехал бы к тебе с одним лишь походным конвоем охраны? Я бы двинул все полки Кенугарда! Мне нужен союзник, Радомир, а не раб. Мне нужен твой голос на съезде, чтобы удержать Тартарию от гибели!
Залесский князь ничего не ответил.
Он молча поднялся со своего места, бросив на старого друга долгий, тяжёлый взгляд, развернулся и решительным шагом вышел из трапезной палаты, оставив Данилу наедине с его недопитым мёдом и безмолвными иноземными наёмниками.
Радомир прошёл по тёмным бревенчатым переходам терема и толкнул тяжёлые двери в свой малый княжеский зал - дубовую палату, где на стенах висели медвежьи шкуры, а в углу тускло поблёскивали щиты предков. Князь грузно опустился на резной трон.
Вскоре комната заполнилась его семьёй и верными советниками, которые всё это время, затаив дыхание, слушали разговор через тайные слуховые оконца.
Рядом с мужем на скамью, устланную парчой, села бледная, но собранная Ярославна. Чуть поодаль встал старший сын Ратибор, непроизвольно сжимая кулаки. Ольга тихо пристроилась у косяка, а маленький Изяслав робко прижался к коленям матери. Старый воевода Огнеслав замер у дверей, словно грозный страж, а дьяк Федька суетливо протирал вспотевший лоб чернильным рукавом.
Радомир обвёл их взглядом и тяжело вздохнул:
- Ну, я думаю, вы все слышали наш разговор с Данилой... Великая Тартария трещит по швам. Что делать будем, Буреломы? Как уберечь наш край от этой бури?
Ярославна первая нарушила тишину. Она гордо выпрямила спину, и её серые глаза сверкнули прежней, воинской отвагой рода Клыков:
- Я как чувствовала, Радомир! Ночное кровавое затмение не лгало - боги предупреждали нас. Но... нам нельзя сдаваться и падать духом. Наш предок, основатель рода, великий Бурелом, в самые тёмные века никогда не пятился назад. Он всегда шёл вперёд, напролом через любые дебри. Мы не преклоним колени перед заморскими догматами Данилы!
Тут вперёд резко выскочил семнадцатилетний Ратибор, его молодое лицо горело праведным огнём:
- Да, отец! Матушка права! Езжай с этим Данилой в Кенугард! Посмотри на этих князей, узнай их замыслы. Я дома останусь, за главного! Защищу Китеж-Град вместе с мамой и Федькой. Мой авангардный полк костьми заляжет, но чужаков в наши леса не пустит. Ты за тыл не бойся, с Огнеславом и своей верной старшей дружиной езжай в Кенугард. Мы тут точно не пропадём!
Радомир с гордостью посмотрел на первенца, заметив, как возмужал его сын. В этот момент из тени скромно выступила шестнадцатилетняя Ольга. Она умоляюще прижала руки к груди, её нежный голос слегка дрожал:
- Папенька! Возьми меня с собой! Умоляю... Я всю жизнь читаю в старых свитках о величии единого государства. Я так хочу увидеть стольный Кенугард, древнюю столицу всей Тартарии, пока её не сожгли в междоусобице! Позволь мне увидеть мир за пределами наших вековых лесов.
Князь Радомир грустно улыбнулся и ласково покачал головой, глядя на дочь:
- О, Ольга... Моя ты невинная, чистая пташка. Мечтаешь о древних песнях, а мир вокруг становится злым и полным порохового дыма. Ну ладно, так и быть, поедешь со мной. Увидишь Кенугард.
Князь резко поднялся с трона, и его фигура словно заполнила собой весь зал. Он повернулся к своему главному воеводе:
- Огнеслав! Время не ждёт. Собирай старшую дружину. Нам нужен передовой, отборный полк. Проверь коней, наточите мечи и обновите заговоры на доспехах. Выступаем сегодня вечером, под покровом сумерек. Посмотрим, какую игру затеял Данило на Великом Столе.
Огнеслав глухо и одобрительно рыкнул, ударив кулаком в грудь:
- Будет исполнено, княже! Мои ребята быстро соберутся. Покажем Кенугарду, что в Залесье сталь ещё крепка!
Этим же вечером, под багровым покровом затухающих сумерек Китеж-Град содрогнулся от прощального трубного зова. Весь город - от седых старцев до босоногих ребятишек - вышел к главным воротам детинца, чтобы проводить в дальний и опасный путь князя Радомира, воеводу Огнеслава и юную княжну Ольгу. Вместе с ними Залесье покидали князь Данило со своей кенугардской свитой и угрюмыми мидгардскими наёмниками.
Воздух был пропитан запахом конского пота, дёгтя, оружейного масла и дыма от сотен факелов, которые держали в руках испуганные, но гордые горожане. Залесская дружина стояла ровным строем: витязи в тяжёлых чешуйчатых кольчугах и островерхих шлемах держали наготове длинные копья. Контрастом рядом с ними высились наёмники-аркебузиры Данилы, чьи пышные перья на шляпах зловеще колыхались от вечернего ветра.
Радомир, одетый в боевой доспех из воронёной стали, крепко и долго обнимал Ярославну.
Затем он опустился на одно колено перед сыновьями. На плечи Ратибора легла тяжёлая, мозолистая отцовская ладонь.
- Не бояться и быть сильными! - твёрдо произнёс Радомир, глядя старшему сыну прямо в глаза. - Ратибор, на тебе теперь всё правление Залесья, береги мать и брата. Дьяк Федька, помогай ему словом и книжной мудростью, не оставляй княжича! Изяслав, не балуй, слушайся старших. Ярославна, выше нос! Одолеем смуту. Вернусь - привезу тебе из Кенугарда подвески хорошие, из древнего киммерийского золота и южного прозрачного янтаря.
Ярославна едва сдерживала слёзы, но держалась стойко, как и подобает женщине из рода Клыков. Она крепко прижала к себе маленького Изяслава и тихо ответила:
- Главное - сам вернись, Радомир... Целым и невредимым. Мне не нужны эти заморские побрякушки, мне нужен мой князь. Чует моё сердце, Кенугард станет для всех нас великим испытанием.
Радомир поднялся во весь рост. Он обвёл суровым, хозяйским взглядом крепостной двор, замерших дружинников и свой верный люд, а затем громогласно выкрикнул фамильный девиз династии Буреломов, который подхватили сотни голосов:
- Корнями держим землю, бурей ломаем сталь!
Огнеслав глухо ударил булавой о щит, давая знак к началу движения. Две дружины медленно начали покидать ворота Китеж-Града, уходя по наезженному тракту на закат, в сторону далёкого Кенугарда.
Над головами уходящих воинов взвились боевые стяги.
Знамя Буреломов представляло собой тяжёлое полотнище цвета тёмной лесной хвои. В самом центре золотыми и серебряными нитями был вышит грозный получеловек-полумедведь, яростно занёсший над головой шипастую боевую булаву - военный герб и символ неодолимой дикой мощи Залесья.
Рядом, хлопая на ветру, развевалось совершенно иное знамя князя Данилы. Это был роскошный багряный шёлк Кенугарда, на котором красовался белоснежный сокол, пикирующий вниз, но его лапы опутывала серебряная цепь - знак старинного рода Дира. Однако теперь к древнему стягу по краям были грубо пришиты золотые лучи Вселенской Длани Архитектора, символизирующие новую веру и союз с Мидгардией.
Факельное шествие медленно растянулось живой огненной змеёй по лесной дороге.
Поскольку Радомир шёл в Кенугард не завоёвывать Стол силой, а на мирный съезд, он не стал оголять границы и поднимать ополчение. Он взял с собой только элиту - ровно 1 500 отборных воителей, способных пробить любой заслон:
Гвардия Рындинского Круга: 200 личных богатырей князя под прямым началом воеводы Огнеслава (все 200 идут пешими, охраняя повозки и Ольгу).
Конное ядро Старшей Дружины: 1 000 кованых латников в заговорённых доспехах (главный бронированный кулак каравана).
Следопыты Авангарда: 300 лёгких конных лучников (отряд, который Ратибор выделил отцу для дальней разведки тракта; именно они шныряют по холмам).
Оставшиеся в Залесье силы: 23 500 воинов (включая весь авангардный полк Ратибора, пеших дружинников и ополчение) остались защищать Китеж-Град и 12 волостей под началом Ярославны и Федьки.
Конвой Данилы Дира насчитывает ровно 1 000 воинов:
Кенугардские конные гридни: 500 всадников из личной гвардии Дира (одеты в шёлковые кафтаны поверх кольчуг, преданы золоту Кенугарда).
Мидгардские ландскнехты-аркебузиры: 400 пеших стрелков в ярких камзолах с перьями (их длинные воронёные ружья вызывают панику у славянских лошадей).
Мидгардские латные рейтары: 100 тяжёлых всадников в чёрных кирасах с колесцовыми пистолями (элита заморского наёма, обученная тактике караколя).
Китеж-Град оставался позади, погружаясь в тревожную, тёмную ночь 111 года от Основания Великой Тартарии.
Летописная справа дьяка Паламаря: О Землях и Устроении Княжества Залесья -
'Аз, грешный дьяк Паламарь, летописец Кенугардской Рады, по указу великих князей славянских, сию справу учинил о самом суровом, консервативном и обширном уделе империи антов. Дабы всяк ведал, какова сила таится в таёжных дебрях северо-востока Гардарики, где правят князья Буреломы и где земля держится старыми кровными заговорами'.
Правящий род: Династия Буреломов. Князья этого рода славятся могучим телосложением, непреклонной волей и глубинным знанием таёжной жизни. Боярская Рада имеет право голоса, но последнее, решающее слово всегда остаётся за князем Радомиром.
Девиз рода: 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! '
Герб княжества: На тяжёлом полотнище цвета тёмной лесной хвои серебряными и золотыми нитями вышит яростный получеловек-полумедведь, занёсший над головой шипастую боевую булаву.
Территория и размеры: Залесье - самый обширный, но и самый труднопроходимый удел всей Земли Антов. Простирается на северо-востоке Гардарики. Состоит из бескрайних вековых дубрав, глухой непроходимой тайги, сети полноводных рек и коварных болот. Чтобы пересечь Залесье на верном коне из конца в конец, потребуется не менее двух лун. На севере граничит с Хольмгардом, на юго-западе - с Полесьем, на северо-западе примыкает к мистическому Чернолесью.
Население: Около 800 000 душ. Люди Залесья - жилистые, немногословные и крепкие лесорубы, охотники, бортники, пахари и кузнецы. Они привыкли выживать в диких условиях и презирают изнеженную роскошь южан.
Земля княжества разделена на 12 больших волостей (по числу месяцев в Космическом Круге), каждая из которых контролирует свой отрезок речных волоков и лесных дорог. Каждая волость удела привязана к речным волокам или оборонительным засекам и управляется назначенным княжеским воеводой либо верным боярином из рода Буреломов:
Китежская волость - центральная земля, сердце княжества, оберегающее стольный Китеж-Град и княжеские пашни.
Медвежья волость - суровое западное порубежье, болотный край, где стоит дозорный острог Медвежья Топь.
Ярославская волость - холодный северный щит на границе с Хольмгардом, охраняемый крепостью Ярославль-Лесной.
Железная волость (Переяславская) - край болотных приисков и гигантских плавильных кузниц, кующих сталь для дружины.
Ростовская волость - старинная озёрная земля, кормящая удел рыбой; обитель книжников и летописцев.
Привятский рубеж - самая глухая, таёжная восточная волость, которая ныне страдает от набегов тайно предавшего Радомир Вятского удела, присягнувшего Хольмгарду и их Совету Господ.
Полесское пограничье - юго-западные земли, примыкающие к туманным болотам Полесья.
Чернолесая волость - северо-западная окраина, вплотную прилегающая к мистическому древнему Чернолесью Кар-Карока.
Клеверов луг - южная, самая тёплая волость Залесья, собирающая лучшие урожаи зерна.
Бортническая волость - восточный лесной край, поставляющий тонны дикого мёда и воска для кенугардских рынков.
Суходольская волость - холмистый регион, где разводят выносливых и сильных залесских коней.
Волок-на-Быстрице - южный транспортный узел, через который идут торговые караваны к Червонному княжеству.
Китеж-Град (Столица): Великое сердце удела, расположенное в Китежской волости. Население - около 45 000 душ. Город выстроен из вековых дубовых брёвен, окованных медью. Местный детинец стоит на скальном холме, защищённый древнейшими заговорами волхвов от любого вражеского морока.
Удельные города-крепости (3 города):
Ярославль-Лесной - суровый северный щит на границе с Хольмгардом. Обитель Лыжной рати в зимние месяцы.
Переяславль-Залесский - кузнечный и промышленный узел, славящийся выплавкой болотного железа и лучшими оружейниками.
Ростов-Великий - древний культурный центр, где хранятся архивы, свитки и летописные своды.
Остроги и Погосты:
Около 15 приграничных деревянных крепостей-острогов охраняют рубежи Залесья (включая таможенный форт Медвежья Топь в Медвежьей волости). По волостям также раскинулись погосты - центры сбора податей, куда свозятся куны (куньи шкурки), мёд и руда.
Военная машина Залесья:
Залесье принципиально не нанимает чужеземцев за монеты. Их армия - это долг крови, верность князю и родному лесу. Общий мобилизационный потенциал - до 25 000 воинов.
Старшая Дружина (Витязи) - 5 000 воинов. Тяжёлая конница и пешие сотни. Воины закованы в чешуйчатые кольчуги и островерхие шлемы. Вооружены двуручными мечами, боевыми топорами и палицами. Доспехи их заговорены волхвами против обычного железа.
Рынды (Княжеская гвардия) - 500 воинов. Элитные богатыри-телохранители и знаменосцы под началом верховного воеводы Огнеслава. Лучшие рубаки удела.
Передовой полк (Авангард) - 2 500 воинов. Мобильные конные лучники и следопыты под началом 17-летнего княжича Ратибора. Мастера лесной партизанской войны.
Лыжная рать ('Снежные псы') - 3 000 воинов. Уникальные зимние полки. Передвигаются на широких, подбитых лосиным мехом лыжах по глубокому насту во время Стужи Чернобога. Нападают как призраки из метели, перевозя припасы и тяжёлые самострелы на лёгких санках.
Лесное ополчение ('Чермошные сотни') - 14 000 воинов. Пешие отряды охотников и лесорубов в кожаных кафтанах и медвежьих шкурах. Вооружены рогатинами, длинными луками и плотницкими топорами. В родной чаще способны измотать и вырезать любое иноземное каре.
Залесье - самый консервативный регион Тартарии, наотрез отказавшийся принимать реформы Кенугардской Рады и заморскую веру во Вселенскую Длань Архитектора.
Старая Родная Вера: Народ и князь яростно чтят древних богов. На лесных капищах курятся костры в честь Перуна (Громовержца), Велеса (Хозяина лесов, зверя и скота), Чернобога и Святовита.
Институт Волхвов: Верховные жрецы во главе со старцем Берлоговым имеют колоссальное влияние на простолюдинов и бояр. Магия Залесья строится на силах природы, нашёптываниях на сталь, травничестве и кровных клятвах.
Руку свою приложил: Писарь Посольского приказа,
Верховный управитель свитков Кенугардской Рады, дьяк Паламарь.
Глава 2. Порох, перья и старые раны.
Утром седьмого червеня, перевалив за первую ночь пути после исхода из Китеж-Града, объединённые дружины уже далеко оставили позади столицу Залесья. Они мерно продвигались сквозь вековой глухой лес, где столетние дубы и мшистые ели сплетались кронами, почти не пропуская солнечный свет.
Иноземные ландскнехты, непривычные к таким дебрям, то и дело спотыкались на корнях, увязали в колее своими тяжёлыми сапогами и тоскливо ругались на вестготском наречии, проклиная отвратительную топкую дорогу и дикие залесские заросли.
Князь Радомир уверенно держал поводья своего верного коня, шагая бок о бок с тяжёлым жеребцом Данилы. Залесский правитель покосился на Кенугардского гостя и с лёгкой усмешкой напомнил его вчерашние слова:
- Ну что, Данило? Как там ты говорил... 'благородный дикарь'? - весело подколол он старого друга.
Данило, чьё лицо уже успело раскраснеться от утренней духоты, добродушно отозвался:
- Вижу, свет мой, Радомир, всё-таки рад ты нашей поездке! Неужто лесной воздух тоску разогнал?
Радомир мгновенно посерьёзнел, и улыбка сошла с его волевого лица:
- Рад самой поездке, Данило, но никак не твоей безумной авантюре. Послушай меня внимательно. Допустим, я поддержу тебя на съезде и отдам свой голос. Мне-то и моему уделу что с того? Какая выгода Залесью? И как ты поступишь с мелкими уделами? Ведь там, на окраинах Гардарики, далеко не все воеводства захотят видеть тебя на Великом Столе Тартарии!
Данило лишь пренебрежительно прыснул, поправив золотую цепь на шее:
- Мелкие уделы, говоришь? Да куда они денутся, Радомир! Приползут как миленькие, когда уведят, что за мной стоит Кенугард, твоё Залесье и пушки Мидгардии. Сила ломает любое упрямство. Скоро все они будут кланяться Длани Архитектора.
Чуть поодаль, держась на полкорпуса позади князей, ехал на могучем коне Огнеслав. Старый воевода улучил момент, когда Данило отвлёкся на своих командиров, подобрался поближе к Радомиру и тихо, на ухо, проворчал:
- Ох, княже... Не верю я этому Даниле. Сердцем чую - предаст. Он же баламут и обалдуй, прости мне мои слова! Помните ведь, друг-то он друг, и рубака в латах знатный, но как был пьяницей и обалдуем, так им и остался! Нельзя ему всю Тартарию доверять!
Шестнадцатилетняя Ольга ехала чуть впереди, окружённая кольцом всадников из передового полка Радомира. Юная княжна в лёгком дорожном плаще старалась держаться уверенно, но её нежное лицо то и дело заливалось краской. Некоторые мидгардские ландскнехты, шагавшие неподалёку, жадно бросали на неё свои сальные взгляды, бесстыдно разглядывая фигуру девушки и покусывая губы. Ольгу это приводило в крайнюю неловкость и пугало.
Заметиви это, Огнеслав немедленно развернул коня и решительно подъехал прямо к юной княжне, заслонив её своей широкой спиной от похотливых взоров чужеземцев. Он демонстративно положил руку на навершие своей шипастой булавы.
- Не бойтесь, моя княжна! - громогласно, так, чтобы слышали иноземцы, прогудел старый воевода. - Я рядом. Чуть что - сразу черепок проломлю этой булавой любому из этих заморских выскочек! Пусть только попробуют косо взглянуть.
Ландскнехты тут же притихли и поспешили отвести глаза, уткнувшись в дорогу.
Лишь к полудню восьмого червеня отряды вышли на широкую запруду... Радомир командует: - Большой привал! Переждем полуденный зной, освежим коней. В острог войдем по прохладе'.
У запруды, где кони жадно приникали к прохладной залесской воде, а иноземные ландскнехты шумно смывали пыль с усталых лиц, Данило тяжело опёрся на луку своего седла. Он долго смотрел, как южное солнце Огненного Рарога бликует на стальных стволах аркебуз его наёмников, и на его холёное лицо внезапно набежала мрачная тень. Изменившийся Кенугардский князь, обвешанный золотом и заморским шёлком, вдруг вспомнил то, с чего началось падение их великой империи.
Данило повернулся к Радомиру, и в его голосе впервые за всё утро не было привычной хвастливой издёвки. Он заговорил глухо, почти шёпотом:
- Гляжу я на этих парней в перьях и на их громовое железо, Радомир... Шестьдесят один год прошёл, а я до сих пор по отцовским рассказам и старым свиткам Рады помню, как сейчас помню каждую строку про ту проклятую битву на Червонных бродах в пятидесятом году от Основания нашей Тартарии. У меня до сих пор перед глазами стоит это описание, как Капитан-Генерал Готии, Маркус вон Шток, пустил ко дну всё войско Червонного княжества. Одиннадцать тысяч наших полегло у Лозницы! Это ведь тогда порох и караколь впервые переломили хребет нашей старой славянской силе...
Данило тяжело вздохнул и уставился на воду:
- Помню по ведомостям, как вести дошли до Кенугарда. Гостомысл тогда был совсем молодым вождём, двадцать пять лет ему едва исполнилось. И ведь именно тот разгром стал первым, самым страшным ударом по его психике. Он тогда у Стола клялся Перуном, что призовёт хтонических тварей из глубин земли, раз наше железо бессильно против готской алхимии... С тех пор его разум и дал трещину, с тех пор он и покатился в бездну безумия. Ты ведь помнишь, Радомир, про то страшное поражение Всеслава Храброго?
Радомир медленно снял с головы островерхий шлем, открывая лицо утреннему солнцу. Седина в его густой бороде блеснула серебром.
Князь Залесья посмотрел на Данилу тяжёлым, пронзительным взглядом, в котором сквозила вековая лесная мудрость его рода, и ответил:
- Я помню ту битву, Данило. Мой отец и дед тогда как раз вернулись с этой битвы и рассказывали, как Лозница покраснела от крови витязей. Весь наш удел тогда оплакивал Всеслава. Но ты помнишь ту резню не так, как помню её я. Гостомысл спятил не от того, что готские пушки оказались громче наших заговоров. Его разум треснул, потому что он понял: мир антов, построенный на чести, слове и верности земле, начали продавать за тяжёлые кафийские солиды.
Радомир медленно провёл рукой по гриве коня:
- Готия победила тогда не потому, что их ландскнехты сильнее, а потому, что ваши кенугардские бояре уже тогда погрязли в долгах перед банками Кафии. И ты, старый друг, ничему не научился. Гостомысл всю жизнь пытался бороться с этим южным золотым чудовищем, хоть и сошёл с ума под конец. А ты? Ты сегодня притащил тех же самых наёмников, с тем же готским порохом и заморской верой, прямо к моим воротам. Ты думаешь, что если наденешь на себя шёлк и окружишь себя аркебузами, то удержишь Тартарию? Сила ломает упрямство, Данило, но корни Буреломов держат землю крепче, чем твои контракты.
Данило лишь тяжело крякнул на эти слова, отвернувшись к запруде и делая вид, что проверяет подпругу у коня. Разговор оборвался, оставив между старыми друзьями звенящее, горькое предчувствие новой великой беды.
Данило помнил ту битву по летописям, а Радомир - по рассказу своего отца, Духобора Второго, и деда своего Святослава.
Битва на Червонных бродах (50 год ОВТ) - 14-15 червеня 50 года ОВТ (Разгар лета Огненного Рарога).
Эта трагедия произошла в долине реки Лозницы, у приграничья Червонного княжества и степного порубежья Республики Готии. Причина конфликта была проста: спор за контроль над южными караванными путями от Кафии к Кенугарду. Князь Червонного княжества Всеслав Храбрый отказался платить пошлины Совету Банкиров Кафии и вырезал готскую купеческую факторию.
И в этот душный, предгрозовой полдень, на сухой земле ковыльной степи, где она переходит в болотистую низину у реки, сошлись войска Червонного княжества и Республики Готии.
Сражение началось в полдень. Князь Всеслав бросил левое крыло - лёгких скифов - вперёд, чтобы расстроить ряды готских стрелков. Тысячи степных стрел взмыли в небо, закрыв солнце.
Капитан-Генерал Маркус вон Шток, стоя на холме у своего командного шатра, спокойно поднял маршальский жезл.
- Да замолкнут язычники. Батарея, огонь! - скомандовал он на жёстком готском языке.
Грянул страшный, невиданный доселе гул. Восемь тяжёлых бомбард Готии извергли тучи чёрного порохового дыма. Зачарованные геомантами каменные ядра с грохотом полетели в конную массу. Снаряды не просто врезались в землю - при ударе они взрывались, выпуская каменные осколки и вызывая локальные толчки. Кони скифов в ужасе безумствовали, сбрасывая всадников. Скифский наскок захлебнулся.
Видя, что степняки отступают, Всеслав Храбрый выхватил тяжёлый меч. На его гербе яростно скалился вепрь:
- Дружина! Чело! Вперёд! Сметём их наёмную нечисть! Во славу Перуна!
Славянское 'чело' и закованная в сталь конница правого фланга лавиной двинулись через долину Лозницы. Им навстречу кафийские арбалетчики выставили стену из массивных щитов-павез.
Готские командиры выжидали. Восемьдесят шагов. Семьдесят.
- Залп! - раздалась команда.
Тяжёлые стальные арбалеты звеняще выстрелили. Болты с гранёными наконечниками с лёгкостью пробивали кольчуги и щиты славянского ополчения. Пехота Червонного княжества несла колоссальные потери, но ярость вела их вперёд. Червонные витязи смяли линию павез, врубившись в арбалетчиков. Стрелки начали отступать сквозь проходы в пехотных каре.
За линией стрелков славян встретили ежи из пятиметровых пик готских ландскнехтов. Началась самая страшная, рукопашная фаза битвы - резня. Полки Буреломов и Червонных воинов пытались мечами перерубить древки пик. В бой вступили готские доппельзольднеры. Тяжёлыми двуручными мечами-фламбергами они рубили коней, рассекали шлемы и крушили щиты славянских витязей.
В самом центре сшиблись воевода Червонного княжества Борислав и готский полковник Курт.
- Ловите свинец, лесные псы! - кричал Курт, уворачиваясь от удара топора.
- Издохнешь на нашей земле, выродок кафийский! - ревёл Борислав, ломая щитом готскую кирасу.
Борислав поверг полковника, но тут же был застрелен в упор из колесцового пистолета подоспевшим рейтаром.
Князь Всеслав бросил свой последний резерв - 3 000 гридней, надеясь прорвать центр ландскнехтов. Наёмники дрогнули, их каре начало прогибаться. Маркус вон Шток понял, что это решающий момент. Он дал сигнал чёрными флагами.
С флангов, взрывая копытами ковыль, вылетела чёрная лавина - рейтары Червонного моря. Они не пошли на таранный копейный удар, которого так ждали уставшие славянские витязи. Чёрные всадники применили тактику 'караколь'.
На полном скаку первая шеренга рейтаров сблизилась со славянской конницей на двадцать шагов, в упор разрядила свои тяжёлые седельные пистолеты в грудь витязям, мгновенно развернулась и ушла назад. Их место заняла вторая шеренга, затем третья.
Этот непрерывный огненный шторм скосил элиту Всеслава. Славянская конница смешалась в кучу, не понимая, как воевать с врагом, который не идёт на честный бой на мечах. Ландскнехты Готии снова сомкнули пики и перешли в контратаку, зажимая Червонное войско в тиски у болотистых бродов Лозницы.
Князь Всеслав Храбрый пал в этом кольце, пронзённый тремя пиками ландскнехтов и расстрелянный из аркебуз.
Для Червонного княжества это был полный разгром. Потери составили около 11 000 воинов убитыми, утонувшими в болоте и взятыми в плен. Погиб сам князь Всеслав и 14 видных бояр. Червонное княжество на долгие годы попало в кабальную экономическую зависимость от Кафии.
Республика Готия потеряла тогда около 3 500 воинов убитыми и ранеными - в основном арбалетчиков первой линии и пикинёров центра. Армия Готии доказала тогда всему континенту, что золото, тактика пороха и дисциплина ландскнехтов способны сокрушить любую, даже самую яростную славянскую дружину.
Да, династия Буреломов выставила свой полк в той страшной резне. Однако, в отличие от Червонного князя Всеслава Храброго, правивший тогда в Залесье дед Радомира - князь Святослав - проявил лесную мудрость и осторожность. Великому княжичу Духобору Второму было всего двадцать лет. Он был юным, горячим, но уже не по годам мудрым. Именно он стоял бок о бок со своим отцом, князем Святославом Буреломом, в той дубраве у Лозницы, видел гибель Всеслава и на всю жизнь запомнил страшный грохот готских бомбард. Он выжил в той резне, перенял власть, а спустя годы передал эти воспоминания Радомиру.
Залесский полк Духобора насчитывал до 3 000 воинов: 1 000 тяжёлых витязей Старшей Дружины Буреломов и 2 000 охотников-следопытов - 'Чермошные сотни' лесного ополчения. Командующим выступал дед Радомира, князь Святослав Бурелом, которому тогда было около 45 лет, а его молодым, двадцатилетним оруженосцем был Огнеяр - отец Огнеслава, который только-только заслужил право носить княжескую булаву и звание младшего рынды.
Князь Всеслав Храбрый требовал от Святослава, чтобы залесцы встали в пешее 'Чело' в самом центре долины и вместе со всеми пошли на таран готских каре. Но Святослав Бурелом, осмотрев позиции Капитан-Генерала Маркуса вон Штока и его расчехлённые бронзовые бомбарды, угрюмо сказал Всеславу:
- В лоб идти на это громовое железо - безумие, Всеслав. Мои люди в чистом поле костьми лягут ни за грош. Я уведу полк на левый фланг, прикрою брод у прибрежной дубравы.
Всеслав обозвал Святослава трусом и погнал червонные сотни на штурм павез в одиночку.
Когда в разгар битвы готские бомбарды Ганса-Готфрида обратили скифов в бегство, а чёрные рейтары Вальтера Шварца зажали червонную конницу Борислава Громобоя в огненный капкан караколя, фронт славян полностью посыпался. Началась паническая бойня. Ландскнехты полковника Курта начали гнать выживших и раненых славян к болотам Лозницы, чтобы добить всех до единого.
Именно в этот критический момент Святослав Бурелом отдал приказ:
- Корнями держим землю! Дружина, щиты! Следопыты - за деревья, бить наёмников в сочленения лат!
Залесский полк занял глухую оборону на опушке прибрежной дубравы, превратив вековые деревья в подобие живой засечной черты.
Следопыты Залесья, укрывшись в густых ветках и за поваленными дубами, открыли шквальный огонь из длинных луков. Их стрелы, окроплённые заговорами волхвов, находили щели в забралах готских ландскнехтов.
Молодой Огнеяр лично возглавил контратаку Старшей Дружины, когда готские пикинёры попытались обойти дубраву. Своей тяжёлой булавой он насмерть смял троих кафийских арбалетчиков и прикрыл отход раненых червонных бояр через реку.
Маркус вон Шток, увидев, что его полки несут неоправданные потери на опушке леса, а порох в бомбардах на исходе, не решился гнать наёмников в чащу. Он приказал трубить отбой.
Благодаря стойкости Буреломов, около 3 000 выживших славян смогли уйти через Червонные броды под прикрытием залесского щита. Залесский полк потерял около 600 человек, но спас Гардарику от полного истребления её воинской элиты. Именно после этой битвы Святослав Бурелом вернулся в Китеж-Град седым, а его сын Духобор и оруженосец Огнеяр на всю жизнь запомнили, что с Готией нельзя воевать по старым правилам.
Через месяц дошла только эта новость о разгроме сил славян до столичного Кенугарда.
Зной стоял невыносимый. Воздух над могучим, широким Данапром-Славутичем дрожал от жары, но в просторной палате из белого камня, где заседала Кенугардская Рада, было душно от висевшего в воздухе напряжения.
На Великом Столе, укутанном в медвежьи шкуры и расшитом багряным шёлком антов, сидел молодой, двадцатипятилетний Вождь Гостомысл. Он был красив, крепок телом, с горящими, полными гордыни глазами и короткой тёмно-русой бородой. На его голове покоился окованный золотом шлем-венец основателя империи - великого Антея. В те годы Гостомысл ещё не ведал безумия. Он верил, что железной рукой сможет удержать лоскутное одеяло уделов, и свято чтил старых богов: Перуна, Велеса и Святовита.
Тяжёлые кованые двери палаты с грохотом распахнулись. В зал, тяжело дыша, вошёл израненный, пыльный воевода-гридень в разорванной червонной кольчуге. Это был один из немногих выживших в резне у Лозницы. Он упал на одно колено перед Столом, уронив голову.
- Великий Вождь... - хрипло выдохнул гридень, и его голос дрожал от ужаса и стыда. - Принёс я чёрную весть из южного порубежья. Месяц назад... четырнадцатого червеня... пало войско Червонного княжества. Князь Всеслав Храбрый - мёртв. Одиннадцать тысяч наших братьев полегли в ковыле или захлебнулись кровью в болотах Лозницы. Червонного войска более нет.
По палате Рады пронёсся громоподобный, испуганный ропот бояр и старых воевод. Гостомысл резко поднялся со Стола. Его пальцы так крепко сжали рукоять фамильного антского меча, что затрещали кожаные перчатки.
- Что ты несёшь, пёс?! - взревел молодой Вождь, и его зычный голос заставил задрожать пламя факелов. - Всеслав вёл шестнадцать тысяч лучших витязей Гардарики! За ними стояла ярость Перуна и тяжёлые щиты! Как кучка прибрежных торговцев и кафийских менял могла уничтожить целое княжество?! Вас разбили скифы?! Андрофаги?! Говори!
Гридень поднял бледное, иссечённое шрамами лицо, и в его глазах стояли слёзы:
- Не кочевники то были, владыка... Капитан-Генерал Готии привёл железные полки наёмников. Они не знают чести, они не выходят на честный бой на мечах! Их бомбарды изрыгали чёрное пламя и грохот, от которого земля ходила ходуном и с ума сходили кони. Их стрелки укрылись за стеной из ростовых щитов и засыпали нас стальными болтами, пробивавшими богатырские доспехи насквозь.
Воевода тяжело сглотнул кровь и продолжил:
- А когда Всеслав бросил гридней в прорыв - с флангов налетели их чёрные всадники, рейтары. Они расстреляли нашу элиту в упор из ручных громовых пистолей, шеренга за шеренгой, не подпуская к себе на расстояние удара... Ландскнехты Готии довершили резню пятиметровыми пиками. Нас предали погибели порох и железо Юга. Кафия теперь требует, чтобы Червонное княжество платило им кабальную дань золотом!
Гостомысл медленно опустился обратно на Стол. Его лицо побледнело от ярости и бессилия. Он перевёл взгляд на сидевших в Раде кенугардских бояр, которые уже начали испуганно шептаться об огромных долгах Кенугарда перед банками Кафии.
Именно в тот душный день 50 года ОВТ в разуме молодого Вождя Гостомысла зародилась первая глубокая трещина. Он понял, что древний мир его предков-антов, державших власть лишь мечом, луком и заговорами волхвов, столкнулся с безжалостным, технологичным и сытым чудовищем пороха и золота.
- Порох... - тихо, со зловещим прищуром произнёс Гостомысл, глядя куда-то сквозь стены палаты. - Значит, Юг выбирает золото вместо чести предков. Ну что ж... Земля Антов запомнит этот день. Призовите ко мне верховных волхвов! Если сталь и стрелы бессильны против их аркебуз - мы заставим саму землю и древних богов подняться против Кафии!
Пока в стольном Кенугарде молодой Вождь Гостомысл исходил яростью у берегов Данапра-Славутича, на самом юге полуострова Таврика, в портовой Кафии гремела безумная, сытая и хмельная победная ночь.
На побережье Червонного моря праздновали сокрушительный разгром Червонного княжества.
Главный пир давали в купеческом Палаццо Совета Банкиров. Его огромная терраса из белого тёсаного известняка нависала прямо над морским прибоем, в котором отражались тысячи огней иллюминации. В воздухе пахло солёным бризом, дорогими заморскими благовониями, жареным на вертелах ягнячьим мясом со специями и пороховой гарью - в честь победы готские канониры то и дело палили в ночное небо из украшенных литьём бронзовых пушек.
За длинными столами, уставленными серебряной и тончайшей стеклянной посудой, сидели те, чьи деньги и технологии на самом деле переломили хребет славянской дружине.
В центре пиршественной залы на возвышении, в резном кресле из чёрного дерева восседал фактический правитель республики - Дож и глава Совета Банкиров, престарелый банкир Паоло ди Кавалли. Это был сухой, худощавый старец за семьдесят, с тонкими, коршуньими чертами бледного лица и холодными, расчётливыми глазами. Он не носил боевых доспехов. На нём был тяжёлый бархатный кафтан тёмно-бордового цвета с воротником из соболиного меха, а на груди покоилась массивная золотая цепь с печатью Кафии. Паоло лениво потягивал разбавленное пряное вино из хрустального кубка, наблюдая за весельем.
Справа от него, развалившись на шёлковых подушках, сидел виновник торжества - Капитан-Генерал Маркус вон Шток. Готский кондотьер из древнего скального рода, закованный в парадную позолоченную кирасу поверх шёлкового кафтана с пышными разрезами, уже изрядно захмелел. Его боевые шрамы на широком лице покраснели, он громко хохотал и хвастливо демонстрировал сидевшим рядом магнатам трофейный, окованный серебром меч погибшего князя Всеслава Храброго.
Чуть поодаль, в тени колоннады вели неспешную беседу двое влиятельнейших людей республики:
Глава Коллегии Геомантов Эразм Доросский - суровый гот в длинной тёмной мантии, чьи пальцы были унизаны перстнями со скрытыми рунами земли. Именно его ученики заговаривали ядра для бомбард и укрепляли стены Мангупа.
Консул по морской торговле Антонио Гримани - хитрый, лощёный вельможа, контролировавший все порты от Ольвии до Херсонеса.
Капитан-Генерал Маркус вон Шток с грохотом опустил кубок на стол и обратился к старому Дожу, кивнув на трофейный славянский меч:
- Клянусь Дланью Архитектора, светлейший Дож! Эти лесные витязи воюют так, словно на дворе ещё первый век от сотворения мира! Они идут стеной, орут свои языческие кличи и ждут, что мы сойдёмся с ними грудь в грудь, как в их замшелых былинах! Но когда мои аркебузиры дали первый залп, а рейтары начали крутить караколь - вся эта хвалёная славянская спесь осыпалась, как сухая листва! Они гибли сотнями, даже не добегая до наших пик!
Паоло ди Кавалли тонко, едва заметно улыбнулся, пригубив вино. Его тихий, шуршащий голос заставил притихнуть сидевших рядом:
- Меч - это всего лишь кусок железа, доблестный Маркус. Ты хорошо выполнил контракт, и твои ландскнехты получат своё золото до последнего солида. Но помни: Червонные броды выиграли не твои пики. Их выиграли наши банки. Мы купили порох у Мидгардии, мы оплатили сталь для арбалетов Вольных Полисов, и мы стравили Всеслава с кочевниками-гепидами до начала кампании, чтобы ослабить его тыл.
Консул Антонио Гримани одобрительно закивал, крутя в руках спелую виноградину:
- Истинно так, светлейший. Червонное княжество теперь у нас в кулаке. Спустя месяц их выжившие бояре приползут на коленях просить займов, чтобы восстановить сожжённые посады. Мы заберём под процент все их соляные варницы, всю пушнину Залесья, что шла через их рынки, и перекроем устье Славутича для их ладей. Отныне Кенугард будет дышать только тогда, когда Кафия позволит открыть портовые заставы.
В этот момент к разговору подключился мрачный геомант Эразм Доросский. Его голос прозвучал глухо, словно из-под земли:
- Не радуйтесь раньше времени, господа купцы. Золото Киммерии, что мы забрали из их курганов, манит тёмные силы. До моих шпионов в Кенугарде дошли вести. Молодой Вождь Гостомысл принял известие о разгроме. Он не сломлен. Он созывает в Кенугард верховных волхвов и ведьм из глухих дебрей Вятки и Полесья. Если Кенугард поймёт, что их сталь слабее нашего пороха, они обратятся к хтонической магии древнего Антея. Они разбудят болотных тварей и нашлют мор на наши виноградники.
Дож Паоло ди Кавалли медленно перевёл свой холодный взгляд на геоманта, и в глазах старика сверкнула зловещая уверенность:
- Пусть призывают кого хотят, Эразм. Против их магии у нас есть железные законы Архитектора и стены Дороса. А если Гостомысл зайдёт слишком далеко - мы просто купим его Раду. У каждого кенугардского боярина есть своя цена, и золото Кафии всегда перевесит любые заговоры их лесных волхвов.
Над террасой снова громыхнул залп праздничной пушки, заглушая крики чаек, и пир купеческой республики продолжился с новой силой. Готия праздновала своё рождение как новой сверхдержавы юга континента.
Таковы были события 14 червеня - 15 сенокоса 50 года ОВТ.
Тем временем Данило и Радомир вернулись из воспоминаний назад в 8 червеня 111 года ОВТ. Когда замолчал Радомир после разговора о Готии, Данило тяжело вздохнул, утирая пот со лба. Воспоминания о Битве на Червонных бродах разбудили в его памяти ещё один страшный призрак прошлого.
Он повернулся к залесскому князю, нервно постукивая пальцами по рукояти кинжала:
- Ты всё говоришь про кафийские солиды, Радомир... А ведь шестнадцать лет назад, в девяносто пятом году, Конфедерация Междуморья доказала, что и без золота Кафии можно переписать карту мира за одну седмицу! Помнишь Семидневную войну? Ян Третий Чернокрыл тогда не стал ждать, пока Вольные Полисы задушат его торговлю. Двадцать две тысячи шляхтичей вышли против тридцати тысяч наёмников Ютландии!
Данило зажмурился, словно до сих пор слышал тот гул:
- Я тогда гостил в Лемберге и видел, как мимо шли их Крылатые Гусары. Когда эта лавина идёт в атаку, от свиста их орлиных крыльев кони под воинами приседают! Они ведь тогда у Сухих болот хвалёных готских пикинёров в бараний рог скрутили своим шляхетским таранным ударом.
Данило активно зажестикулировал, продолжая рассказ:
- А Огненный Вагенбург у Каменного Волока? Ютландцы думали, что за своими железными телегами они бессмертны. Чернокрыл тогда приказал казакам выжечь их Вагенбург дёгтем, а гусары довершили разгром таранным ударом в бреши за семь дней! Полисы тогда на коленях приползли. Вот она, сила Запада, Радомир! Междуморье под боком у Лемберга держит такой кулак, что если они двинут гусар на наши уделы - никакие лесные засеки нас не спасут. Нам нужно объединяться под Дланью Архитектора, пока шляхта или ушкуйники Буслаева не сожрали нас поодиночке!
Радомир, уже запрыгивая в седло своего коня, холодно бросил через плечо:
- Чернокрыл победил, потому что шляхта дралась за свою землю и свою реку Быстрицу, а не за наёмные контракты, Данило. Гусары сильны в чистом поле. Но пусть их крылатые кони попробуют сунуться в наши болота Полесья или залесские тайболы - здесь их перья быстро пощиплют наши охотники из лесного ополчения, а лыжная рать расстреляет из чащи прежде, чем они успеют опустить свои длинные пики. Хватит пугать меня чужими войнами. Кони отдохнули. Пора входить в острог.
Ворча, Данило влез на коня. В его голове снова вспыхнули воспоминания про Семидневную войну.
Семидневная война - короткий, но яростный конфликт между Вольными Полисами Ютландии против Конфедерации Междуморья.
Дата: с 3 по 10 серпеня 95 года ОВТ (Начало лета Младой Сирин, ровно 16 лет назад).
Вольные Полисы Ютландии ввели полную морскую блокаду устья реки Быстрицы, перекрыв Конфедерации Междуморья выход к северным торговым путям. Шляхта Междуморья посчитала это объявлением войны и нанесла молниеносный, сокрушительный упреждающий удар. Король Конфедерации Междуморья Ян III Чернокрыл собрал тогда сильное войско - до 22 000 воинов, рассчитывая на молниеносный кавалерийский кулак, скорость и таранный удар.
Всего произошло две битвы Семидневной войны, которые показали мощь и доминирование Конфедерации Междуморья.
Первая битва, или Разгром у Сухих болот (4 серпеня 95 года ОВТ):
Вольные Полисы двигались огромной фалангой пикинёров, выставив по флангам крылья из мушкетёров. Король Ян III Чернокрыл пошёл на хитрость. Он намеренно ослабил свой центр, поставив туда лёгких панцирных казаков, а элиту - Крылатых Гусар - скрыл в лесных перелесках на флангах. Гранд-Пан Клаус Брок, увидев отступающий, слабеющий центр Конфедерации, крикнул:
- Они бегут! Пикинёры, вперёд! Раздавить шляхту!
Но как только наёмники Полисов втянулись вглубь, казаки сомкнули ряды, заманив врага в глубину низины, а из лесов с жутким, свистящим гулом перьев вылетели Крылатые Гусары. Это был идеальный капкан. Длинные полые пики гусар с ходу пробили боковые шеренги пикинёров. Наёмников Ютландии сжали в плотное кольцо и полностью истребили. За один день Вольные Полисы потеряли половину своей пешей армии.
Вторая битва, или Битва у Каменного Волока (8 серпеня 95 года ОВТ):
Остатки армии Ютландии заперлись за стенами Вагенбурга - грандиозной круговой крепости из трёх сотен окованных железом телег, ощетинившихся пушками и мушкетами у Каменного Волока. Штурмовать такую позицию в лоб было самоубийством. Король Чернокрыл три дня морил врага голодом, перекрыв лесные ручьи, а на рассвете седьмого дня войны лично возглавил атаку. Конные казаки на полном скаку забросали телеги бочками с горючим дёгтем. Когда Вагенбург заволокло удушливым дымом, а канониры Полисов ослепли, Крылатые Гусары пошли на таран. Их кони перемахнули через поваленные колёса. Наёмники Ютландии, бросая бесполезные в ближнем бою пятиметровые пики, в панике побежали к морю. На седьмой день войны Вольные Полисы подписали полную капитуляцию, сняв блокаду и выплатив Междуморью миллион кафийских солидов.
Полдень 8 червеня 111 года ОВТ. Удушливый зной месяца червеня был в самом разгаре, раскаляя воздух до предела. Солнце Огненного Рарога безжалостно палило.
Объединённые дружины князя Радомира Бурелома и князя Данилы Дира с гулом и грохотом копыт въехали на пыльную деревянную площадь пограничного острога Медвежья Топь...
Летописная справа дьяка Паламаря: О Побоище на Червонных бродах -
'Аз, грешный дьяк Паламарь, летописец Кенугардской Рады, по памяти летописей старых сию справу учинил, дабы ведали люди, како в пятидесятое лето от Основания Великой Тартарии, в самый разгар удушливой фазы Огненного Рарога, пала слава славянская у южной реки Лозницы. И како порох готский да кафийские солиды переломили хребет старой империи антов'.
Червонные броды - каменистый, мелководный перешеек на южной реке Лознице, притоке великого Данапра-Славутича. Лежит сей брод аккурат на стыке южных рубежей Червонного княжества и выжженного солнцем степного порубежья Дикого Поля. Веками здесь сходились караванные пути от богатой Кафии на север, к Кенугарду. Название своё броды имели от века за красный кремень на дне, но в лето 50-е ОВТ окрасились они кровью истинной и стали ключом, коим республика Готия заперла речную торговлю всей Земли Антов.
ВОЙСКО ЧЕРВОННОГО КНЯЖЕСТВА (Земля Антов) - тяжёлая славянская рать сокрушительного таранного удара, шедшая в бой с честной сталью, щитами внахлёст и заговорами волхвов:
Главнокомандующий: Князь Всеслав Храбрый из династии Червонных Вепрей. Муж яростный, презиравший заморские новшества. Пал в сече, пронзённый пиками ландскнехтов.
Правое крыло (Конный кулак витязей): Воевода Борислав Громобой. Вёл 4 000 кованых старших дружинников. Застрелен в упор из колесцового пистолета чёрными рейтарами.
Левое крыло (Лёгкая степная конница): Степной хан Эр-Тогрул. Вёл 3 000 нанятых скифских конных лучников. Бежали первыми от грохота алхимических бомбард.
Центр и пешее 'Чело': Боярин Микула Остроумов. Руководил 6 000 пеших ополченцев ('чёрных сотен'), набранных из пахарей и ремесленников. Почти все легли под градом стальных болтов.
СОЮЗНЫЙ ПОЛК КНЯЖЕСТВА ЗАЛЕСЬЕ (В составе войска Антов):
Командующий: Великий князь Святослав Бурелом (дед Радомира, 45 лет). Проявил лесную мудрость, отказавшись вести людей в лоб под пушки.
Княжич-гридень: Духобор Второй (отец Радомира, 20 лет). Юный, горячий, но не по годам проницательный витязь. Стоял в пешем строю.
Знаменосец и оруженосец: Огнеяр (отец воеводы Огнеслава, 20 лет). Младший рында, удержавший хвойный стяг Буреломов.
Силы полка: 3 000 воинов (1 000 тяжёлых витязей Старшей Дружины и 2 000 следопытов 'Чермошные сотни' лесного ополчения).
АРМИЯ РЕСПУБЛИКИ ГОТИЯ (Южное государство):
Профессиональная регулярная армия, построенная на железном контракте Совета Банкиров, порохе и тактических чертежах Запада.
Главнокомандующий: Капитан-Генерал Маркус вон Шток. Чистокровный, суровый гот из скального рода Дороса. Воевал хладнокровно, строго по договору.
Пехотное ядро (Готские ландскнехты): Полковник Курт 'Стальной Огрызок'. Вёл 5 000 пикинёров и доппельзольднеров с двуручными мечами-фламбергами.
Дальний бой (Кафийские арбалетчики): Магистр стрелков Лука Сезари. Командовал 3 000 арбалетчиков под прикрытием ростовых щитов-павез.
Конный кулак (Чёрные всадники): Капитан Вальтер Шварц. Вёл 3 000 рейтаров Червонного моря в воронёных пластинчатых латах.
Артиллерийский парк: Старший мастер-алхимик Ганс-Готфрид. Командовал батареей из 8 тяжёлых бронзовых бомбард и 12 полевых пушек.
ХОД СРАЖЕНИЯ И ВОЕННАЯ ТАКТИКА:
Грохот недр: В полдень 14 червеня скифы хана Эр-Тогрула пошли на приступ, но были встречены залпом бомбард Ганса-Готфрида. В порох были подмешаны кристаллы недр: каменные ядра взрывались осколками, вызывая землетрясение. Скифы в панике бежали.
Стена павез: Наступающее славянское 'чело' Микулы Остроумова наткнулось на стрелковую стену Луки Сезари. Готские арбалеты с воротовым механизмом с семидесяти шагов насквозь пробивали кольчуги. Ополчение Червонного княжества понесло страшные потери.
Ёж из пик: Гридни князя Всеслава прорвали стрелков, но упёрлись в пятиметровые пики ландскнехтов полковника Курта. Доппельзольднеры фламбергами подрубали копыта коней и крушили мечи славян. В рукопашной сече пал воевода Борислав.
Ловушка караколя: Князь Всеслав бросил резерв, но Капитан-Генерал Маркус вон Шток пустил во фланги рейтаров Вальтера Шварца. Чёрные всадники применили тактику 'караколь': подскакивали шеренгами на двадцать шагов, в упор расстреливали витязей из седельных колесцовых пистолей и уходили назад, уступая место следующему ряду. Огненный шторм скосил элиту славян. Всеслав Храбрый погиб под пиками.
Щит Буреломов: Полный разгром предотвратил князь Святослав Бурелом. Он занял глухую оборону на опушке прибрежной дубравы, провозгласив: 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! '. Следопыты 'Чермошных сотен' из крон деревьев засыпали ландскнехтов стрелами, а двадцатилетний Духобор Второй и Огнеяр сдерживали фланговые удары пикинёров булавами. Маркус вон Шток, испугавшись потерь в чаще, приказал трубить отбой.
ПОТЕРИ СТОРОН:
Червонное княжество: Около 11 000 воинов убитыми, ранеными и утонувшими в Лознице. Погиб сам князь Всеслав и 14 видных бояр.
Залесский полк: Около 600 воинов (преимущественно из лесного ополчения первой линии). Спасли и увели на север 3 000 выживших славян.
Республика Готия: Около 3 500 наёмников убитыми и ранеными (в основном арбалетчики первой линии и пикинёры центра).
Разгром у Червонных бродов нанёс первый сокрушительный удар по психике молодого, 25-летнего Великого Вождя Тартарии Гостомысла, который узнал о резне месяц спустя. Осознав, что древняя сталь бессильна против готской алхимии чёрного пороха, Гостомысл тронулся умом, отвернулся от Кенугардской Рады и ушёл в мистическое безумие, пытаясь разбудить хтонические силы природы.
Червонное княжество на долгие годы попало в кабальную экономическую зависимость от Совета Банкиров Кафии, обязавшись выплачивать долги тяжёлыми золотыми солидами, что предопределило грядущий распад империи антов.
Руку свою приложил: Писарь Посольского приказа,
Верховный управитель свитков Кенугардской Рады, дьяк Паламарь.
Глава 3. Там, где кончаются засеки
Иноземные мидгардские ландскнехты, обливаясь потом в своих шерстяных камзолах, плотоядно поглядывали на местную корчму, мысленно спуская заработанные серебряные гроши на ледяное пиво из погребов.
Изнурённые переходом кони тяжело фыркали, били копытами по настилу и прядали ушами от липкой жары.
Навстречу знатным гостям из массивных ворот таможенной управы, придерживая полы суконного кафтана, торопливо вышел местный староста - коренастый мужик с цепким взглядом и окладистой бородой. Он низко поклонился хозяину удела, коснувшись рукой земли:
- Здравствуй, надёжа-князь Радомир! Привет и тебе, верховный воевода Огнеслав, и тебе, светлая княжна Ольга! Слава богам, доехали без лиха сквозь зной Рарога.
Радомир сдержанно кивнул, осадив жеребца:
- Будь здоров, староста. Докладывай сразу, каково состояние дел в Медвежьей Топи? Не томи людей на такой жаре.
Староста выпрямился, развернул кожаный свиток с отчётами и заговорил чётко, по-военному:
- Сбор податей за прошлую седмицу, княже, прошёл исправно: собрали сорок гривен серебром, две сотни куньих шкурок да три бочонка болотной железной руды с дальних приисков.
Староста сделал паузу и продолжил:
- На таможне тихо, купцы платят исправно кафийскими солидами да хольмгардскими кунами. Преступлений крупных, слава Перуну, не бывало - разве что двое наёмников из проходящего купеческого каравана подрались в кабаке, да местный бортник украл у соседа улей, за что уже сидит в порубе. Что до войска: в строю сейчас пятьдесят конных гридней и две сотни лесного ополчения с рогатинами. Острог укреплён, дозоры стоят прочно.
Пока Радомир и Данило углубились в обсуждение припасов со старостой, юная Ольга, устав от удушливой трапезной и мужских споров, решила прогуляться по тенистой стороне острога. Она подошла к северной стене частокола и заворожённо уставилась вдаль, туда, где за болотными топями стеной вставали бесконечные, пугающе тёмные кроны деревьев.
От размышлений её отвлёк тяжёлый, уверенный шаг. К ней подошёл Огнеслав, чьи латы тускло поблёскивали на солнце. Старый воевода придерживал рукой свою массивную шипастую булаву.
Ольга повернулась к нему, взмахнув русыми косами, и тихо спросила, указав рукой на горизонт:
- Дядька Огнеслав, а что находится там, далеко на севере? Куда ведут эти дикие просеки?
Воевода ласково и, немного усмехнувшись в усы, посмотрел на девушку:
- Ну, княжна... Прямо на север стоят наши пограничные заставы, а за ними - Ярославль-Лесной, крепкая наша крепость. Ежели взять ещё правее - пойдёт Ладожский удел верного князя Рорика, а там и Хольмгард этот вольный, республиканский, где Вече шумит. Но вот чуть северо-западнее, аккурат вдоль границ с Ладогой, Полесьем и самым побережьем, где стоят остбалтские владения Вольных Полисов, раскинулось Чернолесье.
Огнеслав посерьёзнел, и в его голосе проступило глубокое почтение к дикой природе:
- Это массивный, древний, непроглядный лес. Он стоит на этой земле со времён, когда по ней ещё бродили древние ящеры да мохнатые мамонты. Там деревья такие толстые, что десяток мужей не обнимут.
Ольга округлила глаза и удивлённо ахнула, прижав тонкую ладошку к губам:
- Неужто он даже древнее, чем времена великого Антея и основания нашей Тартарии?
Огнеслав снова добродушно посмеялся, качнув седой головой:
- Да, княжна, представь себе! Древний, таинственный пралес. И законы там свои. Правят там не по законам Кенугардской Рады. Там сидит Кар-Карок - независимый, никем не покорённый князь. В уделах его зовут Костяным Лесным Царём, а иные кличут Сумрачным Вороном. Он чародей сильный и богатырь грозный. Рассказывают, что ему служат лесная чудь, дикие эсты и даже кинокефалы - люди с собачьими головами, что не знают пощады в бою. А ещё... - воевода понизил голос до таинственного шёпота, - поговаривают люди, что в глубоких пещерах Кар-Карок разводит василисков, чей взгляд обращает живое в камень.
Ольга побледнела от ужаса, вглядываясь в чёрную полосу деревьев на горизонте, словно ожидая увидеть там крылатых змеев или псов-людоедов.
Заметив её испуг, Огнеслав громко фыркнул, хлопнув себя по латной рукавице, и весело подмигнул девушке:
- Да брось ты, княжна! Это же просто глупые слухи, что купцы за кубком мёда болтают от страха. Кар-Карок - обычный удельный князь, просто живущий мистикой да пугающий соседей старыми сказками, чтобы к нему в чащу не совались. Не бойся.
Ольга облегчённо выдохнула, натянуто улыбнувшись старому воину, и пошла обратно к терему.
Огнеслав проводил её взглядом, но, как только девушка скрылась за углом, улыбка мгновенно сошла с лица воеводы. Он тяжело нахмурился, его рука крепче сжала рукоять булавы, а в глазах залегла суровая, глубокая дума.
'Ха, тоже мне, мистика... - угрюмо подумал Огнеслав, глядя на северный горизонт. - Кар-Карок... Сумрачный Ворон. Сказки-то сказками, да только слухи в наших землях пустыми никогда не бывают. Особенно теперь, когда Тартария трещит по швам. Кинокефалы на рубежах - это ладно, плавали, знаем. Но если этот Костяной Царь действительно поднял старую лесную магию и василисков... Надо будет вечером, без лишних ушей Данилы, крепко поговорить об этом с Радомиром'.
Воевода сплюнул на сухие брёвна настила и медленным, тяжёлым шагом направился к таможенной управе.
Войдя под прохладные своды бревенчатой управы Медвежьей Топи, Огнеслав дождался, пока староста острога соберёт свои берестяные грамоты и с поклоном выйдет за дверь. Когда в комнате не осталось лишних ушей, могучий воевода тяжело шагнул к дубовому столу, за которым сидел Радомир Бурелом.
- Княже, - негромко, но веско произнёс Огнеслав, коснувшись ладонью навершия своей булавы. - Позволь слово молвить. Дело есть неотложное. Отойдём к окну, подальше от дверей.
Радомир поднял усталый взгляд от расчётов, молча поднялся и вместе со своим старшим рындой отошёл к узкому резному оконцу, выходящему на северо-западную сторону. Там, за оборонительным частоколом и топями Медвежьей волости, зловещей чёрной стеной стояло бескрайнее древнее Чернолесье.
Князь устремил задумчивый взор на этот пугающий горизонт и тихо спросил:
- Что стряслось, Огнеслав? На тебе лица нет после прогулки по стенам.
Воевода опёрся массивными руками о бревенчатый подоконник и глухо заговорил:
- Княже... Что думаешь насчёт этого Ворона из Чернолесья? Ольга сейчас расспрашивала про те края, а у меня аж мороз по коже, хоть на дворе и зной Рарога. Дурные слухи ходят среди купцов на посаде. Сами боги знак подают, что на севере тучи сгущаются.
Радомир не отрывал взгляда от далёких крон, и на его волевом лице заиграли желваки:
- Ты про этого мага и лесного князя? - спокойно, но с долей осторожности отозвался Бурелом. - А что с ним не так, Огнеслав? Кар-Карок вроде бы строго соблюдает наши рубежи, заговорённые ещё моим отцом, Духобором Вторым. Более того - его хладники, эти сильные, молчаливые воины Чернолесья в чёрной воронёной броне и звероподобных шлемах, исправно несут дозоры на просеках. Они не раз помогали нашему лесному ополчению ловить лихих людей и татей, что без княжеского дозволения торгуют заповедной пушниной и бьют редкого зверя в тайге. Зачем нам с ним ссориться?
Огнеслав недовольно мотнул седой головой и яростно сплюнул в окно:
- Да не верю я этому Костяному Царю, Радомир! Не верю ни на единый грош! Помогают они, как же... Хладники его рыщут по границам, словно волки сытые, высматривают, где у нас щиты тоньше. Кинокефалы лают на заставах, василиски в пещерах плодятся! Кар-Карок просто выжидает, пока Тартария окончательно захлебнётся в усобице.
Радомир повернулся к своему побратиму и тяжело вздохнул, положив руку ему на латное плечо:
- Слушай, Огнеслав... Верь ты ему или не верь, а что конкретно ты предлагаешь? Развернуть полк назад и пойти войной на древний пралес, оставив Кенугард Даниле и его ландскнехтам? Или запереться в Китеж-Граде и ждать, пока шляхта Междуморья или ушкуйники Васьки Буслаева придут делить наши волости? У нас нет на это сил.
Воевода насупился, его пальцы до хруста сжали дубовый подоконник:
- Войной идти не надо, княже, тут ты прав - в Чернолесье наши кони увязнут. Но и глаза закрывать нельзя. Предлагаю, как только Данило уберётся вперёд со своими крикливыми иноземцами, тайно отправить верного гонца назад, к Ратибору. Пусть парень удвоит дозоры на северных просеках, поднимет 'Чермошные сотни' в Ярославле-Лесном и велит волхвам Берлогова обновить кровные заговоры на пограничных столбах. Если Костяной Царь решит двинуть своих чёрных хладников на Китеж-Град, наши охотники должны встретить их первыми.
Радомир внимательно выслушал воеводу, и на его губах появилась одобрительная, суровая улыбка.
- Ладно! Добро, - твёрдо сказал князь Залесья. - Мысль твоя здравая, Огнеслав. Опосля потолкуем об этом ещё, когда ночная прохлада на лагерь опустится. А пока давай разберёмся с нынешней проблемой, допьём этот проклятый мёд, утихомирим наёмников Данилы и благополучно доберёмся до Кенугарда на Великий съезд. Судьба всей Земли Антов решается там.
Огнеслав медленно убрал руки от окна, выпрямился во весь свой богатырский рост и мрачно, но покорно ответил:
- Воля твоя, княже! Как каноны велят, так и поступим. Тыл мы обеспечим, а на съезде пусть это южное вороньё знает, что сталь Буреломов ещё умеет ломать чужие кости.
Воевода коротко поклонился и пошёл к выходу, оставив Радомира один на один с удушливым полуденным зноем и мыслями о грядущем расколе Тартарии.
Ближе к удушливый полуденный зной Огненного Рарога наконец начал спадать, уступая место тягучим сиреневым сумеркам. Воздух над Медвежьей Топью посвежел, но атмосфера на княжеском дворе оставалась натянутой.
Выйдя на крыльцо таможенной управы, Радомир окинул взглядом уставших коней, разомлевших от пива ландскнехтов и зычно отдал приказ:
- Ночуем здесь, в Медвежьей Топи! Выставить усиленные дозоры на частокол. Выступаем на рассвете.
Князь Данило, стоявший рядом и обмахивавшийся расшитым платком, недовольно хмыкнул, скривив сытое лицо. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но наткнулся на тяжёлый, предвещающий бурю взгляд Огнеслава, который демонстративно перехватил свою шипастую булаву.
Кенугардский правитель примирительно вскинул пухлые ладони:
- Воля твоя, друг Радомир! Пусть будет по-твоему. Но не забывай - мы должны кровь из носу успеть в Кенугард к двадцатым числам червеня, чтобы прибыть до созыва съезда! А ведь впереди нам ещё предстоит долгий и опасный путь по великому Кенугардскому шляху.
Радомир удивлённо приподнял густую бровь, повернувшись к старому товарищу:
- Чего ты так боишься, Данило? Кенугардский шлях веками охранялся имперскими заставами антов. Откуда такая спешка?
Данило раздражённо фыркнул, опёршись на резные перила крыльца:
- Как чего боюсь? Да неспокойно там, Радомир! Ты разве не знаешь, что творится на западе, на самых границах с Конфедерацией Междуморья и прибрежными владениями Вольных Полисов? Там уже третий год полыхает жестокий внутренний кризис! Крупные магнаты из гордого шляхетского дома Ягеллонов пошли войной против правящего королевского дома Чернокрылов. Земли тонут в шляхетской крови, законы Сейма больше не действуют.
Данило понизил голос, и в его глазах мелькнул неподдельный страх перед железной силой Запада:
- Вдобавок ко всему, ровно год назад из самого Архангелиона, по прямому благословению Вселенской Длани, прибыл фанатичный мидгардский орден рыцарей Великого Ока. Эти закованные в готическую сталь монахи-крестоносцы начали огнём и мечом громить те Вольные Полисы Ютландии, где среди простого люда ещё оставалась жива старая родная вера предков. Дым от их костров до самого Кенугарда виден! Аркона - священный портовый город-остров Вольных Полисов - стала первым бастионом, который полностью пал под их ударом. Рыцари Великого Ока выжгли её дотла, сокрушив древние храмы Святовита.
Радомир Бурелом побледнел, его лицо окаменело от ужаса и гнева, а рука сама собой легла на рукоять меча:
- Да ты врёшь, пёс! Аркона не могла пасть! Её стены заговорены веками!
Данило горько усмехнулся, покачав головой:
- Нет, Радомир, не вру. Истинно говорю тебе - пала Аркона. Вот в том-то и беда ваша! Вы тут сидите в своём глухом, дремучем Залесье, молитесь своим пням да медведям и ни черта не кумекаете, какой кошмар сейчас творится в большом мире! Настоящая буря поднялась. И весь этот хаос на западе породил целые банды лихих людей, беглых шляхтичей и жестоких разбойников-изгоев вдоль всего Кенугардского шляха. Дорога на съезд полита кровью, друг мой. Так что ночуем - но мечи из рук не выпускаем.
Кенугардский князь тяжело замолчал, уставившись на загорающиеся в сумерках факелы острога, а Радомир Бурелом впервые по-настоящему осознал, что старый мир империи антов уничтожен не только в Кенугарде - он рушится по всему континенту.
Ночь в Медвежьей Топи прошла на удивление тихо. Лишь изредка в лесной глуши кричала выпь, да перекликались на стенах частокола бдительные залесские дозорные. Ближе к утру, когда над болотами поплыл густой предрассветный туман, а небосвод только начал окрашиваться в нежно-розовые тона, князь Радомир тайно призвал к себе одного из самых смышлёных и быстрых отроков своей дружины.
Передав парню туго закрученный берестяной свиток с личной печатью Буреломов, князь крепко сжал его плечо:
- Скачи во весь опор обратно в Китеж-Град, к княжичу Ратибору. Передай мои опасения про древнее Чернолесье и все последние новости, что принёс Данило с запада. Ступай с богами.
Отрок коротко поклонился, вскочил на выносливого, поджарого залесского коня и в мгновение ока скрылся в туманной просеке, уносясь на восток.
Вскоре, восьмого червеня 111 года ОВТ, обе дружины покинули гостеприимный острог. Медвежья Топь осталась позади. По мере того как отряд продвигался на запад, столетние непроходимые дубравы Залесья начали постепенно редеть. Вековая тайга сменялась лесостепью - просторными лугами, разбавленными берёзовыми рощами и зарослями дикого терновника. Воздух здесь был суше, а ветер приносил далёкий горьковатый запах степного ковыля.
Верховный воевода Огнеслав, поправив на плече тяжёлый плащ, придержал жеребца и поравнялся с конём юной княжны Ольги. Оглядев открывающиеся просторы, он глухо произнёс:
- Ну вот, княжна, показались границы нашего родного Залесья. Здесь уже надо держать ушки начеку! Негоже тут баловаться и по сторонам зевать.
Ольга удивлённо округлила свои ясные глаза, посильнее натянув поводья дорожной кобылицы:
- А почему, дядька Огнеслав? Вроде бы простор кругом, дышать легче стало, и лес тёмный отступил.
Огнеслав сурово хмыкнул и указал массивной латной рукавицей вперёд, туда, где среди холмов вилась широкая, наезженная тысячами телег дорога:
- Простору-то много, да и лиха на нём не меньше. Здесь заканчиваются наши верные укрепы и пограничные засеки. Впереди - Кенугардский шлях. Это главная торговая и военная артерия, что ведёт из северо-восточной части всей Гардарики в самое сердце Тартарии. Вон там, - воевода повернул коня и указал на далёкий северо-запад, где небосвод казался грозовым и тяжёлым, - там лежит Остбалтия. Этот суровый озёрный край принадлежит Вольным Полисам. А на самом побережье Остбалтии, у холодных вод Феноскандийского залива, раскинулся богатый вольный город Кроно-Лец. Живут там гордо, камнем строят.
Огнеслав перевёл дыхание и продолжил, очерчивая рукой невидимые границы:
- Если взять ещё дальше к западу - лежит полуостров Ютландия, само сердце и оплот Вольных Полисов. А вот к югу от Остбалтии начинаются железные земли Конфедерации Междуморья и мрачные готические шпили Мидгардии. Весь этот узел сейчас горит и бурлит, княжна. И вся скверна оттуда - беглые шляхтичи, рыцари-изгои да лихие разбойники - сползается сюда, к Кенугардскому шляху, как вороньё на падаль.
Ольга молча слушала старого воина, и в её груди нарастало странное, двоякое чувство.
'Остбалтия, Кроно-Лец, Ютландия... - заворожённо думала шестнадцатилетняя княжна, провожая взглядом плывущие над лесостепью облака. - В старых антских свитках, что я читала под дубом в Китеж-Граде, эти земли описывались как богатые цветущие берега, полные янтарного блеска и мирных купеческих ладей. Великий Антей мечтал, чтобы весь континент жил в согласии. А теперь... теперь там льётся кровь, шляхетские дома Ягеллонов и Чернокрылов режут друг друга, а фанатичные рыцари Великого Ока жгут священную Аркону. Мир, о котором я грезила по книгам, рассыпается прямо на глазах, превращаясь в грохот мидгардских аркебуз. Неужели дядька Огнеслав прав, и впереди нас ждёт только пороховой дым и смута? '
Девушка невольно поправила дорожный плащ, поплотнее прижимаясь к кольцу верных залесских витязей. Кенугардский шлях манил её своей неизведанностью, но теперь за каждым холмом лесостепи ей чудились свистящие орлиные крылья гусар или зловещие чёрные плащи рыцарей Великого Ока.
Полдень восьмого червеня 111 года ОВТ. Зной Огненного Рарога достиг своего иссушающего пика, когда объединённые отряды двигались по пыльной колее Кенугардского шляха. Марево дрожало над холмами лесостепи. В раскалённом воздухе висел удушливый запах конского пота и пороховой гари, шедший от походных запасов мидгардцев.
Вдруг из-за ближайшего лесистого холма раздался хриплый, зловещий завывающий рёв рога.
- К оружию! - истошно, срывая голос, заорал князь Данило Дир, хватаясь за эфес.
Из густых опушек придорожной чащи лавиной хлынули вооружённые люди. Это не была регулярная армия - на Кенугардский шлях вывалила огромная, до сотни голов, банда озверевших лесных лиходеев и разбойников-изгоев. Они были одеты в грязное тряпьё и рваные лохмотья, их лица покрывала болотная жижа. Некоторые, спасаясь от жары и стрел, соорудили себе подобие доспехов из переплетённых ветвей, коры и крупных дубовых листьев. В руках налётчики сжимали тяжёлые дубины, заострённые колья, рогатины и ржавые засапожные ножи.
- В круг! Все в круг! Окружай повозки! - громогласно, перекрывая начавшийся ор, закричал Радомир Бурелом. Его фамильный меч с сухим металлическим свистом покинул ножны.
- Быстро! Шевелись, лесные псы! Коней в кольцо! - подхватил Огнеслав, протискиваясь на своём могучем жеребце к испуганной Ольге. Он заслонил девушку щитом. - Княжна, за мной! Держи поводья, из седла не выпадай!
Тем временем Данило, пыхтя и задыхаясь от тяжести собственного кафтана, спешно бежал под защиту своих иноземцев. На ходу он яростно орал на вестготском наречии:
- Feuer! Schie;en! Огонь, сукины дети, палите!
Начался жёсткий, страшный и хаотичный бой. Разбойники накатывали со всех сторон, действуя без строя, ведомые лишь голодной яростью.
Прямо перед Ольгой, оглашая воздух диким криком, вырос дюжий, бородатый бандит с тяжёлым топором. Лошадь княжны испуганно взвизгнула, вставая на дыбы. Но прежде чем топор успел опуститься, в воздухе мелькнула шипастая булава. Огнеслав с глухим, страшным треском раскроил лиходею череп. Брызги крови окропили сухую траву.
- Извини, княжна! Это реальность! - рыкнул Огнеслав, даже не взглянув на упавшего мертвеца.
В следующее мгновение он крутанул булаву, оглушил второго налётчика ударом кулака и тут же пробил череп третьему, намертво удерживая рубеж вокруг Ольги.
Мидгардские ландскнехты наконец успели вскинуть свои тяжёлые аркебузы и дали неровный, оглушительный залп. Пороховой дым заволок тракт. Несколько разбойников рухнули, сражённые свинцом, но продолжения шторма не последовало. На удушливой жаре Огненного Рарога фитили у многих наёмников перегрелись и затлели раньше времени, а порох в пороховницах отсырел от конского пота. Они просто не успевали перезаряжать свои громоздкие орудия в этой кутерьме.
В этот момент из кустов полетел град камней: налётчики умело пустили в ход пращи. Один из наёмников в шляпе со страусиным пером беззвучно повалился навзничь с пробитым виском. За ним с криком упал второй, а третий, раненый камнем в колено, выронил аркебузу и покатился по пыльной траве, зажимая брызжущую кровь.
Радомир Бурелом к этому моменту уже лично сразил троих бандитов, ловко орудуя тяжёлым клинком и закрываясь щитом с изображением человека-медведя. Заметив, как засуетились иноземцы, залесский князь ловко заколол подкравшегося сбоку налётчика в лиственном доспехе и издевательски захохотал, перекрикивая шум сечи:
- Данило, смотри! Твои хвалёные прогрессивные воители чего-то сыплются! Это тебе не линейной тактикой воевать в тылу сотен пик и пушек, когда враг идёт строем! Здесь лес, здесь бить надо уметь накоротке!
Залесская дружина, привычная к лесным засадам и рукопашным схваткам в чащобе, быстро перехватила инициативу. Витязи Радомира действовали слаженно: щиты внахлёст, короткие хлёсткие удары мечами и топорами в сочленения вражеских кольев. Вскоре лесные лиходеи поняли, что натолкнулись на неодолимую стальную стену. Оставив на тракте три десятка трупов, банда начала стремительно отступать, растворяясь в придорожных оврагах и холмах так же внезапно, как и появилась.
Бой стих. На Кенугардском шляхе повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых.
Лесные разбойники потеряли тридцать четыре человека убитыми, около десятка раненых уволочены в чащу. Своё оружие и добычу они бросили на дороге. Дружина Радомира обошлась без единого убитого - только двое гридней получили лёгкие скользящие ранения рук, но остались в седле благодаря заговорённым кольчугам.
Отряд князя Данилы потерял убитыми троих мидгардских наёмников-аркебузиров, сражённых наповал камнями из пращей и рогатинами. Ещё двое получили тяжёлые ранения: один остался без пальцев, второму раздробило колено.
Исход боя разделил лагерь. Залесские витязи утирали пот с лиц и сдержанно посмеивались, обтирая мечи о траву - для них это была обычная пограничная стычка. Ольга сидела в седле бледная как полотно, тяжело дыша и во все глаза глядя на кровавое месиво под копытами коня; слова Огнеслава о 'реальности' навсегда выжглись в её памяти.
Данило Дир стоял посреди тракта, багровый от стыда и злости. Он смотрел на тела своих дорогих наёмников, чьи пышные страусиные перья теперь были изваляны в грязной придорожной пыли. Громы и технологическое величие Архангелиона оказались бессильны перед внезапным ударом лесного сброда, и этот урок, преподанный Радомиром, больно ударил по гордости Кенугардского князя.
После скоротечного, но кровавого боя обе дружины поспешили убраться с открытого участка тракта. Отойдя на версту в глубь придорожной берёзовой рощи, воины устроили временный походный лагерь. Залесские витязи споро оцепили стоянку повозками, выставив бдительные секреты на опушке.
Двоих тяжёлых раненых мидгардских ландскнехтов - одного с раздробленным коленом, другого с отрубленными пальцами - осторожно перевязали и уложили на солому в глубь обоза. Раненые чужеземцы тихо стонали, сквозь зубы молясь Вселенской Длани Архитектора, пока их товарищи-наёмники угрюмо чистили закопчённые фитильные замки своих аркебуз.
Князь Радомир Бурелом, сменив окровавленную кольчужную рукавицу на чистую кожаную, подошёл к Даниле. Тот сидел на поваленном стволе берёзы, мрачно глядя в землю и тяжело дыша от жары.
Залесский правитель по-дружески, но крепко хлопнул Кенугардского князя по плечу:
- Чего щёки надул, Данило? Брось кручиниться! В открытом поле или при осаде детинца твои западные аркебузы - великая сила, спору нет. Но здесь, на узком лесного шляхе, они лишь хорошие, приметные мишени для наших лесных разбойников! Тут ухо востро держать надо, а не на порох уповать.
Данило тяжело вздохнул, поднял голову и, горько усмехнувшись, признал правоту Бурелома:
- Ладно, ладно! Здесь твоя правда, Радомир! На этот раз ты победил. В этих чащах твои люди ориентируются лучше, чем мои имперские ветераны.
Затем Кенугардский князь, словно пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность, резко встал на ноги посреди лагеря. Он картинно развёл руки в стороны и громогласно, так, чтобы слышали все воины, объявил:
- Ну что, братья, добро пожаловать на Великий Кенугардский шлях! Только знайте: вместо хлеба и соли здешний люд встречает гостей камнями из пращей да ржавыми рогатинами!
Стоявший неподалёку Огнеслав, который как раз вытирал ветошью потемневшую от крови шипастую булаву, громко прыснул в усы и добродушно покачал головой:
- Добре, добре, княже кенугардский! Смерть в глаза дышала, а он скоморошничает ещё! Истинный Дир, ничто его не исправит.
Пока мужчины переговаривались, юная Ольга сидела чуть поодаль на развёрнутой медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. Её пальцы до сих пор мелко дрожали, а перед глазами всё ещё стоял тот дюжий бородатый бандит с топором и глухой, страшный треск, с которым булава Огнеслава расколола его череп. Княжна перевела взгляд на свои руки, а затем на сумку, где лежал её любимый пожелтевший свиток с древней поэзией времён Антея.
В этот полуденный час Огненного Рарога девушка окончательно поняла: одно дело - сидеть дома, в безопасном тереме Китеж-Града, и заворожённо читать благородные летописи да старинные грамоты о великих битвах. И совсем другое - оказаться здесь, лицом к лицу с суровой, пахнущей кровью, порохом и гнилой болотной жижей реальностью этого расколотого мира. Свитки не защищали от летящих камней, а заговоры волхвов не избавляли от вида чужих смертей. Её романтические грёзы о былой единой Тартарии рассеялись, уступив место первому взрослому, пугающему осознанию действительности.
Лагерь постепенно затихал, воины берегли силы. Полдня пути по шляху были позади, но впереди их ждала вся бескрайняя лесостепь.
Летописная справа дьяка Паламаря: О Временах Года и Устроении Месяцев -
'Аз, грешный дьяк Паламарь, летописец Кенугардской Рады, по указу великих князей славянских, сию справу учинил, дабы ведали люди, како боги предвечные Космический Круг разделили и каковые птицы мистические над месяцами крылами машут. В Круге том ровно двенадцать месяцев, а в каждом месяце строго тридцать дней, итого триста шестьдесят дней от века и до века вершатся'.
Весна Священная (Длится 2 месяца / 60 дней).
Время, егда земля сырая от зимнего сна пробуждается и первыми туманами умывается.
Фаза I: Весна Мокоши (Пробуждение глубин).
1. Месяц СУХИЙ (30 дней) - Снег на юге сходит, а в лесах северных земля ещё твёрда. Воду святую кличут, богиню Мокошь о плодородии молят.
Фаза II: Весна Купалы (Очищение водою и огнём).
2. Месяц КВЕТЕНЬ (30 дней) - Месяц расцвета первых трав лесных и туманов тёплых. Грань меж миром живых и духами болотными тонка становится.
Великое Лето (Длится 9 месяцев / 270 дней) - Самое долгое время года в Тартарии.
На три фазы разделено, и над каждою своя птица крыла простирает.
Фаза I: Лето Сияющего Сокола (Начало великого тепла).
3. Месяц ТРАВЕНЬ (30 дней) - Земля всюду густой зелёной муравой покрывается.
4. Месяц КРЕСЕНЬ (30 дней) - Время солнцеворота летнего и ясного небесного огня.
5. Месяц ЛИПЕНЬ (30 дней) - Месяц, когда цветут медоносные липы в дубравах Залесья.
Фаза II: Лето Младой Сирин (Середина лета).
6. Месяц СЕРПЕНЬ (30 дней) - Птица Сирин начинает песни тоскливые петь, плоды наливаются, к первой жатве люди готовятся.
7. Месяц ВЕРЕСЕНЬ (30 дней) - Время цветения вереска, природа зрелости своей достигает.
8. Месяц ЖОВТЕНЬ (30 дней) - Леса славянские в пышное золото и багрянец окрашиваются.
Фаза III: Лето Огненного Рарога (Финал лета, пик яростного зноя).
9. Месяц ЛИСТОПАД (30 дней) - Из-за великой суши и жара Рарогова деревья листву сбрасывать начинают.
10. Месяц ГРУДЕНЬ (30 дней) - От удушливого зноя земля трескается и твёрдыми комьями-грудами идёт.
11. Месяц ЧЕРВЕНЬ (30 дней) - Самый жаркий, кроваво-красный полдень года. Рарог пламя на уделы сыплет.
Осень Скорая (Длится 1 месяц / 30 дней).
12. Месяц СЕНОКОС (30 дней) - Единственный месяц осенний, егда природа мгновенно увядает. Весь удел в поле выходит, дабы в поту и крови хлеб собрать и сено скосить до того, как ударит Карачун.
ЗАПИСЬ О СТУЖЕ ЧЕРНОБОГА (ГРАФИК ЗИМЫ)
'Писано в летописях кенугардских: зима предвечная собственных месяцев в календаре не имеет, ибо приходит она не по числу, а по геомантическому закону и воле Чернобога'.
Благословенный Юг (Готия, Червонное море, Дикое Поле)
Республика Готия и побережье Червонного моря: Зима здесь - лишь короткое, милосердное дуновение, задевающее самый край года. Кафийские Дожи и банкиры не знают лютых морозов; ласковое Червонное море никогда не покрывается льдом, позволяя купеческим галерам Готии беспрепятственно возить товары. Снег на тёплых известняковых террасах Кафии тает, едва коснувшись земли.
Дикое Поле: В бескрайних южных степях стужа суха и ветрена. Мороз лишь слегка прибивает ковыль, заставляя кочевые племена скифов, алан и остготов отходить с отарами ближе к Мангупу, уступая место ранней и быстрой оттепели.
Великий Ледяной Покров (Залесье, Вятка, Хольмгард)
Княжество Залесье: Здесь Стужа Чернобога - это истинная кара божья. Лютый Карачун наглухо сковывает реки, таёжные дебри и волоки, удерживая удел в глубоком ледяном плену. Тайга заваливается сугробами выше человеческого роста, а вода промерзает до самого дна. Именно в эту пору Радомир поднимает свою знаменитую Лыжную рать ('Снежные псы'), скользящую по насту.
Вятский удел: Дикая лесная Вятка замерзает одновременно с Залесьем. Здешние шаманы и лихие люди уходят в глубокие землянки, прячась от леденящего ветра, а дороги превращаются в монолитные ледяные просеки.
Хольмгард: Столица северной республики, стоящая на великих озёрах, промерзает так, что вольное Вече собирается прямо на метровом льду. Навигация ушкуйников Васьки Буслаева полностью прекращается, а их речные ладьи намертво вмерзают в портовые доки.
Умеренная Стужа Рубежей (Кенугард, Червонное княжество, Полесье)
Стольный Кенугард: Находится на стыке тепла и холода. Могучий Данапр-Славутич покрывается льдом ненадолго. Кенугардская Рада успевает застать и пышные снегопады, и быструю оттепель, когда южные ветра с Червонного моря приносят дожди.
Червонное княжество: Земля Червонных Вепрей страдает от зимней слякоти и сырости. Стужа из-за близости степей часто сменяется гнилыми ветрами, отчего дороги превращаются в непроходимое месиво из грязи и колотого льда, останавливая любое движение конных дружин.
Полесье: Юго-западные туманные болота под дыханием Карачуна становятся проходимыми. Мороз сковывает коварные топи Клыков, превращая гигантские трясины в твёрдый ледяной настил. Полесские челночные ватаги прячут лодки и встают на широкие болотные лыжи, выходя на охоту.
Западный Железный Пояс (Лемберг, Междуморье, Мидгардия)
Княжество Лемберг: Суровый приграничный удел князя Льва Рыка зажат между славянскими холодами и западными ветрами. Зима здесь ветреная, с частыми метелями. Лембергская каменная цитадель по уши заносится снегом, защищая Гардарику от шляхетских наскоков.
Конфедерация Междуморья: На железных землях Лехии, Полонии и Литвании стужа загоняет панов в их каменные замки, вынуждая сворачивать заседания Сейма. Крылатые Гусары Яна Чернокрыла неохотно воюют в эту пору, так как их тяжёлые бронированные кони скользят и вязнут в сугробах Остбалтии.
Мидгардия: Ограждённая колоссальными Мидгардскими горами, Священная Империя знает долгую, но сухую зиму. Готические шпили Архангелиона покрываются плотным инеем, а заморские рейтары и ландскнехты кутаются в шерстяные камзолы, отогреваясь у каминов кабаков и молясь Вселенской Длани Архитектора.
Сырой Кошмар Северо-Запада (Вольные Полисы и Остбалтия)
Остбалтия и Вольные Полисы Ютландии: Зима здесь - это затяжной, влажный и серый ад. Вместо чистого снега с неба валит ледяной дождь пополам со штормовым градом, а холодные воды Феноскандийского залива покрываются коварным битым льдом.
Вольный город Кроно-Лец: Каменные стены города обдуваются шквальными балтийскими ветрами. Портовые заставы и доки замерзают, блокируя купеческий флот. Наёмники-аркебузиры Вольных Полисов ненавидят эту пору пуще смерти: от вечной прибрежной сырости ржавеют механизмы заморских ружей, а фитили и порох приходят в полную негодность.
Руку свою приложил: Писарь Посольского приказа,
ерховный управитель свитков Кенугардской Рады, дьяк Паламарь.
Глава 4. Пепел и вороньё по Кенугардскому шляху.
Проведя тревожную ночь в берёзовой роще после яростной стычки с лесными разбойниками, объединённые дружины снялись с лагеря на рассвете девятого червеня 111 года ОВТ.
Летний зной Огненного Рарога ещё не успел раскалить воздух, но над лесостепью уже висело предчувствие удушливой жары. Оставив временную стоянку позади, воины Радомира Бурелома и Данилы Дира мерным шагом двинулись дальше на запад по Кенугардскому шляху.
Чем дальше они продвигались, тем более жуткие и зловещие следы смуты представали перед их глазами. Прежний мирный облик имперского тракта антов исчезал с каждой верстой. К полудню дорога вывела их к широкому холму, у подножия которого лежали дымящиеся руины. Это была придорожная корчма - ещё недавно крепкое бревенчатое строение с тесовым двором, где останавливались сотни купцов, теперь полностью выгорела до самого фундамента. Обугленные чёрные балки сиротливо утыкались в блёклое небо, а в воздухе стоял тяжёлый, тошнотворный запах гари и разлагающейся плоти.
Рядом с пепелищем на иссушенной траве лежал мёртвый корчмарь. Его тело было изуродовано с особой, леденящей душу жестокостью. Глаза несчастного были варварски выколоты, и жирные степные вороны уже вовсю обглодали его лицо, с хриплым карканьем перелетая с места на место. На беспощадном солнце Огненного Рарога вспоротое нутро трупа уже успело почернеть и вздуться от трупных газов, привлекая тучи зелёных мух.
Огнеслав на ходу развернул своего могучего жеребца, заслоняя страшное зрелище широкой спиной от юной княжны.
- Княжна! Отвернитесь! Негоже девке на такую мерзость зрить! - глухо, но властно приказал старый воевода.
Но шестнадцатилетняя Ольга не пошевелилась. Её тонкие пальцы намертво вцепились в поводья дорожной кобылицы. Кожа девушки стала бледной, как прибрежный известняк, но её ясный, испуганный взгляд был намертво прикован к обезображенному телу. Первое боевое крещение вчера научило её многому, но эта бессмысленная, жестокая расправа над мирным человеком окончательно рушила её книжные представления о чести.
Радомир Бурелом осадил коня у самого пепелища. Его волевое лицо окаменело, а в серых глазах зажёгся опасный, холодный огонь. На руке князя тускло поблескивал фамильный перстень с печатью в виде сломанного дуба.
- Обыскать местность! Живо! - зычно приказал князь своим воинам. - Осмотреть овраги и придорожные кусты. Ищите следы.
Залесские витязи в чешуйчатых кольчугах без лишних слов рассыпались по округе, прощупывая копьями придорожный терновник. Пока воины тщательно обследовали разорённый двор, Радомир неторопливо подъехал к Даниле Диру. Кенугардский князь сидел в седле сам не свой, судорожно обмахиваясь платком, который уже потемнел от пота.
- Ну, что думаешь, дружище? - негромко, с тяжёлой протяжной интонацией спросил Радомир, кивнув на труп корчмаря.
- Да... Ситуация ещё хуже, чем я мыслил, - глухо отозвался Кенугардский правитель. - А корчма-то знатная была, Радомир. Когда я ехал к вам в Китеж-Град полтора лета назад - всё здесь хорошо было, тихо, сытно... Неужели это те же лесные лиходеи, что вчера на нас из засады вышли? Совсем обезумел лесной сброд в этой смуте.
В этот момент к князьям на всём скаку подоспели двое передовых залесских следопытов из 'Чермошных сотен'. Они резко осадили коней, взметнув облако пыли.
- Княже! - тяжело дыша, доложил старший отрок. - За корчмой, на мягкой низине, чёткие следы конских копыт найдены! Кучно шли. Здесь были профессиональные, кованые конники! И ушли они широким галопом на запад, вдоль шляха.
Услышав это, Радомир резко обернулся к Даниле, и его голос зазвучал зловеще:
- Нет, Данило! Это не лесные лиходеи с дубинами и рогатинами. Конница! Настоящий боевой строй. Значит, под Кенугардом орудует...
Но Данило, чей взгляд стал испуганным и шальным, резко перебил залесского князя, взмахивая руками:
- Мать сыра земля!!! О боги предвечные! Неужели это кто-то из Конфедерации Междуморья тайно перешёл наши рубежи?! Или панцирные казаки Ягеллонов, или рейтары Чернокрылов?! Да это же... это же великий международный скандал на весь континент! Нарушить клятвы великого Антея! Да у меня слов нет! Вот погодите... Добраться бы только живыми до Кенугарда, я этот Сейм Междуморья по брёвнам раскатаю!
Кенугардский князь сердито и резко дёрнул за кожаные поводья, заставив своего тяжёлого жеребца закрутиться на месте от злости. Очевидно, что Длань Архитектора и заморское золото Кафии больше не гарантировали безопасность на имперских дорогах.
Данило приподнялся на стременах, обвёл взглядом притихших мидгардских наёмников и залесских витязей и громко объявил:
- Внимание всем! До Кенугарда нам ещё идти и идти! Мы едва миновали пограничную Медвежью волость и вышли на шлях. Учитывая, что впереди по Великому тракту лежит около четырёх сотен вёрст, а наши обозы с ранеными ландскнехтами плетутся медленно, делать нечего. Быстрым маршем мы идти не сможем. Нам предстоит ещё не менее двенадцати дней тяжёлого пути! Оружие держать наготове, фитили аркебуз держать сухими! Сегодня девятое число. До Великого съезда двадцать восьмого червеня у нас есть время в запас, но расслабляться нельзя - обязаны успеть, даже если придётся загонять коней!
Воины обеих дружин хмуро переглянулись. Все без лишних слов понимали: ситуация на Кенугардском шляхе ухудшилась стократно. Это была уже не просто банда голодных оборванцев. По дорогам разваливающейся империи антов гуляла чужая, обученная и безжалостная регулярная сталь, а впереди лежали две седмицы смертельно опасного пути.
Ещё раз тщательно обыскав каждую пядь земли вокруг тлеющих руин, но так и не найдя иных зацепок, кроме глубоких конских следов, объединённый отряд Буреломов и Дира двинулся дальше по шляху. Лесостепные холмы вокруг казались вымершими. В удушливом воздухе Огненного Рарога висела тяжёлая, звенящая тревога.
Воины Радомира и Данилы теперь ехали напряжённо, беспрестанно озираясь и держа ладони на рукоятях мечей. Между славянскими дружинниками то и дело вспыхивали приглушённые разговоры об увиденной резне. Даже суровые мидгардские ландскнехты, шагавшие в пыли за повозками обоза, хмуро ворчали между собой на своём жёстком вестготском наречии.
Один из наёмников, поправляя на голове помятую шляпу с испачканным страусиным пером, сплюнул под копыта коней и злобно буркнул товарищу:
- Verflucht sei dieser Ort... И за каким чёртом я подписал этот патент? Не стоит за паршивый имперский талер дохнуть в этой дикой лесной клоаке! Здесь даже пули Архитектора не спасают от камней из кустов.
Юная Ольга ехала в самой середине кольца залесских витязей, пониже опустив капюшон дорожного плаща. Лицо покойного корчмаря с выколотыми глазами всё ещё стояло перед её мысленным взором. Не выдержав гнетущих мыслей, она пришпорила кобылицу, поравнялась с могучим жеребцом воеводы и тихо, с дрожью в голосе спросила:
- Дядька Огнеслав... Почему люди в этом мире стали такими злыми? Зачем убивать того, кто просто кормил путников и не держал в руках меча?
Старый воевода тяжело вздохнул, поправив массивную булаву на поясе, и посмотрел на девушку с глубокой, отеческой грустью в глазах:
- Ой, княжна! Время сейчас такое наступает... Сами видите, мир ломается. Не зря сердце вашей матушки, мудрой Ярославны, так сильно болело в ту ночь, прямо перед приездом этого... Данилы.
Огнеслав сердито, с явным презрением сделал акцент на имени кенугардского воеводы, недовольно зыркнув в сторону скакавшего впереди Дира. Затем он продолжил, понизив голос до глухого ропота:
- Помните ведь, какое знамение небеса явили? Кровавый диск заходящего солнца будто Тьма сожрала, словно Рарог оскалил свой огненный клюв перед великой бедой! Старые волхвы Берлогова на капище не зря костры жгли - боги предупреждали, что Кенугардский шлях утонет в разбое. Эх! Ну да ничего, прорвёмся! Помни, чья кровь в твоих жилах течёт, Ольга. Наш род на этих землях веками стоит, и закон у нас один: 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! ' Нас никакая шляхта и никакие лиходеи с места не сдвинут.
Слова воеводы громом отозвались в груди шестнадцатилетней девушки. Она перевела взгляд на широкие спины залесских дружинников, на заговорённые кольчуги, тускло поблёскивающие под яростным солнцем Рарога, и крепче сжала кожаные поводья.
Ольга окончательно поняла: время невинных песен и чтения древних свитков под китеж-градским дубом ушло безвозвратно. Наступала эпоха железа и крови. Ей больше нельзя было прятаться за спинами мужчин и лить слёзы от вида мертвецов. Чтобы выжить в этой реальности и сберечь свою семью, ей придётся стать по-настоящему сильной, гордой и отважной - точно такой же, какой была её матушка Ярославна в годы своей бурной полесской молодости, когда сжимала в руках стальной клинок династии Клыков.
Караван Буреломов медленно поднимался на очередной холм, уходя всё дальше на запад по опасному, поруганному смутой тракту.
Вскоре, когда караван миновал очередную череду холмов Кенугардского шляха, Радомир пришпорил коня и снова поравнялся с Данилой Диром. Залесский князь долго размышлял над словами товарища о возможном вторжении шляхты. Он нахмурился, поправил дорожный плащ и обратился к кенугардскому князю:
- Слушай, друг, ты ведь про эту Конфедерацию Междуморья знаешь куда больше и точнее моего. Скажи мне одну вещь, которая давно не даёт мне покоя. Почему они упорно зовутся Междуморьем? Ведь их нынешняя территория зажата на западе сухими равнинами Мидгардии, на севере - владениями Вольных Полисов, а на востоке упирается в стены нашего славянского Лемберга. Лишь пара их северных портов едва выходит к берегам Феноскандийского залива. Какое же это 'Междуморье'?
Данило тяжело выдохнул, утирая пот с лица широким шёлковым рукавом кафтана, и повернулся к Радомиру. В его взгляде проступило уважение к делам давно минувших дней:
- Понимаешь, Радомир, это сейчас они зажаты в тиски. Но их местная спесивая знать судит о мире по старым картам. Изначально они контролировали целых три моря! На севере их владения омывал Феноскандийский залив (это первое море), который входит в суровое Остбалтское море близ каменистых берегов Феноскандийского полуострова. А на юге их власть докатывалась до самого Червонного моря.
Данило приподнялся на стременах, очерчивая рукой невидимые границы ушедшей эпохи:
- Династия, правившая на западе до Ягеллонов и Чернокрылов, так называемый Дом Корчинских, была великой силой. Их короли одновременно правили и на юге в Готии, и на севере в Остбалтии. Но страшный кризис, который разразился ещё в тридцатом году от Основания Великой Тартарии, прямо в самом конце суровой зимы, привёл к полному падению Дома Корчинских.
В итоге Междуморье в один миг потеряло юг - Готию, которая объявила себя независимой республикой и стала доминировать на Червонном море, особенно после того страшного разгрома славянских войск на Червонных бродах в пятидесятом году...
Кенугардский князь гневно сплюнул под копыта жеребца, вспомнив позор летописей, и продолжил:
- А затем Междуморье потеряло и северную Остбалтию. Местные богатые прибрежные города откололись и присоединились к союзу Вольных Полисов Ютландии. И то, что Остбалтия - прямой сосед Конфедерации, зажавший её порты в полукольцо - как раз и стало предтечей, катализатором той самой Семидневной войны в девяносто пятом году ОВТ! Купцы Ютландии тогда обнаглели и ввели полную морскую блокаду в устье реки Быстрицы, перекрыв Междуморью выход из их оставшихся северных портов к торговым путям. Король Ян Третий Чернокрыл тогда не стал терпеть обиду, поднял Крылатых Гусар и за одну седмицу заставил Полисы снять блокаду и выплатить миллион кафийских солидов. Земли-то они тогда не вернули, но право свободно торговать со своих причалов шляхта отстояла кровью.
Правда, теперь уже Ягеллоны, придя к силе на Сейме, снова мечтают возродить былые владения от моря до моря. Но, как видишь, они намертво увязли в интригах, заговорах и внутренних стычках с правящим домом Чернокрылов. Теперь они грызутся за власть внутри собственной шляхетской республики, а их панцирные казаки, видать, уже бесчинствуют на нашем Кенугардском шляхе.
Данило закончил и помрачнел, погрузившись в молчание.
Радомир же Бурелом глубоко задумался над словами друга, мерно покачиваясь в седле.
'Значит, Дом Корчинских пал, оставив после себя лишь гордое имя Междуморья и вечную жажду реванша, - размышлял залесский князь, глядя на колышущийся впереди багряный стяг Данилы. - Как похожа их судьба на нашу Тартарию. Великий Антей тоже объединил континент железной волей антов, а теперь прапраправнук его мёртв, Гостомысл окончил дни в безумии, и империя трещит по швам. Стоило Югу и Западу вкусить пороха и золота Кафии, как старые союзы превратились в прах. Ягеллоны режут Чернокрылов, наёмники грабят шлях, а Данило надеется, что за заморскими мушкетами и верой во Длань Архитектора он упрячет Кенугард от этой лавины хаоса. Не упрячет. Буря уже здесь. И если конница Междуморья действительно перешла наши рубежи - Лемберг и Червонное княжество вспыхнут первыми'.
Таковы были мысли Радомира после беседы с Данилой про Междуморье.
Спустя двое суток, в полдень одиннадцатого червеня 111 года ОВТ. Объединённые дружины Радомира Бурелома и Данилы Дира продолжали свой изнурительный марш по Кенугардскому шляху.
Огненный Рарог словно задался целью выжечь всё живое: удушливое марево дрожало над иссушёнными холмами, а пыль из-под сотен копыт забивала глотки воинам и коням. Впереди оставалось ещё около десяти дней пути, но Кенугардский тракт готовил путникам новые, куда более страшные свидетельства бушующей на континенте смуты.
Всё началось с едва уловимого, странного ветерка, который принёс с запада сладковатый, гнилостный запах. Поначалу дозорные не обратили на него внимания, списав всё на павшую в овраге лошадь. Но чем дальше продвигался караван, тем плотнее и невыносимее становился этот удушливый смрад. Он клубился над шляхом, пропитывая одежду и въедаясь в кожу.
Юная Ольга, ехавшая в кольце витязей, первая не выдержала. Она судорожно прижала к лицу шёлковый платок, но тот не спасал.
- Боги предвечные! - хрипло, едва сдерживая подступающие рвотные позывы, воскликнула она. - Батюшка... Откуда такой зловонный смрад?! Чем это дышит шлях?
Огнеслав, чьё широкое лицо покрылось каплями пота, шумно втянул ноздрями горячий воздух и нахмурился так, что его седые брови сошлись у переносицы. Даже этот бывалый, закалённый в десятках пограничных рубок исполин едва сдерживался, чтобы не вывернуть желудок наизнанку прямо на латную гриву своего коня.
- И правда... Вонь дикая, - глухо прогудел воевода, зажимая нос кожаной рукавицей. - Будто кто-то жарит тухлую мертвечину на раскалённых углях. Держись, княжна. Похоже, впереди беда.
Спустя сотню шагов, за пологим изгибом холма, каравану открылось то, от чего кони начали испуганно хрипеть и шарахаться в стороны. Прямо у обочины дороги, на самом солнцепёке, высилась жуткая, циклопическая гора изувеченных и порубленных человеческих трупов.
Это были тела нескольких десятков мирных беженцев и купцов, нашедших здесь свою страшную кончину. Солнце Огненного Рарога беспощадно довершало работу разбойничьих мечей: кожа на мертвецах полопалась, обнажая вздувшиеся, сочащиеся сукровицей багрово-чёрные органы. Десятки жирных, обожравшихся ворон с хриплым карканьем копошились в этой груде плоти, вырывая куски человеческого мяса.
Ольгу мгновенно затошнило. Она согнулась в седле, тяжело и часто задышав, а её лицо сделалось белым, как погребальный саван.
Князь Данило Дир мгновенно растерял всю свою спесь. Он побледнел до синевы, его округлые щёки затряслись, а холёные пальцы судорожно вцепились в луку седла.
Радомир Бурелом, изо всех сил подавляя подступающую к горлу тошноту, осадил жеребца. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки:
- Да что же это такое?! - глухо, со страшной яростью в голосе процедил залесский князь, глядя на это кровавое месиво. - Кто сотворил сие беззаконие над безоружными?
Данило, бледнея всё сильнее и едва не падая с лошади, судорожно зажал нос платком и прохрипел, уводя коня в сторону от жуткого кургана:
- Радомир... Это... конечно, великое горе! Истинно ужас... Но умоляю тебя, давай двинемся дальше! Скорее! А то я прямо сейчас, видит Архитектор, срыгну на эту дорогу всё то, что ел за последнюю седмицу... Ах, боги, какая невыносимая гадость!
Кенугардский князь, задыхаясь от смрада, яростно указал плетью вперёд, поторапливая своих людей.
Ольга, чьи глаза застилали слёзы от едкого трупного запаха, умоляюще посмотрела на отца:
- Папенька... Дядя Огнеслав... Прошу вас, уедем отсюда! Поедемте дальше, сил моих больше нет на это смотреть!
Радомир хмуро взглянул на бледную дочь, понимая, что задерживаться у этого рассадника гнилой лихорадки смертельно опасно. Он коротко и решительно кивнул:
- Добро! Давайте вперёд. Дружина, прибавить шаг! Обоз не растягивать!
Караван торопливо двинулся дальше, стремясь как можно скорее оставить позади это проклятое место. Мидгардские ландскнехты, проходя мимо горы мертвецов, испуганно крестили грудь знамением Вселенской Длани. Их боевой задор окончательно испарился под удушливым солнцем Тартарии.
Один из ветеранов-аркебузиров, утирая липкий пот со лба, злобно прошипел на вестготском наречии своим товарищам:
- Es ist die H;lle... Клянусь всеми соборами Архангелиона, это последняя моя смена в этом диком, проклятом аду! Как только Данило выплатит наши талеры в Кенугарде - забираю долю и ухожу на запад, в тихие земли Мидгардии!
- А я в портовую Кафию подамся, - отозвался другой наёмник, тяжело кашляя от трупного смрада. - Буду охранять виноградники Готии на Червонном море. Там тепло, сытно, и мертвечина вдоль дорог горами не лежит.
Дружины уходили всё дальше на запад, но удушливое облако смрада ещё долго преследовало их в дороге.
Вечером одиннадцатого червеня, когда яростный, иссушающий диск солнца Огненного Рарога наконец начал клониться к горизонту, окрашивая холмы лесостепи в зловещий багряный цвет, на пути каравана вырос первый укреплённый заслон. Прямо посреди Кенугардского шляха панцирные казаки Ягеллонов обустроили заставу, нагло перекрыв имперский тракт.
Караван Буреломов и Дира резко остановился. С момента первой стычки с лесными бандитами прошло уже трое суток изнурительного марша, и воины были измотаны жарой. Залесские витязи мгновенно подобрали поводья, почуяв неладное, а мидгардские наёмники уныло потащили из-за плеч свои аркебузы.
Навстречу гостям из-за укреплений лениво, но слаженно высыпало до сотни панцирных казаков. Они были одеты в прочные кольчуги, шёлковые жупаны и железные мисюрки, а в руках держали острые сабли и взведённые лёгкие мушкеты. Свою заставу казаки перегородили сдвоенными в три ряда тяжёлыми обозными телегами, намертво заперев проезд.
Вперёд, покачиваясь в такт шагам, вышел их предводитель - грубый, рослый бородатый казак с грязной повязкой на одном глазу и кривым шрамом через всю щёку. Он сплюнул под ноги коням Радомира и дерзко возгласил на шляхетском наречии:
- Я гетман Вавельского воеводства, пан Стефан Смиглы! Кто вы такие, псы лесные, и что забыли на дорогах, которые отныне принадлежат великому дому Ягеллонов?
Услышав это, Данило Дир, чья гордость Кенугардского князя была уязвлена до глубины души, выехал вперёд. Лицо его залилось краской гнева, а роскошный кафтан затрещал по швам:
- Я князь и воевода Кенугарда, законный наследник священного Стола! - громогласно взревел Данило, сокрушаясь от наглости чужаков. - Как вы посмели нарушить Предвечный договор великого Антея?! Как посмели перейти границы славянских уделов и грабить наши торговые дороги?! Назови мне хоть одну причину, пёс шляхетский, чтобы я прямо сейчас не велел дружине срубить твою дурную голову?!
Данило с металлическим скрежетом потянул из ножен дорогой кенугардский меч.
Одноглазый гетман пан Стефан Смиглы на секунду замер, а затем оглушительно и глумливо расхохотался, закинув голову. Его казаки дружно поддержали вожака хриплым гоготом.
- Великий Вождь? Тартария? - отсмеявшись, процедил Смиглы, и в его единственном глазу сверкнула ледяная шляхетская спесь. - Отсталые варвары вы! Ваша Тартария мертва, она сгнила вместе с вашим Гостомыслом! Скоро вся эта залесская и кенугардская земля станет нашей, шляхетской! Разве Сейм Ягеллонов будет спрашивать дозволения у дикарей?
После этих слов казаки за телегами стали слаженно готовиться к оружию, взводя мушкеты.
Сдвоенные в три ряда возы оказались настоящим Вагенбургом - эту тактику шляхта Междуморья переняла и усовершенствовала у Вольных Полисов после своей триумфальной победы в Семидневной войне. Позиция у налётчиков была идеальная: окованные железом доски и упоры надёжно укрывали их от лобового таранного удара конницы.
Огнеслав, оценив прочность вражеского заслона, подобрался ближе к Радомиру и глухо, сквозь зубы проворчал:
- Чёрт дери их всех в Навь! Прямой удар через эти телеги - верная смерть для нас. Они расстреляют коней прежде, чем мы дорубим до их мисюрок. Надо хитростью брать...
Но Радомир Бурелом уже не слушал. Вся его залесская кровь закипела от ярости при виде чужаков, оскверняющих заветы предков на его родной земле. С сухим, хищным звоном его тяжёлый меч покинул ножны, блеснув в лучах багряного заката Рарога:
- Ни один пёс заморский нам в нашем доме не указ! - яростно выкрикнул Радомир, поднимая клинок над головой. - Дружина, щиты внахлёст! Пешее ополчение, к бою!
Залесские витязи Буреломов слаженно двинулись вперёд, выстраивая железное 'чело' и выставляя вперёд копья. Чего нельзя было сказать о мидгардских ландскнехтах Данилы - иноземцы в шляпах с перьями замялись, переглядываясь и явно не спеша умирать под пулями казаков за чужие интересы. Контракт контрактом, а лезть под свинцовый град им не улыбалось.
Юная Ольга застыла в седле. Сердце её бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Стычка три дня назад была лишь налётом грязной банды, но здесь, перед ровными рядами закованных в панцири казаков, она впервые по-настоящему осознала: вот оно. Началось. Первая реальная, большая битва Великой Междоусобицы.
Огнеслав заметил, как побледнела девушка, развернул коня и закрыл её своим ростовым щитом с изображением расколотого дуба Буреломов.
- Княжна! Не бойтесь! - громогласно прогудел старый рында, перекрывая бряцание оружия. - Я с вами! Все наши витязи с вами! Перун над нами, корни наши крепки! Не выдадим тебя шляхте!
Ольга взглянула на суровое, иссечённое шрамами лицо воеводы, затем на отца, яростно сжимающего меч на передовой, и внезапно весь её девичий страх испарился, уступив место гордому, первородному гневу Буреломов и Клыков. Она выпрямилась в седле, высоко вскинула голову и уверенно, звонким и чистым голосом выкрикнула фамильный девиз своего рода, который тут же подхватили сотни залесских глоток:
- 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! '
Гетман Смиглы злобно оскалился и взмахнул саблей:
- Залп! Пли!
Шлях содрогнулся от грохота первого мушкетного залпа, и лавина железа пришла в движение под багряным небом Огненного Рарога.
Спустя всего минуту после оглушительного первого залпа, когда едкий пороховой дым ещё плотным саваном висел над Кенугардским шляхом, ситуация на заставе перевернулась в одно мгновение. Со стороны холмов, прямо из густого подлеска, с грохотом вылетела кавалерия. Всадники, яростно выкрикивая боевые кличи на шляхетском наречии, на полном скаку врезались в беззащитный тыл казаков Стефана Смиглого. Сталь зазвенела о сталь - новоприбывшие конники безжалостно принялись рубить своих же соплеменников, застигнутых врасплох.
Одноглазый гетман пан Стефан, потеряв контроль над заслоном, мгновенно растерял всю свою надменную спесь. Увидев, что его тыл смят, он испуганно выругался и бросился бежать прочь от телег. Но уйти невредимым ему не судилось: один из метких залесских дружинников навскидку спустил тетиву длинного лука. Стрела с сухим свистом пробила шляхетское плечо. Скрипя зубами от лютой боли и зажимая рану, Смиглы чудом сумел скрыться в сгущающихся сумерках, уходя в сторону северных холмов.
- Вперёд! Бей выродков, пока они замешкались! - громогласно взревел Радомир Бурелом.
Воспользовавшись внезапным спасительным ударом с тыла, Радомир и Данило дружно ринулись на штурм заслона. Залесские витязи навалились на окованные телеги, ломая укрепления. Верховный воевода Огнеслав, подобно разъярённому лесному духу, ворвался в гущу схватки первым. Его шипастая булава летала с чудовищной скоростью, с глухим, страшным треском кроша лбы и разбивая железные мисюрки. Кровь пяти панцирных казаков брызнула на брёвна Вагенбурга, когда воевода в одиночку расчистил проход.
Юная Ольга, тяжело сглотнув и чувствуя, как бешеная полесская кровь Клыков бурлит в жилах, поддалась общему порыву. Вскрикнув, она пустила кобылицу вперёд, прямо в пороховую гарь. Девушка на всём скаку врезалась в одного из конных казаков, увернувшегося от удара дружинников. Наотмашь, зажмурив от страха глаза, она с силой кольнула его фамильным кинжалом прямо в незащищённый кольчугой бок.
Казак взвыл от неожиданности. Откинув окровавленное забрало, он открыл искажённое злобой лицо и занёс было грубую, мозолистую руку, мёртвой хваткой вцепившись в плащ Ольги, чтобы утянуть её за собой из седла. Но в ту же секунду над головой княжны свистнул тяжёлый металл. Огнеслав точным, страшным ударом булавы напрочь раздробил руку врага. Суставы хрустнули, и покалеченный казак кулем рухнул наземь, захлёбываясь собственной кровью.
Воевода мгновенно осадил жеребца, подхватил тяжело дышащую Ольгу за плечи и крепко, по-отцовски обнял, закрывая щитом:
- Моя княжна... Что же вы творите? Под пули лезете... Добивать таких надо, не медлить!
Ольга судорожно сглотнула слюну, глядя на окровавленное лезвие кинжала, её голос дрожал от смеси ужаса и ликования:
- Дядя Огнеслав... Я... я смогла. У меня получилось!
В этот момент к ним сквозь рассеивающийся дым прискакал сам Радомир. На его доспехах алели свежие брызги, но лицо светилось гордостью. Князь широко улыбнулся, глядя на дочь:
- Молодец, Олечка... Добре, дочка! Вылитая матушка Ярославна в её лучшие годы!
Радомир одобрительно хлопнул её по плечу и тут же поскакал дальше, в сторону окончательно разгромленного лагеря казаков Ягеллонов, где витязи уже вязали выживших.
Когда сеча утихла, пороховой дым окончательно унесло ветром Рарога, открывая взору их таинственных спасителей. То были Крылатые Гусары из Конфедерации Междуморья. Их орлиные перья за спинами зловеще шелестели в наступающих сумерках. Вперёд, горделиво гарцуя на вороном как смоль коне, выехал их предводитель. Это был молодой, но хищный, поджарый гусар в начищенных до зеркального блеска латах и леопардовой шкуре, небрежно накинутой на левое плечо. На его холёном лице играла дерзкая, высокомерная улыбка.
Он осадил скакуна перед князьями и, плавно опустив холёную руку на эфес сабли, представился:
- Я хорунжий великого дома Чернокрылов, рыцарь Чурила Плёнков! Приветствую вас на шляхе, правители Тартарии.
Появление молодого хорунжего вызвало у всех совершенно разную, бурную реакцию.
Данило Дир подозрительно прищурился, спешно пряча меч, - появление регулярных гусар Чернокрылова глубоко в тылу славянских земель пугало его куда больше, чем банда Смиглого. Радомир Бурелом сдержанно кивнул, оценивая силу чужого отряда и понимая, что интриги Междуморья только что спасли им жизни. Огнеслав угрюмо хмурился из-за забрала шлема, по-прежнему крепко сжимая булаву, - для старого воеводы любой заморский шляхтич оставался потенциальным врагом. Ольга же, тяжело дыша после своего первого ранения врага, заворожённо смотрела на блестящего, опасного рыцаря, понимая, что усобица Ягеллонов и Чернокрылов только что обрела для неё конкретное лицо...
Летописная справа дьяка Паламаря: О Семидневной войне -
'Аз, грешный дьяк Паламарь, летописец Кенугардской Рады, сию справу в хроники наши вношу о великом и молниеносном побоище, что прогремело в лето 95-е от Основания Великой Тартарии. Дабы ведали потомки, како шляхта Конфедерации Междуморья за одну седмицу сокрушила наёмную рать и сожгла Вагенбурги богатых Вольных Полисов Ютландии, переписав законы торговли на всём Западе'.
Конфликт вспыхнул в разгар лета Младой Сирин 95 года ОВТ. Купцы и Гранд-Пан Вольных Полисов, завидуя богатству шляхты, ввели полную морскую блокаду в устье реки Быстрицы, заперев торговые ладьи Конфедерации Междуморья и лишив их выхода к северным морям. Король Ян III Чернокрыл посчитал сие нарушением клятв империи антов и объявил шляхетский рушень (сбор войска). Боевые действия развернулись на северо-западных рубежах, где бескрайние равнины Междуморья переходят в болотистые низины и песчаные перешейки, ведущие к Ютландии.
ВОЙСКО КОНФЕДЕРАЦИИ МЕЖДУМОРЬЯ - стремительный, латный кавалерийский кулак, сделавший ставку на сокрушительную скорость, сабельный бой и таранный удар.
Главнокомандующий: Король Ян III Чернокрыл. Гордый и расчётливый шляхтич, лично ведомый жаждой мести за поруганную торговлю.
Ударный кулак (Крылатые Гусары): Поручик Станислав Грозный. Командовал 5 000 тяжёлых всадников, закованных в блестящую сталь, с орлиными перьями за спиной, свистящими на скаку.
Левое и правое крыло (Панцирные казаки): Ротмистр Казимир Волк. Руководил 7 000 манёвренных всадников в кольчугах, вооружённых саблями и лёгкими мушкетами.
Пешее чело: 10 000 пеших шляхетских хоругвей (копейщики и стрелки).
НАЁМНАЯ АРМИЯ ВОЛЬНЫХ ПОЛИСОВ ЮТЛАНДИИ - оборонительная, неповоротливая армия, сделавшая ставку на огнестрельный свинец, пятиметровые пики и подвижные крепости из телег.
Главнокомандующий: Гранд-Пан Клаус Брок. Спесивый купеческий управитель, полагавшийся на силу золота и заморских наёмников.
Железный заслон (Пикинёры): Капитан Ганс Латник. Вёл 12 000 наёмных пикинёров, выкупленных в кузнях Мидгардии и Готии.
Дальний бой: 8 000 стрелков с тяжёлыми мушкетами.
Подвижная крепость (Вагенбург): Магистр инженерии Олаф Цепной. Управлял 300 тяжёлыми, окованными железом боевыми телегами, утыканными лёгкими пушками.
Конница: 4 000 лёгких рейтаров.
Война длилась ровно семь дней (с 3 по 10 серпеня 95 года ОВТ) и решилась двумя сокрушительными ударами Короля Чернокрыла.
Битва I: Побоище у Сухих болот (4 серпеня 95 года ОВТ) - Тактика Медвежьего капкана.
Гранд-Пан Клаус Брок выстроил свои 12 000 пикинёров грозной незыблемой стеной. Король Ян III пошёл на хитрость: он поставил в центр лёгких панцирных казаков Казимира Волка и велел им отступать под натиском ютландцев. Клаус Брок закричал: 'Шляхта бежит! Пикинёры, вперёд! ' - и погнал фалангу вглубь болотистой низины. То был капкан. Едва пехота Полисов увязла, казаки сомкнули ряды, а из лесных перелесков с жутким, свистящим гулом орлиных перьев вылетели 5 000 Крылатых Гусар Станислава Грозного. Их длинные полые пики с ходу пробили боковые шеренги наёмников. Зажатая в кольцо пехота Ютландии была полностью истреблена за один день.
Битва II: Штурм у Каменного Волока (8 серпеня 95 года ОВТ) - Огненный Вагенбург.
Остатки разбитых Полисов заперлись у Каменного Волока за стенами Вагенбурга - круговой крепости из трёх сотен телег, ощетинившихся пушками. Король Чернокрыл три дня морил врага голодом, перекрыв лесные ручьи, а на рассвете седьмого дня пошёл на штурм. Панцирные казаки на полном скаку забросали Вагенбург бочками с горючим дёгтем. Когда наёмники ослепли в удушливом дыму, Крылатые Гусары пошли на таран, перемахивая на конях через поваленные колёса. Ошарашенные наёмники бросали пятиметровые пики и бежали к морю. Гранд-Пан Клаус Брок был взят в плен.
ПОТЕРИ СТОРОН:
Вольные Полисы Ютландии потеряли около 18 000 наёмников убитыми, задохнувшимися в огне и утонувшими. Потерян весь осадный парк и все 300 боевых телег.
Конфедерация Междуморья отделалась смертью 2 100 воинов (в основном из пеших хоругвей центра и панцирных казаков при штурме Вагенбурга). Крылатые Гусары потеряли не более трёх сотен мужей.
На десятое число серпеня 95 года ОВТ, в седьмой день войны, Вольные Полисы подписали полную капитуляцию. Блокада с реки Быстрицы была снята навсегда, а Ютландия обязалась выплатить Конфедерации Междуморья миллион золотых кафийских солидов.
Сия Семидневная война доказала всему миру, что шляхетская конница и ярость Крылатых Гусар способны за седмицу сокрушить любые оборонительные технологии Запада. Также военная элита Междуморья стала внедрять тактику вагенбургов. Однако победа сия посеяла семена новой смуты: Междуморье возгордилось, шляхта поверила в своё бессмертие, что спустя 16 лет, в нашем 111 году ОВТ, привело к кровавому внутреннему расколу между домами Ягеллонов и Чернокрылов, наполнившему Кенугардский шлях бандами лихих людей.
Руку свою приложил: Писарь Посольского приказа,
Верховный управитель свитков Кенугардской Рады, дьяк Паламарь.
Военная хроника из Тайного архива Великого Сейма в Вавеле: Триумф Семи Дней (Лето 95 года ОВТ) -
'Из свитков Коронной Канцелярии Конфедерации Междуморья, писанных рукою канцлера Яна Выговского. Сия хроника есть свидетельство вечного величия шляхетского оружия и канонический урок для всякого, кто посмеет посягнуть на торговые рубежи и порты Вавеля на Быстрице. Записано со слов очевидцев и полковников рушения во славу дома Чернокрылов'.
Для Сейма в Вавеле Вольные Полисы Ютландии никогда не были полноценным государством. Шляхта пренебрежительно именовала их 'купеческой лавкой' и 'сбродом менял', обнаглевших от кафийского золота. Когда в конце весенних лун 95 года ОВТ Гранд-Пан Клаус Брок ввёл полную морскую блокаду в самом устье реки Быстрицы, заперев наши родовые северные порты у Феноскандийского залива, Вавель содрогнулся от праведного гнева. Магнаты и шляхта посчитали это не просто убытком, а кровным оскорблением чести. Сейм единогласно провозгласил: 'Купцы возомнили, что их мешки с солидами весят больше, чем гусарские сабли. Мы очистим Быстрицу сталью'. Король Ян III Чернокрыл объявил посполитое рушенье.
Его Величество Король Ян III Чернокрыл - верховный вождь и сердце рушения.
Хоругви Крылатых Гусар (5 000 латников) - командующий: коронный поручик Станислав Грозный. Щит и сокрушительный молот Вавеля. Мужи благородной крови, закованные в зеркальную архангелионскую сталь, чьи орлиные крылья лишают врага рассудка свистом на скаку.
Полки Панцирных Казаков (7 000 сабель) - командующий: ротмистр Казимир Волк. Легконогие гончие Междуморья, рождённые в седле.
Пешие шляхетские хоругви (10 000 мужей) - пехота прикрытия тыла.
ЛЕТОПИСЬ СЕМИ ДНЕЙ: МОЛНИЕНОСНЫЙ РАЗГРОМ 'КУПЕЧЕСКОЙ ЛАВКИ' -
День I (3 серпеня 95 года ОВТ): Рушенье исходит из Вавеля. Великое латное воинство Междуморья под звон костёльных колоколов Вавеля покидает столицу и широким маршем устремляется на северо-запад, к Быстрице. Скорость движения кавалерии была такова, что купеческие лазутчики Ютландии не успели донести Гранд-Пану о начале похода.
День II (4 серпеня 95 года ОВТ): Триумф у Сухих болот (Тактика 'Медвежьего капкана'). Наёмная рать Ютландии выстроилась 12-тысячной стеной пикинёров, выкупив лучшие доспехи в Готии. Король Ян III применил излюбленную шляхетскую хитрость: панцирные казаки Казимира Волка ударили в центр и тут же обратились в ложное бегство, завлекая спесивых наёмников Ганса Латника в глубь трясины Сухих болот. Едва фаланга Полисов растянулась и увязла, казаки развернули коней, а из вековых перелесков с флангов лавиной вылетели Крылатые Гусары Станислава Грозного. Полые гусарские пики прошибали готские кирасы насквозь по три человека за удар. Хвалёный 'железный заслон' Ютландии был стёрт в порошок за несколько часов сечи.
День III (5 серпеня 95 года ОВТ): Загон у Каменного Волока. Остатки разбитых Полисов в панике бежали к устью Быстрицы под защиту своих тяжёлых телег-вагенбургов. Коронная конница Междуморья настигла их у Каменного Волока, полностью замкнув кольцо окружения вокруг их деревянной крепости.
День IV и V (6-7 серпеня 95 года ОВТ): Осада и Жажда. Магистр инженерии Полисов Олаф Цепной выстроил круговую стену из 300 окованных железом телег, ощетинившихся пушками. Штурмовать такую цитадель в лоб конницей - безумие. Король Чернокрыл приказал шляхетской пехоте отвести лесные ручьи в сторону. Зажатые за телегами наёмники и купцы двое суток изнывали от страшной жажды под лунами Младой Сирин, пока их кони сходили с ума без воды.
День VI (8 серпеня 95 года ОВТ): Великий Огненный Штурм. На рассвете шестого дня ротмистр Казимир Волк повёл казаков на штурм. Панцирные всадники на полном скаку забросали Вагенбург бочками с горящим дёгтем. Когда чёрная копоть ослепила канониров Ютландии, Станислав Грозный бросил гусар в бреши между телегами. Кони перемахивали через горящие колёса, шляхетские сабли устроили внутри укреплений кромешную резню. Гранд-Пан Клаус Брок бежал на ладью, но был перехвачен казаками прямо в камышах Быстрицы.
День VII (9 серпеня 95 года ОВТ): Составление трактата. Пленённый Гранд-Пан Клаус Брок, дрожа от страха в королевском шатре, подписал все условия Сейма. Осадный парк Полисов и все три сотни уцелевших боевых телег перешли в собственность Вавеля как военный трофей.
На седьмой день от начала генерального наступления, в десятый день месяца серпеня, в походном лагере у Каменного Волока была подписана Великая Вавельская Капитуляция.
ПОТЕРИ СТОРОН И ИТОГИ КАМПАНИИ:
Свыше 18 000 наёмников Ютландии убиты, задохнулись в дыму или утонули в Быстрице. Полполчища купцов взято в плен для выкупа. Блокада с реки Быстрицы снята навечно. Вольные Полисы обязались выплатить Вавелю один миллион золотых кафийских солидов.
Наша шляхта потеряла не более 2 100 славных сынов, преимущественно из пеших хоругвей. Потери Крылатых Гусар составили всего три сотни рыцарей, чьи имена золотом вписаны в соборные книги Вавеля.
Семидневная война доказала, что никакие оборонительные инженерные ухищрения Запада не способны устоять против сокрушительной воли Крылатых Гусар. Вавель отстоял свои северные порты и показал Кенугарду, кто является истинным хозяином западных рубежей. Более того, трофейные телеги-вагенбурги Вольных Полисов были детально изучены нашими мастерами. Коронная шляхта усовершенствовала купеческую инженерную мысль, внедрив её в оборонные заслоны Вавельского воеводства, дабы впредь пехота Междуморья могла намертво запирать Кенугардский шлях от любых посягательств варваров из лесных уделов.
Руку свою приложил: Великий Канцлер Коронной Канцелярии Сейма в Вавеле, граф Ян Выговский.
(Печать Сейма наложена в Вавеле, 10-го дня месяца серпеня, 95 года ОВТ)
На сургучном белоснежном оттиске - коронованный двуглавый орёл дома Чернокрылов, сжимающий в правой лапе изогнутую шляхетскую саблю, а в левой - золотой свиток Хартии Вольностей. Печать скреплена шёлковыми шнурами цвета королевского пурпура.
Глава 5. Буреломы не гнутся.
Утро восьмого червеня 111 года ОВТ. Солнце Огненного Рарога едва показалось над зубчатыми верхушками вековой тайги, но в княжеском тереме Китеж-Града уже царило тревожное оживление. С момента, как объединённые дружины князя Радомира Бурелома и Данилы Дира покинули столицу Залесья, уходя на запад по Кенугардскому шляху, прошли ровно одни сутки.
Семнадцатилетний Ратибор резко открыл глаза в опочивальне и рывком сел на постели, укрытой волчьими шкурами. Ловкая рука юноши привычно потянулась к рукояти засапожного ножа, но у ложа уже стоял дьяк Федька - сутулый, с вечно испачканными чернилами пальцами, в длиннополом кафтане.
Глаза старого слуги смотрели ласково, но строго:
- Ну что, княжич... Вот вы и повзрослели, - тихо, со вздохом произнёс Федька, склонив седую голову. - Теперь на ваших плечах весь удел, пока батюшка в походе. Прошу в трапезную откушать с матушкой и младшим братиком, они уже заждались.
Ратибор молча кивнул.
Тяжесть внезапной власти легла на его крепкие плечи невидимым грузом. Поднявшись, он подошёл к медной лоханке, зачерпнул ледяной колодезной воды и с силой умылся, разгоняя остатки сна. Натянув расшитую рубаху и застегнув кожаный пояс с княжеской пряжкой, молодой Бурелом твёрдым шагом направился в трапезную палату.
За просторным дубовым столом, под тёмными ликами резных деревянных богов уже сидела княгиня Ярославна. Женщина из сурового рода Клыков держалась стойко, но в её глазах, устремлённых в окно, застыла затаённая кручина. Рядом с ней вовсю вертелся семилетний Изяслав, нетерпеливо стуча ложкой по глиняной миске с пшённой кашей, заправленной диким бортническим мёдом.
- Здравствуй, матушка, - Ратибор почтительно поклонился Ярославне и сел во главе стола - на то самое место, где обычно сидел отец.
- Здравствуй, сынок. Принимайся за трапезу, - Ярославна слабо улыбнулась, пододвигая к нему каравай свежего ржаного хлеба и кусок запечённой оленины. - Дьяк Федька сказывал, у тебя сегодня дел невпроворот на посаде?
- Да, матушка, - ответил Ратибор, отламывая горбушку. - Время лихое, зной Рарога землю сушит. Мне, как правителю Залесья, надобно лично обойти весь гарнизон Китеж-Града. Дозоры проверить, стены осмотреть. Смута ведь кругом.
- Братец Ратибор! А ты возьмёшь меня на стену? Я из лука стрелять умею, я сильный! - звонко закричал маленький Изяслав, прервав старшего.
Ратибор строго, но с улыбкой посмотрел на мальчугана:
- Не балуй, Изяслав. Слушайся матушку и учи книжную мудрость с дьяком. Твой черёд защищать терем придёт, а пока сиди смирно.
После завтрака княжич Ратибор в сопровождении Федьки и старших бояр Думы отправился на осмотр столичных укреплений. Медные обручи, стягивающие вековые дубовые стены Китеж-Града, багрово поблёскивали под полуденными лучами. Обойдя дозоры, молодой Бурелом лично зафиксировал в свитках военное состояние столицы: в строю на стенах находилось четыре сотни отборных тяжёлых гридней и три тысячи мужей лесного ополчения, готовых по первому зову зажечь сигнальные костры. Привратные житницы и тайные ледники детинца ломились от запасов: сушёного мяса, солёной рыбы и зерна Суходольской волости хватило бы Китеж-Граду на три луны полной осады.
Когда они спускались с южной башни к оружейным мастерским детинца, дьяк Федька таинственно подмигнул княжичу, увлекая его вглубь прохладных каменных погребов, откуда пахло серой, селитрой и калёным железом. На длинных столах, окружённые залесскими мастерами, лежали диковинные орудия.
- Зри, Ратибор, - с гордостью прошептал Федька, указывая на длинные железные стволы с деревянными прикладами. - С кузнецами Железной волости мы три месяца затворяли ворота от чужих глаз. Нам удалось-таки отлить первые залесские огнеруницы! Наш собственный, таёжный огнестрел. Они полегче мидгардских аркебуз будут, а бьют не хуже. А вон там - наши скорострельные арбалеты. Хитрая штука! Мастера соединили старую упругую сталь с вращающимся ложем для стрел. Крутишь рычаг - и болты летят один за другим, ровно из тучи стрелковой, кося врагов без устали!
Ратибор бережно провёл ладонью по воронёному стволу огнеруницы. Его глаза загорелись яростным огнём предков. Юноша мгновенно понял, какую силу Федька передал ему в руки:
- Добре, Федька! - властно произнёс княжич. - Сила ломает упрямство. Моим указом отныне создаётся Пушкарский приказ Залесья! Ты, Федька, станешь во главе его свитков. Будем сами лить стволы и сушить свой чёрный порох, не кланяясь ни мастерам Готии за их солиды, ни Архангелиону. Залесье первым в Гардарике поднимет громовое железо на защиту старой веры!
Спустя четыре дня. Двенадцатое червеня 111 года ОВТ.
Внезапный тревожный набат на главной надвратной башне Китеж-Града заставил всех вздрогнуть. В кованые ворота детинца, взмылив измученного коня, влетел тот самый отрок-следопыт, которого Радомир тайно отправил назад. Парень буквально вывалился из седла на деревянный настил двора, тяжело дыша и сжимая в грязной руке берестяной свиток с личной печатью Буреломов.
Спустя четверть часа в княжеской палате собрались все: Ратибор, Ярославна с маленьким Изяславом на руках и хмурая боярская свита. Дьяк Федька дрожащими от волнения пальцами взломал сургуч, развернул бересту и громогласно принялся читать весть от князя Радомира:
'Сыну моему Ратибору, правителю Залесья, и Боярской Думе нашей. Пишу сие из пограничного острога Медвежья Топь, восьмого дня месяца червеня в полдень Рарогов. Вести с тракта идут дурные, Тартария трещит по швам. Данило Дир принёс слухи с запада: Конфедерация Междуморья тонет в усобице, магнаты Ягеллоны режут дом Чернокрылов, а мидгардский орден Великого Ока огнём и мечом выжег священную Аркону, сокрушив капища Святовита. Но пуще всего берегись Севера, Ратибор! Огнеслав ходил на дозорные стены Медвежьей Топи и узрел тучи над Чернолесьем. Купцы болтают, что независимый Костяной Царь - маг Кар-Карок, он же Сумрачный Ворон, совсем обезумел в своих дебрях. Чудь и эсты толпами идут под его руку, а на наших дальних заставах объявились псы-кинокефалы. Поговаривают, Ворон вывел из пещер василисков, чей взгляд обращает живое в камень. Ратибор! Удвой дозоры на северных просеках, подними "Чермошные сотни" в Ярославле-Лесном и вели волхвам Берлогова обновить кровные заговоры на пограничных столбах. Если чёрные хладники Кар-Карока двинутся на Китеж-Град - встреть их сталью. Мы уходим дальше на запад по Кенугардскому шляху. Будь сильным, сын. Корнями держи землю'.
В палате повисла гробовая, леденящая душу тишина. Отрок-следопыт стоял на коленях, утирая пот, и все понимали - парень ускакал из Медвежьей Топи утром восьмого червеня, едва караван тронулся в путь, и о том, что случилось с Радомиром дальше (о нападении лесных разбойников, о сожжённой корчме, о горе изувеченных трупов, о резне казаков Ягеллонов и спасительном появлении гусара Чурилы Плёнкова), он знать не мог. Для Китеж-Града караван отца всё ещё шёл в безвестность.
Ярославна смертельно побледнела, её пальцы судорожно впились в плечи маленького Изяслава. Мальчик притих, испуганно глядя на старшего брата. Бояре свиты испуганно зароптали, переглядываясь и шепча проклятия в адрес Костяного Царя.
Ратибор медленно поднялся со Стола. Лицо семнадцатилетнего княжича окаменело, а в глазах зажглось то самое упрямое Буреломово бешенство, которое шляхта Междуморья скоро испытает на себе. Он резко опустил ладонь на эфес меча:
- Тихо быть! - от его зычного крика бояре мгновенно прикусили языки. Ратибор повернулся к Федьке: - Дьяк, немедленно отправляй гончих во все двенадцать волостей Залесья! Объявить полный сбор 'Чермошных сотен' лесного ополчения. В Ярославль-Лесной отправить полк витязей, пусть зимняя Лыжная рать готовит самострелы, хоть на дворе и лето Рарога. И пошли отрока к старцу Берлогову на капище - пусть волхвы режут жертвенный скот и заливают кровью пограничные столбы, обновляя заговоры против магии Чернолесья!
Ратибор подошёл к окну, устремив суровый взгляд на северо-запад, туда, где за Медвежьей Топью лежали гибельные дебри Сумрачного Ворона:
- Пусть Кар-Карок разводит своих василисков и собирает кинокефалов, - процедил юный правитель. - Но если его чёрные хладники переступят наши засеки - наш Пушкарский приказ и новые огнеруницы выжгут это Чернолесье до самого тлена. Залесье готово к войне.
Глухая ночь двенадцатого червеня 111 года ОВТ.
Пока в стольном Китеж-Граде княжич Ратибор рассылал гончих по уделам, на самой северо-западной окраине княжества, в Чернолесой волости, наползала хтоническая тьма. Здесь, у самой кромки мистического пралеса Кар-Карока, Кенугардский шлях казался далёким и чужим, а законы природы истончались.
Луна богини Дивии уже высоко взошла на безоблачный небосвод, заливая мертвенно-бледным, серебряным светом массивные брёвна пограничной засеки.
На заставе у сторожевого костра стояли двое залесских дружинников из 'Чермошных сотен' - бывалый охотник Вавила и молодой, вихрастый отрок Микула. Они грелись у огня, разгоняя липкую ночную сырость, и лениво переговаривались.
- Слышь, Вавила, - тихо прошептал Микула, всматриваясь в непроглядную, чернильную чащу Чернолесья. - Мне всё кажется, будто там, за засечными столбами, ветки хрустят. Ровно шевелится кто во тьме. Может, леший притаился?
Вавила, не спеша обтачивая оселком наконечник рогатины, негромко хмыкнул и добродушно ухмыльнулся в усы:
- Ой, не смеши мои порты, парень! Леший ему привиделся. В Чернолесой волости приметы простые: ежели в кустах трещит - это либо медведь-бортник мёд ворует, либо у тебя в ушах от жары Рарога звенит. Леший, ишь чего выдумал! Ты лучше за огнём следи, а то затухнет костёр - Огнеслав из похода вернётся, так нам обоим булавой такую 'мистику' пропишет, что до Ночи Карачуна сидеть не сможем.
Микула натянуто улыбнулся, но тревога не покидала его:
- Да ну тебя, дядька... Приметы-то приметами, а старые люди говорят, ежели луна в червене бледнеет - жди набега навий с севера. Пойду-ка я за ворота засеки, к крайнему пограничному столбу отойду, погляжу накоротке. Вода в ручье больно странно булькает.
Взяв копьё, молодой дружинник отошёл от тёплого сияния костра, миновал узкий проход в частоколе и углубился в серые, пахнущие гнилым мхом предрассветные туманы. Он шёл медленно, настороженно вглядываясь в переплетённые, уродливые корни столетних деревьев пралеса. Вдруг Вавила, оставшийся у огня, услышал, как шаги юноши затихли. В лесной тишине воцарилось мёртвое, звенящее безмолвие. Даже ночные птицы перестали кричать. Спустя мгновение со стороны Чернолесья раздался дикий, полный нечеловеческого ужаса и захлёбывающейся крови крик Микулы. Звук оборвался хрипом и глухим ударом тела о сырую землю.
- Микула! - Вавила вскочил, выронив копьё. Лицо ветерана мгновенно посерьёзнело. Не теряя драгоценных секунд, он выхватил из кострища полыхающий факел, высоко занёс его над головой и бросился к сигнальному чану с дёгтем, поджигая главный вестовой костёр заставы.
Пламя с рёвом взвилось к небу, выхватывая из темноты кошмар, который двигался на заставу. Из тумана Чернолесья, бесшумно переступая через пограничные столбы, плотным строем выходили воины. Они были закованы в тяжёлые, зловещие чёрные воронёные доспехи, которые не отражали лунный свет, а их лица скрывали жуткие череповидные шлемы с пустыми глазницами. Это были хладники - элитная, мертвецки послушная рать Костяного Царя.
Но один воин резко выделялся среди этой безликой чёрной массы. Он шёл впереди, возвышаясь над остальными едва ли не на голову. На его плечах покоилась громоздкая стальная кираса, а голову венчал глухой, литой шлем-маска в виде оскаленной волчьей морды. В огромных, затянутых в латные рукавицы руках великан небрежно держал исполинскую шипастую палицу, с которой капала свежая кровь молодого Микулы.
'Кинокефалы... Псы-людоеды! ' - содрогаясь от ужаса, подумал Вавила, вспомнив пугающие рассказы Огнеслава.
Вокруг шагающих хладников, низко прижимаясь к мшистой земле и злобно скаля клыки, бесшумно бежал десяток волколаков - гигантских, поджарых диких волков с горящими голодными глазами. Это были свирепые сторожевые псы и гончие самого мага Кар-Карока, натасканные рвать человеческую плоть. Один из волкодлаков глухо зарычал, устремив взор на одинокого дружинника.
Вавила, понимая, что жить ему осталось считанные вдохи, не стал тратить время на безнадёжный бой. Он со всей силы ударил обухом топора по медному сигнальному билу, висевшему на башне, и огласил спящую лесостепь истошным, громоподобным криком, который эхом покатился в сторону Китеж-Града:
- Тревога! К оружию, братья! Рать Чернолесья вторглась в наши рубежи! Хладники на заставе!
В следующую секунду чёрная лавина волколаков с диким рыком перемахнула через брёвна частокола. Гигантские, покрытые густой жёсткой шерстью твари Кар-Карока живыми снарядами обрушились на выбегающих воинов, впиваясь клыками в незащищённые кольчугами горла и сухожилия коней.
Вавила продолжал неистово бить в набат, пока над его головой не взвилась исполинская тень. Тот самый великан в шлеме-маске волка - свирепый кинокефал Чернолесья - сделал всего два тяжёлых шага по настилу. Его окованная железом палица со свистом рассекла воздух. Грянул страшный, глухой треск. Щит Вавилы разлетелся в щепки, а сам ветеран-охотник с раздробленной грудиной рухнул навзничь под ноги твари, мгновенно испустив дух.
- Держать ворота! Ломайте гадов рогатинами! Щиты внахлёст! - истошно заорал старший гридень заставы, воевода Твердислав, выхватывая тяжёлый меч.
Начался яростный, хаотичный и страшный ночной бой под багряными отблесками вестового костра. Залесские дружинники сошлись врукопашную с мертвенно-послушной ратью хладников. Чёрные воронёные доспехи воинов Кар-Карока скрежетали под ударами залесских топоров и двуручных мечей, но хладники не ведали страха, не издавали ни единого стона от ран и шли напролом, методично орудуя длинными кривыми секирами. Череповидные шлемы безмолвно наступали сквозь пороховую гарь от подожжённого дёгтя.
В самом центре двора Твердислав и трое его отборных гридней преградили путь кинокефалу.
- Заваливай пса! - ревел воевода, уворачиваясь от сокрушительного взмаха палицы, которая в щебень крошила дубовые брёвна укреплений.
Двое дружинников скрестили длинные рогатины, намертво зажав шею и плечи великана, а третий с силой вогнал заговорённый волхвами широкий нож под разорванную кирасу твари, прямо в косматый бок. Кинокефал утробно, хрипло взвыл - звук этот походил на дикий собачий лай и человеческий стон одновременно. Великан рухнул на колени, заливая настил густой чёрной кровью, и Твердислав резким ударом сверху вниз снёс шлем-волчью маску вместе с головой чудовища.
Видя гибель своего вожака, волколаки испуганно заскулили. Хладники, лишившись ментальной воли кинокефала, начали замедлять свои движения. Залесские следопыты, укрывшиеся на уцелевших надвратных вышках, открыли шквальный огонь из длинных луков, методично всаживая стрелы в глазницы череповидных шлемов. Натиск врага захлебнулся.
Остатки чёрной рати начали стремительно отступать обратно в серые туманы Чернолесья, уволакивая за собой раненых гончих волков. Сеча стихла так же внезапно, как и началась, оставив заставу в дыму, залитую кровью и заваленную телами.
Твари Чернолесья потеряли до четырёх десятков хладников, их ледяные трупы остались лежать чёрными грудами железа на дворе; был убит великан-кинокефал, пристрелено шесть волколаков.
Гарнизон заставы понёс серьёзные потери: из семидесяти опытных, кованых конных гридней, державших этот рубеж, живыми в строю осталось всего тридцать два воина. Половина гарнизона во главе с Вавилой и Микулой пала в первые минуты резни. Почти все выжившие были изранены клыками и секирами. Старший гридень Твердислав, тяжело дыша и наскоро перевязывая глубокую рану на левом предплечье, обвёл взглядом дымящийся форпост. Его лицо было серым от усталости и осознания страшной беды.
- Писаря ко мне, живо! - хрипло выкрикнул воевода, вытирая окровавленный меч о подол кафтана.
Когда к нему подбежал испуганный молодой отрок с берестяным свитком, Твердислав быстро задиктовал, едва сдерживая сухой кашель от гари:
- Пиши княжичу Ратибору в стольный Китеж-Град! Срочно! Ночью тринадцатого червеня Чернолесая волость умылась кровью. Рать Костяного Царя нарушила заветы Духобора Второго. Хладники и волколаки штурмовали пограничную заставу. Кинокефал лично вёл чёрную лавину. Атаку мы отбили, вожака срубили, но половина гарнизона легла костьми. В строю осталось тридцать два меча, застава едва держится на честном слове и заговорах. Княжич Ратибор, присылай подмогу из Ярославля-Лесного и расчехляй Пушкарский приказ! Сумрачный Ворон начал войну против Буреломов!
Скрепив бересту своей командирской воеводской печатью, Твердислав вручил свиток самому выносливому из уцелевших всадников:
- Скачи так, словно за тобой сам Чернобог гонится! Ежели к утру Ратибор не узнает о прорыве - Кар-Карок сожрёт Залесье по частям. Пошёл!
Гонец рванул с места, взметая копытами кровавую грязь, и полетел на восток сквозь удушливые летние сумерки, а оставшиеся тридцать два защитника принялись спешно заделывать проломы в частоколе, готовясь к новому, неизбежному штурму из глубин пралеса.
Вечер тринадцатого червеня 111 года ОВТ. С самого рассвета на княжеском дворе толпились сотники Передового полка в лёгких кожаных куртках и с тисовыми луками, ожидая приказов от молодого правителя.
Внезапный, яростный и частый набат со стороны главных надвратных ворот заставил всех вздрогнуть и схватиться за оружие. Тяжёлые, окованные железом створы с грохотом распахнулись. Внутри детинца, взрывая копытами грязь и едва не сбивая с ног бояр, влетел измученный конь, покрытый белой, как кипящее молоко, пеной. Всадник - молодой отрок-следопыт, отправленный воеводой Твердиславом с Чернолесой заставы, - не удержался в седле. Он кулем рухнул прямо на дубовый настил площади. Его одежда была изодрана в клочья, лицо покрывала запёкшаяся кровь и болотная грязь, а пальцы намертво свело вокруг окровавленного берестяного свитка с командирской печатью.
На шум из терема мгновенно выбежали все: семнадцатилетний Ратибор в багряном кафтане, на ходу поправляя перевязь меча, дьяк Федька с зажатым в руке писчим пером, княгиня Ярославна, судорожно прижимающая к себе испуганного семилетнего Изяслава, и кольцо хмурых дружинников Передового полка.
- Воды ему! Живо! - зычно крикнул Ратибор, подбегая к упавшему и помогая ему приподняться. - Говори, парень! Что на рубежах? Отцовский караван?
Гонец, судорожно глотая поднесённую в ковше колодезную воду, закашлялся, сплёвывая кровь. Он трясущимися руками протянул бересту Ратибору, но сил говорить у него почти не осталось. Голос его прозвучал хрипло, надрывно, разносясь по всему притихшему двору:
- Не отцовский... караван, княжич! Весть из Чернолесой волости... от воеводы Твердислава! В ночь с двенадцатого на тринадцатое червеня... Тьма пришла! Рать Костяного Царя нарушила заветы твоего отца, Духобора Второго. Хладники и дикие волколаки штурмовали пограничную заставу!
По двору пронёсся испуганный, громоподобный ропот сотен глоток. Ярославна побледнела как саван, её ладонь легла на рукоять полесского ножа на поясе, а маленький Изяслав испуганно спрятал лицо в складках её юбки.
Дьяк Федька дрожащими руками перехватил у Ратибора свиток, сломал восковую печать и, заикаясь от ужаса, принялся зачитывать вслух послание Твердислава:
- '... Кинокефал лично вёл чёрную лавину. Огромный пёс-людоед, его палица крошила наши щиты в щепки. Вавила пал набатом, Микула убит в лесу... Атаку мы отбили, вожака Твердислав лично срубил, но половина гарнизона легла костьми в первые минуты резни! Из семидесяти кованых гридней в строю осталось всего тридцать два меча! Застава едва держится на честном слове и заговорах волхвов. Княжич Ратибор, присылай подмогу и расчехляй Пушкарский приказ! Сумрачный Ворон начал войну против Буреломов! '
Когда Федька замолчал, в детинце воцарилась леденящая душу, мёртвая тишина. Слышно было лишь, как тяжело и хрипло дышит загнанный конь гонца. Бояре из свиты испуганно переглядывались, шепча проклятия в адрес Костяного Царя и его василисков. Старые залесские воины хмурили седые брови, понимая, что предвечные лесные заговоры на столбах больше не держат нечисть.
Вперёд выскочил старший сотник Передового полка, лихой таёжный охотник Микула Меньшой. Его глаза горели яростью, а рука до белизны суставов сжала рукоять топора:
- Княжич! Наших братьев режут в Чернолесье! Позволь Передовому полку прямо сейчас сесть в сёдла! Мы выжжем эти просеки, волкодавов Кар-Карока на стрелы поднимем! Не бывать псам на нашей земле!
Ратибор медленно обвёл взглядом притихший двор, свою бледную, но гордую матушку, испуганного брата и разъярённых сотников. В этот утренний час Огненного Рарога вся его юношеская нерешительность сгорела без остатка. В его жилах вскипело то самое упрямое Буреломово бешенство, которое веками держало Залесье. Он резко, со звоном выхватил меч из ножен, вонзив его остриё в дубовый настил площади:
- Тихо быть! - от его зычного, богатырского крика сотники и бояре мгновенно прикусили языки. Ратибор повернулся к Федьке и воеводам: - Смута пришла, откуда не ждали. Костяной Царь думает, что раз отец ушёл в Кенугард, так в Китеж-Граде остались одни бабы да дети! Ошибся Сумрачный Ворон. Мужи, созывайте Военное Вече! Немедленно! Всех бояр, сотников Передового полка и мастеров Пушкарского приказа - в гридницу! Будем решать, как встретить эту чёрную нечисть. Залесье своих рубежей не отдаст!
Юный княжич круто развернулся и тяжёлым, властным шагом направился в палаты, а над Китеж-Градом, пробуждая все двенадцать волостей, грозно и непрерывно запел большой вечевой колокол, скликая рать на священную войну.
Спустя пару часов в просторной, пахнущей смолой и сухими таёжными травами гриднице детинца началось Военное Вече. За длинным дубовым столом, над которым сурово высились резные лики предков, собрался весь цвет удела: молодой княжич Ратибор, бледная, но решительная княгиня Ярославна, притихший семилетний Изяслав, дьяк Федька, сотник Микула Меньшой и старший боярин Венхолд - седой, грузный старик в собольей шубе, несмотря на зной Огненного Рарога. Вдоль бревенчатых стен замерли верховные гридни, младшие рынды в чистых кольчугах и спешно прибывшие воеводы из ближайших волостей. В углу, опираясь на узловатый костяной посох, мрачно хранил молчание верховный волхв Берлогов, чья длинная борода была перевита обережными ремешками.
Ратибор, положив ладони на эфес княжеского меча, медленно обвёл присутствующих тяжёлым, не по годам проницательным взглядом. В гриднице воцарилась звенящая тишина.
- Первым делом хочу знать, каков наш тайный заслон, - твёрдо произнёс юный Бурелом, повернувшись к дьяку и стоявшему чуть позади главному имперскому кузнецу. - Федька, докладывай: сколько у нас пушкарей на данный момент, сколько готовых огнеруниц и скорострельных арбалетов в подвалах детинца?
Дьяк Федька торопливо развернул свежий берестяной свиток, поправил на носу стёкла костяных очков и глухо, но отчётливо зачитал:
- Ковать и сушить порох мы не прекращали ни на миг, княжич. На сей час у кузнецов Железной волости полностью готовы семьдесят огнеруниц, исправных и калёных. Скорострельных многозарядных арбалетов с круговым воротом отлили три десятка - шквальный бой сотворить сдюжат. Что до людей: Пушкарский приказ набрал пятьдесят обученных мастеров-стрелков, кои знают, как правильно селитренное зелье сыпать да свинец в стволы загонять. Сила малая, но грозная.
Ратибор медленно кивнул, обдумывая цифры, а затем обратился к воеводам и боярам:
- Добро. Снаряд у нас есть. Теперь предлагайте варианты, мужи. Как защитить Чернолесую волость? Говорите по очереди.
В гриднице мгновенно вспыхнули жаркие дебаты. Старый боярин Венхолд, стукнув кулаком по столу, требовал немедленно созывать всеобщее лесное ополчение и 'Чермошные сотни', затем всеми силами идти вглубь пралеса, дабы выжечь логово Кар-Карока. Сотники Передового полка рвались в бой, предлагая конными лавинами отрезать пути отступления хладникам.
Но Ратибор резко поднял руку, обрывая их крики:
- Пойти напрямую всем полком в глубокий таёжный поход мы не можем! - жёстко отрезал семнадцатилетний княжич. - Остудите головы, воеводы. Ежели мы оголим границы и уйдём в чащу Чернолесья, кто защитит Китеж-Град? Не забывайте про нестабильный, вечевой Хольмгард на севере - их ушкуйники только и ждут нашей слабости. Помните про мятежную, дикую Вятку на востоке, что тайно шлёт лазутчиков к нашим соседям. Да и Конфедерация Междуморья на западе бурлит. Мы должны держать оборону здесь, на засечной черте.
Снова поднялся гул. Бояре спорили, волхв Берлогов глухо шептал заговоры, предрекая знамения, а воеводы волостей качали головами. Тут дьяк Федька приподнялся с места и робко произнёс:
- Княжич Ратибор... Княгиня Ярославна... А что, если призвать на помощь вашего родного брата из Полесья? Ежели князь полесский Ярополк Клык двинет свои челночные ватаги и бродников с ядовитыми самострелами к нашим границам, Костяной Царь умоется кровью в туманах.
Ярославна тяжело вздохнула, качнув головой, и в её бледном лице отразилась горькая мудрость:
- Конечно, брат откликнулся бы на мою беду, Федька, - тихо, но веско прервала она дьяка. - Род Клыков своих в беде не бросает. Но Ярополк сейчас далеко. Он, скорее всего, со всей своей болотной дружиной уже скачет где-то по Кенугардскому шляху, спеша на тот самый Великий съезд, куда Данило тащит и моего мужа. Не успеют его гончие сотни дойти до наших засек.
В гриднице снова зашумели, дебаты грозили затянуться до самого вечера, но тут Ярославна решительно поднялась со своего кресла. Её высокая, статная фигура в тёмном полесском платке приковала к себе взгляды всех воевод.
- Решим так, мужи, - её голос, чистый и холодный, словно болотный лёд, заставил смолкнуть даже старого Венхолда. - Давно я засиделась в душном тереме среди прялок да свитков. Сын мой Ратибор, Изяслав - солнышко моё... И вы, служивые, знаменосцы и воеводы Залесья! В молодости своей я часто билась бок о бок с моим ныне покойным отцом, старым князем Клыком. Мы годами рубились по топким болотам и глухим лесам с чудью, с дикарями Паннонии и ловили в камышах лесные разбойничьи ватаги Остбалтии. Я знаю, как воевать в туманах, и страха перед нечистью не имею. Поэтому я лично поеду на поруганную заставу Чернолесой волости и возглавлю её оборону!
- Матушка! - Ратибор резко подался вперёд, а маленький Изяслав испуганно схватил её за руку, умоляюще заглядывая в глаза. Оба сына хотели что-то сказать, остановить её, броситься наперерез этому безумному решению.
Но Ярославна властным, истинно княжеским жестом пресекла любые возражения:
- Сыновья, не спорьте! Вы должны быть тут, в столице. Ратибор - ты Великий князь, пока отца нет, твой Стол здесь, в Китеж-Граде. Изяслав - оберегай брата. Со мной на северный рубеж пойдёт сотня Передового полка под началом Микулы Меньшого и все силы Пушкарского приказа со своими новыми огнеруницами и арбалетами. Мы запрём Чернолесую заставу намертво. Вопрос решён.
В палате воцарилась тяжёлая тишина. Ратибор медленно, с трудом опустил голову и заставил себя кивнуть, соглашаясь с волей матери. В груди семнадцатилетнего правителя закипела горькая смесь сыновней грусти и липкого страха за матушку, но он понимал - её боевой полесский опыт сейчас нужнее на рубежах, чем сотни неопытных новобранцев.
Семилетний Изяслав, поняв, что матушка уезжает на страшную войну против Костяного Царя, не выдержал. Мальчик тихо, горько заплакал, уткнувшись лицом в её расшитый пояс. Ярославна ласково погладила его по русым волосам, сурово глядя на притихших воевод - Залесье принимало вызов Сумрачного Ворона, и женщины рода Клыков снова брались за сталь.
Сразу после того, как в притихшей гриднице прозвучало непреклонное слово княгини, детинец Китеж-Града превратился в гудящий растревоженный улей. Сборы были скорыми, но упорядоченными, без лишней суеты. По всему двору звенело железо: сотня конных лучников Передового полка под началом Микулы Меньшого седлала выносливых, поджарых суходольских коней, проверяя тетиву длинных тисовых луков и крепя к седельным лукам тулы, полные стрел с гранёными наконечниками. Мастера Пушкарского приказа бережно укладывали в повозки, укрытые от безжалостного зноя Рарога воловьими шкурами, заветные сундуки с сухим чёрным порохом, тяжёлые свинцовые пули и новенькие, калёные огнеруницы. Рядом крепили многозарядные скорострельные арбалеты, чей сложный воротовой механизм тускло поблёскивал в лучах заходящего солнца.
Посреди этого военного грохота, прижавшись к матушке, горько плакал семилетний Изяслав. Слёзы градом катились по его румяным щёкам, пачкая подол её походного плаща.
- Маменька... - всхлипывал мальчуган, судорожно хватая её за руки. - Не уезжай, маменька! Там ведь чудища... Там Костяной Царь! Мне страшно, маменька!
Ярославна опустилась перед сыном на одно колено, бережно взяла его лицо в свои прохладные ладони и нежно поцеловала в лоб. Её бледное, гордое лицо Клыков на миг смягчилось материнской лаской:
- Не плачь, мой милый сыночек, не лей слёзы понапрасну, - тихо и ласково, но твёрдо произнесла она, утирая большим пальцем его щёку. - Не плачь. Всё будет хорошо. Твоя матушка выросла в этих лесах и туманах, меня никакая болотная нечисть не возьмёт. Ты уже большой, остаёшься за защитника. Обними брата Ратибора и жди нас с победой.
Ближе к вечеру, когда удушливое марево Огненного Рарога наконец уступило место багряным летним сумеркам, войско выстроилось у главных ворот детинца. Над рядами воинов, окрашенные закатным пламенем, грозно развевались шёлковые знамёна Залесья - тяжёлые полотнища цвета тёмной хвои с вышитым золотом разъярённым человеком-медведем, занёсшим шипастую палицу. Два великана - Старшие рынды в белоснежных суконных кафтанах и кованых кирасах со знаком расколотого дуба - замерли на флангах, сжимая в руках широкие бердыши и удерживая родовые стяги Буреломов.
Священнодействие уже началось на главном капище детинца. Верховный волхв Берлогов, облачённый в ритуальные волчьи шкуры, воздел к темнеющему небу иссечённые морщинами руки. На жертвенном камне дымилась кровь исполинского лесного зубра, принесённого в требу Громовержцу, а в пламени священного костра с треском сгорали спелые овощи и колосья первой ржи, ублажая ясного Перуна. Старец шагнул к выстроившимся воинам, взмахнул своим узловатым костяным посохом и заговорил громоподобным, рокочущим голосом, от которого содрогнулись брёвна частокола:
- Заклинаю огнём Перуна предвечного! Да рассеют огненные стрелы святого Ведогоня ночную тьму Чернобога и проклятый морок древнего Чернолесья! Пусть заговорённое железо пушкарей выжжет гниль Костяного Царя, а корни нашей земли намертво удержат рубежи! Идите с богами, дети леса!
Наступила минута прощания. Молодой княжич Ратибор, бережно держа за плечо притихшего Изяслава, подошёл к матери. Рядом, скорбно опустив головы, стояли верховный дьяк Федька и старый грузный боярин Венхолд. Юный правитель крепко, по-мужски обнял Ярославну, чувствуя, как внутри него железным обручем сжимаются сыновняя грусть и липкий страх за её жизнь, но взгляд его оставался твёрдым:
- Возвращайся, матушка. Мы сбережём Китеж-Град, - тихо пообещал он.
Ярославна легко вскочила в седло своей боевой полесской кобылицы, которая нетерпеливо забила копытами по дубовому настилу. Княгиня выпрямилась, обвела взглядом замершую сотню авангарда и мастеров Пушкарского приказа, выхватила из ножен длинный фамильный клинок Клыков и звонко, на весь детинец выкрикнула родовой девиз:
- 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! '
И в ту же секунду маленький Изяслав, вырвавшись из рук брата, подбежал к самым воротам и сквозь катящиеся слёзы отчаянно, изо всех сил закричал вслед уходящему отряду:
- Буреломы не гнутся!!!
Сотни залесских глоток на площади мгновенно подхватили этот яростный клич. Дружинники, ополченцы и пушкари дружно ударили мечами и топорами о щиты, оглашая вечернее небо громоподобным гулом:
- Да! Истинно так! Молодец, младший княжич! Не гнутся Буреломы! Слава Буреломам!
Под этот могучий, поднебесный рёв кованые ворота Китеж-Града с тяжёлым скрипом распахнулись. Ярославна пустила кобылу в галоп, и войско - сотня конных стрелков, два великана-рынды со стягами и громоздкие повозки Пушкарского приказа - стремительно устремилось на северо-запад, исчезая в сгущающихся сумерках Чернолесой волости.
Вместе с самой княгиней Ярославной на север ушло ровно 153 воина (100 авангардистов, 50 пушкарей, 2 старших рынды и один сотник Микула) при тридцати повозках обоза с порохом и секретным оружием.
Ратибор молча провожал их взглядом, крепко, защищающим жестом прижимая к себе всхлипывающего Изяслава. Факелы на стенах детинца разгорались всё ярче, борясь с ночной темнотой. Подошедший сзади старый волхв Берлогов положил свою тяжёлую, пахнущую костровым дымом ладонь на плечо юного князя и тихо, таинственно прошептал:
- Не кручинься, княжич... Духи лесные мне только что на ухо нашептали: великий Рарог и грозный Перун не оставят наш род в обиде. Дадут они удачу пушкарям твоим, и новые огнеруницы Федьки сотворят великое чудо на заставе. Всё будет добре, Ратибор. Корни выстоят.
Молодой Бурелом ничего не ответил, но пальцы его крепче сжали эфес княжеского меча. Великая битва за Залесье начиналась прямо сейчас, в лесных дебрях Севера.
Пока Ярославна и её отряд идут на помощь против Чернолесья, давайте вернёмся назад, на Кенугардский шлях, вечером одиннадцатого червеня, когда рыцарь Чурила Плёнков представился.
Молодой хорунжий великого дома Чернокрылов, горделиво гарцуя на вороном как смоль коне, плавно опустил холёную руку на эфес украшенной бирюзой сабли и высокомерно улыбнулся:
- Я хорунжий великого дома Чернокрылов, рыцарь Чурила Плёнков! Приветствую вас на шляхе, правители Тартарии.
Первые реакции героев на появление этого блестящего всадника разделили лагерь в одно мгновение.
Князь Данило Дир подозрительно прищурился, торопливо пряча свой дорогой кенугардский меч в ножны.
Появление регулярных Крылатых Гусар Вавеля так глубоко на востоке славянских земель пугало его куда больше, чем наглый заслон Стефана Смиглого.
Радомир Бурелом лишь сдержанно кивнул, не выпуская из рук своего тяжёлого фамильного меча. Он пристально оценивал силу чужого отряда, понимая, что интриги Междуморья только что спасли им жизни, но верить чужаку на слово не спешил.
Воевода Огнеслав угрюмо хмурился из-за забрала шлема, его пальцы до белизны суставов сжимали шипастую булаву. Для старого рынды любой заморский шляхтич оставался злейшим врагом.
Юная Ольга, тяжело дыша после своего первого ранения врага, заворожённо смотрела на блестящие латы Чурилы и звериную шкуру на его плече. В её глазах, ослеплённых романтическими хрониками, этот рыцарь казался ожившим авантюристом той далёкой, былинной эпохи великого Антея, о которой она грезила в Китеж-Граде.
Не успели князья ответить на приветствие, как Чурила Плёнков резко развернул коня к пленным панцирным казакам Вавельского воеводства. Около двух десятков уцелевших людей Смиглого сидели на коленях, связанные верёвками. Радомир хотел было допросить их, чтобы узнать, кто отдал приказ перекрыть тракт, но у хорунжего были свои планы.
- Казнить изменников! - ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовал Чурила, небрежно взмахнув перчаткой. - Хлопы Ягеллонов не достойны дышать воздухом Междуморья.
Гусары Чернокрылова сорвались с мест. Жестокая, безжалостная расправа свершилась в считанные мгновения, прямо на глазах у потрясённой Ольги. Гусарские сабли со свистом взрезали сумерки. Пленным казакам хладнокровно рубили головы и пронзали грудь пиками, не дав им сказать ни единого слова, полностью лишая Радомира возможности допросить выживших. Кровь ручьями хлынула на пыльную траву Кенугардского шляха.
Огнеслав яростно шагнул к Радомиру, хватая князя за наплечник, и глухо, сквозь зубы зарычал:
- Княже! Зри, что творит этот павлин! Это же варварство чистой воды... И странно всё это, поспешно! Заткнул рты своим же людям, не дал допросить. Что-то тут не то, Радомир. Не верю я этому хищнику.
Но Данило Дир, судорожно утирая пот с лица, заступился за хорунжего, укоризненно взглянув на воеводу Залесья:
- Перестань ворчать, Огнеслав! О боги, да он же нас спас! Если бы не его гусары, мы бы все сейчас лежали под копытами коней Смиглого!
- Да, дядька Огнеслав, - бледнея от вида свежей крови, но восхищённо глядя на Чурилу, тихо добавила Ольга. - Он поступил жёстко, но справедливо. Он - истинный рыцарь лехов, благородный воин, защитивший беззащитных!
Лехи - правящее, доминирующее шляхетское племя Междуморья - всегда славились в Кенугарде своей безумной отвагой и жестокостью к врагам, и Данило с Ольгой видели в хорунжем лишь спасителя.
Пока у телег разгорались споры, старшие сотники авангарда закончили подсчёт потерь после этой вечерней сечи.
Дружина Радомира благодаря слаженному удару щитами потеряла всего четырёх витязей убитыми, ещё двенадцать получили рубленые ранения, но остались в строю.
Отряд Данилы Дира из-за трусости ландскнехтов, застрявших в тылу, понёс больший урон: казаки Смиглого успели выкосить мушкетами ещё восемь мидгардских аркебузиров, и пятеро наёмников были тяжело ранены.
Воины Чурилы Плёнкова, ударив в тыл беззащитным казакам, потеряли всего двух всадников убитыми при штурме телег.
На Кенугардский шлях окончательно опустилась душная летняя ночь. По приказу Чурилы Плёнкова его люди стащили все три десятка изувеченных тел казаков Вавельского воеводства в одну огромную кучу, обложили обломками разбитых телег и щедро залили дёгтем.
Вскоре над лесостепью взвился гигантский, ревущий костёр. Пламя пожирало мертвецов пана Стефана, выбрасывая в тёмное небо снопы искр, а едкий, жирный дым от сожжения трупов смешивался с удушливой сыростью Огненного Рарога. Чурила Плёнков неторопливо сошёл с коня и направился к костру, где Радомир и Данило уже приказали разбить походный шатёр.
Разбив лагерь прямо среди тлеющих обломков шляхетского заслона, воины принялись за привычную походную работу. Стоны раненых ландскнехтов глухо разносились в душной ночной темноте. Лекари споро обмывали рваные пулевые и сабельные раны колодезной водой, смазывали их целебными мазями и туго стягивали холщовыми бинтами. Коней, тяжело фыркающих после дневной сечи, отвели к наспех устроенному коновязу и напоили из походных бадей.
Тем временем у главного костра, чей багряный огонь растапливал липкую сырость месяца червеня, князь Радомир Бурелом и Данило Дир сели за гроссбух, чтобы провести строгий подсчёт уцелевших сил.
Разбив лагерь прямо среди тлеющих обломков шляхетского заслона, воины принялись за привычную походную работу. Стоны раненых ландскнехтов глухо разносились в душной ночной темноте. Лекари споро обмывали рваные пулевые и сабельные раны колодезной водой, смазывали их целебными мазями и туго стягивали холщовыми бинтами. Коней, тяжело фыркающих после дневной сечи, отвели к наспех устроенному коновязу и напоили из походных бадей.
- Так, - хмуро бросил Радомир, водя пальцем по пергаменту. - На выходе из ворот Китеж-Града, шестого червеня, под моим началом шла тысяча тяжёлых кованых витязей Старшей Дружины, триста отборных конных следопытов авангарда и две сотни личных богатырей Гвардии Рындинского Круга во главе с Огнеславом. Всего полторы тысячи отборных клинков Залесья.
Данило Дир, судорожно обмахиваясь шёлковым платком, тяжело вздохнул и придвинул к себе кафийские расчёты наёмников:
- Моих кенугардских конных гридней шло ровно пять сотен, друг Радомир. Плюс четыре сотни пеших ландскнехтов-аркебузиров в ярких камзолах да сотня тяжёлых латных рейтаров из Мидгардии. Итого от столицы Залесья под моим началом выступала ровно тысяча воинов.
Радомир Бурелом подкинул сухую ветку в пламя и зафиксировал новые, горькие цифры:
- За эти пять дней шлях знатно проредил наши ряды. В первой стычке с лесными лиходеями восьмого числа твои иноземцы, Данило, потеряли троих убитыми и двоих ранеными. А сегодня мушкетный залп казаков Смиглого унёс жизни ещё четверых моих витязей и восьми твоих аркебузиров, да пятеро наёмников получили тяжёлые раны.
Данило Дир, сглотнув, подвёл печальный итог:
- Выходит, до этой заставы живыми и боеспособными дошли тысяча четырестани девяносто sexть твоих залесцев и девятьсот восемьдесят два моих кенугардца с наёмниками. Семь тяжело раненных аркебузиров сейчас стонут в повозках обоза. Всего у нас осталось две тысячи четыреста семьдесят восемь воинов, способных держать сталь. Потери не смертельные, но тракт только начался, а впереди ещё четыре сотни вёрст.
Пока князья сводили воинскую математику, верховный воевода Огнеслав сидел на перевёрнутом обозном бочонке чуть поодаль. Его огромная шипастая булава лежала на коленях, а сам старый рында из-под сурово сдвинутых бровей подозрительно косился на хорунжего Чурилу Плёнкова. Молодой лех в это время небрежно сидел на расстеленной леопардовой шкуре, полируя до зеркального блеска латную рукавицу.
Не выдержав натянутого молчания, Огнеслав глухо, с издёвкой спросил, кивнув в сторону догорающего кургана из трупов:
- Слышь, рыцарь... А кто вообще такой этот одноглазый разбойник Стефан Смиглы? Откуда у обычного лиходея столько пороха и кованых казаков на нашей дороге?
Чурила неторопливо поднял глаза, хищно улыбнулся и, сделав долгий, неспешный глоток колодезной воды из своей серебряной походной фляги, ответил:
- Стефан Смиглы - не обычный разбойник, воевода. Он - мясник и верный палач дома Ягеллонов! Эти наглые магнаты давно уже сидят на шее у нашего Великого Сейма в Вавеле. Они сплели паутину интриг и силой присвоили себе все былые лавры и славу короля Яна Третьего Чернокрыла. Того самого, который, как вы прекрасно знаете, в лето девяносто пятое ОВТ за одну седмицу наголову разбил неповоротливые Вольные Полисы и сжёг их хвалёные Вагенбурги у Каменного Волока.
Гусар горделиво расправил орлиные перья за спиной, и в его голосе проступила шляхетская гордость:
- К слову, мой родной отец тогда лично воевал в славном составе коронных Крылатых Гусар поручика Станислава Грозного! Он шёл в первых рядах той лавины, что перемахивала через горящие купеческие телееги. А ныне Ягеллоны кричат на Сейме, будто это их панцирные казаки выиграли Семидневную войну! Они объявили Кенугардский шлях своей личной вотчиной, выгнали законных наместников Вавеля и грабят караваны, чтобы накопить золота для грядущего удара по дому Чернокрылов. Мои гусары выслеживали Смиглого от самой границы Лемберга, и то, что мы успели перерезать его тыл - воля предков.
Услышав этот пафосный рассказ, Огнеслав лишь недовольно фыркнул в усы и отвернулся, крепче сжав рукоять булавы. Старый воин не верил ни единому слову лощёного леха.
Напротив, Данило Дир и юная Ольга слушали Чурилу затаив дыхание. Княжна, подперев кулачком бледную щёку, заворожённо смотрела на молодого хорунжего, чьи рассказы о былых триумфах и шляхетской чести так сильно походили на её любимые старинные летописи. Данило же одобрительно кивал, радуясь, что узурпаторы Ягеллонов получили по заслугам от законных защитников Вавеля.
Один лишь Радомир Бурелом молча сидел у костра, подперев подбородок рукой и глядя на танцующие языки пламени. В его разуме, привыкшем к суровой таёжной мудрости, один за другим выстраивались тяжёлые вопросы.
'Уж больно гладко и красиво всё складывается в речах этого мальчишки, - мрачно размышлял залесский князь, провожая взглядом искры, улетающие в ночное небо Огненного Рарога. - Гусары Чернокрылова случайно выследили Смиглого именно в тот миг, когда его казаки зажали нас в тиски? Случайно вырезали всех пленных до единого, не дав мне допросить их и узнать истинную правду? Слишком много загадок и слишком вовремя этот рыцарь Чурила явил своё спасение. Что, если этот хищник в леопардовой шкуре ведёт свою, куда более опасную игру на имперском шляхе, а мы для него - лишь пешки в войне Вавельских магнатов? '
Князь перевёл тяжёлый взгляд на Чурилу, чувствуя, что эта удушливая ночь ещё далеко не окончена, а настоящие интриги Междуморья только начинают душить караван.
Чурила Плёнков неторопливо провёл пальцем по золочёной кайме своего нагрудника и хищно прищурился. Искры от костра летели в чернильное ночное небо Огненного Рарога, выхватывая из темноты зловещие силуэты Крылатых Гусар. За их спинами тихо шелестели орлиные перья.
- Мой отряд, - Чурила небрежно обвёл рукой стоящих в тени всадников, - а это две сотни отборных, преданных мне гусарских сабель, отныне к вашим услугам! Дальше вместе пойдём, правители Тартарии. Вот увидите, дорога до самого Кенугарда станет куда более безопасной. Тем паче, что недалеко к северу от шляха стоит наша богатая торговая слобода. Да, кстати, я ведь сам оттуда скачу. Там до сегодняшнего утра сидели трусливые шавки Ягеллонов, мнили себя хозяевами. Разумеется, я их всех убил.
Хорунжий на миг замолчал, и на его холёном, красивом лице проступила леденящая душу, сытая жестокость истинного леха:
- Одного из их офицеров я приказал распять на деревянном крестоциркуле Вселенской веры Архитектора, прямо у въезда в слободу. А с главного их тиуна мои ребята заживо содрали кожу и кинули его выть в придорожную канаву... Чтобы другие хлопы Ягеллонов знали своё место...
От этих слов по лагерю пронёсся глухой, испуганный ропот. Даже видавшие виды мидгардские ландскнехты Данилы Дира, сидевшие у соседних огней, невольно переглянулись и покрепче прижали к себе аркебузы.
Радомир Бурелом не шелохнулся. Его суровое лицо, иссечённое таёжными ветрами, превратилось в каменную маску. В серых глазах залесского князя зажёгся опасный, холодный огонёк - он слишком хорошо знал, что человек, способный с улыбкой рассказывать о содранной коже, никогда не станет верным союзником.
Данило Дир и вовсе смертельно побледнел. Кенугардский князь судорожно сглотнул, прижав шёлковый платок к губам, и испуганно отвёл взгляд от молодого хорунжего.
Верховный воевода Огнеслав, сидевший на бочонке, яростно прищурился. Старый рында с глухим стуком опустил свою шипастую булаву на землю и глухо, с утробным рыком процедил:
- Слышь, западник! Рот бы ты попридержал, а? Аппетит честным воинам у костра не порти! У нас в Залесье за такие художества лиходеев в болоте топят, а не хвастают ими перед девками.
Чурила лишь оглушительно и весело расхохотался, ничуть не смутившись. Он небрежно потянулся, выхватил из походной сумки кусок ржаной лепёшки, с хрустом откусил половину и, жуя, уставился на пламя:
- Да ладно тебе, старик! Это война. А на войне выживает тот, у кого клыки длиннее. К слову... - гусар картинно расправил плечи, и его зеркальная кираса звякнула о латную перевязь. - Я ведь за этот поход против мятежников ещё и почтенный титул получил. От самого Мидгардского ордена Великого Ока!
Огнеслав яростно фыркнул, подавшись вперёд всем своим богатырским телом:
- Ага... Знаем мы этот орден. Это те самые святоши в чёрных плащах, что Аркону священную недавно дотла сожгли? Древние капища Святовита порушили?
Чурила недовольно покачал головой, и его улыбка мгновенно растаяла, уступив место фанатичному, холодному блеску в глазах:
- Не сожгли, воевода... А справедливо наказали неверных за их упорство! Архитектор требует порядка.
С этими словами хорунжий с гордостью выпятил грудь, демонстрируя массивную серебряную бляху ордена, висевшую на тяжёлой цепи. Знак представлял собой большой, изогнутый крестоциркуль Вселенской веры Архитектора, искусно выполненный в виде раскрытого купеческого циркуля. Огнеслав, косясь на этот знак, невольно поёжился. Он тихо толкнул Радомира локтем в бок и прошептал так, чтобы лех не услышал:
- Жуткий символ, княже... Словно две пики скрестили и кусок топора снизу приварили для удобной рубки человеческих голов. Не от богов этот крест, ох не от богов...
Чурила Плёнков, заметив их шепоток, презрительно фыркнул, поднимаясь на ноги:
- Тоже мне... лесные дикари. Ничего вы в истинном величии Запада не смыслите. Пойду проверю дозоры.
Хорунжий круто повернулся, шурша леопардовой шкурой, и высокомерным шагом отошёл к противоположному краю лагеря, где его офицеры уже выстраивали гусарские хоругви на ночлег.
Едва его фигура растворилась в пороховом дыму, юная Ольга, чьи щёки горели румянцем, укоризненно повернулась к воеводе:
- Ну ты чего, дядька Огнеслав? Зачем ты так с ним? Он же спас нас, защитил от верной смерти на заставе! Он благородный рыцарь, а ты его дикарём выставляешь.
Огнеслав сердито сплюнул в костёр:
- Не верю я ему, княжна! Гладко стелет, да жёстко спать будет. Запомни мои слова: тот, кто без содрогания с живого человека кожу дерёт, завтра и нам горло перережет за кафийский солид.
Радомир Бурелом резко поднял руку, прерывая спор:
- Стоп! Не ссориться в лагере. Огнеслав, следи за языком. Ольга - ступай к повозкам, отдохни перед рассветом.
Когда дочь нехотя отошла под защиту рынд, Радомир повернулся к притихшему кенугардскому князю. Залесский правитель наклонился ближе к огню, и его голос прозвучал зловеще:
- Данило... Скажи мне честно, а что конкретно ты знаешь про этого Чурилу? Кто он такой? Откуда у молодого хорунжего две сотни регулярных гусар в нашем тылу?
Данило Дир растерянно почесал затылок, его пухлые пальцы мелко дрожали, перебирая золотую цепь на шее:
- Да ничего я про него не знаю, Радомир... Истинно говорю - Архитектором клянусь! Про отца его, старого коронного рыцаря Плёнкова, я в кенугардских хрониках Семидневной войны слышал, знатный был рубака. А вот про него самого - ведать не ведаю. Я совсем не знаю это новое, молодое и бешеное поколение Междуморья. Они выросли на порохе, интригах и золоте Сейма. Кто знает, что у этого мальчишки на уме и чьи приказы он исполняет на нашем шляхе...
Данило замолчал, испуганно глядя на догорающий курган из тел казаков, а Радомир Бурелом почувствовал, как ночная прохлада приносит с запада запах новой, куда более страшной смуты...
Глухая ночь окончательно окутала Кенугардский шлях. Удушливое марево Огненного Рарога, смешанное с едким, жирным дымом от догорающего кургана из тел казаков, плотно висело над разорённой заставой.
Юная Ольга, утомлённая первыми ужасами большой смуты, уже ушла спать под защиту верных рынд в глубину обоза. У походного костра, багровые языки которого бросали хищные тени на брёвна Вагенбурга, остались двое славянских правителей. В этот миг хорунжий Чурила Плёнков неторопливо вернулся с обхода своих дозорных постов. Его латы тускло поблёскивали в темноте, а леопардовая шкура слегка шуршала при каждом шаге.
Он подошёл к огню, окинул проницательным, холодным взглядом Огнеслава, Радомира и Данилу и заговорил, плавно опуская руку на эфес сабли:
- Как вы прекрасно знаете, господа, ныне идёт кровавая смута внутри самого Междуморья. Наш Сейм расколот, а Конфедерация трещит по швам.
Чурила сделал многозначительную паузу и принялся методично перечислять воеводства, взвешивая каждое слово, словно кафийский меняла солиды:
- Мятежные магнаты дома Ягеллонов прочно удерживают четыре богатейших центральных и южных региона. Их казачьи полки и вестготские наёмники полностью оккупировали Вавельское воеводство вместе со столицей после нашего позорного поражения в Битве при Гнезно. В их руках пахотный Люблин, степное Мазовецкое воеводство и холмистый Галич, непосредственно примыкающий к славянскому Червонному княжеству. Мой же государь, законный Король Ян Третий Чернокрыл, зажал мятежников в тиски с флангов. Мы удерживаем коронную цитадель Гнезно на западе, лесистое Подляшье и Поморское воеводство с портом Гдань-на-Выше, откуда я и пришёл. Да и на востоке, в Полоцком воеводстве, наш гарнизон намертво запер ворота каменного бастиона после тяжелейшей осенней осады. Страна разрезана надвое сталью.
Чурила замолчал.
Данило Дир испуганно закивал, судорожно утирая пот шёлковым платком, а Радомир Бурелом остался недвижим, словно высеченный из гранита таёжный идол. Лишь воевода Огнеслав яростно прищурился, сильнее сжав свою шипастую булаву.
Чурила Плёнков подкинул сухую ветку в пламя, заворожённо глядя на взметнувшиеся искры, и тихо продолжил:
- Мы могли бы помочь друг другу в этот лихой час...
Старый рында Огнеслав мгновенно напрягся всем своим богатырским телом, из-за забрала шлема послышалось глухое, опасное рычание.
Гусар, не обращая внимания на воеводу, перевёл хищный взор на кенугардского князя:
- Я готов присягнуть и оказать полную поддержку тебе, Данило, на грядущем съезде. Мои хоругви признают тебя как будущего законного вождя всей Тартарии. Взамен же я хочу лишь малого - славянской помощи в окончательном подавлении мятежа Ягеллонов...
Чурила замолчал, победоносно вскинув подбородок.
Данило Дир от такой вести восторженно фыркнул, его холёное лицо расплылось в довольной, сытой улыбке, а пухлые пальцы судорожно затеребили золотую цепь:
- Мать сыра земля! Так это же просто великолепно, друг Радомир! Кенугардская Рада, спесивые бояре и другие князья Гардарики на съезде двадцать восьмого червеня увидят, что моё право на Стол поддерживают даже иноземные рыцари! Это даст мне сокрушительный, неоспоримый аргумент к легитимности! Вавельская сталь за моей спиной утихомирит любого смутьяна.
Радомир Бурелом медленно поднял голову, его серые глаза отразили багряный огонь костра. Голос залесского князя прозвучал зловеще спокойно:
- Гладко стелешь, лех... Очень гладко стелешь. Да только жёстко спать придётся.
Огнеслав не выдержал, резко вскочил со своего бочонка, и его громовой бас разорвал ночную тишину шляха:
- Княже! И ты, ослепший друг Данило! Да посмотрите же на него! Он же чистокровный манипулятор! Хищник Вавельский! Нашей кровью, нашими жизнями и костями залесских мужей он хочет себе Междуморье подчинить, чужой мятеж славянскими руками загребая!
Чурила Плёнков обиженно фыркнул, изящным жестом поправил леопардовую шкуру на плече и надул губы:
- Ой, Огнеслав! Ну зачем же так грубо и неотёсанно? Разве я заслужил такую хулу? Ведь я, если разобраться, такой же первородный славянин, как и вы все у этого костра! Наша кровь из одного истока пролита.
Старый воевода аж зубами застучал от такой наглой лжи. Он сделал шаг вперёд, нависая над лощёным хорунжим всей своей исполинской массой:
- Славянин, говоришь?! Из одного истока?! А почему тогда на тебе чужая, заморская одёжа, зеркальные латы вестготов?! Почему вера у тебя другая, чужеземная?! Преклоняешься перед своей Вселенской Дланью, заглядываешь в рот мидгардским епископам, молишься на Архитектора и этот их чёртов Крестоциркуль?!
Данило Дир молча, с глубоким испугом смотрел на разъярённого рынду, втайне думая: 'Ну и лесной дикарь... Одичал старик в своей тайге. Только бы не обидел нашего спасителя, а то гусары нас прямо здесь в камышах порешат'.
А Огнеслав, указуя железным перстом на серебряную бляху на груди Чурилы, со страшным презрением выплюнул:
- Славянин... Тьфу! Мидгардская подделка! Заморское чучело в перьях!
Чурила Плёнков мгновенно изменился в лице. Горделивая улыбка растаяла, уступив место ледяной, хищной шляхетской спеси, а взгляд стал колючим, как северный лёд. Он медленно поднялся во весь рост, ничуть не уступая витязю в гордости, и процедил сквозь зубы:
- Уважаемый старший рында... Я попрошу вас немедленно прекратить буйствовать и оставить свои дикие лесные замашки для китежских медведей. Поучите лучше историю, прежде чем лаять на коронного рыцаря. Давным-давно, ещё задолго до прихода Величественного Антея и основания Тартарии, всё наше Междуморья состояло из трёх великих славянских княжеств - Лехии, Полонии и Литвании! И предки наши верили точно так же, как и ваши: в грозного Перуна, Стужу Чернобога и четырёхликого Святовита...
Чурила сделал театральную паузу, давая словам осесть в умах правителей. Огнеслав яростно перебил его, шагнув ещё ближе:
- Это нам и без тебя, малец, отлично известно по свиткам! Да только за десять зим до Основания Тартарии вы, спесивые лехи, предали своих предвечных богов! Продали родную веру мидгардским проповедникам ради их алхимического пороха, поклонились Архитектору и приняли этот проклятый Крестоциркуль, коим теперь выжигаете наши капища!
Радомир Бурелом невольно вздрогнул в седле. За все долгие годы совместных походов и пограничных рубок залесский князь никогда не видел своего верного воеводу Огнеслава настолько разъярённым и злым. В его груди кипела вековая обида северных лесов на предавших корни южан и западников.
Чурила Плёнков ответил хладнокровно и хищно, в его голосе зазвучал металл вестготских пушек:
- То была необходимая, священная жертва во имя сохранения наших земель и великого прогресса Континента! Мы умылись этой кровью. Зато мы после этого наконец-то смогли железной волей объединиться в монолитную Конфедерацию Междуморья! Мы подняли с колен экономику, наполнили подвалы кафийскими солидами, создали лучшую конную армию мира - Крылатых Гусар! А затем...
Чурила мечтательно закрыл глаза, устремляя лицо к ночным звёздам Огненного Рарога:
- А затем мы распространили своё великое шляхетское влияние на суровые земли всей Остбалтии и заставили дрожать банкирские дома самой купеческой Готии... И Кенугардский шлях тоже будет нашим, хотите вы того или нет. Так что выбирайте, князья, с кем вы - с законным прогрессом Короны или с гниющим безумием Ягеллонов.
Костёр у заставы вспыхнул с новой силой, словно подтверждая, что мир осколков Тартарии прошёл точку возврата, и ночь одиннадцатого червеня вела героев прямо в эпицентр мировой войны.
Огнеслав сделал шаг вперёд, так что тень от его исполинской фигуры полностью накрыла хорунжего. Лицо старого рынды, освещённое багровыми всполохами угасающего костра, казалось высеченным из тёмного дерева.
- Ты говоришь, с кем мы? - глухо, с тяжёлой усмешкой переспросил воевода. - С гниющими Ягеллонами или твоими Чернокрылами? А почему ты, лощёный лех, молчишь о том, как вы упустили все свои владения в Остбалтии? Как богатая Готия навсегда от вас отвернулась и заперла южные моря на золотой казначейский замок? И отчего ты помалкиваешь, как ваш великий королевский Дом Корчинских вымер до единого человека от гнилого инцеста в своих белокаменных палатах? Что молчишь? Набрал в рот кафийских солидов?
Огнеслав уставился на Чурилу в упор, тяжело дыша через ноздри.
Молодой хорунжий Междуморья резко побледнел. В его глазах вспыхнуло яростное, безумное пламя, а пальцы так сильно сжали эфес сабли, что бирюза на рукояти зловеще звякнула о латную перчатку:
- Мы, по крайней мере, сами смогли объединиться! - жестоко, выплёвывая каждое слово, отчеканил Чурила Плёнков. - Сами, своей железной волей! Без всяких заморских захватчиков, что когда-то пришли к вам из-за Великого Клыка или выползли из-за диких Тартарских гор!
Огнеслав лишь презрительно сплюнул в огонь, ничуть не убоявшись шляхетской спеси:
- Великий Антей, когда пришёл, не навязывал нам чужую, выдуманную веру! Да, его мечи навели порядок на Континенте, но мы сохранили свою предвечную речь, своих кровных богов и всё своё, родное! А вы продались за порцию пороха!
Реакция Чурилы была страшной: он замер, превратившись в ледяную статую, готовую в любую секунду сорваться в сабельную атаку. Данило Дир испуганно вжал голову в плечи, переводя шальной взгляд с воеводы на гусара. Один лишь Радомир Бурелом молча наблюдал за этой ментальной дуэлью. Залесский князь не проронил ни слова, но его правая ладонь по-прежнему спокойно лежала на эфесе фамильного меча, готовая сломать любую шляхетскую сталь.
Натянутую струну разговора внезапно оборвал Данило. Кенугардский князь судорожно поднялся, оправляя измятый шёлковый кафтан:
- Всё, полно вам! О боги предвечные, у меня голова кругом идёт от ваших исторических споров. Я смертно устал после этой дневной резни и мушкетных залпов. Ухожу в шатёр спать!
Кенугардский правитель поспешно скрылся в ночной темноте, стремясь оказаться подальше от тяжёлого взгляда Огнеслава. Радомир Бурелом медленно поднялся следом за другом:
- Я тоже пойду, - глухо произнёс залесский князь, бросив короткий взгляд на воеводу. - Надо проверить раненых витязей Старшей Дружины и выставить свежие караулы авангарда. Ночь на шляхе долгая.
Князь размеренным шагом ушёл вглубь лагеря, оставив Огнеслава и Чурилу Плёнкова один на один у догорающих углей.
Хорунжий дома Чернокрылов медленно расправил плечи, шурша леопардовой шкурой. Он подошёл к старому рынде почти вплотную, и в его глазах проступила зловещая, тихая угроза:
- Зря ты так, старик... Ой, зря ты лаешь на коронных гусар. Или тебе по нраву то, что ты видел за эти дни на имперском тракте? Убитый, обглоданный лесостепными воронами корчмарь без глаз, который гниёт у пепелища... Трупы изувеченных, сожжённых дотла безвинных хлопов и беженцев, от которых разит тухлой мертвечиной на весь шлях? Этого ты хочешь для своего Залесья? Покумекай над этим на досуге, брат-славянин!
Чурила хищно оскалился, круто развернулся и стремительным шагом ушёл во тьму, к палаткам своих офицеров.
Огнеслав в ярости потряс шипастой булавой вслед уходящему леху и оглушительно крикнул в темноту:
- Буреломы не гнутся!!!
Тяжело дыша, старый рында гневно опустился обратно на деревянный обозный бочонок. Запустив пальцы в седую бороду, он мрачно уставился на тлеющие угли, пережёвывая обиду: 'Тоже мне, выискался учитель! Лех поганый, павлин в орлиных перьях! Ишь... грозить он мне вздумал своими Крестоциркулями... '
И тут воеводу словно громом поразило. Мысли Огнеслава, крутившиеся вокруг последних слов гусара, внезапно натолкнули его на страшную нестыковку. Старый воин резко замер, его глаза округлились от шока.
'Стоп... - Огнеслава бросило в холодный пот. - А откуда он... Откуда он узнал про убитого, ослеплённого корчмаря? Откуда он ведает про жуткую гору изувеченных и сожжённых трупов на солнцепёке? Ладно бы он просто сказал размыто про разбой, про нестабильность шляха, про банды Смиглого... Но он ведь описал всё до мельчайших деталей! Словно сам стоял там, у пепелища, и лично зрил этих мертвецов... будто был там! '
Огнеслав застыл, поражённый молнией страшной догадки. Неужто...
Он медленно, с хрустом повернул голову в сторону лагеря Крылатых Гусар Чурилы. В ночной темноте, под багряными отблесками костров, орлиные крылья за спинами заморских рыцарей теперь казались огромными крыльями чёрных воронов.
Свод уложений дьяка Федьки: О рындинском чине и иерархии гвардии детинца
'Аз, многогрешный дьяк Федька, верховный писарь Пушкарского приказа и управитель личных свитков Китеж-Градского детинца, по велению молодого княжича Ратибора сию справу учинил. Дабы в отсутствие великого князя Радомира Бурелома всяк боярин, сотник и служивый человек чётко ведал, кто суть рынды Залесья, какова их стальная иерархия и почему их белые кафтаны страшатся враги пуще навий лесных'.
КТО ТАКИЕ РЫНДЫ? Рынды - это личная гвардия, почётный караул и живой стальной щит Великого князя Залесья. В этот чин невозможно попасть за золото Кафии или по протекции кенугардских бояр. Рындой становится лишь тот витязь Старшей Дружины, кто делом доказал абсолютную верность корням, пролил кровь за Буреломов и прошёл тайный обряд инициации у волхвов старца Берлогова на заговорённой стали.
Численность корпуса: Рындинский Круг всегда невелик и строго ограничен - всего 500 отборных богатырей на всё Залесье.
Главная клятва: 'Быть тенью князя в мире живых, быть его мечом в чертогах Нави'. Рында обязан закрыть князя своим телом от любой пули, стрелы или яда. Ежели князь погибает в бою, а рынды выживают, они предаются позору и вечному изгнанию в Дикое Поле.
СТРУКТУРА И ИЕРАРХИЯ РЫНДИНСКОГО КРУГА
Рындинский корпус имеет жёсткую, нерушимую иерархию, разделённую на три канонических ступени:
1. Верховный Воевода Рындинского Круга (Огнеслав) - глава гвардии, правая рука и первый советник Великого князя.
Статус: Ему подчиняются все пятьсот гвардейцев. Он единственный, кто имеет право сидеть в присутствии князя на Боярской Думе в доспехах и с оружием.
Знаки власти: Огромная, окованная заговорённым болотным железом шипастая булава и плащ цвета тёмной хвои с золотой каймой сломанного дуба.
Нынешний владыка: Воевода Огнеслав (сын оруженосца Огнеяра). Настоящий былинный богатырь, побратим Радомира.
2. Старшие Рынды (Знаменосцы и Охранители) - 12 мужей. Олицетворяют 12 волостей Залесья и 12 месяцев Космического Круга.
Обязанности: Несут личную стражу у покоев князя, оберегают княжескую семью (Ярославну, Ольгу, Ратибора, Изяслава). Во время походов именно Старшие рынды держат фамильный хвойный стяг Буреломов и оберегают родовые реликвии (вроде дедовского меча Святослава Бурелома и реликвий Духобора Второго).
В походе 111 года ОВТ: Радомир забрал с собой на Кенугардский шлях шесть Старших рынд во главе с Огнеславом. Из оставшихся шести Старших рынд двое ушли на северный рубеж охранять княгиню Ярославну в Чернолесой волости, а четверо остались в Китеж-Граде оберегать Стол и юного Ратибора.
3. Младшие Рынды (Оруженосцы и Гридни Круга) - 488 мужей. Молодые, но уже проявившие себя в лесных стычках витязи Старшей Дружины.
Обязанности: Составляют конный конвой князя в поездках, служат вестовыми офицерами, коим Радомир доверяет командование полками лесного ополчения в критический час. В мирные дни стоят на часах у ворот детинца во время княжеских съездов и судов.
В походе 111 года ОВТ: из четырёхсот восьмидесяти восьми Младших рынд Радомир забрал с собой на Кенугардский шлях сто девяносто три кованых богатыря под началом Огнеслава (дабы вместе со Старшими рындами и воеводой составить пеший заслон в две сотни клинков). Остальные двести девяносто пять Младших рынд оставлены в Залесье для усиления гарнизонов.
Исторический пример: В 50 году ОВТ в Битве при Червонных бродах отец Огнеслава - Огнеяр - был как раз таким двадцатилетним Младшим рындой-оруженосцем в Залесском полку Духобора, коим командовал дед Святослав Бурелом.
ДОСПЕХИ, ОРУЖИЕ И ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ - Рынды Залесья выглядят монументально и пугающе для любого заморского ландскнехта.
Облачение: В отличие от пёстрых шёлковых нарядов Кенугарда, рынды одеты в белоснежные кафтаны из плотного сукна, поверх которых надеваются тяжёлые кованые полулаты или заговорённые чешуйчатые кирасы. На груди сталью выбит знак рода - расколотый молнией дуб, ломающий чужеземный меч.
Оружие: В карауле стоят парами, держа в руках длинные, широкие серебрёные секиры-бердыши. В бою же используют тяжёлые полуторные мечи и массивные засапожные ножи.
Магическая защита: каждый рында носит на шее серебряный амулет - волчий клык или медвежью лапу, заговорённую старцем Берлоговым на защиту от едкого порохового дыма и алхимического морока Юга. На бранном поле они способны впадать в состояние лесного исступления, не чувствуя боли от стрел и мелких казачьих пуль.
Распределительный устав гвардии на текущее время (14 червеня 111 года ОВТ) -
Понеже великий князь Радомир Бурелом уходил на Великий съезд, он разделил корпус своих гвардейцев: с Радомиром по Кенугардскому шляху ушло ровно двести рынд (включая воеводу Огнеслава и шесть Старших рынд). Прямо сейчас они пешим строем оберегают повозки, покой князя и юной Ольги в дальних землях.
В стольном Китеж-Граде осталось триста рынд (включая четырёх Старших рынд). Они охраняют терем, сидели на Военном Вече вокруг юного Ратибора и готовы костьми лечь на медных стенах детинца.
Особая припись дьяка Федьки: сего дня, четырнадцатого червеня, двое Старших рынд вызвались ехать вместе с княгиней Ярославной на север к Чернолесой заставе, дабы везти её хвойный стяг и хранить её жизнь от хладников и волколаков Сумрачного Ворона.
Руку свою приложил: верховный дьяк Пушкарского приказа и писарь детинца Китеж-Града, Федька.
(В лето 111 от Основания Великой Тартарии, в четырнадцатый день месяца червеня)
МЕСТО ЛИЧНОЙ ПЕЧАТИ КНЯЖЕСКОГО ДЬЯКА КИТЕЖ-ГРАДА:
На сургучном зелёном оттиске - старинное писчее перо, перекрещённое с заговорённым охотничьим ножом, окружённое рунами Залесского детинца. Печать скреплена льняной бечевой.
Документ Коронной Канцелярии Великого Сейма в Вавеле: Общее описание Конфедерации Междуморья (Лехии, Полонии и Литвании)
'Из официальных свитков Государственного Архива, составленных рукою Великого Канцлера, графа Яна Выговского. Сия справа учинена для ведения Коронного Совета и послов заморских, дабы всяк ведал величие, границы, устройство, флот и нерушимую силу шляхетской республики лехов, каковой она пребывает в своём каноничном и благословенном Архитектором виде'.
1. ГЕОГРАФИЯ, РАЗМЕР И ГРАНИЦЫ
Конфедерация Междуморья - обширнейшее и монолитное государство Запада, раскинувшееся на бескрайних равнинах, болотистых низинах и песчаных перешейках Континента. Величина шляхетских земель столь велика, что конный гусарский полк скачет от западных застав до восточных рубежей ровно четыре седмицы.
Нерушимые границы Междуморья очерчены самой природой и заговорами предков:
* На севере: Сухопутный рубеж Конфедерации проходит строго вдоль южной границы Вольных Полисов Ютландии, преграждая шляхтичам прямой выход на полуостров. Далее к северо-востоку земли выходят к холодному Феноскандийскому заливу и устью Быстрицы.
* На северо-западе: Конфедерация напрямую граничит со спорным, независимым Остбалтским регионом (Остбалтия). Прямо у этих рубежей, среди туманов Остбалтского моря, Междуморье удерживает за собой несколько стратегических северных владений, кои шляхетские хоругви возвели из камня в непосредственной близости от богатого вольного города Кроно-Леца.
* На юге: Граница пролегает по Червонному морю и каменистым предгорьям, за которыми лежит независимая республика Готия (владения богатых банкирских домов Кафии).
* На западе: Конфедерация граничит с землями Вольных Полисов Ютландии. За ними, через проливы Остбалтского моря, западнее шляхетских рубежей, лежат туманные берега независимого королевства Мидгардии со столицей в великом замке-кузнице Архангелионе. При этом Мидгардия также владеет крупными городами-крепостями на северо-западе, непосредственно у границ Ютландии и земель Междуморья.
* На востоке: Граница Междуморья намертво заперта великими, топкими болотами Полесья и Чернолесьем Кар-Карока, за которыми лежат дикие таёжные уделы Гардарики и Кенугардский шлях.
* На юго-востоке: Земли Галицкого воеводства образуют чёткую, укреплённую границу, непосредственно примыкающую к славянскому Червонному княжеству.
Столица государства: Величественный белокаменный замок Вавель, стоящий на высоких кручах в среднем течении реки Быстрицы. Вавель - сердце шляхетской вольности, место заседаний Великого Сейма и средоточие коронной казны.
2. НАСЕЛЕНИЕ И КРУПНЕЙШИЕ ГОРОДА
Общее население Конфедерации: Около 1 200 000 душ. Основную массу составляют шляхтичи, панцирные воины, городские ремесленники, купцы и зависимые хлопы-земледельцы исторических земель Лехии, Полонии и Литвании.
Крупнейшие города Конфедерации:
* Вавель - столица Конфедерации и центральный торговый узел у реки Быстрицы. Белокаменный мегаполис, защищённый кольцом цитаделей магнатов. Население - около 65 000 душ.
* Гнезно - западный бронированный оплот Конфедерации. Город знаменит своими латными плавильнями, кузнями и оружейными цехами. Население - около 30 000 душ.
* Гдань-на-Выше - великий северный приморский порт в устье Быстрицы. Главные коронные ворота для купеческих ладей Остбалтского моря. Население - около 35 000 душ.
3. ГЕРАЛЬДИКА И СИМВОЛЫ (Штандарт и герб)
* Коронный Герб Конфедерации: Коронованный двуглавый орёл дома Чернокрылов, сжимающий в правой лапе изогнутую шляхетскую саблю, а в левой - золотой свиток Хартии Вольностей.
* Великий Коронный Штандарт (Флаг): Тяжёлое прямоугольное полотнище королевского пурпура. В самом центре вышит белоснежный двуглавый орёл Чернокрылов. Флаг окаймлён золотой нитью и шёлковыми шнурами Вселенской веры Архитектора.
4. АДМИНИСТРАТИВНОЕ ДЕЛЕНИЕ
Конфедерация Междуморья имеет жёсткое административное устройство, разделённое ровно на 8 богатейших воеводств:
1. Вавельское воеводство - столичное, центральное деление, оплот коронных земель и кузниц.
2. Гнезненское воеводство - западный форпост, славный своими латными мастерскими и цитаделью Гнезно.
3. Поморское воеводство - северное приморское деление, контролирующее устье Быстрицы и богатый порт Гдань-на-Выше.
4. Люблинское воеводство - центральная житница, славящаяся своими бескрайними пахотными угодьями и зерновыми амбарами.
5. Мазовецкое воеводство - равнинный и степной южный регион, главное место разведения и выучки породистых гусарских коней.
6. Полоцкое воеводство - восточное лесистое деление, чей каменный бастион затыкает выход из славянского Полесья.
7. Подлясское воеводство - северо-восточный глухой регион, богатый строевым корабельным лесом и алхимическими промыслами.
8. Галицкое воеводство - холмистый юго-восточный рубеж, непосредственно примыкающий к славянскому Червонному княжеству.
*Особое примечание:* К северо-западу от Поморского воеводства лежит независимый, ничейный Остбалтский регион (Остбалтия), за пограничные владения на севере которого Конфедерация веками вела внешние рубки с Ютландией. Ныне там бушуют племена чуди и эстов, а у холодных вод Остбалтского моря чернеют обугленные брёвна и пепелище некогда священной Арконы, чьи древние храмы Святовита были год назад безжалостно сожжены дотла. Прямо на этих разорённых землях возвышается зловещая, высеченная из дикого сланца каменная цитадель Мариенбург - оплот рыцарей Мидгардского ордена Великого Ока, кои крестом и алхимическим свинцом насаждают волю Вселенской Длани в непосредственной близости от вольного купеческого города Кроно-Леца.
5. РЕЛИГИЯ И ДУХОВНЫЙ УКЛАД
Официальная государственная религия Конфедерации - Вселенская вера Архитектора Вселенной. Шляхта Междуморья окончательно отринула древних кровных богов за десять зим до Основания Тартарии, приняв крещение от мидгардских епископов. На смену капищам пришли белокаменные костёлы, а священным знаком веры стал Крестоциркуль - символ идеального порядка, геометрии и строгих законов, коим Архитектор измерил Континент. Высшую духовную власть осуществляет коронный примас, коий благословляет короля на правление по канонам Вселенской Длани.
6. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОРГАНЫ И ВЛАСТЬ
Форма правления Междуморья - Шляхетская республика (Ограниченная монархия).
* Его Величество Король (ныне - Ян III Чернокрыл) - верховный военный вождь, сердце рушения и хранитель Коронной печати. Полномочия монарха ограничены Хартией Вольностей.
* Великий Сейм в Вавеле - высший законодательный орган страны. В Сейм входят выборные магнаты и шляхта от всех 8 воеводств. Ни один закон, налог или объявление войны не могут быть утверждены без единогласного одобрения депутатов Сейма.
7. ЭКОНОМИКА, ВАЛЮТА И ФЛОТ
Конфедерация Междуморья - богатейшая торговая держава Запада. Основу её процветания составляет экспорт строевого леса, мазовецкого скота, люблинского зерна и сбор пошлин с торговых ладей, идущих по Быстрице из северных морей на юг.
Государственная валюта: Золотой шляхетский каролюс. Однако в крупных торговых сделках с Вольными Полисами и Югом коронные казначеи и магнаты ведут расчёты в чистых кафийских солидах, кои беспрепятственно принимаются на всех банкирских биржах Континента.
Коронный Флот: Поморское воеводство держит на верфях Гданя-на-Выше Коронную армаду - сорок тяжёлых трёхмачтовых боевых галеасов, оснащённых алхимическими пушками и медными таранами, кои намертво запирают Феноскандийский залив от ушкуйников и набегов купеческих каперов Остбалтского моря.
8. ВОЕННАЯ МОЩЬ (Каноничный устав до начала смуты)
В мирные дни и в час посполитого рушения (общего сбора шляхты) Конфедерация выставляет грозное регулярное войско численностью до 22 000 отборных клинков:
* Крылатые Гусары - 5 000 тяжёлых латников в архангелионской стали. Лучшая конница Континента, оснащённая длинными полыми пиками и орлиными крыльями, чей свист на скаку лишает вражеских коней и наёмников рассудка.
* Панцирные казаки - 7 000 манёвренных всадников в кольчугах и мушкетах. Быстрые гончие Сейма, идеальные для глубоких рейдов, обходов и засад.
* Пешие хоругви - 10 000 мужей регулярной коронной пехоты. Грозные мушкетёры и бердышники Сейма, обученные намертво запирать дороги окованными повозками-вагенбургами.
---
ОСОБАЯ ПРИПИСЬ КАНЦЛЕРА ЯНА ВЫГОВСКОГО О ТЕКУЩЕЙ СМУТЕ (Состояние сил на лето 111 года ОВТ):
Понеже Конфедерация Междуморья уже третий год исходит кровью во внутреннем раздоре, регулярные полки Сейма раскололись на две враждующие фракции, разделив территории и 22-тысячную армию Континента.
ФРАКЦИЯ ЛОЯЛИСТОВ КОРОНЫ (Дом Чернокрылов)
* Контролируемые регионы: 4 воеводства (Гнезненское, Поморское, Полоцкое, Подлясское).
* Наличные силы в строю: 11 000 клинков (3 000 Крылатых Гусар, 3 000 Панцирных казаков, 5 000 пехоты хоругвей). К ним примкнула вся Коронная армада галеасов в Гдане.
* Тактическая суть: Опираются на неприступные каменные цитадели Гнезно и Полоцка, удерживая за собой северные рубежи и выходы к Остбалтскому моря.
ФРАКЦИЯ МЯТЕЖНЫХ МАГНАТОВ (Дом Ягеллонов)
* Контролируемые регионы: 4 воеводства (Вавельское со столицей, Люблинское, Мазовецкое, Галицкое).
* Наличные силы в строю: 11 000 клинков (2 000 Крылатых Гусар, 4 000 Панцирных казаков, 5 000 пехоты регулярных хоругвей и привлечённых вестготских наёмников).
* Тактическая суть: Захватили центральные житницы, столицу Вавель и коронную казну.
---
Общие демографические и воинские потери за три года Гражданской смуты (без учёта заслонов на шляхе): по самым скромным подсчётам Коронного Ведомства, внутренний раскол шляхты унёс жизни более 14 000 коронных подданных и регулярных ратников с обеих сторон. Из них около 4 500 профессиональных воинов (гусар, казаков и коронных пехотинцев) пали в крупных баталиях, включая позорный прорыв королевских сил во время Битвы при Гнезно, где шляхетский авангард понёс тяжелейшие потери от пехотного каре и привлечённых мушкетов мятежников, но удержал саму цитадель. Остальные потери приходятся на сожжённые посады, разорённые Люблинские житницы и вырезанные мятежниками пограничные гарнизоны. Смута продолжается, страна разрезана надвое сталью.
Сие уложение в Коронной Книге Архива Вавеля запечатано.
Руку свою приложил: Великий Канцлер Коронной Канцелярии Сейма в Вавеле, граф Ян Выговский.
[ МЕСТО ВЕЛИКОЙ КОРОННОЙ ПЕЧАТИ: На сургучном багровом оттиске - двуглавый коронованный орёл дома Чернокрылов, перекрещённый с изогнутой шляхетской саблей, окаймлённый строгим Крестоциркулем Вселенской веры Архитектора. Печать скреплена кручёным золотым шнуром ]
Глава 6. Костяной Царь.
Ночная тайга дышала сыростью, прелым листом и давящим холодом. Конный отряд княгини Ярославны стремительно продвигался на север Залесья, прорубаясь сквозь сплошную стену вековых елей Чернолесой волости. Под копытами коней хлюпала болотная жижа, скрытая под ковром из тёмной хвои и сизого мха. Лошади, тяжело дыша, спотыкались на скользких вывернутых корнях, а колёса тридцати обозных повозок глухо надрывались в ухабах, наполненных застойной торфяной водой. Из лесных топей наползал липкий, рваный туман, окутывающий всадников белёсым саваном.
Во главе этой кавалькады, мерно покачиваясь в седле, ехала сама Ярославна. Поверх её дорожного белоснежного суконного кафтана была накинута кованая чешуйчатая полулата, тускло поблёскивавшая в слабом лунном свете. Лицо княгини оставалось бледным и собранным, а тонкие пальцы в кожаных перчатках крепко сжимали поводья верного вороного коня.
По бокам от неё, словно два несокрушимых гранитных утёса, двигались двое великанов - Старшие рынды-знаменосцы, выделенные Ратибором из оставшихся сил детинца. Одетые в тяжёлые, заговорённые старцем Берлоговым чешуйчатые кирасы, они бережно удерживали длинные древки фамильных хвойных стягов дома Буреломов, кои тихо шуршали на ветру сломанными золотыми дубами.
Сзади них, растянувшись узкой змеёй по просеке, двигалась сотня лёгких конных следопытов Передового полка под началом молодого сотника Микулы Меньшого. Замыкали конвой пятьдесят мастеров-стрелков Пушкарского приказа, коим верховный дьяк Федька доверил самое грозное техническое сокровище Китеж-Града - тридцать скорострельных многозарядных арбалетов и семьдесят новеньких, пахнущих свежей оружейной смазкой залесских огнеруниц.
Сотник Микула Меньшой, придержав коня, поравнялся с княгиней. Лицо молодого воина было сурово, а глаза непрестанно всматривались в чернеющую чащу.
- Тяжело идут повозки, государыня, - негромко промолвил Микула, кивнув назад, где в темноте скрипели обозные оси. - Болота в этих краях глубокие, а пушкарский припас весит знатно. Огнеруницы да свинец - ноша не для лесного бездорожья. Но к полудню пятнадцатого червеня, даст Перун, выйдем к Чернолесой заставе Твердислава. Мы вышли из Китеж-Града поздним вечером четырнадцатого числа, и конный марш до северного рубежа займёт у нас ровно половину суток. Кони выдержат, люди тоже.
Ярославна повернула к нему голову, её взгляд был строг:
- Нам нужно спешить, Микула. Твердислав послал отрока с набатом не из трусости. Если Чернолесая застава падёт, хладники и волколаки Сумрачного Ворона хлынут прямо в беззащитные Суходольские житницы. Внутренний раскол шляхты Междуморья развязал руки всей нечисти Севера. Нам предстоит страшный бой. Готов ли Передовой полк встать насмерть против лесных тварей?
Микула Меньшой коротко, зло усмехнулся и поправил на плече ремень походного самопала:
- Мои следопыты клинков не прячут, княгиня. Но лезть в лобовую сечу против дикой лавины волколаков в глухом лесу - дурость. У них шкура заговорённая, а числом они сомнут любого витязя. Против пули и стрелы они прут, пока лапы держат. Здесь иная задумка нужна, славянская тактика.
- О чём ты, сотник? - нахмурилась Ярославна.
- Шляхта на Западе хвалится своими окованными железными телегами-вагенбургами, за которыми их наёмники отсиживаются во время смуты, - пояснил Микула, увлечённо жестикулируя. - А мы сотворим своё, исконное, лесное оборонительное кольцо - гуляй-городище! Как только выйдем на расчищенную поляну перед детинцем заставы, мы немедленно выставим наши тридцать обозных повозок в глухой сомкнутый круг. Скрепим их тяжёлыми железными цепями, а пушкари прямо с телег выставят наружу частокол из бердышей и стволы семидесяти огнеруниц. Зверьё Сумрачного Ворона разобьётся об этот деревянный заслон. Огнеруницы выкосят первый ряд алхимическим свинцом, а скорострельные арбалеты добьют тех, кто посмеет сунуться на брёвна. Гуляй-городище удержит любую осаду, пока Радомир Бурелом не вернётся с южного шляха.
Ярославна внимательно выслушала сотника, и на её бледном лице впервые за ночь скользнула слабая, одобрительная улыбка:
- Лесная мудрость, Микула. Князь Святослав Бурелом всегда говорил, что сила Залесья - в умении превратить саму тайгу и дерево в неприступную крепость. Быть по-твоему. Как только завидим набатные костры Твердислава - рубите цепи и ставьте повозки в круг.
Отряд продолжал углубляться в глухую чащобу, продвигаясь всё дальше на север. Скрипели телеги, гружённые алхимическим порохом, стучали копыта, а впереди, за пеленой ночного тумана, их уже ждало окровавленное пепелище Чернолесой заставы.
К полудню пятнадцатого червеня вековые ели Чернолесой волости наконец расступились, открывая взору широкую, изрытую колеями поляну. На невысоком холме, окружённая глубоким рвом и частоколом из почерневших от сырости брёвен, стояла Чернолесая застава. Вид её после яростного ночного налёта с одиннадцатого на двенадцатое червеня был жутким. Смотровая набатная вышка лежала на земле грудой обугленных, наспех раскиданных брёвен, от которых всё ещё шёл едва заметный сизый дым. Крепостные ворота были густо утыканы обломками вражеских стрел с грубыми костяными наконечниками и иссечены глубокими следами когтей. Земля перед рвом была обильно полита потемневшей кровью и истоптана сотнями лап и тяжёлых сапог.
Как только конный отряд показался из чащи, над надвратной башней протяжно запел рог. Тяжёлые окованные створки нехотя поползли в стороны. Из тридцати двух уцелевших ратников гарнизона навстречу подошедшему подкреплению вышли лишь десять - остальные круглосуточно держали дозоры на уцелевших пряслах.
Во главе защитников заставы, тяжело опираясь на широкую серебрёную секиру, шёл сам воевода Твердислав. После безжалостной сечи с кинокефалами он выглядел изнурённым: левое плечо воина было туго стянуто окровавленным холщовым бинтом, а лицо через всю щеку пересекал свежий, наспех зашитый рваный шрам, из-за которого его суровый взгляд казался ещё более грозным.
Ярославна стремительно соскочила с коня и подошла к раненому воеводе. Микула Меньшой и старший офицер Пушкарского приказа следовали шагом позади неё.
Твердислав хрипло выдохнул, бережно прижимая раненую руку к груди, и опустил голову в глубоком поклоне:
- Княгиня! Сотник! Хвала богам, вы добрались... - Воевода тяжело закашлялся, но удержался на ногах. - За то время, что прошло после первого налёта, за эти два дня, тринадцатого и четырнадцатого червеня твари предприняли ещё две попытки, хвала Перуну обошлось без новых потерь, у нас лишь раненые. Атаковали десятками чудь и эсты, подстрекаемые алхимическим мороком Сумрачного Ворона, а из лесной чащобы их поддерживали огромные волколаки. Еле удержали ворота, государыня.
Ярославна сочувственно коснулась его здорового плеча:
- Ты сберёг рубеж, Твердислав. Залесье не забудет твоего подвига. Мы привезли пушкарский припас, огнеруницы и скорострельные арбалеты. Нам нужно немедленно обсудить оборону.
- Пройдёмте в боевой терем заставы, - глухо отозвался Твердислав, разворачиваясь к детинцу. - Здесь небезопасно, лазутчики чуди могут следить за нами из ветвей.
Они пересекли узкий двор, заваленный наспех обтёсанными брёвнами и бочками со смолой. Двое великанов - Старшие рынды-знаменосцы, бережно свернув хвойные стяги дома Буреломов, монолитными гранитными глыбами встали у входа в боевой терем, намертво перекрыв проход своими широкими бердышами. Ярославна, Микула Меньшой, старший офицер Пушкарского приказа и Твердислав перешагнули высокий порог и прошли внутрь тускло освещённой бревенчатой палаты, где на дубовом столе уже была раскинута старая, потёртая карта северных волостей.
Внутри боевого терема пахло сухим деревом, прогорклым салом от догорающих свечей и застарелой кровью. Твердислав тяжело опёрся ладонями о край дубового стола, хмуро глядя на развёрнутую карту северных рубежей, и поднял взгляд на прибывших.
- Излагайте ваш план обороны, - хрипло выдохнул воевода. - Стены заставы иссечены, треть прясел держится на честном слове. Твари не успокоятся.
Ярославна шагнула вперёд, её ладонь уверенно легла на карту:
- Мы применим тактику гуляй-городища, Твердислав. На поляне перед детинцем тридцать наших обозных повозок будут немедленно выставлены в сомкнутый, нерушимый круг и скреплены железными цепями. Это деревянное кольцо прикроет заставу с тыла и станет нашим главным заслоном.
Микула Меньшой согласно кивнул, поправив портупею:
- Мои сто следопытов Передового полка будут курировать тылы орудий и охранять пушкарей от засад. Мы займём позиции на пряслах и флангах, отсекая тварей стрелами, пока гуляй-городище держит лобовой удар.
Старший офицер Пушкарского приказа довольно ухмыльнулся, похлопав по кожаному подсумку со свинцовыми зарядами:
- Сделаем! Заодно наконец покажем этим тварям истинное техническое достижение Залесья. Семьдесят огнеруниц и тридцать скорострельных арбалетов устроят Чернолесью такую баню, какую эти леса отродясь не видели.
Вдруг тяжёлая дубовая дверь боевого терема с грохотом распахнулась. В палату, тяжело дыша и едва удерживая в дрожащих руках окровавленное копьё, ворвался один из ратников заставы:
- Тревога! - отчаянно выкрикнул дозорный, оборачиваясь к воеводе. - Идёт новая волна! Рать Чернолесья поднялась из топей!
Микула Меньшой мгновенно подобрался, его рука сама легла на рукоять клинка:
- Что по числу? Говори!
- Согласно донесениям наших передовых лучников, к поляне прут до пяти десятков обезумевших эстов и чуди, - задыхаясь, проговорил ратник. - Из чащи их поддерживает десяток лютых волколаков. Но это не всё... С ними идут два болотных василиска, сокрушающих брёвна своим ядом! А во главе этой нечисти шагает огромный великан-кинокефал в костяной маске пса, с под заговорённой окованной дубиной!
В тереме на мгновение воцарилась звенящая, ледяная тишина. Лицо Ярославны сделалось бледным, но взгляд остался твёрдым. Микула Меньшой яростно прищурился, а старший пушкарь крепче сжал кулаки.
Твердислав резко выпрямился, начисто забыв о боли в израненном плече. Он рывком перехватил свою тяжёлую серебрёную секиру и зычно, на весь терем, рявкнул:
- К бою!!!
Тридцать обозных повозок уже стояли сомкнутым нерушимым кольцом на холме перед детинцем, намертво стянутые тяжёлыми железными цепями. Сквозь узкие зазоры между дубовыми бортами этого свежевозведённого гуляй-городища княгиня Ярославна и сотник Микула Меньшой напряжённо всматривались в наползающую из Чернолесья темень.
Из глубины вековой чащи, оглашая лесостепь диким, гортанным воем, выкатывалась полыхающая злобой рать. Это были дикие лесные жители Остбалтии и Чернолесья - суровые остбалтские славяне и северные балты. Облик их внушал суеверный ужас: косматая, дикая орда, где среди загорелых бородатых бойцов бледными призраками мелькали лишённые пигмента белоснежные альбиносы с воспалёнными красными глазами. Одеты они были в грязные кафтаны и рваные лохмотья, напоминающие взъерошенные перья полярных воронов. На ногах хлюпали тяжёлые кованые сапоги, увязающие во мху. Головы одних всадников и пеших воинов венчали длинные, расшитые костяными иглами колпаки, другие же прятали лица за грубыми шлемами из дубовой коры или костяными личинами, вырезанными в форме вороньих черепов. Оружием дикарям служили тяжёлые сучковатые дубины, окованные палицы и длинные засапожные ножи.
Рядом с ними, стелясь по земле в бешеном галопе, бежали огромные серые волколаки, чьё утробное рычание заставляло коней обоза испуганно хрипеть. Следом за шерстяной лавиной из топей медленно выползали двое василисков - массивные, тёмно-зелёные чешуйчатые ящеры, сокрушающие брёвна и оставляющие за собой дымящийся след алхимического яда. Замыкал это шествие огромный, возвышающийся над лесом великан-кинокефал в маске пса, глухо ухающий и мерно поигрывающий своей шипастой дубиной.
- Держать прицел! Не суетись, пехота! - зычно скомандовал старший офицер Пушкарского приказа, вскидывая руку. - По ящерам и вожаку... Залп!
Начался бой. Семьдесят залесских огнеруниц рявкнули одновременно, содрогнув деревянные борта повозок. Бах!
Над поляной взметнулась ослепительная багровая вспышка, и едкий пороховой дым заволок гуляй-городище. Алхимический свинец насквозь прошил первые ряды атакующих. От высокой температуры порохового пламени часть эстов и чуди мгновенно воспламенилась, превращаясь в живые факелы. Следом за грохотом ружей яростно застрекотали тридцать скорострельных арбалетов - стальные струны запели, буквально нашинковывая наступающих лесных жителей острыми болтами. Дикари, истошно воя, падали на окровавленный мох десятками.
Один из мчащихся волколаков поймал грудью горячую пулю, загорелся на полном скаку и безумно побежал в сторону, катаясь по траве и поджигая вокруг себя сухие таёжные кусты. Сухостой вспыхнул в один миг, и ночной сумрак озарился яростным, ревущим пламенем.
Микула Меньшой перехватил огнеруницу, довольно сощурившись на разгорающееся зарево, и громко бросил Ярославне через плечо:
- Зато теперь их тварей видно! Лупи без пощады, пушкари!
Несколько обезумевших эстов и чуди сквозь пороховую гарь сумели прорваться к обозному кольцу. На фоне ревущего лесного пожара, едкого дыма и истошного воя раненых тварей завязалась яростная рукопашная схватка. Воевода Твердислав, глухо рыча от ярости, взмахнул своей широкой серебряной секирой и одним мощным ударом снёс голову долговязому альбиносу. Отрезанная голова в костяной личине покатилась по окровавленному мху, а следом сотник Микула Меньшой, вскинув огнеруницу, уложил точным выстрелом косматого эста, целившегося из-за телеги.
Затем из тумана, шипя и сокрушая деревянные спицы, между повозками протиснулся массивный тёмно-зелёный василиск. Огромный чешуйчатый ящер, источая удушливый смрад алхимического яда, нацелился прямо на княгиню Ярославну. Один из гвардейцев-рынд Залесья, заметив смертельную угрозу, отчаянно ринулся к ней на выручку, но мгновенно увяз в бою, отбиваясь бердышом от двоих наседавших остбалтов.
Ярославна не дрогнула. Коротким и плавным движением она выхватила из ножен заговорённый фамильный полуторный меч и с хлёстким, яростным свистом опустила сталь на чешуйчатую шею твари. Шмяк!
Тяжёлая голова василиска покатилась под колёса повозки, а массивное туловище ящера рухнуло на землю, конвульсивно дёргаясь и обливаясь тёмной, густой кровью. Ярославна тяжело дышала, заворожённо глядя на поверженного гада. В её глазах отражались багровые языки пламени. Она опустила взгляд на свои ладони, затем на сталь клинка и удивлённо замерла. Стоп... Она не окаменела. Никакого каменного оцепенения, о котором со страхом шептались заморские ландскнехты, не произошло.
- Это же обычные ящерицы-переростки! - звонко, на всю поляну закричала Ярославна, оборачиваясь к ратникам. - Ящеры Кар-Карока - обычные ядовитые переростки, от них не каменеют! Бейте тварей!
Услышав призыв княгини, воспрянувший рында, что спешил к ней на помощь, мощным круговым ударом секиры уложил двоих остбалтов и пробился к её заслону.
В этот же миг у правого фланга гуляй-городища раздался оглушительный треск брёвен. Чудовищный великан-кинокефал, утробно рыча, с размаху опустил свою окованную железом дубину и одним махом опрокинул пару связанных цепями повозок, ломая дубовые борта и рассыпая пушкарский припас. К крушащему оборону чудовищу, превозмогая боль в израненном плече, подскочил Твердислав. Старый воевода скрестил свою серебряную секиру с тяжёлым оружием кинокефала.
Бой был невероятно напряжённым. Великан превосходил славянского вождя ростом и силой, и пара хлёстких ударов дубины вскользь задели Твердислава, порвав кольчугу на бедре и заставив воеводу пошатнуться. Но старый гридень заставы стоически выдержал натиск. Поймав момент, когда кинокефал занёс дубину для финального удара, Твердислав резко подсел и сокрушительным обратным взмахом отсёк великану руку по самый локоть.
Огромная костяная дубина вместе с отрубленной конечностью рухнула в траву. Кинокефал, истошно воя от невыносимой боли, повалился навзничь на обагрённую землю. От сильного удара его страшная волкоподобная маска раскололась и с грохотом рухнула с лица. Под ней обнаружилось совершенно обычное, искажённое судорогой лицо заросшего бородатого мужика. Остбалтский великан, захлёбываясь кровью, прохрипел, глядя на занесённое над ним оружие:
- Постой... пощади...
Твердислав хмуро взглянул на поверженного врага, чья маска пса оказалась лишь лживым алхимическим пугалом Юга. Воевода безжалостно опустил секиру, обрывая хрип дикаря:
- Нам набатные вышки жечь нещадно, а тебе пощаду? Земля Залесья чужаков не милует.
Увидев гибель своего огромного вождя и сокрушение василисков, остатки рати Чернолесья дрогнули. Чудь и эсты в панике бросали палицы и начали беспорядочное отступление, уходя вглубь полыхающей чащобы. Сеча утихла. Над изрытой поляной повис тяжёлый удушливый запах пороха, горелого мяса и алхимической гари. Ратники, тяжело дыша и опираясь на оружие, принялись споро тушить тлеющие телеги и подсчитывать боевые потери с обеих сторон.
В течение часа после окончания сечи воины Передового полка Микулы Меньшого споро расчищали изрытую поляну перед детинцем. На багровом от пожарища мху залесцы методично сложили в ряд трупы поверженных врагов Чернолесья: тела тридцати убитых эстов и чуди, тушу одного обезглавленного тёмно-зелёного василиска, восемь убитых лютых волколаков и массивное тело остбалтского великана-кинокефала.
Потери защитников в этом третьем, генеральном штурме заставы оказались минимальными благодаря железному кольцу гуляй-городища. Отряд княгини Ярославны и пушкари потерь убитыми не понесли, отделавшись пятью ранеными стрелками. Из гарнизона же Твердислава, принявшего на себя удар на пряслах, погибли двое гридней, а четверо получили тяжёлые рубленые раны.
Вскоре в боевом тереме заставы, где сквозь щели в брёвнах тянуло горьким пороховым дымом, Твердислав шумно, жадно хлебнул колодезной воды из ковша и со стуком опустил его на дубовый стол.
- Так... Значит, великан-кинокефал - обычный человек в костяной пугающей личине... А василиски - просто ящеры-переростки из Кар-Карока, - хрипло промолвил воевода, утирая рукавом окровавленный шрам на щеке. - Чую я, государыня, что и этот зловещий Костяной Царь, коего все кличут колдуном, никакой не чернокнижник. По ходу, перед нами умный учёный муж, возможно - алхимик или дьяк бывалый, ведающий тайны заморского пороха и ядов, коими он туманит разум дикой чуди.
Ярославна твёрдо взглянула на воеводу, её пальцы крепко сжали эфес полуторного меча:
- Кем бы ни был этот лживый вождь Остбалтии, Твердислав, его алхимический морок больше не сработает. Мои ратники своими глазами видели, что твари Чернолесья послушно дохнут от залесского свинца и стали. Мы развеяли страх. Теперь застава простоит столько, сколько нужно.
Микула Меньшой, устало прислонившись спиной к бревенчатой стене палаты, нахмурился и подал голос:
- Так-то оно так, княгиня. Но у меня один вопрос в голове никак не укладывается: а зачем вообще этот Костяной Царь погнал чудь на наши рубежи? Ведь великий князь Духобор Второй, покойный отец Радомира, за двадцать зим до этого лета Огненного Рарога самолично заключил с вождями Чернолесья нерушимый уговор об обоюдном соблюдении границ удела. Почему лешаки вероломно нарушили клятву на крови предков?
Твердислав тяжело вздохнул, укладывая раненую руку на карту, и горько покачал головой:
- Не знаю я, Микула... Не ведаю, какая сила заставила дикарей забыть старый мирный договор с Духобором. Одно ясно: за спиной этих лесных жителей стоит чужая, хитрая воля, каковой выгодна резня на наших северных рубежах, пока Радомир Бурелом ушёл на Великий съезд в Кенугард. Подождём рассвета, а пока - держать ухо востро и охранять гуляй-городище.
Глухая, тяжёлая ночь с пятнадцатого на шестнадцатое червеня тянулась мучительно долго. Гарь от лесного пожарища смешивалась с болотными испарениями волости, оседая на суконных кафтанах ратников липкой, чёрной копотью. Воины Передового полка Микулы Меньшого мерно обходили заслон гуляй-городища, переговариваясь вполголоса и проверяя замки огнеруниц. Из тридцати обозных повозок, что вышли из Китеж-Града, в нерушимом строю осталось двадцать восемь - две телеги, разнесённые в щепки заговорённой дубиной великана-кинокефала, ратники пустили на дрова для костров и укрепление уцелевших прясел крепостного частокола. В дозорах шёпотом спорили о том, сколь силён алхимический порох Костяного Царя и сколько ещё ядовитых ящеров Кар-Карока таится в бескрайних топях Севера.
На рассвете шестнадцатого червеня, едва бледное солнце попыталось пробиться сквозь пелену дыма, тишину заставы разорвал отчаянный крик разведчиков Микулы:
- Тревога! Набат! Из леса выходит рать Чернолесья!
Ярославна, Твердислав, старшина пушкарей и двое великанов - Старшие рынды-знаменосцы - мгновенно заняли позиции у окованных цепями повозок, готовые отдать приказ к новому залпу. Пушкари уже раздували фитили, а следопыты Передового полка взводили тетивы многозарядных арбалетов, когда из туманной стены пралеса выстроился ровный, пугающе безмолвный строгий ряд.
Из чащи вышли пятнадцать хладников, закованных в тёмное гнилое железо, один массивный тёмно-зелёный василиск и двое лютых волколаков. Но вопреки ожиданиям защитников, нечисть не бросилась на штурм. Один из идущих впереди хладников, высоко подняв костяную пику, нёс на ней белоснежное шёлковое полотнище - стяг перемирия.
Ярославна, вглядываясь в блёклый туман, первая разгадала этот знак и звонко, на всю поляну, закричала:
- Не стрелять! Мечи и секиры опустить! Отставить залп!
Ратники заставы и следопыты Микулы Меньшого недоумённо переглянулись, но приказ княгини выполнили беспрекословно - сталь опустилась, стволы огнеруниц замерли. Воевода Твердислав хмуро сплюнул под ноги, сильнее сжав свою серебрёную секиру, а Микула напряжённо замер, всматриваясь в затихшую опушку.
Встав в нескольких метрах от обозных телег гуляй-городища, пятнадцать хладников замерли, вытянувшись в почётном, неподвижном карауле. И в этот миг из лесного полумрака величаво выкатился он.
Всадник ехал на огромном, вороном, бронированном коне, чья могучая морда была надёжно запрятана в глухой костяной вороний шлем с прорезями для пылающих глаз. Сам наездник, высокий и монументальный, был облачён в глухие, иссиня-чёрные латы с острыми заговорёнными шипами. За его спиной тяжело колыхался на утреннем ветру длинный багряный плащ, на котором золотой нитью был искусно вышит пикирующий ворон. Голову таинственного вождя венчал грозный вороний шлем в виде хищного, загнутого птичьего клюва, а на наплечниках скалились костяные личины, вырезанные в форме черепов огромных птиц.
Всадник остановился прямо посреди строя своих хладников, на мгновение окинул взглядом сомкнутые повозки славян и плавно спустился из седла. Гремя тяжёлыми латными сапогами с выгнутыми стальными мысами, он неторопливо двинулся вперёд по выжженной вчерашним пороховым огнём траве. Следом за ним, мерно покачивая массивной головой и лениво показывая раздвоенный язык, полз огромный чешуйчатый василиск, а по бокам, тихо рыча, шли двое преданных волколаков. Остальные полтора десятка мёртвых воинов продолжали стоять неподвижно, не шеломясь и выказывая своему господину беспрекословное почтение.
- Неужто сам Костяной Царь?.. - заворожённо, едва слышно прошептал Микула Меньшой, не сводя глаз с клювастого чёрного шлема.
Ярославна медленно опустила свой полуторный меч, но ладонь с эфеса не убрала, тихо ответив сотнику:
- Кем бы он ни был, Микула, он пришёл говорить, а не рубиться. Старый уговор Духовора Второго ещё имеет вес в этих топях.
Каждого из защитников заставы в эту секунду обожгла одна и та же тревожная, ледяная мысль. Если под маской огромного кинокефала вчера скрывался обычный остбалтский мужик, то какая безжалостная, изощрённая воля сотворила всю эту армию мертвецов, и чего этот чёрный алхимик Севера потребует от Залесья теперь, когда Радомир увёл Старшую Дружину далеко на юг Континента?
Костяной Царь подошёл почти вплотную к окованному кольцу обоза, остановившись ровно на расстоянии пяти шагов от передней повозки. Медленным, размеренным движением он поднял закованные в латы руки и снял свой грозный клювастый шлем.
Под чёрным железом обнаружилось худощавое, вытянутое лицо старика с длинным орлиным носом, аккуратной чёрной бородкой с проседью и ясными, глубокими, пугающе живыми глазами. На вид ему было около шестидесяти зим. Он обвёл внимательным, проницательным взглядом оцепеневших ратников и заговорил спокойным, но ледяным, пронизывающим до костей тоном:
- Гой еси, здравия вам, залесские ратники и рынды! И тебе, княгиня Ярославна! И тебе, воевода Твердислав!
Костяной Царь плавно, с достоинством опустил голову в длинном, старинном славянском поклоне. Острые шипы на его наплечниках зловеще звякнули в утренней тишине. Распрямившись, он продолжил:
- Я - владыка Чернолесья, Кар-Карок, прозванный в ваших краях Костяным Царём и Сумрачным Вороном, из древнего рода Чернолесских Воронов. Вчера до меня дошла весть о сём погибельном деле. О том, что мои воины и служивые звери вероломно нарушили рубеж и разорвали мирный договор, коий я самолично учинил ещё с великим князем Духобором Вторым за двадцать зим до этого лета. Я искренне опечален этой напрасной гибелью и ваших верных людей, и моих подданных тоже.
Костяной Царь замолчал, мерно опустив руки на рукоять своего тяжёлого клинка. Среди защитников заставы пронёсся глухой, испуганный шёпот. Ратники, ещё вчера рубившие костяные личины псов, потрясённо переглядывались. Перед ними стоял не безумный чернокнижник Юга и не восставший из могилы упырь, а величественный славянский правитель из пограничного рода.
Ярославна сделала шаг вперёд, крепче сжав пальцами деревянный борт повозки. Её голос, несмотря на волнение, прозвучал гордо и властно:
- Твои слова звучат веско, владыка Кар-Карок. Но пепелище нашей набатной вышки и тела моих убитых гридней говорят громче любых заверений. Как твоя рать оказалась на наших землях, если ты хранишь верность клятве, данной моему покойному свёкру?
Кар-Карок горько, едва заметно усмехнулся, покачав головой в вороньем шлеме:
- Прошу вразумить моё слово, княгиня. Если бы я действительно возжелал разорить Залесье и пойти на вас войной, то напал бы не жалкими десятками безумцев. Я обрушил бы на этот рубеж все свои три полных полка регулярных сил: пять сотен закованных в сталь хладников, сотни ядовитых василисков, стаи лютых волколаков и десяток огромных великанских кинокефалов, не считая тысячи ополченцев из эстов и чуди. Уж поверьте моему слову, от Чернолесой заставы не осталось бы даже щепок.
Твердислав, до этого не сводивший сурового взгляда с рук старика, осторожно наклонился к самому уху Ярославны и тихо, едва слышно пророкотал:
- Толкует-то он верно, государыня... С такими силами он бы нас в первую же ночь с брёвнами сожрал, никакое гуляй-городище пушкарей бы не спасло. Тут иная измена кроется.
Ярославна тяжело задумалась, не спуская глаз с ясных и глубоких очей Чернолесского Ворона.
Кар-Карок сделал небольшую паузу, переводя тяжёлый взгляд на чернеющую вдали стену пралеса, и заговорил вновь:
- Мой южный рубеж Чернолесья, коронный край, что как раз граничит с вашим северным рубежом, охраняет один из регулярных полков Воронов. В этом полку на заставе стоит ватага воеводы Арво Окаянного. Он бывалый ушкуйник, чей отец когда-то пришёл из приморских земель преданно служить моему древнему роду. Так вот, три недели назад мои ворожбиты-оглядатаи - преданные крылатые шпионы Чернолесья - приметили, как Арво на западных рубежах, у самой границы с Остбалтией, вёл тайные переговоры с западными латниками...
Кар-Карок резко умолк, неприязненно сощурив ясные глаза.
- Наверное, это были мидгардские псы из ордена Великого Ока! - яростно выкрикнул Твердислав, сжав израненной рукой древко секиры. - Мариенбург у них под боком, они спят и видят, как бы спалить наши житницы!
Владыка Чернолесья медленно покачал головой:
- Нет, воевода. Не эти мидгардские крестоносцы и не вестготские наёмники. Те западники говорили на славянском наречии, но рядились в чужеродные перья. Побрякушники Запада... Среди них ехали конники, закованные в зеркальные латы, а за их плечами на деревянных рамах крепились орлиные крылья.
Микула Меньшой потрясённо выдохнул, бесцеремонно перебив Чернолесского Ворона:
- Кажется, я понял... Каноничные всадники Великого Сейма в Вавеле. Это же конница из Междуморья!
При этих словах по рядам защитников заставы прокатился глухой, испуганный гул. Ярославна побелела пуще прежнего, а старшина пушкарей крепко выругался, инстинктивно проверяя замок на своей огнерунице.
Кар-Карок хмуро кивнул, подтверждая догадку сотника:
- Да, шляхта. Гусары, как кличут их заморские послы. Так вот, среди тех латников верховодил один молодой, но наглый пан, а подле него тенью следовал одноглазый бородатый воитель в потрёпанном кафтане. Они долго о чём-то держали ряд с моим ушкуйником. И сразу после этой тайной встречи у застав началась дикая движуха против славянских заслонов Залесья. Сам Арво Окаянный вчера тайно сбежал со своей сотней в глубь Остбалтии, бросив рубеж. Но мои верные слуги перерыли его личные вещи в боевом тереме и нашли вот это...
Костяной Царь вытянул закованную в сталь десницу и разжал пальцы. На его широкой ладони тускло блеснули тяжёлые кругляши шляхетской чеканки:
- Золотые монеты Междуморья. Коронные казначеи зовут их золотыми каролюсами. И у меня родилось страшное подозрение, государыня. Арво за шляхетское золото вознамерился стравить нас лбами и руками дикой чуди развязать вероломную войну. Насадить пожар прямо на фоне глубокого кризиса и затянувшегося безвластия в Кенугарде после кончины Гостомысла Мудрого, пока Рада исходит усобицами. Да ещё учитывая, что всего год назад рыцари Великого Ока выжгли священную Аркону, а в самом Междуморье третий год полыхает Гражданская смута Ягеллонов с Королём. А вы что думаете, княгиня и мужи Залесья? Кто за вашей спиной плетёт эту интригу?
Владыка Чернолесья замолчал, проницательно всматриваясь в лица защитников. Ярославна чувствовала, как в груди леденеет от страшной, внезапно открывшейся правды. Намерения неведомых шляхетских панов были очевидны - они тайно ударили Залесью в тыл, умышленно стравливая их с Чернолесьем мертвецов. Заговорщики явно метили в беззащитные Суходольские житницы, рассчитывая спалить рубежи, пока удел ослаблен исходом Старшей Дружины.
Микула Меньшой яростно стиснул зубы, осознав, что некие невидимые шляхетские кукловоды из Вавеля ведут чужую, изощрённую игру на границах. Старшина пушкарей лишь угрюмо сплюнул в прогоревшую траву, понимая, какая масштабная измена закрутилась на Севере.
Твердислав тяжело перевёл дыхание, утирая пот со шрама, и глухо обронил, глядя на Ярославну:
- Если оно так, государыня... То получается, весь этот набег на Чернолесую волость - грязный, подкупной подлог. Нас намертво повязали шляхетской кровью ради чужой усобицы.
Кар-Карок мрачно кивнул, соглашаясь со старым славянским воеводой:
- Да, это был подлог. Но кто именно за всем этим стоит и как провернул сию измену - это хороший вопрос.
Владыка Чернолесья заложил руки за спину, мерно прохаживаясь вдоль связанных повозками цепей, и продолжил:
- Я знаю, что вскоре должен созываться Великий съезд в Кенугарде. Вдоль границ моего Чернолесья всегда идут торговые обозы, караваны купцов и людские потоки. Ровно неделю назад здесь как раз проходил князь Рорик Нордид, державший путь из своего далёкого Ладожского удела, а рядом вовсю бурлит восстаниями непокорный Хольмгард. Отовсюду тянет гарью грядущих раздоров.
Затем Кар-Карок остановился, в упор посмотрев на защитников заставы, и криво ухмыльнулся:
- Насколько я успел заметить, в ходе вчерашней сечи вы сумели разузнать кое-какие мои тайны.
Ярославна твёрдо расправила плечи, открыто встретив ледяной взгляд старика:
- Да, владыка. Твои зловещие василиски - это обычные крупные ящеры-переростки, а чудовищные кинокефалы - обычные рослые богатыри.
Кар-Карок грустно прикрыл глаза, и на его худощавом лице отразилась глубокая, вековая усталость:
- Да, права ваша. Да, я не колдун и не могучий чернокнижник. Мой покойный отец, Хвойный Ворон, в годы моей юности отправлял меня далеко за море - учиться мудрости и тайным знаниям у киммерийских шаманов, алхимиков южной Готии и славянских ведунов Гардарики. Моё Чернолесье, вопреки всем россказням, отнюдь не обладает большими запасами ратных людей, железа и ресурсов, дабы в открытую противостоять натиску воинственного Запада. Именно поэтому я когда-то сотворил пугающий миф про непобедимую лесную нежить. Ведь мои грозные хладники - это самые обычные воины, из плоти и крови, точь-в-точь как ваши рынды!
Владыка Чернолесья сделал выразительный жест рукой, указывая на безмолвных латников за своей спиной:
- Просто они закованы в глухую, устрашающую броню, а их открытая кожа перед выходом на рубежи густо раскрашивается алхимическим фосфором, благодаря которому они зловеще светятся в ночном тумане и выглядят как восставшие мертвецы. И да, перед боем я самолично даю им особое зелье - отвар из сушёной белладонны и ядовитого мухомора. Оно дарует телу нечеловеческую силу, и воины напрочь перестают чувствовать боль от ран.
Кар-Карок резко обернулся и подозвал короткой командой одного из хладников своего почётного караула. Латник беспрекословно шагнул вперёд и плавным движением снял тяжёлый глухой шлем. Перед потрясёнными славянскими ратниками открылось совершенно обычное, обветренное лицо типичного светловолосого мужика из племени чуди.
По рядам защитников заставы прокатилась волна изумлённых вздохов. Стрелки Пушкарского приказа и уцелевшие гридни заставы заворожённо переглядывались, осознавая, какая колоссальная, изощрённая ложь годами оберегала границы пралеса.
Затем Кар-Карок слегка улыбнулся одними уголками губ под своей аккуратной чёрной бородкой:
- Мои свирепые волколаки - тоже обычные лесные волки Чернолесья. Наш род веками занимался разведением воронов, змей и верных псов. Мои лохматые псы - это лишь результат долгого скрещивания крупных волков Чернолесья и диких варгов Остбалтии. Перед набегом мы точно так же мажем их шкуры светящейся краской и алхимическим порошком.
Твердислав потрясённо выдохнул, бережно опуская секиру на траву, и восхищённо хлопнул себя здоровой ладонью по бедру:
- Мать сыра земля! Я так и думал! Вы, сударь, никакой не упырь, а великий учёный муж!
Кар-Карок чинно поклонился воеводе, и в его глазах блеснула искра горького признания:
- Сие благодарность вам за трезвый ум, воевода. Насчёт же моих василисков вы правы - это обычные ящеры пралеса. Они суть прямые потомки тех самых первых чешуйчатых исполинов, кои безраздельно владели топями в древнейшую эпоху, задолго до прихода великого завоевателя Антея. Сие было за пять сотен зим до того, как коронные дома и народы Запада начали вероломно отрекаться от родной веры предков и слепо веровать во Вселенскую веру Архитектора Вселенной, прославляя свой бездушный геометрический Крестоциркуль.
Владыка Чернолесья помрачнел, коснувшись набалдашника своего меча:
- Мой древний род ещё тогда, пять веков назад, ясно понял, что рано или поздно эта зловещая западная ересь докатится и до наших границ. И вот, год назад священная Аркона была безжалостно спалена мидгардским орденом... Сам Антей в годы своего великого похода не тронул мой пралес. Напротив, он строго приказал хранить девственные рубежи Чернолесья как естественный щит. Мой родной дед, правивший тогда в этих дебрях Хмурый Морог, лично подписал с Антеем нерушимый договор на крови.
Микула Меньшой потрясённо приоткрыл рот, едва не выронив походный самопал, и округлил глаза:
- Ваш дед... Он самолично застал живого Антея?!
Кар-Карок спокойно кивнул, устремив проницательный взгляд на молодого сотника:
- Да, сотник. Ведай, что мне ныне идёт уже седьмой десяток зим, мой отец Хвойный Ворон прожил на свете без малого восемьдесят лет, а дед Хмурый Морог ушёл за грань глубоким старцем. Посему хронологическая нить Семьи крепка, и мой дед действительно застал живым великого Антея при Основании Тартарии.
При этих словах в лагере гуляй-городища воцарилась гробовая тишина. Стрелки Пушкарского приказа и уцелевшие гридни заставы потрясённо переглядывались. Перед ними стоял не просто лесной владыка, а живой свидетель и нерушимый хранитель тех времён, когда славянские уделы Континента ещё не знали готских долгов, шляхетского раскола и кровавой Смуты Сейма.
Кар-Карок сделал небольшую паузу, оглядывая изрубленные телеги гуляй-городища, и заговорил вновь:
- Про моих кинокефалов хочу сказать отдельно, дабы не множить глупые страхи. Их у меня мало, всего десяток в регулярном строю числился. В первую ночную атаку на вашу набатную вышку вы убили одного, а во вчерашней сече у повозок воевода Твердислав уложил второго. Итого осталось восемь. Запомните: они не лесные псы и не людоеды, как болтают заморские ландскнехты. Кинокефалы набираются из самых рослых, сильных и высоких мужей Остбалтии, а также из беглых ушкуйников Гардарики. У некоторых из них с рождения есть дефекты природы - гигантизм, излишняя волосатость тела или глаза-альбиносы, пугающие обычных людей. Их тренируют с малых лет, воспитывая безжалостных бойцов, затем наносят священные руны на кожу и надевают костяные шлемы в виде голов псов и волков. Так в глазах суеверного Запада и рождаются лесные монстры.
Владыка Чернолесья замолчал, проницательно всматриваясь в лица защитников. Затем он плавно перехватил рукоять своего тяжёлого клинка и продолжил, понизив ледяной голос:
- Так что делать будем, люди Залесья? Я вам не враг, и моё Чернолесье веками служило верным щитом Гардарике. Наша родная вера предков одинакова, мы хороним мёртвых под одними курганами и чтим заветы Антея. Ищите истинных врагов на Западе, среди тех, кто платит шляхетским золотом за резню в наших домах.
Ярославна внимательно выслушала Чернолесского Ворона, чувствуя, как утихает бушевавший в груди страх перед неизведанным. Обман Кар-Карока был вынужденным - пралес защищался от Вселенского натиска всего Запада единственным доступным ему оружием: суеверным ужасом и алхимическими порошками. Княгиня обернулась к Твердиславу и Микуле, встретив их понимающие, суровые взгляды, а затем твёрдо посмотрела на старого владыку:
- Твоя правда веска, Кар-Карок. Нам нечего делить на этом окровавленном рубеже. Залесье принимает твоё мирное слово и не нарушит древний договор Духобора Второго. Мы не обнажим сталь против твоих людей, пока твоя рать хранит покой наших северных житниц. Но измену Арво Окаянного и шляхетских наглецов на наших землях мы не простим. Сотник Микула! Немедленно поднимай Передовой полк. Твоя сотня следопытов должна уйти в Остбалтию и выследить беглого ушкуйника, пока он не довёл каролюсы Междуморья до Мариенбурга. Мы должны узнать, кто именно из магнатов Сейма оплатил эту резню в тылу Радомира.
- Будь сделано, государыня! Добре! - звонко отозвался Микула Меньшой, лихо перекинув ремень самопала через плечо.
Кар-Карок благосклонно кивнул молодому сотнику и повернулся к княгине:
- Ваши люди могут идти напрямик через мой пралес. Мои охотники и ратники вас не тронут. И даже больше - вы сможете без всякой оплаты брать воду и пищу на лесных стоянках Чернолесья, а мои лесные сторожа укажут самые короткие тайные тропы, дабы вы быстрее добрались до рубежей Остбалтии.
Ярославна с облегчением выдохнула, а Микула благодарно приложил кулак к груди: такая помощь срезала добрую половину суток изнурительного марша по болотам.
Затем владыка Чернолесья посерьёзнел, и в его глазах снова блеснул холодный, пронизывающий свет:
- Но взамен дайте мне нерушимое слово, что никому и никогда за пределами этих земель не раскроете мой секрет. Прошу вас! Упаси боги, если мои тайны дойдут до ушей западных магистров... Я уверен, шляхта Междуморья, мидгардский орден Великого Ока и заморские полки тут же двинутся лавиной на Чернолесье, осознав, что против них стоят обычные мужи, а не полчища нежити. Огонь и сталь выжгут эти чащобы дотла.
Ярославна твёрдо встретила взгляд старого правителя и произнесла древний, нерушимый девиз своего княжеского дома:
- Слово Буреломов крепче кованой стали, Кар-Карок. Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! - и честью мы не торгуем.
Твердислав, тяжело опираясь на серебряную секиру, сурово добавил:
- Буреломы не гнутся! Можешь спать спокойно, сударь. Тайну твою славянские ратники унесут в курганы.
Кар-Карок медленно опустил голову в глубоком, почтительном поклоне и произнёс в ответ вековое речение своего Чернолесского Ворона:
- Крыло Ворона укроет верных, а клюв вонзится в предателей.
Распрямившись, владыка пралеса надел свой грозный клювастый шлем, развернулся и неторопливо зашагал к опушке. Вслед за ним безмолвной, светящейся в тумане кавалькадой двинулись пятнадцать хладников, лениво перебирающий лапами массивный василиск и двое преданных волколаков. Вскоре дикая рать полностью растворилась среди вековых елей, словно её никогда и не было на поляне заставы.
Микула Меньшой резко обернулся к своим следопытам и зычно скомандовал:
- По коням, Передовой полк! В седло!
Спустя несколько мгновений сотня лёгких всадников Залесья, ведомая молодым сотником, споро миновала разбитые повозки гуляй-городища и устремилась прямиком в дремучую чащу Чернолесья, держа курс на северо-запад, к диким рубежам Остбалтии.
Княгиня Ярославна, проводив взглядом скрывшуюся в лесной чащобе сотню Микулы Меньшого, обернулась к защитникам. На изрытой поляне перед детинцем кипела работа: ратники Пушкарского приказа и уцелевшие гридни споро перетаскивали уцелевший припас и оценивали урон, нанесённый дикой чудью.
- Старшина, - обратилась княгиня к старшему офицеру пушкарей. - Сия застава должна стоять нерушимо. Оставьте Твердиславу десяток новеньких огнеруниц, десяток скорострельных арбалетов и весь пороховой припас вместе с повозками гуляй-городища. Вы остаётесь здесь, дабы помочь гарнизону восстановить разбитые прясла и набатные вышки.
- Будь сделано, государыня! Орудия и обоз убережём, рубеж будет заперт намертво! - сурово козырнул старший пушкарь, принимая тактический приказ.
Ярославна кивнула и легко вскочила в седло своего вороного коня. Позади неё, подобно нерушимым гранитным глыбам, перехватили древки фамильных стягов дома Буреломов двое великанов - Старшие рынды-знаменосцы. Половина мастеров Пушкарского приказа, закинув за спины самопалы, выстроилась в узкую конную колонну, готовясь к обратному маршу.
Княгиня направила коня к воротам детинца, где у иссечённого когтями створа стоял израненной воевода.
- Прощай, воевода Твердислав! Лихо миновало, а я возвращаюсь в Китеж-Град. Береги северный рубеж! - звонко произнесла Ярославна, придержав поводья.
Твердислав, превозмогая жгучую боль под окровавленным холщовым бинтом, низко опустил голову и твёрдо опёрся ладонью на серебряную секиру:
- Добре, княгиня! Выдюжим! Выдюжим эту напасть! Пока хоть один гридень дышит, изменник Арво со своими наёмниками славянскую землю не топтать будет.
Ярославна дала шпоры коню, и её немногочисленный конвой мерно тронулся в обратный путь. Спустя несколько мгновений всадники покинули Чернолесую заставу, углубляясь в дремучую вековую чащу волости и держа строгий курс на юг - назад, под надёжную защиту стен Китеж-Града.
Ночь на Кенугардском шляхе дышала удушливым зноем позднего червеня и горьким запахом прогоревших костров. В лагере у шляхетского Вагенбурга, окружённого окованными железом телегами, висела тяжёлая, обманчивая тишина. Воевода Огнеслав, тяжело ступая по иссушённой жаром степной траве, медленно отошёл от костровища, где коронный хорунжий Чурила Плёнков только что вальяжно расписывал свои приключения. В груди воеводы леденел глухой, липкий гнев, а в голове упрямо стучала одна и та же тактическая деталь.
Огнеслав бесшумно, словно тень, приблизился к Радомиру Бурелому. Князь стоял у края просеки, опершись ладонями на эфес тяжёлого меча и задумчиво всматриваясь в ночную лесостепную темь.
- Княже! - едва слышно, самым кончиком губ прошептал воевода, склонившись к уху Радомира. - Этот пан наглый, ряженый... Упомянул дословно то, что мы видели на шляхе! И про убитого корчмаря, и про гору трупов у сгоревшего сруба - высказал всё так, будто сам там был во главе лавины!
Радомир даже не шелохнулся, лишь его широкие плечи под кованой чешуйчатой полулатой едва заметно напряглись. Он не повернул головы, продолжая смотреть в темноту, но голос князя прозвучал резко и сухо:
- Ты уверен, Огнеслав? Не путаешь хмельную шляхетскую похвальбу с изменой?
- Да, княже! Уверен как в собственной стали! - горячо, но так же тихо выдохнул воевода. - А ещё смотри: мы ведь на том пепелище приметили кучу подкованных конских следов. Круглые, глубокие оттиски - это точно гусары Междуморья были, у ландскнехтов Данилы подковы иные. Ворон коней не обманет... Вон сколько всадников у Смиглого в полку, копыто в копыто сходятся.
Огнеслав замолчал, бросив быстрый, настороженный взгляд в сторону шляхетских палаток, где в зыбком лунном свете тускло поблёскивали зеркальные доспехи отдыхающих гусар.
Радомир Бурелом медленно перевёл дыхание, крепче сжав ладонью холодную сталь гарды.
- Вот что, воевода... - глухо и веско произнёс князь. - Пока молчи, но держи полк в полном боевом настрое. У нас нет ни единой прямой улики или твёрдых фактов, что это именно его рук дело. На одних подозрениях шляхтичу Сейма горло не перерезать. В случае открытого конфликта на шляхе Данило Дир явно примет его сторону - кенугардинцам усобица в Конфедерации не нужна, они с Вавелем торговые ряды держат. Свяжут нас по рукам и ногам.
- Хорошо, княже, - угрюмо кивнул Огнеслав, понимая всю правоту тактического расчёта Бурелома. - Будем крепить заслоны тайно.
Огнеслав на мгновение замолчал, сурово глядя в темноту ковыля, а затем снова склонился к князю, понизив голос до едва различимого шёпота:
- Княже... Чую я, что тот сбежавший одноглазый Стефан Смиглы - тоже сообщник этого Чурилы. Просто всё слишком складно выходит, ложится след в след. Но пока не могу до конца объяснить это, не хватает зацепки.
Радомир Бурелом медленно повернул голову к воеводе. В глубине его тёмных глаз отразились багровые угли угасающего шляхетского костра. Князь резко, но тихо оборвал Огнеслава, запечатывая тактический спор:
- Добре, воевода. Но до самого Кенуграда мы молчим. Давим лыбу, дружески хлопаем этих панов по наплечникам и помалкиваем, если хотим до конца распутать этот клубок ядовитых змей и выжить. Любое неосторожное слово сейчас - и нас вырежут прямо посреди лесостепи.
Радомир тихо вздохнул, и в его суровом голосе впервые за ночь скользнула затаённая родительская тревога:
- Помни ещё главное, воевода: береги Ольгу. Младая девка совсем голову потеряла, вон как запала на этого пана наглого. Юная ещё, глупая, только сейчас из детинца выбралась да этот страшный мир увидела. Ей шляхетские шпоры да перья глаза застилают. Наша главная задача - дойти до Кенуграда живыми и сберечь кровь рода.
Огнеслав сурово расправил плечи, инстинктивно коснувшись рукояти своего верного засапожного ножа:
- Вот дойти бы, да... До Кенуграда дойдём, княже. Земля Залесья изменников наплачется.
Огнеслав на мгновение замолчал, сурово глядя в темноту, а затем снова склонился к князю, понизив голос до едва различимого шёпота:
- Княже... Чую я, что тот сбежавший одноглазый Стефан Смиглы - тоже сообщник этого Чурилы. Просто всё слишком складно выходит, ложится след в след. Но пока не могу до конца объяснить это, не хватает зацепки.
Радомир Бурелом медленно повернул голову к воеводе. В глубине его тёмных глаз отразились багровые угли угасающего шляхетского костра. Князь резко, но тихо оборвал Огнеслава, запечатывая тактический спор:
- Добре, воевода. Но до самого Кенуграда мы молчим. Давим лыбу, дружески хлопаем этих панов по наплечникам и помалкиваем, если хотим до конца распутать этот клубок ядовитых змей и выжить. Любое неосторожное слово сейчас - и нас вырежут прямо посреди лесостепи.
Из десятого свитка 'Истории Континента' мудреца Гериона из Ольвии: Летопись Древней Античной эпохи (Период До ОВТ)
'Я, Герион, заставший великие времена и расспросивший старейшин Континента, фиксирую сию правду в лето 98-е от Основания Великой Тартарии, дабы потомки помнили корни свои и уклад древности'.
1. ОБЩЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭПОХИ
Древняя Античная эпоха - суверенная историческая эра Континента, длившаяся ровно пять сотен зим до прихода великого завоевателя Антея. В летописях и хрониках славянских уделов сей период официально именуется годами 'До ОВТ' (До Основания Великой Тартарии). В эту эпоху все коренные народы Континента безраздельно поклонялись Родной вере предков и чтили древних кровных богов.
2. ЗАРОЖДЕНИЕ ВСЕЛЕНСКОЙ ВЕРЫ
На двухсотом году этой Античной эпохи (что равно строго трёхсотому лету до ОВТ) в далёком заморском Цезарионе зародилась Вселенская вера Архитектора Вселенной. Символом порядка и строгих законов геометрии для её последователей стал Крестоциркуль. Цезарион стал священным средоточием этой веры, великой духовной Курии Континента. Летоисчисление этой веры коренным образом отличается от славянского трёхфазного календаря Тартарии - имперские писцы и кодексохранители Цезариона создали свой собственный Вселенский календарь, основанный на двенадцатимесячной системе.
3. ОБЪЕДИНЕНИЕ МЕЖДУМОРЬЯ
На четыреста семидесятом году Античной эпохи (за тридцать зим до прихода Антея) три коронных дома западных земель - Литвания, Полония и Лехия - окончательно отрекаются от Родной славянской веры предков. Шляхта принимает веру Архитектора из рук мидгардских епископов ради алхимического пороха и военных чертежей латных плавилен, объединяясь в единую шляхетскую республику - Конфедерацию Междуморья. Летоисчисление Сейма с того часа ведётся строго по Вселенскому календарю Курии.
4. НАЧАЛО НОВОЙ ЭРЫ (0 год ОВТ)
На пятисотом году Античной эпохи Великий поход Первого Вождя Антея сковал железной волей восемь враждующих уделов Гардарики в единую Тартарию, положив конец междоусобным войнам славянских родов. Тогда же Антей подписал нерушимый мирный договор на крови с дедом владыки Кар-Карока - правителем Чернолесья Хмурым Морогом, закрепив за пралесом статус неприкосновенного северного щита и объявив начало Новой Эры - 0 год ОВТ.
Глава 7. Былина о солнце и луне.
Утро двенадцатого червеня занималось тяжёлое, душное, пропитанное иссушающим степным зноем Огненного Рарога. На Кенугардском шляхе, уходившем далеко на запад в сторону златоглавой столицы, пыль стояла столбом. Объединённая колонна двигалась мерным, грозным маршем. Впереди, взрывая копытами сухую ковыльную траву, шло кованое ядро Старшей Дружины Залесья; следом за ними, звеня аркебузами и подпрыгивая на ухабах, продвигались повозки и мидгардский конвой князя Данилы Дира. Теперь же к этому заморскому строю прибавились пёстрые, блестящие на солнце хоругви коронного хорунжего Чурилы Плёнкова - две сотни его всадников ехали вальяжно, поигрывая саблями и щеголяя тонкими мазовецкими усами.
Юная княжна Ольга ехала в самом центре каравана, под бдительным присмотром рынд Рындинского Круга. Рядом с ней, то и дело поправляя роскошное шёлковое плечо своего кафтана, держался Чурила Плёнков. Его орлиный конь шёл ровно, а сам хорунжий не упускал возможности бросить на девушку хитрый, оценивающий взгляд.
Ольга, стремясь нарушить тягостное молчание и гул копыт, робко повернулась к спутнику. На её нежном лице мелькнуло искреннее любопытство, русая коса плавно качнулась на плече:
- Пан Чурила... Я гляжу на ваши заморские одежды и на то, как легко вы держитесь в седле. А вы, наверное, много читаете в своих вельможных палатах Вавеля? Вас манит древняя мудрость, как манит она меня в старых свитках?
Чурила, скаля зубы в притворно-любезной, хищной ухмылке, картинно расправил плечи и закинул голову:
- Да, ясная княжна! Ещё как читаю! Купцы Стагхолма привозят нам из-за моря не только сукно Беллвенера, но и тёмные, зловещие вирши заморских мастеров. Вот, к примеру, один искусный пиит Запада сложил песню, коию я заучил за кружкой хмельного кафийского вина. Слушайте же, каков слог:
'В час удушливый, полночный, под затмением порочным,
Где Вселенский календарь пророчит бездну и разор,
Я не спал, умом слабея, над свитками из Цезариона бледнея,
Вдруг раздался стук у двери, словно тать крадётся в бор, -
То был ворон, Сумрачный ворон, что слетел с чернейших гор,
И прокаркал: 'Смерть и мор! ''
Ольга испуганно округлила глаза, прижав тонкую ладонь к груди. Багровые стихи о полночном угасании солнца и Сумрачном вороне Чернолесья, коих так страшился Огнеслав, отозвались в её сердце холодной дрожью.
Старый воевода Огнеслав, ехавший на полконя позади и придерживавший руку на навершии своей шипастой булавы, громко и презрительно фыркнул прямо в густые усы:
- Тоже мне, рифмопевчий! - громогласно прогудел старый рында своим глубоким басом так, что ландскнехты Данилы вздрогнули. - Насажали перьев в шляпы, набрались заморского ладу, а вирши такие, что от них только портовая чудь в Кроно-Леце трезвеет! Наш дедовский заговор на сталь и то складнее звучит, пан хорунжий!
Чурила лишь снисходительно усмехнулся, не став вступать в спор с таёжным исполином.
Вскоре, к самому полудню двенадцатого червеня, когда раскалённый воздух над шляхом окончательно задрожал от зноя, вековые перелески расступились. Дорога вывела отряды на бескрайнее, выжженное поле. Прямо посреди ковыльной степи высился колоссальный, заросший сухим бурьяном земляной курган.
Караван замедлил ход, а затем и вовсе остановился. Ольга, приподнявшись на стременах, потрясённо прошептала:
- О боги...
Весь склон кургана был усеян призраками прошлого. Сквозь сухой дёрн и серую землю проглядывали побелевшие от времени, потрескавшиеся человеческие черепа и кости. Рядом с ними, намертво увязнув в земле, торчали погнутые славянские мечи, изломанные боевые топоры и ржавые, изъеденные лишайником круглые щиты предков. На самой вершине кургана, удерживаемый глубоко вбитым, треснувшим дубовым древком, лениво полоскался на сухом ветру запылённый, выцветший и разорванный багряный стяг антов.
- Это же не просто курган! - звонкий голос Ольги дрожал от волнения, она спрыгнула с коня, невзирая на предостерегающий жест Огнеслава. - Это, можно сказать, место, где произошла финальная битва между войсками Антея и силами тех славянских уделов, которые ещё сопротивлялись ему! Я читала про это в десятом свитке мудреца Гериона из Ольвии! Тут сошлись сто лет назад стотысячная лавина Антея и объединённое войско Кенугарда, Лемберга и Червонного княжества!
Радомир Бурелом медленно сошёл с коня, сняв островерхий шлем. Седина в его бороде резко выделялась под полуденным солнцем. Он подошёл к подножию кургана, тяжело опустив ладонь на эфес фамильного меча:
- Да, дочка, Герион не солгал в своих кодексах, - глухо произнёс залесский князь, всматриваясь в ржавую сталь. - Буреломы тогда трезво оценили бурю с востока и почти добровольно присягнули Антею, как и Ладога с Хольмгардом. Мы сели за один стол и сохранили свои леса от пожара.
Огнеслав, встав по правую руку от князя, мрачно качнул седой головой:
- Верно, правда. Ещё Полесье, род Клыков твоей матушки Ярославны, он тоже вовремя пошёл за Антеем. Они поняли, что стотысячную лавину мечом не остановить, и сберегли кровь своих чермошных сотен.
Радомир повернул голову, и в его пронзительном взгляде мелькнула ледяная усмешка. Он посмотрел прямо на Данилу Дира, который, обливаясь потом в своём дорогом кафтане, тяжело дышал, глядя на вершину земляной насыпи:
- А вот предки твои, Данило, бодались здесь сто лет назад как неразумные детины! Кенугардские князья выставили всю свою спесь против Громового Льда Антея, положили тут лучшую старшую дружину, а Стол свой всё равно упустили.
Данило Дир резко побледнел, его холёное лицо исказила гримаса горькой обиды. Он шумно выдохнул, судорожно перехватив поводья и отворачиваясь от кургана к пыльной колее шляха:
- Мой предок Аскольд Дир защищал Кенугардский Стол по праву Княжеского Кола, Радомир! Они дрались честно, грудь в грудь, и не их вина, что Антей шёл как неостановимый морок... Легко судить о тех ранах из твоего тихого Китеж-Града.
Заметив, как помрачнел кенугардский правитель, Чурила Плёнков внезапно выехал вперёд на своём орлином коне. Мазовецкий хорунжий дерзко ухмыльнулся, подмигнув Даниле и демонстративно поправив перья на своей фетровой шляпе:
- Ахах, не грусти... потомок Дира! - весело воскликнул Чурила, и в его голосе проступила тонкая тактическая издёвка. - Я на твоей стороне! Вавельская корона и наши гусары всегда чтят тех, у кого есть золото и Вселенская вера, а старые курганы пусть остаются лесорубам. Нам пора двигаться дальше, Кенугард не ждёт мертвецов.
Радомир ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти, и конвой снова тронулся в путь по пыльной колее Кенугардского шляха.
Вскоре колоссальный земляной курган, укутанный серой пылью и заросший бурьяном, остался позади, превратившись в едва заметный тактический маркер на восточном горизонте. Колёса повозок Рындинского Круга мерно поскрипывали, а Кенугардский шлях уводил караван всё дальше вглубь сухой, выжженной степи.
Старый воевода Огнеслав, хмуро косясь на блестящие хоругви мазовецких всадников, намеренно выслал своего тяжёлого вороного коня вперёд и поравнялся с Чурилой Плёнковым. Старший рында крепче перехватил поводья, опустил взгляд на холёное лицо хорунжего и гулко, с открытой залесской прямотой произнёс:
- Эй, пан! Гняжу я на твоих спесивых гусар и всё тактический узел связать не могу. Вот ответь мне: почему ваше просвещённое Междуморье, намертво выиграв Семидневную войну у лавочников шестнадцать лет назад, в итоге сейчас увязло в этой позорной трёхлетней смуте? Что же ваша хвалёная Вавельская корона Сейм удержать не может, раз вы такие мастера в чистом поле?
Чурила медленно повернул голову. Он сузил свои тёмные, лисьи глаза и улыбнулся тонкой, безусой, подчёркнуто любезной улыбкой, в коей сквозила ледяная шляхетская гордыня.
- Победа вскружила голову королю Яну Третьему, старый рында, - мягко, словно поучая неразумного отрока, ответил Чурила, поправляя расшитый шёлком рукав. - После триумфа у Каменного Волока Чернокрылы, скажем так, очень превысились... Сейм уверовал, мол, наша кавалерийская тактика лучшая на всём Континенте. Вдобавок мы ведь тогда полностью переняли технику Огненных Вагенбургов у Вольных Полисов Ютландии, оковали свои телеги и развернули пушкарские расчёты. До этого ведь абсолютным эталоном сухопутной силы считалась регулярная армия Готии - особенно после Битвы у Червонных бродов, где вас, славян, тогда раскатали в пух и прах! А Ян Третий доказал, что Вавель сильнее и Юга, и Востока. Вот магнаты от сытости и взялись за сабли.
Огнеслав от такой дерзости аж багровым румянцем пошёл, а его пальцы со скрежетом сжали кованое навершие шипастой булавы. Он злобно огрызнулся, подавшись всем своим огромным корпусом к мазовецкому пану:
- Тоже мне, тактик выискался! Ты-то что ли лично стоял у той победы у Сухих болот, пернатый? Нет! Тебя там и близко не было, сержантом вон Фредерик Карлов на Быстрицких рвах кровь проливал, пока твои Ягеллоны по палатам кафийские солиды считали! А воевать с изнурёнными жаждой разбойниками и я могу, тут много ума не надо!
Юная княжна Ольга, заметив, как накалился воздух между мужчинами, испуганно придержала свою белую кобылицу и укоризненно посмотрела на воеводу:
- Дядя Огнеслав! Ну что ты такое говоришь... Пан Чурила просто рассказывает нам историю Запада, зачем же за булаву хвататься?
Старый рында обернулся к девушке, и в его суровых глазах промелькнула глубокая, горькая обида. Он мрачно качнул седой головой, осадил коня и глухо, с тяжёлым вздохом бросил:
- Оленька... зачем я тебе? Вон у тебя новый друг и наставник объявился, пускай он тебе вирши заморские поёт да про наши разгромы сказки сказывает.
Огнеслав резко рванул поводья, пустил вороного коня в галоп и ушёл далеко вперёд колонны, к дозорным следопытам авангарда, чтобы больше не видеть шёлковых кафтанов.
Радомир Бурелом, ехавший чуть поодаль, лишь медленно покачал головой, провожая взглядом своего старого соратника. Залесский князь молча переглянулся с угрюмым Данилой Диром, но не произнёс ни слова, и караван продолжил свой тяжёлый марш по пыльной колее Кенугардского шляха.
Радомир Бурелом бережно придержал своего коня, дождавшись, пока блестящая хоругвь Чурилы Плёнкова чуть уйдёт вперёд по колее, и поравнялся с дочерью. Залесский князь молча всматривался в помрачневшее лицо Ольги, на котором отразилось горькое замешательство после резких слов старого воеводы. Радомир тяжело вздохнул, его огрубевшая от рукоятей мечей ладонь мягко опустилась на луку девичьего седла:
- Доча... Ну что же ты так с ним? Огнеслав ведь... Ну, ты же его знаешь. Старый рында всю жизнь за нашим удельным Столом провёл. Он заговоры стали помнит лучше, чем купеческие векселя, и для него вся эта заморская шляхетская речь - словно морок на приграничной заставе. Не со зла он огрызнулся, сердце за тебя болит.
Ольга опустила голову, её русая коса скользнула по походному кафтану, а пальцы в тонких перчатках судорожно перебирали поводья белой кобылицы. Из глаз княжны едва не брызнули слёзы обиды:
- Батюшка, да разве я хотела обидеть дядю Огнеслава? Я ведь лишь про свитки Гериона спросила, про древние курганы антов... Мне ведь искренне хочется понять, почему Континент трещит по швам и откуда эта тьма ползёт, о которой волхв Берлогов предупреждал. А он сразу за булаву, да про новый шёлк пана Чурилы... Мне так совестно перед ним, батюшка.
Радомир Бурелом понимающе и тепло улыбнулся в густые усы, поправив островерхий шлем:
- Ежели совестно - лучше извинись перед Огнеславом. Давай, Оленька, поезжай к авангарду, пока шлях уходит в лесостепь. Старую преданность нельзя менять на красивые вирши Запада.
Княжна согласно кивнула, вытерла слезу и, решительно пришпорив кобылицу, пустила её в галоп, обгоняя повозки Рындинского Круга и кенугардских гридней Данилы Дира. Пыль летела из-под копыт, пока Ольга не нагнала рослого вороного коня, на котором мрачно восседал воевода, всматриваясь в горизонт.
- Дядя Огнеслав! Погоди, прошу тебя! - звонко крикнула Ольга, осаживая лошадь прямо заподлицо с его седлом.
Исполинский рында вздрогнул, повернул к ней своё суровое, покрытое шрамами лицо и поспешно перехватил шипастую булаву, чтобы ненароком не задеть девушку. Ольга умоляюще посмотрела на него:
- Прости меня, дядя Огнеслав... Неразумная я. Не нужен мне никакой новый наставник из Междуморья, и шёлк этот заморский мне не мил. Твоё верное слово для меня дороже всех свитков Ольвии. Не сердись на меня, глупую.
Огнеслав долго молчал, его тяжёлый взгляд смягчился, а усы дрогнули. Он шумно выдохнул, бережно коснувшись кованой рукавицей плеча княжны:
- Добре, Оленька... Добре. Бог с ним, со шёлком. Но прошу тебя - будь осторожна, княжна! Вы ведь для меня роденькие все, Буреломы-то. Мой отец, Огнеяр, у дубравы на Червонных бродах Святослава прикрывал, когда пушки Готии картечью славянскую рать косили, и мне этот долг крови свято чтить завещал. Пойми, ты ведь ещё молодая совсем, лет шестнадцать тебе, вся жизнь впереди. А я-то свои года прожил... Уж прожил. Пятый десяток мне идёт, сорок пять лет отсчитал от зим, намертво ведая Континент.
Старый рында сузил глаза, косясь назад на холёного Данилу Дира и ухмыляющегося Чурилу:
- Поверь моему жизненному опыту: я знаю этих людей вроде Данилы и Чурилы. Один за три года в Архангелионе родную веру на Длань Архитектора сменял, а у второго за этой безусой шляхетской улыбкой и виршами тёмный заговор зреет. Они улыбаются, пока им выгодно, а как порох запахнет - первыми закроются нашими спинами. Не верь их сладким речам, дочка.
Ольга послушно и серьёзно кивнула, запечатлев в памяти каждое слово старого воина:
- Хорошо, дядя Огнеслав. Обещаю тебе - буду очень осторожна и шагу без твоих рынд не ступлю.
Радомир Бурелом, наблюдавший за этой сценой с холма шляха, тактически выверил примирение своих самых близких людей и облегчённо кивнул, поравнявшись с ними:
- Добре, доча, добре! Вот теперь строй нашего каравана крепок, как дедовский детинец. Направляй коней, Огнеслав, солнце уже к закату клонится, пора приглядывать место под вечерний привал.
Вечерний привал двенадцатого червеня опустился на ковыльную степь внезапной, прохладной свежестью. Огромное багровое солнце Огненного Рарога медленно катилось за далёкий западный горизонт, окрашивая Кенугардский шлях в цвета запекшейся крови. Вокруг наспех выставленных по кругу повозок Рындинского Круга уже уютно трещали костры, у которых кашевары Старшей Дружины Залесья варили пшённую кашу, а мидгардские ландскнехты Данилы Дира чистили свои пугающие коней аркебузы.
Юная княжна Ольга сидела на перевёрнутом дубовом бочонке возле княжеского шатра, бережно удерживая обеими руками глиняную крынку. Она медленно пила парное молоко, купленное дозором на ближнем хуторе, и задумчиво смотрела на угасающие угли.
Радомир Бурелом тихо подошёл со спины, мягко положив тяжёлую, огрубевшую от мечей ладонь на плечо дочери. Седина в его бороде отливала серебром в наступающих сумерках. Князь присел рядом на край телеги и тепло произнёс:
- Оленька... Я рад, что ты образумилась насчёт твоей брани с Огнеславом. Старый воин сердцем за тебя болел, не со зла он на пана Чурилу ополчился. Добре, что ты поехала и извинилась.
Ольга опустила крынку на колени и грустно улыбнулась батюшке, поправляя сбившийся набок платок:
- Мне и самой совестно было, батюшка. Дядя Огнеслав ведь меня с малых лет качал, на деревянных мечах биться учил. Я ведь просто... зачиталась свитками Гериона, возомнила, будто ведаю весь Континент лучше тех, кто за наш Стол кровь проливал. Больше не буду с ним спорить.
Радомир Бурелом молча посмотрел в сумеречную даль, где у чужого костра безусый Чурила Плёнков увлечённо разливал Даниле Диру кафийское вино. Затем князь повернул голову к дочери и негромко, нараспев, заговорил старинными, суровыми строфами:
- 'Я освобожу весь мир, только дай мне силу свою,
Я уберу эту тьму, для тебя, родную мою,
Ты дашь силу и правду мне,
А я спою тебе былину о солнце и луне... '
Ольга радостно округлила глаза, чуть не пролив молоко из крынки. На её нежном лице вспыхнул неподдельный, детский восторг:
- Папенька! Ты знаешь эти строки? Это же Прон! Великий пиит, летописец и сказитель той эпохи, коий творил ещё при жизни самого Антея и воспел основание Кенугардской библиотеки! Откуда в тебе эта старинная песня наших предков?
Радомир тихо улыбнулся в густые усы, согретый радостью дочери:
- Да, Олечка. Мне об этом Проне и его виршах рассказал ещё мой отец, твой дед Духобор Второй. Он свято берёг старые предания нашего удела. А ты сама-то знаешь, про что эта былина сложена на самом деле?
Ольга уверенно приподняла подбородок, гордая своими книжными знаниями:
- Ну, конечно, батюшка! Про небеские светила, про высшую справедливость, про самого Антея и его великие ратные подвиги во время похода на уделы Гардарики. Ольвийские кодексы только об этом и говорят.
Радомир медленно покачал головой, и взгляд его стал глубоким, тяжёлым:
- Не совсем так, дочка... Антей хотел дать подлинную справедливость всему миру, а не просто прославить свои мечи. Понимаешь? Он искренне считал, что перед небом все люди равны и все мы похожи, из какого бы удела ни происходили. И этот стих Прона как раз поётся о его великой идее и про его главный символ. Вот ты же знаешь символ Антея?
Ольга согласно кивнула, удивлённая вопросом отца:
- Да, батюшка. Змей! На его боевом стяге у Кенугардского кургана был вышит крылатый змей, грозный владыка земных недр! Об этом в десятом свитке Гериона чётко рунами прописано.
Радомир тихо ухмыльнулся, ласково потрепав дочь по русой косе:
- Ну, ты права, крылатый змей действительно был. Но то был лишь его личный, родовой боевой символ - герб самих антов. А вот общим государственным символом его единой Тартарии был стяг с солнцем и луной! Они сливались вместе, образуя единый священный лик с тремя глазами - знак вечного равновесия дня и ночи, пламени и льда. Ты не знала этого, Оленька, потому что этот символ стали повсеместно забывать, вырезать из списков и убирать из книжных палат в долгие годы Перманентной Руины, сразу после того, как покойный вождь Гостомысл впал в своё мистическое безумие. Напуганные князья и бояре прятали трёхглавый лик, надеясь выслужиться перед южным золотом.
Ольга замерла, потрясённая услышанным. В её мыслях образ крылатого змея предков вдруг уступил место величественному, забытому лику солнца и луны, коий когда-то скреплял Предвечный договор. На её плечи словно опустилась вся тяжесть ушедшего века.
- Значит, праправнуки сами разорвали то, что сшивал Антей? - едва слышно прошептала княжна.
- Да, Ольга, - глухо отозвался Радомир, поднимаясь с бочонка. - Антей хотел хорошего порядка, мира и равенства для каждого славянина. Чтобы земля не умывалась кровью в усобицах.
Залесский князь внезапно замолчал. Он выпрямился во весь рост, положив ладонь на фамильный эфес, и устремил долгий, внимательный взгляд далеко на запад - туда, где за тёмными просеками, в Кенугарде, собирались на съезд хитрые, жадные до власти князья рода Соловьёв и коронные люди Вавеля.
- Вот только чем всё это закончится... - тихо, с тяжёлым предчувствием обронил Радомир Бурелом, и ночной ветер подхватил его слова, унося их в бескрайнюю ковыльную степь.
Глубокая ночь с четырнадцатого на пятнадцатое червеня лета Огненного Рарога окончательно укутала дубовые стены Китеж-Града зловещей, удушливой тишиной. После того как княгиня Ярославна, сменив шёлковое платье на кольчужный доспех, тайно ушла из детинца вместе с сотником Микулой Младшим и отборным отрядом из ста пятидесяти трёх воинов на выручку к Чернолесной заставе, княжеский терем словно вымер. Медные кованые створки ворот больше не звенели, а в тёмных переходах застыл глухой, давящий полумрак.
Маленький семилетний Изяслав сидел у себя в кроватке, зябко кутаясь в расшитое пуховое одеяло, и никак не мог заснуть. Широко раскрытые, испуганные глаза мальчика безуспешно пытались разогнать густые тени, плясавшие по бревенчатым стенам светлицы. В его детские мысли одна за другой закрадывались горькие, тяжёлые думы.
Папенька Радомир ушёл по Кенугардскому шляху на Великий съезд, забрав с собой воеводу Огнеслава... Теперь и маменька Ярославна, поцеловав его на прощание, скрылась в ночной тайге... И доброй Олечки нет рядом, чтобы спеть на ночь певучую древнюю песню антов. Во всём огромном, опустевшем тереме остались только старший брат Ратибор, на чьи плечи легло суровое бремя правления у удельного Стола, да он, маленький Изяславка. От этой вселенской покинутости к горлу мальчика подкатил горячий, удушливый комок, а на ресницах заблестели крупные слёзы.
Вдруг тяжёлая дубовая дверь светлицы тихо, едва слышно скрипнула. В комнату, мягко ступая сапогами по половицам, вошёл дьяк Федька. В его руке тускло поблёскивала тонкая восковая свеча, чей неверный, тёплый огонёк мгновенно разогнал зловещий мрак по углам. Пожилой учитель княжеских детей, как обычно одетый в строгое тёмное платье, бережно прикрыл за собой дверь и, заметив плачущего мальчика, ласково спросил:
- Не спится, Изяславка, княжич? Что же ты, пташка лесная, до сих пор окошки в царство снов не закрыл? Уж петухи скоро третью стражу пропоют.
Изяслав шмыгнул носом, поспешно вытирая кулачком мокрые щёки, и робко приподнялся на локтях:
- Нет, дядя Фёдор! Не могу... Страшно мне. Небось, Рарог солнце навсегда спрятал, и маменька из Чернолесья не вернётся. Все ушли, дядя Фёдор, только Ратибор на детинце с дружиной спорит, а про меня позабыли...
Дьяк Федька бережно поставил свечу на резной деревянный стол, подошёл к кроватке и тяжело опустился на край скамьи. Его худое, иссечённое морщинами лицо в тёплом свете воска показалось Изяславу удивительно добрым, а чернильное пятно на рукаве кафтана - привычным и домашним. Старик ласково погладил мальчика по светлым кудрям:
- Не кручинься, Изяславка! Не плачь, ясный княжич! Лихие времена пройдут, как весенний паводок по Быстрице проходит. Папенька твой - Бурелом, а Буреломы, ты знай, от заморского ветра не гнутся. И матушка Ярославна из рода Клыков, её никакие тати в лесу не испугают, вернётся она с победой, истинно тебе говорю.
Изяслав замер, внимательно вслушиваясь в спокойный, размеренный говор старого учителя. Страх, тактически сжимавший его маленькое сердце, начал медленно отступать, уступая место сонной, дедовской уверенности. Мальчик крепче прижал к себе одеяло, уставился на пламя свечи и тихо прошептал:
- Пройдут, дядя Фёдор?.. Обещаешь?
- Обязательно пройдут, княжич, - тихо ответил Федька, поправляя ему подушку. - Спи спокойно. Китеж-Град под надёжной защитой, а старший брат твой, Ратибор, у Стола бдит. Боги предков нас не оставят.
Изяслав немного успокоился, прерывисто вздохнул и тихо спросил, заглядывая в глаза старому учителю:
- Дядя Фёдор... Скажи, а почему люди такие злые? Зачем они мечи точат и на Чернолесную заставу с огнём идут?
Дьяк Федька искренне удивился, и на его худом, иссечённом морщинами лице проступило глубокое почтение. Он покачал головой, поправляя фитиль угасающей свечи:
- Княжич, кажись, семь годков тебе едва исполнилось, а мыслишь уже как вполне взрослый отрок! Да и я в свои шестьдесят годков, признаться, не знаю... Сие есть вечный вопрос, коим в своё время сам Великий Антей задавался, когда объединял наши разрозненные земли в единую Тартарию.
Изяслав вдруг ожил, его сонные глаза испуганно и одновременно восторженно округлились, а пуховое одеяло соскользнуло с плеч:
- Даже сам Антей? Тот самый, из древних свитков Олечки?
Федька мягко улыбнулся, и в его глазах отразилось тепло воскового пламени:
- Да, Изяславка, даже он. Вот скажи мне, ясный княжич, раз уж ты сестрины свитки поминаешь, а какой символ был у Антея? Ну-ка, проверю твоё знание нашей старины.
Изяслав наморщил нос, судорожно вспоминая, что Ольга рассказывала ему долгими зимними вечерами у потрескивающей печи терема. Он смешно закусил губу, водя пальчиком по резной спинке кроватки:
- Так... ну... это... такой... змей! Дядя Фёдор, у него точно был змей! Крылатый, с короной, лапами когтистыми и хвостом, как у лесного полоза! Ольга говорила, что этот великий змей - символ родной земли Антея, из коей его стотысячная лавина пришла.
Дьяк внимательно выслушал мальчика, согласно кивая в такт его путаной детской речи, и произнёс мягко, с отцовской гордостью:
- Смотри-ка ты, прав, Изяслав! Истинно прав. Да, у него действительно был стяг крылатого змея, грозного владыки земных недр. Но то был его личный боевой стяг, герб его собственного великого рода антов. А вот каков был символ его будущей единой Тартарии, коий он над Кенугардским Столом водрузил?
Изяслав снова задумался, уставившись на пляшущие тени у косяка двери, но в его памяти ничего, кроме змеиных крыльев, не всплывало. Мальчик виновато вздохнул и опустил голову:
- Я не знаю, дядя Фёдор... Не помню. Олечка про это, видать, ещё не дочитала.
Федька ласково потрепал его по светлым кудрям, и чернильное пятно на его рукаве плавно качнулось в полумраке светлицы:
- Это не удивляет меня, княжич, дело житейское. Слушай же и запоминай: на общем государственном знамени Антея были вышиты солнце и луна. Они сливались вместе, словно одно целое, создавая лик трёхглавый - предвечный символ небесного равновесия. Антей этим великим знаком хотел доказать всем удельным князям и воеводам, что все мы едины под этим небом! И не можем жить без друг друга, как не может мир стоять без извечного круга природы. Солнце и луна... огонь и вода... пламя и лёд... ночь и день... Всё связано Предвечным договором, и коли один узел порвётся - вся Тартария рухнет в бездну междоусобицы, как предсказывал волхв Берлогов.
Изяслав заворожённо слушал старого дьяка, и в его детском воображении трёхглавый лик солнца и луны медленно разгонял ночную тьму, вставая над Китеж-Градом нерушимым медным щитом. Мальчику больше не казалось, что терем пуст - за его стенами незримо стояла вековая мудрость предков.
Федька немного помолчал, давая княжичу уложить в голове услышанное, а затем негромко продолжил:
- Есть даже стишок, высокая поэзия, написанная ещё при жизни и славном правлении Антея, в двадцатое лето от Основания Великой Тартарии. Сочинил те строки летописец и первый поэт того времени - Прон. Он воспел Вождя за его великие ратные подвиги и за то, что Антей незадолго до своей кончины основал в златоглавом Кенугарде Великую Кенугардскую библиотеку, собрав туда мудрость Континента от Ольвии до Цезариона, дабы славянские дети учились по книгам, а не только саблями махали.
Дьяк замолчал, бережно поправляя сползшее одеяло Изяслава. Мальчик тихонько прикрыл глаза, согретый тёплым говором старого учителя, а в его мыслях уже кружились величественные образы: крылатый змей, трёхглавое знамя, далёкие книжные палаты Кенугарда и бескрайние книжные полки, кои его папенька Радомир Бурелом у Кенугардского Стола обязательно защитит от любой заморской тьмы.
Дьяк Федька медленно поднялся со скамьи, бережно держа в ладони тускло мерцающую свечу. Его худая, вытянутая тень плавно скользнула по дубовому изголовью кроватки и замерла на стене светлицы. Старик прикрыл глаза, словно воскрешая в памяти руны древнего пергамента, и заговорил негромко, на распев, чеканя каждое слово старинного заговора пиита Прона:
'Я освобожу весь мир, только дай мне силу свою,
Я уберу эту тьму, для тебя, родную мою,
Ты дашь силу и правду мне,
А я спою тебе былину о солнце и луне... '
Глубокий, размеренный голос учителя затих, оставив в полумраке комнаты лишь тихое потрескивание воска. Изяслав сидел не шевелясь, затаив дыхание, очарованный суровой простотой и тактической силой вековых строф. Сонная дымка окончательно окутала его детские мысли, но мальчик упрямо сморгнул, восторженно прошептав:
- Дядя Фёдор... Какая красивая былина. Прон и правда ведал, как словом сталь ломать. А папенька Радомир тоже знает этот стишок?
Федька мягко услышал его слова, бережно поставил огарок на стол и грустно качнул седой головой:
- Знает, ясный княжич, от отца своего Духобора перенял. Ну как тебе стих поэта Прона? Слышишь, какая в нём вековая правда дышит? Вот только про стяг Антея, солнце и луну сейчас мало кто знает, Изяславка. Напрочь забыли люди Предвечный договор. Ведь в долгие годы Перманентной Руины, на фоне мистического безумия покойного вождя Гостомысла, удельные князья и напуганные бояре стали повсюду убирать и прятать об этом упоминания и даже сам символ трёхглавый. Вымарывали руны из летописных списков, сжигали шёлковые знамёна предков, лишь бы заморское золото Кафии и порох Мидгардии их глаза не мозолили. Да, такова природа людей, Изяславка! Страх и алчность всегда заставляют слабых предавать свои корни.
Изяслав горько вздохнул, утыкаясь носом в край тёплого пухового одеяла. Ему стало невыносимо жаль и старого Прона, и Великого Антея, чей священный тактический союз солнца и луны так вероломно предали собственные праправнуки в златоглавом Кенугарде.
- Неужто мы тоже всё позабудем, дядя Фёдор? - едва слышно пролепетал мальчик, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью.
Федька подошёл ближе, поправил край одеяла и, устремив суровый взгляд в чернеющее за резным окном небо Залесья, глухо произнёс:
- Не дадим забыть, княжич. Пока корни Буреломов держат землю - память наша крепка. Дай боги и мать сыра земля - переживём мы это! Обязательно переживём, Изяславка. Одолеем смуту, как папенька обещал.
Федька замолчал. Он наклонился над резным столом и лёгким, тактически выверенным движением дунул на свечу.
Комната мгновенно погрузилась в густую, прохладную ночную темноту пятнадцатого червеня, укутавшую засыпающего семилетнего княжича залесской земли.
Дьяк Федька тихо притворил тяжёлую дубовую дверь светлицы, оставив засыпающего Изяслава в тёплой ночной темноте, и двинулся по глухому, освещённому редкими лучинами коридору терема. Шаги старого учителя звучали мягко, но в груди его всё ещё ворочались тяжёлые думы о Перманентной Руине и забытых стягах Антея.
На стыке переходов, прямо у массивной кованой арки детинца, старик наткнулся на рослую, закованную в кольчужный доспех фигуру. То был старший княжич Ратибор. Семнадцатилетний наместник Китеж-Града стоял, опершись ладонями на рукоять тяжёлого княжеского меча своего деда - Духобора Второго, и хмуро всматривался в узкое оконце-бойницу, за которым шумела на ветру тайга. Лицо юноши, на чьи плечи легло бремя охраны двенадцати волостей Залесья, казалось осунувшимся и суровым под покровом третьей стражи.
Заслышав шаги, Ратибор резко обернулся. Его пронзительный взгляд зафиксировал дьяка, и княжич облегчённо выдохнул, сделав шаг навстречу:
- А, Федька... Добре, что я тебя встретил. Пойдём побалакать, нужда есть немалая. Дело не терпит рассвета.
Старик согласно кивнул, и они молча направились по переходам в сторону пустой, просторной гридницы, где обычно собиралась на совет Старшая Дружина. Тяжёлые дубовые двери затворились за ними, отсекая гулкие сквозняки коридоров. Ратибор устало опустился на резную лаву у стола, снял окованный обручем шлем и первым нарушил молчание:
- Изяслав заснул?
- Да, княжич, - Федька бережно сложил руки на поясе своего тёмного кафтана. - Почует юный княжич. Насилу успокоил, страхи ночные малого одолели, про матушку Ярославну расспрашивал. Да заговорил я его древней былиной пиита Прона, спит теперь без задних ног, светлых духов-хранителей родных лесов во сне видит.
- Хорошо, - глухо обронил Ратибор, и его пальцы со скрежетом прошлись по кованым бляхам пояса. - Федька... Я вот чё думаю, пока папенька на Кенугардском шляхе пыль глотает. На севере-то у нас совсем лихо разворачивается. Этот мятежный Хольмгард совсем от рук отбился, боярский погром устроил, а Тронхейм заморский и вовсе разграбил дочиста. Вдобавок они уже и Вятку суверенную подмяли, заставив купцов себе присягать. А ежели князь Рорик Нордид из Ладожского удела, коий всегда на две стороны лавировал, тоже к нему перебежать решит? Тогда весь Север в огненное кольцо замкнётся, и Залесье останется один на один с речными разбойниками.
Федька тяжело вздохнул, его седые усы дрогнули в полумраке гридницы, а чернильное пятно на шёлковом рукаве кафтана плавно качнулось:
- Ну, Ратибор, сам понимаешь... Времена настали такие, что каждый у Стола свою выгоду ищет. На западе у нас полнейший кризис после смерти Вождя Гостомысла Мудрого. Стол Антея пуст, Предвечный договор трещит по всем просекам. Шляхта Междуморья вон лютует на приграничных валах Быстрицы, устроив трёхлетнюю смуту, и совершенно непонятно, что там на самом деле происходит с этим Костяным Царём Кар-Кароком в Чернолесье! Коли Рорик дрогнет под напором хольмгардских бунтовщиков - Ладога откроет им северные водные пути.
Ратибор Бурелом-младший подался вперёд, положив крепкие локти на дубовую плаху стола, и в его глазах блеснул яростный, голодный до подлинных знаний огонь:
- Федька... Расскажи мне про этого Ваську Буслаева! Папенька про него мельком говорил, мол, ушкуйник лихой, а я ведь толком не ведаю, откуда этот анархист на Севере взялся и как он смог боярскую Раду Хольмгарда расколоть.
Старый дьяк поправил ворот кафтана, выверил паузу, собираясь с мыслями, и медленно опустился на скамью напротив молодого княжича. Его иссечённое морщинами лицо посуровело, готовое раскрыть перед будущим воином одну из самых зловещих и буйных хроник Севера:
- Ну, хорошо, слушай, Ратибор! Сие есть долгая повесть об удалом молодом ушкуйнике, коий саблей рубит законы, словно сухие ветки в тайге...
Из десятого свитка 'Истории Континента' мудреца Гериона из Ольвии.
'Сохранено в книжных палатах и архивах Ростова-Великого. Летописный список'.
'... И когда иные славянские княжества Юга отринули Княжеский Кол единого Стола, Первый Вождь Антей двинул на них свою неостанавливаемую стотысячную лавину, дабы железной волей завершить Великий поход. То была финальная, самая кровопролитная битва за объединение Гардарики.
В авангарде рати Антея лавиной шли дикие степные роды Дикого Поля: тучи конных лучников-киммерийцев, закованные в кованую чешую всадники-сарматы, стремительные аланы и яростные скифы. Блюдя Предвечный договор, вместе с кочевниками на Кенугардский шлях вышли и северные полки: топороносные дружины Залесья под началом первых князей Буреломов, чермошные лесные сотни Полесья из древнего рода Клыков, а также речные ушкуйники Ладоги и Хольмгарда, шедшие на ладьях.
Против этого Громового Льда выставили свою непреклонную спесь три южных славянских княжества. Прапрадед нынешнего кенугардского князя - яростный князь Аскольд Дир, а также червонный воевода из рода Вепрей и правитель Лемберга из рода Рыков объединили все свои лучшие старшие дружины, заперев дорогу у высокого земляного вала в ковыльной степи.
Сшиблись в полдень. Скифы и киммерийцы первыми пошли в накат шеренгами, затмив небо тучами стрел, кои насквозь пробивали дубовые щиты южан. Прапрадед Данилы Дира, Аскольд Дир бросил свою закованную в железо конную гвардию в отчаянный лобовой таран, но пешие богатыри Залесья и ушкуйники Хольмгарда выставили глухую стену круглых щитов, удержав насыпь под натиском коней.
В разгар сечи аланы и сарматы Антея совершили глубокий фланговый обход по топким низинам, зажав объединённое войско трёх княжеств в глухой капкан уничтожения. То была страшная резня: лучшая старшая дружина Кенугарда, Лемберга и Червонного княжества была изрублена до последнего ратника, а их соколиный стяг разорван, в то время как багряный стяг антов был победно вбит дубовым древком в самую вершину кургана.
Буреломы тогда трезво оценили бурю и добровольно зафиксировали присягу, сохранив свои вековые леса от пожара. Князья же Юга бодались как неразумные детины, положили на поле всю фамильную честь и упустили суверенную власть. С тех пор поле у кургана усеяно ржавыми мечами, погнутыми щитами и побелевшими костями, напоминая потомкам о дне, когда Антей силой сковал Великую Тартарию'.
Кодекс Курии Цезариона #0412-A. 'Отречение от суетных хроник востока'.
Секретный архив Великой Библиотеки Цезариона (Скреплено печатью Хранителя Ока).
'Собрание суждений и комментариев брата Кесария, Кодексохранителя Первого Ранга, Магистра Курии и имперского писца, учинённое в лето 102-е от провозглашения восточного узурпатора Антея (но канонично пребывающее в 402-м году от Торжества Вселенского Календаря Архитектора)'.
ВВЕДЕНИЕ: О ЛИЧНОСТИ И СУЕТНОМ ПУТИ ГЕРИОНА-СЛАВЯНИНА
'Сии свитки, кои шпионы нашего Великого Вертограда Вселенской веры извлекли из купеческих сундуков в приморской Ольвии, суть опасная, но весьма поучительная ересь. Автор их - полукровка Герион, рождённый в десятое лето восточного исчисления в семье славянского бунтаря и готской отступницы, коя предала законы Совета Банкиров Кафии ради лесного дикаря.
Сочетая в своей крови южную расчётливость и дремучее упрямство антов, сей Герион дерзнул составить хронику угасающего Континента. Курия Цезариона совершила милосердие, когда в 35-й год ОВТ дозволила сему славянскому юноше двенадцать зим сидеть на правах вольнослушателя в затенённых залах нашей Великой Библиотеки. Мы чаяли взрастить из него верного имперского писца, коий прославит Крестоциркуль в восточных уделах.
Однако лесные корни оказались сильнее разума. Герион наотрез отказался принять святое крещение Архитектора, отринул геометрию Вселенской Длани и тайно бежал на восток, увозя в памяти структуру наших архивов. Сорок лет он бродяжничал среди кочевников Дикого Поля и таёжных воевод Залесья, собирая предания о "Великом Вожде Антее", коего Курия канонично почитает лишь как неостановимую, бич-бурю с востока.
Ниже я, брат Кесарий, привожу экстракты из его свитков, снабжая их строгими комментариями истинной веры, дабы всякий Магистр ведал, в каком ничтожестве пребывала Гардарика до нашего Вселенского натиска'.
---
ЭКСТРАКТ I: О ПЕРИОДЕ ДО ПРИХОДА АНТЕЯ (ИЗ СВИТКА I 'ИСТОРИИ КОНТИНЕНТА')
[Текст Гериона]: '... То был великий и страшный кипящий котёл, где брат шёл на брата. Кенугардское княжество, Залесье, Полесье, Ладожский удел, Хольмгард, Лемберг, Червонное княжество и Вятский удел веками резали друг друга в междоусобных войнах за каждую реку и лесную просеку... Восемь суровых княжеств вели непрерывную войну всех против всех: Кенугард бился с Лембергом и Червонным уделом, Залесье отражало набеги Вятского удела... '
[Маргиналия писца Кесария]: 'Здесь еретик Герион, сам того не желая, живописует истинное скотское состояние славянского духа. Сии восемь так называемых "княжеств" - суть дикие, бродячие гнёзда разбойников, кои умывались собственной кровью и не знали ни законов геометрии, ни строгой меры податей, пока их не заставили подчиниться силой. Их "родная вера" - это поклонение брёвнам с серебряными усами на холмах, коим они закалывали собственных детей. Великий Вертоград Цезариона ещё за триста зим до Антея провозгласил идеальный порядок, но сии лесные упрямцы предпочитали топить друг друга в болотах Полесья'.
---
ЭКСТРАКТ II: О СТРАХЕ ПЕРЕД ВСЕЛЕНСКИМ КАЛЕНДАРЁМ (ИЗ СВИТКА III 'ИСТОРИИ КОНТИНЕНТА')
[Текст Гериона]: '... И на четыреста семидесятом году Античной эпохи (за тридцать зим до прихода Антея) три коронных дома западных земель - Литвания, Полония и Лехия - окончательно отрекаются от Родной славянской веры предков. Шляхта принимает веру Архитектора из рук мидгардских епископов ради алхимического пороха и военных чертежей латных плавилен, объединяясь в единую шляхетскую республику - Конфедерацию Междуморья. Летоисчисление Сейма с того часа ведётся строго по Вселенскому календарю Курии, устроенному на двенадцатимесячной основе... '
[Маргиналия писца Кесария]: 'Герион силится представить сие великое крещение как торговлю за порох и чертежи, умышленно умалчивая о снисхождении Длани. Магнаты Лехии и Литвании прозрели! Они отринули дикие курганы и приняли Крестоциркуль, осознав, что двенадцатимесячный Вселенский календарь Цезариона, основанный на строгом движении небесных сфер, бесконечно выше их примитивного славянского трёхфазного деления природы по сезонам скота. Конфедерация Междуморья стала нашим нерушимым бастионом стали и лат на Западе. И хотя ныне, в 111-е лето ОВТ, их Сейм разрезан надвое позорной смутой Ягеллонов и Чернокрылов, их верность Вселенскому календарю остаётся нерушимой'.
---
ЭКСТРАКТ III: О КАТАСТРОФЕ НА ЧЕРВОННЫХ БРОДАХ (ИЗ СВИТКА X 'ИСТОРИИ КАНЦЕЛЯРИИ')
[Текст Гериона]: '... Разгром у Червонных бродов в пятидесятом году от Основания нашей Тартарии... пало войско Червонного княжества. Князь Всеслав Храбрый - мёртв. Одиннадцать тысяч наших братьев полегли в ковыле или захлебнулись кровью в болотах Лозницы. Нас предали погибели порох и железо Юга... Радомир считает, что его разум треснул, потому что он понял: мир антов, построенный на чести, слове и верности земле, начали продавать за тяжёлые кафийские солиды... '
[Маргиналия писца Кесария]: 'В сей главе Герион исходит горькими слезами по уничтоженной славянской спеси. Он обвиняет Совет Банкиров Кафии в подкупе Кенугардской Рады и кабальных долгах Червонного удела. Но истина сурова: Битва на Червонных бродах доказала всему Континенту, что их заговорённые волхвами кольчуги и "честь предков" - ничто против железного контракта, тактики "караколя" чёрных рейтаров и грохота алхимических бомбард Готии. Южное золото и порох Мидгардии навсегда переломили хребет Тартарии. И то, что их Пятый Вождь Гостомысл после сего разгрома тронулся умом, ушёл в лесное безумие и стал заново кадить идолам Перуна в соборе Вертоград - лишь доказывает бессилие славянского уклада перед прогрессом Запада'.
---
ЗАКЛЮЧЕНИЕ БРАТА КЕСАРИЯ О СМЕРТИ ГЕРИОНА (ЛЕТО 100-е ОВТ)
'Еретик Герион преставился в своей ольвийской обители на девяностом году жизни, окружённый купеческими счетами и объедками готских вин. Накануне кончины он бредил, уверяя учеников, будто "Тартария ослепла от горделивого покоя", а Радомир Бурелом убережёт Залесье своими лесными засеками. Глупец.
Ныне, когда Гостомысл официально испустил дух в Кенугарде, оставив Стол Антея пустым, а рыцари Великого Ока год назад пороховым громом дотла выжгли священную славянскую Аркону - империя антов обречена. Я, брат Кесарий, запечатываю сии двенадцать свитков в архив Курии Цезариона. Они послужат отличным путеводителем для наших гусарских хоругвей и мидгардских полков, когда Вселенский натиск окончательно сотрёт славянские засеки Залесья'.
Сие уложение в Великой Книге Списаний Курии Цезариона учинено и запечатано.
Руку свою приложил: Кодексохранитель Первого Ранга Великой Библиотеки Цезариона, Магистр курии, имперский писец, брат Кесарий.
[ МЕСТО ВЕЛИКОЙ ВСЕЛЕНСКОЙ ПЕЧАТИ: На багровом сургучном оттиске - строгий Крестоциркуль Вселенской веры, окаймляющий раскрытую Священную Длань Архитектора Вселенной. Печать скреплена кручёным шёлковым шнуром цвета имперского пурпура ]
Глава 8. Сказание про буйную голову Васьки Буслаева.
Родился Василий ровно двадцать пять зим назад в самом сердце Хольмгарда. Отец его, Буслай, был старым, уважаемым новгородским посадником, державшим в железном кулаке купеческое Вече, а матушка, Амелфа, происходила из древнего боярского рода. Кажись, сама судьба велела парню Стол беречь да законы дедовские блюсти. Но боги предков, видать, иную отметину на его роду поставили. С юных весен Васька рос горячим, буйным и неостановимым, словно весенний ледоход на северных реках.
Внешне Буслаев удался на славу - высок, коренаст, в плечах сажень, истинный удалец. Золотые кудри по шёлковому вороту вьются, борода густая, ухоженная, а взгляд всегда такой лихой, дерзкий и пронзительный, что робкие люди при встрече глаза в землю прятали. Красив парень, спору нет, да только за этой красотой лесной пожар прятался. С ранних лет для Васьки не существовало никаких стеснений, никаких границ или уездных законов. Он всегда делал только так, как ему самому вздумается, и ни единого раза не обращал внимания на тот вред, который приносили его буйные поступки. Опрокинет ли купеческую ладью на рейде, побьёт ли на торгу почтенных старост - ему всё божья роса.
Своими бесчинствами Васька быстро настроил против себя большинство хольмгардских родов и именитых купцов. Когда на Вече открыто заговорили о суде и кандалах, Буслаев медлить не стал. Он кликнул клич по портовым кабакам да таёжным просекам, собрал вокруг себя отчаянную, голодную до воли и золота ватагу из таких же бунтарей и ушёл на речных ладьях в низовья рек. И началась тогда на Севере настоящая потеха.
Васькина ватага не просто по лесам пряталась. Буслаев со своими парнями дерзко вышел прямо в холодные воды Остбалтского моря. Его ушкуйники первыми стали нападать на лютых остбалтских разбойников, кои веками грабили северные караваны, а затем переключились на богатые торговые флотилии Вольных Полисов Ютландии. Те самые лавочники из Стагхолма, что пушками своими шляхту пугали, горькими слезами умылись, когда Буслаев их высокобортные когги на абордаж брать стал. Васька не щадил никого. Он совершал стремительные набеги на рыбацкие деревни Остбалтии, безжалостно сражаясь против дикой прибрежной чуди и воинственных эстов. Саблей пробивал новые торговые пути, рубя законы Лиги в щепки. Кровью и морской солью крещён был этот буйный северный вожак.
Затем, набравшись сурового морского опыта и заматерев в походах, Василий вернулся в Хольмгард. Вернулся не с пустыми руками - его ладьи осели в воде под тяжестью богатой добычи, взятой у заморских купцов и прибрежных племён. В родном городе его встретили враждебно, но со скрытой, глубокой настороженностью. Времена бездумного озорства прошли: теперь Буслаев прослыл самым яростным и опасным вожаком ушкуйников на всём Севере, а его преданная ватага выросла до пяти сотен отчаянных, заколённых в боях удальцов.
Прежние законы Вече больше не имели для него силы. Чувствуя за спиной верные топоры пяти сотен соратников, Василий дерзко вызвал на открытый бой всю боярскую Раду Хольмгарда и вместе с ними - спесивого посадника Кенугарда, что пытался диктовать свою волю северным землям. Буслаев сошёлся с ними в жестоком кулачном бою прямо на торговой площади, под гул и крики многотысячной толпы. Один за другим именитые мужи и знатные гридни падали на утоптанную землю под сокрушительными ударами его пудовых кулаков. Одержав безоговорочную победу, Василий по сути стал нелегальным вождём Хольмгарда, заставив притихших бояр считаться со своей силой.
Однако тесные городские стены не могли долго удерживать буйный нрав северного удальца. Вскоре он снова повёл свои ладьи грабить богатые прибрежные уделы. Было это уже в те годы, когда Вольные Полисы Ютландии потерпели сокрушительное поражение в Семидневной войне и выплачивали королю Яну III Чернокрылу колоссальную дань. Ослаблением купеческой Лиги Василий воспользовался незамедлительно. Его ушкуйники совершили дерзкое нападение на стратегический остров Готландию, где находился один из богатейших оплотов союза - город-порт Готсберг.
Учинив там жестокий разбой, разорив склады и забрав кованые сундуки с кафийским золотом, Буслаев развернул свои ладьи обратно в бескрайние воды. Теперь его флотилия грозно правила в Остбалтском море и Феноскандийском заливе. Год за годом Васька неотступно сражался на водных путях: его люди брали на абордаж отдельные тяжелогружёные корабли Вольных Полисов и сходились в яростных схватках с быстроходными драккарами феноскандийских конунгов, не зная страха перед чужими мечами и заморскими богами.
Затем, после смерти Вождя Гостомысла Мудрого, Василий, как оказалось, совсем разошёлся и устроил уже открытый, беспощадный мятеж. Согласно слухам, пришедшим с севера, ушкуйники Буслаева перерезали всех кенугардских бояр и ту знать, в жилах которой текла кровь антов. Спустя всего неделю после кончины престарелого Вождя по всему Хольмгарду на виселицах уже висели казнённые бояре и знатные люди, пытавшиеся удержать старые законы. Для укрепления своей власти Василий привлёк на свою сторону вятских ушкуйников и толпы лихих людей. Земля вятская веками слыла бунтующей и дикой, сохраняя свой непокорный нрав даже во времена сурового владычества великих тартарских вождей, отчего тамошние сорвиголовы охотно пошли под руку хольмгардского удальца.
После этого кровавого погрома Хольмгард официально провозгласил себя независимой республикой, управление которой перешло к Совету господ и народному Вече. Старинный титул посадника мятежники сохранили, дабы не ломать полностью уклады, но вдобавок к нему учредили новый воинский титул - тысяцкий. Первым тысяцким Хольмгарда стал могучий богатырь-воин, бывший воевода города, а ныне - верный друг и соратник Василия, непобедимый боец Полкан. Этот таёжный исполин, встав на сторону бунтовщиков, возглавил сухопутное ополчение республики, превратившись в надёжный щит новой северной вольницы.
Затем Василий снова повёл свои хищные ушкуйные ладьи на тяжелогружёные корабли Вольных Полисов, сея разор на северных торговых путях. Недавно же его ватага совершила и вовсе неслыханное - Буслаев штурмом взял заморский Тронхейм, могучую прибрежную крепость феноскандийского конунга Ульфа Снежноголового. В ходе этой жестокой резни ушкуйники не знали пощады: людей заживо топили под лед, безжалостно вырезали всех, кто пытался держать оборону на замковых валах. Василий тогда окончательно разошёлся в своей дикой ярости, а вместе с ним кровавую жатву собирал и его верный тысяцкий Полкан, чей тяжелый топор не ведал промаха.
Вернувшись назад в Хольмгард с колоссальной заморской добычей, Василий затих. В данный момент ушкуйный вожак усердно копит силы в устье реки, собирает под свои знамёна новые сотни лихих людей и, скорее всего, выжидает итогов грядущего княжеского съезда в Кенугарде. Буслаев трезво понимает, что хаос безвластия развяжет ему руки, и как только южные уделы погрязнут в спорах за пустующий Стол Антея, его пятисотенная лавина двинется дальше - наносить новые сокрушительные набеги по всему побережью Континента.....
Пятнадцатое число месяца груденя сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии выдалось на далёком Севере хмурым, серым, пропитанным сырым холодом Феноскандии. Пока на юге Континента земля шла твёрдыми комьями от удушливого зноя Огненного Рарога, здесь, у подножия неприступного Тронхейма, шумели затяжные холодные дожди, а свинцовые волны залива лениво бились о серые, покрытые скользким мхом скалы. Гранитная цитадель феноскандийского конунга Ульфа Снежноголового высилась над водной гладью грозным монолитом, но для пятисотенной лавины хольмгардских бунтовщиков эти вековые стены не стали преградой.
Штурм начался без предупреждения, в предрассветный час, под прикрытием плотного морского тумана. По сигналу Василия ушкуйники пошли на привал крепостных посадов единым накатом, взрывая сапогами сырой прибрежный песок. Ватагу Буслаева вели в бой не только отчаянные хольмгардские сорвиголовы, но и дикие вятичи, чьи топоры жаждали крови, а также наёмные норманны с далёкого ледяного острова Айсланд, приплывшие на северный зов ради богатой добычи.
Оборону Тронхейма держали верные хускарлы конунга в кольчужных рубахах и кованых шлемах, а также ополчение местных бондов, ощетинившееся боевыми топорами и копьями. Схватка у крепостных ворот вспыхнула яростная, кровавая. Наёмники с Айсланда, выставив стену расписных щитов, первыми приняли на себя удар тяжёлой копейной шеренги конунга, сдерживая натиск, пока вятичи обходили защитников по скользким мокрым валунам с левого фланга.
Сам Василий Буслаев шёл в первых рядах, взламывая ряды хускарлов, словно сухой таёжный сухостой. Золотые кудри ушкуйного вожака намокли от секущего дождя, выбившись из-под шлема, а его лихой, безумный взгляд заставлял феноскандийцев пятиться назад. Рядом с ним, круша стальные шлемы и дубовые щиты, рубил врагов великан Полкан, чей огромный боевой топор собирал обильную и страшную жатву в тесной толчее у ворот.
Конунг Ульф Снежноголовый, завидев разор своих оборонительных порядков, сам ринулся в сечу. Седые волосы ярла развевались на сыром морском ветру, когда он сошёлся с Василием лицом к лицу прямо на мокром дворе цитадели. Конунг нанёс мощный удар тяжёлым мечом, рассекая кожаный доспех ушкуйника, но Васька лишь дерзко ухмыльнулся, не зная страха перед ранами. Поймав Ульфа на противоходе, Буслаев наотмашь рубанул саблей, перебивая конунгу кольчужное плечо, а вторым, сокрушительным ударом пудового кулака свалил Снежноголового на залитые кровью камни и довершил дело сталью, оборвав жизнь правителя Тронхейма.
После гибели Ульфа оборона бондов окончательно рухнула. В Тронхейме начался тотальный, безжалостный погром. Ушкуйники и вятичи не щадили тех, кто держал мечи: пленных хускарлов и знатных мужей пачками волокли к гавани и заживо топили в ледяной воде залива, привязывая к шеям тяжёлые камни, чтобы пучина вечно хранила их верность конунгу. Город горел с четырёх концов, а дым от пожарищ смешивался с низкими дождевыми тучами. Кованые сундуки конунга были вытащены на площадь, склады с заморскими товарами вскрыты, а кони Ульфа угнаны к причалам.
Когда к полудню сеча полностью затихла, Василий и Полкан сидели на мокрых каменных ступенях разрушенного чертога конунга, наблюдая, как ушкуйники сносят добычу к ладьям. Полкан тяжело опирался на забрызганный кровью топор, вытирая рукавом закопчённое, мокрое лицо:
- Добре погуляли, Васька. Тронхейм дочиста разграблен, кованые лари полны солидов и серебряных гривен. Да только и наши парни костьми полегли. Семьдесят три удальца из хольмгардских и тридцать вятичей с концами ушли к праотцам, да ещё два десятка норманнов с Айсланда пучина забрала. Тяжёлые потери для нашей пятисотенной рати.
Василий Буслаев медленно вытер окровавленную саблю о шёлковый подол кафтана взятого в трофеи убитого конунга, сузил свои лихие золотые глаза и глухо, с суровой усмешкой ответил:
- Не кручинься, Полкан! Вольница дешёвой не бывает, за свободу от боярских законов и Столов всегда платят кровью. Потери восполним - на Кенугардском шляхе сейчас такая смута зреет после смерти Гостомысла, что к весне под наши знамёна ещё тысячи лихих людей сбегутся. Мы разграбили Тронхейм, умыли лавочников Остбалтии, а теперь пускай наши раны заживают. Будем сидеть в устье, копить силы и ждать, чем закончится этот великий съезд в Кенугарде. Коли князья погрязнут в делёжке власти - мы весь Север огнём выжжем. Направляй людей к ладьям, Полкан. Домой пора, в Хольмгард.
Спустя три дня на обратном пути к Хольмгарду поредевшая флотилия Василия Буслаева, состоявшая из речных ладей и широких боевых ушкуев, набрела у прибрежных скал на эскадру Вольных Полисов. Враг подстерегал ушкуйников в засаде, укрывшись за серыми утёсами на подступах к родным берегам. Эскадра ютландцев насчитывала до четырёх мелких парусно-гребных кораблей и два больших высокобортных нефа. То был регулярный флот Вольных Полисов, приписанный к гарнизону Кроно-Леца, а часть сил составляли наёмные каперы Остбалтии, шедшие под сине-бело-жёлтыми знамёнами Стагхолма.
Сеча вспыхнула внезапно, под затяжным, унылым дождём Огненного Рарога. Пороховые пушки ютландских нефов громыхнули, окутывая свинцовую гладь залива едким дымом и взрывая воду ядрами. Пользуясь тем, что тяжёлые заморские корабли застряли на мелководье, Василий отдал приказ идти на прорыв. Быстроходные ушкуи хольмгардцев, маневрируя между гранитными отмелями, начали стремительно сближаться с врагом, уходя от неприцельного шквального огня.
Буслаеву удалось совершить безумный, дерзкий манёвр: его головная ладья на полном ходу протаранила борт флагманского большого нефа. Полкан и вятичи первыми забросили абордажные крючья, с рёвом ворвавшись на чужую палубу. Пока норманны с Айсланда рубили каперских матросов в кастлях, ушкуйники подпалили пороховые погреба врага. Полыхая багровым пламенем и раскалываясь от внутренних взрывов, большой корабль Стагхолма начал медленно оседать на дно. Ватажники Василия, закрепившись на уцелевших ладьях, безжалостно палили калёными стрелами и тяжёлыми арбалетными болтами по тонущим ютландцам, кои в панике прыгали за борт прямо в холодную пучину.
Когда остатки разбитой эскадры Кроно-Леца поспешно отступили в туман, Василий Буслаев встал на носу покачивающегося ушкуя. Смыв дождевой водой копоть с лица и поправив намокшие золотые кудри, он лихо ухмыльнулся, глядя на тонущий остов нефа. Повернувшись к другу, Васька весело выкрикнул:
- Хорошая прогулка, Полкан... Ох, хороша! Давно я так саблю о заморское железо не тупил!
Могучий тысяцкий Полкан тяжело опёрся на окровавленный топор, шумно выдохнул сквозь усы и, глядя на буйного вожака, громогласно расхохотался:
- Эх, Васька! Буйная же у тебя голова, зато сердце дикое - настоящее, горячее! Аза-а-а-а-ха-ха! Насмерть лавочников напугал, теперь весть о твоих ушкуях до самого Вавеля долетит!
На палубе уцелевшего флагманского нефа разбитой эскадры Вольных Полисов царил разор. Дождевая вода Огненного Рарога смешивалась с копотью и кровью, медленно стекая в шпигаты, а обгоревшие снасти бессильно свисали с надломленной грот-мачты. Уцелевшие матросы спешно тушили тлеющий левый борт.
У кормового кастля, тяжело прислонившись к дубовому планширю, сидел старший офицер Лиги. Сукно его сине-бело-жёлтого камзола было разорвано на бедре, обнажая глубокую рубленую рану от славянского топора. Скрипя зубами от боли, офицер туго перевязывал окровавленную ногу куском грязного паруса. Рядом с ним, испуганно озираясь на туманный залив, замер младший палубный помощник.
- Снова этот Васька... - хрипло выплюнул раненый офицер, натягивая узел повязки так, что лицо его побледнело от судороги. - Проклятый бунтарь из славянского Хольмгарда... Мало нам было той Семидневной войны, мало позора у Каменного Волока шестнадцать лет назад! Король Ян Чернокрыл вытряс из Стагхолма миллион золотых солидов, а теперь эти речные разбойники жгут наши лучшие нефы прямо у приграничных скал. Латаем корабли, наводим порядок на палубе - и назад в Стагхолм! Хотя нет, сначала зайдём в Кроно-Лец, нужно сдать раненых в госпиталь гильдии и пополнить пороховые погреба. Если Великий Рад узнает, что мы упустили пятисотенную ватагу ушкуйников, нас всех лишат патентов.
Младший помощник судорожно сглотнул, вытирая мокрое от дождя лицо, и прижал к груди надломленный штурвальный спиц. Его голос сорвался на испуганный фальцет:
- Пан офицер... Всё ещё хуже. Один каперский корабль ушёл прямо во время сечи! Этот наёмный капитан, пират Остбалтии, коего мы наняли в Кроно-Леце, прямо на наших ... на глазах порвал патент Лиги! Плюнул на шёлковый штандарт Стагхолма, развернул ладью по ветру и скрылся в тумане вслед за Буслаевым! Тьфу ты, сукины дети, у них на Севере ни чести, ни верности купеческому слову нет!
Старший офицер лишь бессильно опустил голову на окровавленные руки. Он трезво понимал, что Предвечный договор Антея окончательно мёртв, и хаос, выползающий из безвластной Гардарики, готов пожрать всю северную торговлю Вольных Полисов Ютландии.
Старший офицер Лиги, обер-магистр баталии Хенрик Стаг, превозмогая жгучую боль в рассечённом бедре, тяжело поднялся на ноги. Держась рукой за ванты и опираясь на верный гранёный кортик, он обвёл суровым, воспалённым взглядом палубу полыхающего нефа. Копоть и кровь запеклись на его сине-бело-жёлтом камзоле. Повернувшись к испуганному младшему палубному помощнику, фенриху строя Юргену, обер-магистр гаркнул во весь голос:
- Полно скулить, парень! Живее команду к шпилю! Срочно ложитесь на прежний курс - идём в Кроно-Лец! Разворачивайте уцелевшие паруса, пока эти речные разбойники из Хольмгарда не вернулись с подкреплением. Юрген, рапорт мне на бочку: сколько ладей уцелело в нашей эскадре после этой славянской бани?
Фенрих Юрген судорожно сглотнул, прижимая к груди изломанный навигационный прибор, и бросил быстрый взгляд на дымящийся фарватер:
- Из шести вымпелов Кроно-Лецкого рейла у нас осталось всего три, пан обер-магистр... Один большой неф пущен на дно пороховым взрывом, его обломки вон ещё догорают на мелководье. Две мелкие парусные шнеки полностью лишились мачт и едва держатся на плаву. А остбалтский капер, будь он проклят, порвал патент Лиги и сбежал! Нам повезёт, если мы дотянем до верфей на оставшихся веслах.
Хенрик Стаг тяжело вздохнул, устремив хмурый взгляд вслед уходящим ушкуям Буслаева. Он до крови закусил губу, глухо пробормотав про себя:
- Вот буйная голова у этого Васьки... Ох, буйная! Чистый анархист, саблей все законы Континента рубит.
Вокруг них по палубе уже вовсю забегали израненные матросы и канониры, растаскивая обгоревшие канаты и спешно латая пробитые борта. Среди экипажа зловещим шёпотом ползли панические разговоры. Простые моряки, кутаясь в пропитанные дёгтем шерстяные кафтаны, злобно сплёвывали в морскую пучину:
- Снова получили по зубам от славян... - шептались марсовые у грот-мачты. - Как шестнадцать лет назад у Сухих болот нас гусары Чернокрыла в грязь втаптывали, так теперь эти северные ушкуйники на куски режут! И куда только смотрит Коллегия Остбалтского рейла вместе с Военной Торговой палатой Стагхолма? Векселя кафийские они в Ратуше считать мастера, а защитить наши караваны на Быстрице не могут!
Стоявший у вертлюжного мушкета старший мичман эскадры, ветеран Брок, обернулся к матросам, утирая закопчённое лицо рукавом. Его голос прозвучал горько и хрипло:
- А чего вы ещё хотите, разини? Военная палата Стагхолма сама задыхается! Ситуация на Континенте страшная! Из-за этой трёхлетней смуты лехов наши западные полисы, Бевиль и Антвернберг, сами зажаты у мидгардских границ. Коллегия просто не успевает поставлять нам свежих наёмников, припасы и новые боевые нефы! Остбалтский флот брошен на произвол судьбы, пока банкиры Кафии трясут с Великого Рада старые долги. Если Сейм Междуморья рухнет - эти разбойники нас живьём в заливе утопят. Живее за работу, сукины дети, пока неф не набрал воды!
Обер-магистр баталии Хенрик Стаг направил израненные остатки эскадры Вольных Полисов к побережью Остбалтии. Три уцелевших вымпела Кроно-Лецкого рейла, тяжело переваливаясь на свинцовых волнах Феноскандийского залива под затяжным холодным дождем, наконец миновали приграничные скалы и вошли в серую, затянутую морским туманом акваторию.
Уже на самых подступах к портовым докам Кроно-Леца навстречу избитым нефам Лиги из пелены тумана плавно и грозно выплыл большой военный корабль. Над его грот-мачтой лениво полоскался длинный красный вымпел, а на шёлковом полотнище штандарта скалился чёрный факел, зажатый в костлявой руке. То было судно берегового братства. Хозяином этого грозного корабля был Кайрос ван Тель - двадцативосьмилетний, но уже невероятно опытный, хладнокровный капер. Будучи уроженцем и потомком славных корабелов Вольных Полисов, он начинал службу простым батарейным канониром купеческого флота. Однако после позорного поражения Лиги в Семидневной войне, когда Стагхолма выплатил Междуморью миллион золотых солидов и Ратуша попала в кабальную зависимость от Совета Банкиров Кафии, Кайрос отказался гнуть спину на чужих менял и ушёл на вольные хлеба. Ныне двадцативосьмилетний капитан являлся признанным предводителем и представителем фракции морских гёзов - суровых северных мятежников, кои презирали долги патрициев перед южным золотом и вели суверенную охоту на торговых путях.
Кайрос ван Тель встретил израненного обер-магистра и старшего мичмана Брока прямо у деревянных причалов Кроно-Лецкого порта, едва матросы завели чалки на причальные палы. Молодой капитан гёзов стоял на дощатом настиле, уверенно перекинув через плечо тяжёлый мушкет. На его воротнике поблёскивали капли дождя, а в пронзительном взгляде не было страха. Окинув взором обгоревшие кастли нефа, Кайрос шагнул навстречу офицерам и звучно произнёс:
- Я вас приветствую, высокие паны! Наслышан уже о вашей бане у приграничных скал. Проклятый Васька Буслаев знатно проредил ваши вымпелы.
Хенрик Стаг, превозмогая жгучую боль в наспех перевязанной ноге, тяжело опёрся на гранёный кортик и угрюмо буркнул в ответ:
- Не время для издёвок, ван Тель. Остбалтский рейл несёт страшные потери, а Военная палата Стагхолма задыхается без подкреплений из Бевиля.
Кайрос лишь тонко ухмыльнулся, поправив фетровую шляпу, с которой стекала вода:
- Я и не думал паясничать, обер-магистр. Напротив, я пришёл к вам с делом. Я, кстати, хочу официально предложить в столице, на грядущем заседании Великого Рада, коренную военную реформу Вольных Полисов. Пора перестать кормить заморских наёмников, кои рвут патенты при первом пушечном громе. Нам нужно поднять со дна Остбалтский купеческий рейл, вернуть нашу законную народную валюту - ютландские марки, и наконец-то взять сокрушительный реванш у шляхты Междуморья, пока они там, на западе, ведут свою трёхлетнюю гражданскую усобицу и режут друг друга за Ягеллонов! Наш купеческий союз должен снова стать великим, паны.
Хенрик Стаг хмуро переглянулся со старшим мичманом Броком. Мимо них портовые рабочие уже волокли раненых матросов к госпиталю гильдии. Обер-магистр тяжело выдохнул, кутаясь в мокрый камзол:
- Разговор долгий, Кайрос, а сушь Континента и штормовой холод севера высушили мне горло. Предлагаю пройтись в местную портовую таверну, подальше от ушей шпионов Кафии. Там и побалакаем о твоих марках.
Вскоре они устроились в тёмном, прокуренном углу Кроно-Лецкой таверны 'У ржавого якоря'. За дубовым столом, под треск сальных свечей, Кайрос, Хенрик и мичман Брок жадно пили крепкий эль из оловянных кружек, смывая копоть и дорожную усталость. Капитан гёзов подался вперёд, и его крепкая рука сжала край стола:
- Послушайте меня, ветераны! Наш Гранд-Пан Клаус Брок должен наконец понять: старая система ландскнехтов мертва. Мы не должны просто сидеть за гранитными стенами Стагхолма и вымаливать у южных менял новые золотые займы. Мы обязаны нанести упреждающий удар! Пока Данило Дир и Радомир Бурелом делят Стол Антея на съезде в Кенугарде а Крылатые Гусары Чернокрыла жгут мазовецкие посады, мы должны развернуть уцелевшие нефы, вооружить местных бюргеров и вернуть Остбалтию под штандарты Лиги. Ежели мы упустим это восемнадцатое число Торрида сто одиннадцатого года по Вселенскому календарю, этот раскалённый летний полдень Континента, коий славяне называют своим сухим груденем, - ушкуйники Буслаева и лесные разбойники завтра же выжгут наши верфи дотла!
Обер-магистр Хенрик Стаг медленно опустил оловянную кружку на иссечённую ножами дубовую плаху стола, вытер усы тыльной стороной ладони и, прищурившись, посмотрел на молодого капера. В полумраке таверны 'У ржавого якоря' его голос прозвучал приглушённо, но твёрдо:
- И каков твой план, Кайрос? Ратуша Стагхолма не станет слушать общие фразы о величии. Великий Рад признаёт только сухие цифры и тактическую выгоду.
Кайрос ван Тель подался вперёд, так что неверный огонёк сальной свечи выхватил его решительное лицо и лихой блеск пронзительных глаз. Двадцатьвосьмилетний вожак гёзов ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть посуду:
- План прост и жёсток, паны! Я официально вынесу на Великий Рад предложение создать в Вольных Полисах настоящее, всеобщее регулярное подразделение - Скаткорпс, или Охранный корпус Союза. Хватит клянчить наёмные Баталии в Бевиле и Антвернберге! Нам нужно постоянное войско из десяти полков. Семь полков пехоты - это монолитный заслон из пикинёров и мушкетеров стагхолмской выделки. Три полка кавалерии для быстрых обходов, а также два отдельных вспомогательных полка - один пушечный, для ведения плотной осады, и один вагенбургский, дабы восстановить наш утерянный Огненный щит Континента.
Мичман Брок насупился, крутя в пальцах пустую чарку:
- Красиво на пергаменте, парень. Но ландскнехты стоят золота, а казна пуста. Кто пойдёт в эти полки?
- Сами бюргеры и пойдут! - отрезал Кайрос. - Порядок набора изменится в корне. Мы введём обязательный призыв: тридцать процентов из каждого сословия, каждый десятый мужчина Вольных Полисов, способный держать оружие, обязан отслужить три зимы. Ещё двадцать процентов мы наберём из идейных добровольцев, готовых костью лечь за свободу Лиги. Остальную долю составят профессиональные наёмники для обучения новобранцев строю и натурализованные граждане Полисов, кои делом доказали верность нашей республике. Что скажете на это, ветераны?
Хенрик Стаг тяжело вздохнул, качнув седой головой, и кривая усмишка тронула его губы:
- Что я скажу? Я скажу, что Военная Торговая палата Стагхолма поднимет тебя на смех, Кайрос. Вооружить простонародье? Выдать мушкеты каждому десятому портовому рабочему и судовому плотнику? Да патрициат Ратуши скорее добровольно отдаст Кроно-Лец Даниле Диру, чем позволит черни носить доспехи. Они панически боятся, что завтра эти призывники созовут народное Вече и пустят Великий Рад под топор. Наш уклад веками держался на наёмных контрактах, парень.
Старший мичман Брок согласно кивнул, угрюмо разглядывая закопчённый потолок таверны:
- Обер-магистр право имеет. Купцы не доверяют тем, кто не берёт плату в солидах. Тебя назовут безумцем и анархистом, ван Тель.
Кайрос внезапно рассмеялся - зло, хлёстко, откинувшись на спинку лавы. Его пальцы с силой сжали рукоять верного мушкета:
- Безумцем? Господа, вы, кажись, напрочь позабыли, как именно наши Полисы вообще стали независимыми и богатыми! Вам напомнить, кто такие морские гёзы и откуда пошла наша купеческая свобода? Двести лет назад Семь Провинций нашего союза, чьи города раскинуты по всему Континенту, задыхались от гнёта и тирании Анжуйской династии фротсготов, кои пришли с далёкого туманного острова Альбион! Их хищная империя Дангеланд тогда проводила безумную экспансию по всему миру - они воевали с Мидгардией, терзали Междуморье и намертво зажали в тиски западных вестготов Франкии, заставив платить дань даже лузитан на крайнем Юге Континента. Но везде фротсготы потерпели сокрушительное поражение! Они не смогли удержать чужие рубежи, захлебнулись кровью и в итоге ограничили свои владения лишь теми землями нашего Континента, где теперь и раскинуты наши Вольные Полисы, - от Остбалтии до их узкого пролива Ле-Марш. И именно здесь, на этих землях, наши предки, первые морские гёзы, тогда подняли великое восстание! - Но в итоге их железный натиск обломался о наши берега. Дангеланд захлебнулся кровью, и границы их империи ограничились лишь теми землями нашего Континента, где теперь и раскинуты наши Вольные Полисы, - от Остбалтии до их узкого пролива Ле-Марш. Вы это помните! И именно здесь, на этих землях, наши предки, первые морские гёзы, тогда подняли великое восстание! Своей кровью, на таких же быстроходных шнеках и вооружённых коггах, они вышвырнули фротсготов из прибрежных доков. Скаткорпс - это не бунт черни, это возвращение к истокам, когда каждый бюргер сам защищал свои верфи от заморских тиранов. Скаткорпс - это не бунт черни, это возвращение к истокам, когда каждый бюргер сам защищал свои верфи от заморских тиранов.
Обер-магистр Хенрик Стаг долго молчал, всматриваясь в танцующее пламя свечи. На его суровом лице, иссечённом шрамами, отразилась глубокая, мучительная дума. Слова молодого капера задели старые струны в душе ветерана Сухих болот. Хенрик медленно поднял кружку, салютуя Кайросу:
- История твоя верна, ван Тель, деды наши действительно умели воевать за землю, а не за кошелёк. Идея Охранного корпуса крепка как гранит... Но помни моё слово: пока Клаус Брок удерживает Раду, Великий Рад не примет этот пергамент. На Нам нужно дождаться вестей с Кенугардского шляха. Коли съезд славян закончится резнёй, а Васька Буслаев двинет свою пятисотенную лавину на Свейберг - у Ратуши просто не останется иного тактического выбора, кроме как объявить твой Скаткорпс.
Кайрос ван Тель подался вперёд, так что неверный огонёк сальной свечи выхватил его решительное лицо и лихой блеск пронзительных глаз. Вожак гёзов ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть посуду:
- План прост и жёсток, паны! Я официально вынесу на Великий Рад предложение создать в Вольных Полисах настоящее, всеобщее регулярное подразделение - Скаткорпс, или Охранный корпус Союза. Хватит клянчить наёмные Баталии в Бевиле и Антвернберге! Нам нужно постоянное войско из десяти полков. Семь полков пехоты - это монолитный заслон из пикинёров и мушкетёров стагхолмской выделки. Три полка кавалерии для быстрых обходов, а также два отдельных вспомогательных полка - один пушечный, для ведения плотной осады, и один вагенбургский, дабы восстановить наш утерянный Огненный щит Континента.
Старший мичман Брок согласно кивнул, угрюмо разглядывая закопчённый потолок таверны:
- Обер-магистр право имеет. Купцы не доверяют тем, кто не берёт плату в солидах. Тебя назовут безумцем и анархистом, ван Тель.
Кайрос внезапно рассмеялся - зло, хлёстко, откинувшись на спинку лавы. Его пальцы с силой сжали рукоять верного мушкета:
- Безумцем? Господа, вы, кажись, напрочь позабыли, как именно наши Полисы вообще стали независимыми и богатыми! Вам напомнить, кто такие морские гёзы и откуда пошла наша купеческая свобода? Ровно двести лет назад, восемнадцатого числа Торрида двести одиннадцатого года от зарождения Вселенской веры Архитектора, Семь Провинций нашего союза подняли восстание! В тот раскалённый день три первых полиса - Стагхолм, Бевиль и Антвернберг - намертво заперли свои ворота, устав от пошлин и гнёта Анжуйской династии фротсготов с Альбиона! К ним тут же примкнули Свейберг, Готландберг, восточный Кроно-Лец и суверенный Мариехавн на Иландских островах, сформировав нерушимый союз из Семи восставших Провинций Континента против огромного Дангеланда! Фротсготы тогда вели безумную экспансию по всему миру - они воевали с Мидгардией, терзали Междуморье и намертво зажали в тиски западных вестготов Франкии, заставив платить дань даже лузитан на крайнем Юге Континента. Но везде фротсготы потерпели сокрушительное поражение! Они не смогли удержать чужие рубежи, захлебнулись кровью и в итоге ограничили свои владения лишь теми прибрежными землями, где теперь и раскинуты наши Вольные Полисы, - от Остбалтии до их узкого пролива Ле-Марш.
Гёзовский капитан замолчал на миг, а затем продолжил, понизив голос до стального шёпота:
- И именно здесь наши предки, первые морские гёзы, вышвырнули фротсготов из доков! На десятый год независимости, четвёртого числа Солиса двести двадцать первого года от зарождения веры, к нашему союзу Семи Провинций официально примкнула славянская Аркона, зафиксировав новые торговые пути и став Восьмым Полисом нашей купеческой Лиги! Из наших городов Аркону год назад рыцари Великого Ока сожгли пороховым громом, Кроно-Лец наш родной едва дышит от налётов Буслаева, а Стагхолм, Бевиль и Антвернберг увязли в кабальных долгах Кафии. Скаткорпс - это не бунт черни, это возвращение к истокам, когда каждый бюргер сам защищал свои верфи от заморских тиранов.
Обер-магистр Хенрик Стаг и старший мичман Брок ошеломлённо переглянулись, переваривая услышанное, а затем синхронно подались вперёд, опустив руки на залитую элем дубовую плаху стола. В глазах старых ветеранов читалось глухое, тяжёлое бессилие.
- Всё это красивые басни, Кайрос, - хрипло и горько проворчал Брок, утирая закопчённое лицо рукавом. - Да только прапрадеды наши воевали свободными, а мы по уши в кабале. Ратуша Стагхолма связана по рукам и ногам. А сейчас-то что делать? Банкиры Кафии трясут с Великого Рада старые долги, а без их золота мы даже парус нового когга залатать не сможем. Мы банкроты.
Кайрос ван Тель тонко, хищно ухмыльнулся и, выдержав паузу, заглянул в самые зрачки мичмана:
- А если я смогу загасить долг Полисов? Если я знаю как?
Хенрик и мичман Брок мгновенно придвинулись к нему почти вплотную, едва не опрокинув сальную свечу. Дыхание ветеранов перехватило, а Хенрик, забыв про жгучую боль в рассечённом бедре, вкрадчиво прошептал:
- Не шути с этим, капер. Долг Лиги - почти миллион кафийских солидов. Ни один пират Континента не грабил столько нефов, чтобы закрыть такие векселя. Откуда у гёзов такие деньги?
Кайрос ван Тель понизил голос до леденящего шёпота, и его пронзительный взгляд заставил офицеров вздрогнуть:
- Я заключу союз с Васькой Буслаевым.
В углу таверны 'У ржавого якоря' на мгновение воцарилась зловещая, мёртвая тишина. Лицо Хенрика Стага мертвенно побледнело, а Брок со скрежетом сжал зубы, едва не раздавив оловянную кружку:
- Ты рехнулся, ван Тель! - взревел обер-магистр, силой сдерживая ярость, готовую выплеснуться наружу. - Заключить союз с анархистом, который только что пустил на дно наш флагманский неф и топил хускарлов в Тронхейме? С разбойником, коий объявил Хольмгард независимой республикой и режет кенугардских бояр? Да шляхта Междуморья и рыцари Великого Ока сотрут нас с лица земли за одно лишь рукопожатие с этим бунтовщиком!
Кайрос даже не повёл бровью под их яростным напором. Он спокойно отхлебнул эль, опустил кружку и жёстко оборвал Стага:
- А что вы предлагаете? Ждать, пока Клаус Брок окончательно сдаст Лигу южным менялам? Господа, откройте наконец глаза и оцените карту Континента. Наш главный враг - вовсе не славяне! Наш истинный враг, коий веками душит купеческую свободу, - это шляхта Междуморья и их прихвостни, фанатичные мидгардские рыцари Великого Ока, что выжгли нашу Аркону! А кто главный враг рыцарей и шляхты? Правильно - Хольмгард и славяне Тартарии! И даже Готия, которая сама когда-то изнывала под гнётом шляхты и была под Междуморьем! Вспомните: это ведь именно шляхта Междуморья всегда страстно хотела править всей Остбалтией! И у них это ведь почти получилось после Семидневной войны, когда они навязали нам свою позорную капитуляцию!
Кайрос ван Тель решительно поднялся со скамьи, поправив намокший воротник кафтана и закинул ремень мушкета за плечо:
- Решайте, вы со мной или остаётесь гнить под процентами Кафии? Я прямо сейчас отплываю на Иландские острова, в наш Мариехавн. Там мы починимся, наберём новые маневренные корабли, обновим патенты гёзов. Также к нам гарантированно присоединятся наёмники из суровых норманнов с Айсланда и феноскандийские викинги, кои жаждут мести за Тронхейм и готовы рубиться за долю в добыче. И мы совершим стремительный, дерзкий налёт на караванную флотилию мидгардских рыцарей близ Остбалтии - прямо там, где их гарнизон возводит свою поганую крепость Мариенбург на месте сожжённой Арконы! Мы пустим ко дну их пороховые транспорты. Сделаем это так, чтобы Васька Буслаев своими глазами увидел, что морские гёзы - его верные и самые выгодные союзники в этой войне.
Старший мичман Брок медленно поднял глаза, и на его иссечённом морщинами лице проступило угрюмое, волчье одобрение. Он перевёл взгляд на обер-магистра Хенрика Стага. Офицер баталии тяжело опёрся на гранёный кортик, вздохнул и, протянув Кайросу свою закованную в латную перчатку руку, глухо произнёс:
- Безумный план, ван Тель... Настоящее гёзовское безумие. Но Архитектор мне свидетель - лучшего манёвра у нас нет. Мы в деле. Готовь шнеки к походу...
В это же самое время укутанная сумеречным речным туманом флотилия ушкуев и ладей Василия Буслаева медленно подплывала к Хольмгарду. На палубе головного боевого ушкуя, тяжело покачивающегося на волнах, у самого резного носа стоял Васька. Горячий летний ветер месяца груденя, этого иссушающего десятого месяца года по славянскому коловороту, лениво трепал его мокрые золотые кудри. Василий неотрывно всматривался в очертания родных деревянных стен, над которыми теперь шумело обретшее свободу народное Вече.
Ушкуйный вожак сузил свои лихие, безумные глаза, повернулся к стоящему рядом таёжному исполину Полкану и негромко, но веско произнёс:
- Слушай, Полкан... Я вот чё подумал, пока мы после недавнего боя с эскадрой Хенрика Стага к дому шли. Ведь не все Вольные Полисы - трусливые засранцы и банкирские подпевалы. Многие каперы Остбалтии, кои патенты купеческие рвут, да эти... как их там... гизы? Гозы?
- Гёзы, Васька, - глухо, словно из-под земли, прогудел в усы Полкан, тяжело опираясь на топорище своего огромного, забрызганного кровью врагов топора. - Морские гёзы их зовут на заморский манер. Суровые ребята, прибрежное братство.
- Да! - горячо подхватил Василий Буслаев, и в его золотых глазах вспыхнул опасный огонь. - Гёзы, точно! Надо будет с ними потом обязательно связаться, мосты навести. Сам рассуди: вольные города Ютландии люто ненавидят и шляхту Междуморья, и этих заморских выскочек - фанатичных рыцарей Великого Ока из Мариенбурга, что Аркону славянскую порохом выжгли! Грех такой выгодой не воспользоваться, Полкан! Коли мы с гёзами в Остбалтском море в один узел свяжемся - мы всю купеческую Лигу Стагхолма согнём, а Мариенбург со всеми их крестоносцами живьём в пучине утопим!
Могучий первый тысяцкий Полкан тяжело вздохнул, и его иссечённое шрамами лицо посуровело в наступающем полумраке:
- Ну, Васька... Думаешь ты широко, да только с этими гёзами ухо держи востро. Деды их, конечно, Семь Провинций от Альбиона знатно кровью отстояли, но нынешняя Рада в Стагхольме по уши увязла в долгах перед Кафией. Купцы - народ скользкий. Однако в одном ты прав: шляхта Междуморья сейчас сама в трёхлетней гражданской усобице тонет, Ягеллонов коронная власть Чернокрылов грызет. Самое время перерезать им караванные пути. Коли гёзы первыми Мариенбург на абордаж возьмут и делом докажут, что они нам не враги - мы примем их в союзники. Пускай лавочники пушками гремят, а наше дело - Севером править, как Вече постановило. Направляй ладьи к причалам, Васька. Дома мы.
Спустя четыре дня, двадцать второго числа месяца груденя лета Огненного Рарога, к дубовым воротам Хольмгарда примчался быстроходный каперский посыльный бот. Гонец доставил запечатанную сургучным Крестоциркулем грамоту прямо в палату, где заседал Совет Господ. На плотном заморском пергаменте, написанном сухим числовым слогом, значилось официальное послание:
'Василию Буслаеву, вождю вольного града Хольмгарда!
Пишет тебе Кайрос ван Тель, капер Вольных Полисов и представитель фракции морских гёзов. Приглашаю тебя встретиться для важных переговоров на нейтральной земле - на острове Варяжский Берег, что лежит близ Хольмгарда. Условия встречи строгие: один корабль с вашей стороны и один с моей, с конвоем ровно из десяти воинов от каждого вожака. И помните - у нас общий враг.
Подпись: Кайрос ван Тель'.
Василий Буслаев громко дочитал послание вслух, отбросил грамоту на дубовый стол Вече и медленно повернулся к притихшим соратникам. В просторной гриднице, пахнущей речным дёгтем и хмельным суслом, собрался весь цвет новой северной вольницы: первый тысяцкий Полкан, именитые мужи из Совета Господ, старейшины народного Вече и угрюмые наёмные норманны с острова Айсланд, сурово переглядывавшиеся у стен.
- Что скажете, господа? - лихо прищурив золотые глаза, спросил Васька, обводя взглядом собрание. - Каково будет наше общее решение? Гёзы сами ищут союза.
В зале мгновенно вспыхнул яростный, разноголосый гул. Старейшины Совета Господ недовольно зашумели, затрясли бородами, а один из богатых хольмгардских купцов упрямо ударил кулаком по лавке:
- Не верь им, Василий! На купеческое слово Стагхолма только дурак позарится. Гёзы эти - те же разбойники, сегодня они патенты рвут, а завтра за кафийские солиды продадут нас мидгардским крестоносцам из Мариенбурга! Ловушка это, истинно говорим, не ходи на Варяжский Берег!
Однако сидевшие по правую руку вожака норманнские наёмники с Айсланда лишь сурово хмыкнули, поправляя рукояти боевых секир. Их старший конунг глухо проворчал сквозь зубы:
- Кайрос ван Тель - волк морской, мы о нём на Айсланде слыхали. Он слово держит, коли оно шляхте поперёк горла встаёт. Клауса Брока он презирает, а его шнеки знатно режут купеческие нефы. Надо выслушать капера, Васька.
Могучий тысяцкий Полкан дождался, пока крики утихнут, тяжело поднялся во весь рост, заставив притихнуть даже самых крикливых выборных от Вече. Он перевёл суровый взгляд на Буслаева и веско произнёс:
- Купцы из Ратуши правы в одном - лавочникам веры нет. Но ван Тель - не лавочник, он гёз. Терять нам нечего, а враг у нас и впрямь один. Из Кенугардского шляха вести идут, что Данило Дир со своими ландскнехтами и шляхтой Междуморья вот-вот Стол займёт, а рыцари Великого Ока уже вовсю возводят свой Мариенбург на пепелище Арконы. Нам нужен союзник в Остбалтском море, Васька. Поезжай. Но конвой из десяти воинов набери из самых лютых вятичей и моих лучших гридней, чтоб в случае измены изрубить их шнеку в щепки.
Василий Буслаев весело расхохотался, хлопнув Полкана по массивному плечу, и его кудри золотой волной взметнулись в полумраке палаты:
- Добре речешь, тысяцкий! Так тому и быть. Передайте посыльному - я принимаю вызов Кайроса. Иду на Варяжский Берег на головном ушкуе. Поглядим, какую игру затеяли морские гёзы против Мариенбурга. Велите парням точить сабли и готовить припасы. Выступаем на рассвете!
Над пустынным гранитным берегом Варяжского острова висел плотный, белёсый речной туман, пахнущий сыростью, болотной тиной и остывающей за ночь чешуёй Остбалтийских волн. Раскалённый, иссушающий летний зной месяца груденя - этого раскалённого десятого месяца по славянскому коловороту - здесь, у самой кромки Феноскандийского залива, уступал место коварной пронизывающей прохладе.
К деревянным склизким пряслам Варяжского Берега одновременно подошли два маневренных корабля. С южной стороны бесшумно, точно серая тень, причалил каперский шнек морских гёзов под красным вымпелом. С севера, вспенивая вёслами тяжёлую воду залива, ткнулся острым носом резной ушкуй хольмгардцев.
На серую прибрежную гальку сошли вожаки. С одной стороны - двадцативосьмилетний капер Кайрос ван Тель в промасленном кожаном колете и широкой фетровой шляпе, с тяжёлым мушкетом стагхолмской выделки за плечом. По правую руку от него, тяжело опираясь на дубовую клюку, ковылял седой обер-магистр баталии Хенрик Стаг, кутаясь в мокрый от тумана камзол. Чуть позади хмуро шагали угрюмый старший мичман Брок и молодой фенрих Юрген Штак, чей суровый взгляд из-под полей шляпы неотрывно фиксировал каждое движение славян. С ними было ровно десять ратников охраны, державших мушкеты наперевес.
Навстречу им размашистым, лихим шагом шёл Василий Буслаев. Его золотые кудри, мокрые от тумана, волной взметались при каждом шаге, а золотые глаза горели опасным, безумным огнём. Рядом с ним, словно вековой утёс, высился таёжный исполин - первый тысяцкий Полкан, тяжело опустив ладонь на топорище своего циклопического топора. За спинами вожаков грозной стеной застыли десять отборных ушкуйников - лютых вятичей и гридней в кованых чешуйчатых кольчугах, заговорённых волхвами.
Кайрос ван Тель первым поднял руку, останавливая свой конвой, и, сняв фетровую шляпу, звучно произнёс:
- Приветствую, сударь Буслаев! Я - Кайрос ван Тель, я родом из первых гёзов, мои предки прошли все морские войны! И... проиграли тогда Семидневку!
Василий Буслаев весело, хлёстко рассмеялся, откинув голову, и, демонстративно загнав верную саблю в ножны, шагнул вперёд:
- И я тебя приветствую, капер ван Тель! Наслышан я о твоих шнеках - знатно вы Остбалтский рейл Междуморья щиплете. Да только ладно ты поёшь, парень! Проигрыш в Семидневной войне - дело прошлое, шляхетская спесь кого угодно в болото загонит. Рад видеть, что среди бюргеров Стагхолма ещё остались мужики, кои патенты менял на пороховой пыж пускают! С чем пришёл на Варяжский Берег, гёз? Говори прямо, у нас, славян, лавировать перед костром не принято.
Кайрос ван Тель подался вперёд, и его голос опустился до стального шёпота, коий беспрепятственно разнёсся над притихшей галькой острова:
- У нас с вами один враг - это мидгардские рыцари и Междуморье! Помоги мне, Васька! И я помогу тебе!
За спиной Василия десять суровых ушкуйников мгновенно зашумели, крепче перехватывая древки рогатин и рукояти мечей. Лютые вятичи недоверчиво переглядывались, а один из старых гридней глухо буркнул в бороду:
- Слышь, Васька, ладно капер поёт, да только серебро Тронхейма - добыча кровная, хольмгардская, Вече за каждый солид спросит! Нешто мы должны своё добро лавочникам Стагхолма отдавать, кои завтра шляхте поклонятся?
Могучий тысяцкий Полкан медленно поднял свой чудовищный топор, принуждая ушкуйников к молчанию, и его суровый, шрамированный лик повернулся к Буслаеву. На острове вновь воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь плеском холодной речной воды о борта причаливших судов.
Кайрос ван Тель насупился, заметив, как глухо зароптали славянские ратники, и решительно сделал шаг вперёд, прижав ладонь к груди:
- Ну хотя бы мой план выслушайте! Смотрите, к следующей весне сто двенадцатого года нужно успеть. Я предлагаю пакт: копим силы. Я - свои корабли, людей. Буду всех звать: остбалтов, беглых, норманнов и феноскандийских бондов. Также из других полисов гёзов подтяну. Вы тоже копите силы на ваши трофеи из Тронхейма! Васька, я знаю, Вятка - твой союзник, рядом с тобой Ладожский удел Рорика, на севере от Хольмгарда живут вепсы, а ещё дальше лежат Биармаленд и ледяная Гиперборея. Смотри, копим силы в двух точках: это Кроно-Лец и на острове Готландия, где Готландберг. Там сидят гёзы, и купцы Стагхолма не дотянутся! Наша цель - к весне сто двенадцатого года ударить по крепости рыцарей в Мариенбурге! И это даст нам деньги, и уберёт препятствие для реванша по северным владениям шляхты, а именно - это Поморское воеводство, где стоит порт Гдань-на-Выше. В данный момент там сидят Чернокрылы.
Едва капер замолчал, среди ушкуйников вспыхнул новый, ещё более яростный шквал голосов. Вятичи зашевелились, перехватывая топоры, а гридни стали шумно переглядываться, удивлённые дерзостью заморского гостя.
- Ишь, как гладко мыслит, лавочник! - громогласно хохотнул один из конных следопытов, утирая пот с лица. - Гдань-на-Выше ему подавай! Чернокрылов шляхетских пощипать захотел!
Василий Буслаев не спешил с ответом. Его золотые глаза хитро сузились, вглядываясь в лицо Кайроса ван Теля сквозь пелену варяжского тумана. Вождь Хольмгарда медленно повернулся к Полкану, коий всё так же неподвижно стоял, опустив руки на циклопическое топорище. На губах Васьки заиграла опасная, лихая улыбка. Карта Остбалтии, нарисованная капером, явно задела нужные струны в душе молодого бунтовщика.
- Поймите! По одиночке нас разгромят! - Кайрос ван Тель сделал ещё один шаг вперёд, и его рука намертво сжала холодный ствол мушкета. - Если Полисы и дальше будут плыть под Западом, первым делом на вас они обрушат свои корабли и пушки! А я не хочу продаваться Западу! Поэтому я предлагаю пакт: весной сто двенадцатого года устраиваем поход за кафтанами и уничтожаем крепость рыцарей в Мариенбурге, а затем после этого устраиваем Вольный потоп на Гдань в Поморское воеводство! Таким образом мы спасаем Полисы. На трофеи, золото и в силу уменьшения угрозы, я уверен, многие Полисы поддержат меня, и мы с гёзами возьмём власть в Стагхолме! И это значит, что на земли Хольмгарда и всей Гардарики не будет угрозы со стороны Полисов!
В тумане послышался глухой, тяжёлый шаг. Исполин Полкан выдвинулся вперёд, так что его массивная тень закрыла светлеющий край залива, и сурово спросил, прищурив шрамированные веки:
- А что тянуть?
Кайрос ван Тель горько ухмыльнулся, поправив намокшие поля фетровой шляпы, и глухо ответил:
- Княжеский съезд... Выборы вот... Мы же не знаем, кто как себя поведёт... Так что, и Васька, твой ответ?
На Варяжском Берегу вновь воцарилась глухая, зловещая тишина. Десять ушкуйников за спиной хольмгардского вождя ошеломлённо замерли, переваривая дерзкие заморские речи. Идея 'похода за кафтанами' против Мариенбурга и грандиозного 'Вольного потопа' на Поморское воеводство шляхты заставила лютых вятичей алчно переглянуться. Гридни довольно зашептали, оценивая выгоду - ведь если гёзы ван Теля перехватят власть в Ратуше Стагхолма, весь Остбалтский рубеж славян навсегда избавится от угрозы заморского свинца и кафийских займов.
Василий Буслаев медленно убрал ладонь с рукояти сабли. Его золотые глаза сверкнули диким, безумным пламенем, а кудри взметнулись от свежего морского ветра. Он посмотрел на притихшего Полкана, затем на Хенрика Стага и Юргена Штака, оценивая крепость купеческого заслона. Скрытая интрига Кенугардского съезда, назначенного на двадцать ;осьмое червеня, о коем упомянул капер, завязала последний узел в планах молодого вождя.
- Так что, Василий? Одобряешь? - Кайрос ван Тель пристально посмотрел в золотые глаза хольмгардского вождя. - И да, если мы ударим сейчас, до княжеского съезда... то против нас все ополчатся. Так как Кенугард всё это вывернет как переворот и срыв Предвечного договора, хотя договор уже растоптан. Твой ответ?
Василий Буслаев лихо усмехнулся, поправив намокший от речной сырости воротник, и весело махнул рукой:
- Ну, чему быть, тому не миновать! Хорошо, до весны сто двенадцатого года копим силы! Значит, ждём результаты съезда. Я постараюсь побалакать с Рориком - хорошо, мол, Ладожский удел к нам, хотелось бы мирно. Залесье и Полесье, мои соседи на юго-востоке, - они правильные славянские земли, уверен, они будут тоже потенциальными союзниками! Ну давай, ван Тель, до весны!
Слова были сказаны. Обе стороны, не теряя времени, повернули к своим судам. На серой прибрежной гальке Варяжского острова заскрипели кованые сапоги гёзов и тяжёлые поршни ушкуйников. Вскоре каперский шнек и резной славянский ушкуй отвалили от деревянных склизких прясел, растворяясь в плотном белёсом тумане Феноскандийского залива.
Василий Буслаев стоял на носу покачивающейся на волнах ладьи, неотрывно всматриваясь в серую водяную пелену, и тяжело думал о грядущем изломе Континента. Сзади к нему бесшумно подошёл тысяцкий Полкан, тяжело опёршись на топорище своего огромного топора.
Васька обернулся и негромко спросил:
- Ну? Чё думаешь?
Полкан долго молчал, вглядываясь в Остбалтские дали, а затем глухо, словно из-под земли, прогудел в густые усы:
- Думаю, Васька, что капер этот - волк хитрый, да дело говорит. Шляхта и рыцари Мариенбурга нам свободы не дадут, это верно. Коли гёзы по весне Мариенбург на абордаж возьмут да Поморское воеводство встряхнут - нам со стороны моря дышать легче станет. Ладогу и Рорика подтянуть под наше Вече - мысль правильная, без них Север не удержать. А вот насчёт Залесья и Полесья ухо держи востро. Радомир Бурелом силён, у него Старшая дружина и Чермошные сотни за спиной, он под Кенугард зазря шею не подставит, но и с бунтовщиками в один узел вязаться не так просто станет. Ждём, чё съезд двадцать восьмого червеня покажет. Коли Кенугард в усобице захлебнётся - тут-то мы свою лавину и двинем. Направляй ушкуй к дому, Васька. Пора сабли точить к весне.
Кайрос ван Тель, отплывая от Варяжского острова, держал курс на Готландберг. Каперский шнек, плавно рассекая свинцовые волны Феноскандийского залива, ходко шёл на восток под затяжным холодным дождем. Молодой капитан стоял у причального борта, вглядываясь в серую водяную пелену, пока к нему не подошёл обер-магистр Хенрик Стаг. Старый воитель тяжело опёрся на гранёный кортик, кутаясь в мокрый камзол.
Кайрос обернулся к ветерану и глухо произнёс:
- Васька лихой, но честный. Всё-таки они согласились... Главное - не подвести их, а то буйная голова Васьки нас прихлопнет!
Хенрик Стаг долго молчал, всматриваясь в Остбалтские дали, а затем хмуро ответил, качнув седой головой:
- У нас будет долгая работа! Сколько же придётся собирать: корабли, еда, оружие...
Кайрос ван Тель тонко ухмыльнулся, поправив фетровую шляпу, с которой стекала штормовая вода:
- Начинаем завтра и ждём результат со съезда. Кроно-лец, слава Архитектору, находится вдоль торгового северного пути из Остбалтии на запад в порты вестготов и Мидгардии. Слухи быстро ползут через купцов, торгашей и прочих...
Шнек уверенно шёл вперёд, растворяясь в плотном белёсом тумане залива. На палубе канониры и матросы гёзов уже проверяли фитили и крепили канаты, готовясь к грядущему великому сбору сил в Кроно-Леце и на скалах Готландберга.
Кайрос ван Тель на миг отвернулся от причального борта и глухо спросил, глядя на обер-магистра:
- А сколько гёзов лояльны мне и нам?
Хенрик Стаг тяжело вздохнул, потирая затёкшее от сырости колено, и угрюмо ответил:
- Из семи тысяч прибрежного братства три тысячи штыков в Кроно-Леце и Мариехавне пойдут за тобой в огонь без лишних вопросов, Кайрос. Остальные выжидают, чё Ратуша Стагхолма решит, но коли увидят хольмгардское серебро - присягнут нашему пакту до единого.
Тут в разговор вмешался молодой фенрих Юрген Штак, коий до этого молча стоял у грот-мачты, стискивая кулаки до белизны суставов. Его суровый взгляд из-под полей шляпы лихорадочно блеснул, и он прошептал:
- Боже! Я так ждал этот день... С того самого разгрома... Как мой брат Ганс вернулся с Сухих болот калекой, без мушкета, едва дыша от болотного гноя... Шестнадцать зим я спал и видел, как мы пустим ко дну шнеки шляхты и наглых рыцарей Мариенбурга!
Кайрос ван Тель молча положил ладонь на плечо молодого фенриха, осаживая его ярость, и твёрдо повторил:
- Начинаем завтра. Кроно-Лец, слава Архитектору, находится вдоль торгового северного пути из Остбалтии на запад в порты вестготов и Мидгардии. Слухи быстро ползут через купцов, торгашей и прочих... Скоро весь рейл узнает, что гёзы поднимают вымпелы.
Шнек уверенно шёл вперёд, унося вожаков Лиги в плотный белёсый туман залива, навстречу великому сбору на скалах Готландберга.
Двадцать пятого числа месяца груденя, на исходе Фазы Огненного Рарога, каперский шнек Кайроса ван Теля зашёл в Кроно-Лец и встал на рейд посреди серой, покрытой маслянистой плёнкой портовой гавани. Над Остбалтскими восточными воротами висел глухой хмурый туман, а свинцовые тучи лениво сыпали на верфи холодный, колючий дождь.
Оставив шнек на якоре под охраной ратников, Кайрос, Хенрик Стаг, мичман Брок и Юрген Штак тайно сошли на берег и направились на дальнюю, полузаброшенную окраину города. Там, среди гниющих остовов старых коггов, закопчённых пакгаузов и портовых доков, собрались пираты Кроно-Леца и морские гёзы. Внутри огромного, пахнущего дёгтем и пороховой гарью пустующего соляного склада царил суматошный, зловещий гул.
Кайрос ван Тель решительно вышел на середину дощатого настила, сбросив намокший кожаный колет, и предстал перед десятками хмурых капитанов и сотнями рядовых каперов прибрежного братства. На просмолённых куртках и полях широких шляп собравшихся поблёскивали капли штормовой воды. Ван Тель без лишних лавирований, веско и прямо рассказал вожакам про свою задумку, про пакт с Василием Буслаевым на Варяжском Берегу и скорый весенний поход за кафтанами против Мариенбурга.
Едва капер замолчал, склад взорвался диким, неистовым гомоном. Десятки прожжённых портовых волков, шрамами коих были иссечены лица, яростно зашумели, ударяя рукоятями тесаков по бочкам с солониной.
- Мы восстановим святилище Святовита и Перкунаса! - громко, перекрывая яростный гул толпы, добавил Кайрос ван Тель, и его золотые глаза хитро сверкнули из-под полей шляпы. - Мы устроим ещё аберрацию!
Слова капера произвели тактический взрыв среди братства. Поморы Остбалтии, беглые вятичи и обнищавшие матросы, чьих богов веками душили заморские епископы Курии Цезариона, алчно оскалили зубы, приветствуя скорый религиозный излом и крах кабальных порядков Ратуши. Юный фенрих Юрген Штак победно вскинул вверх сжатый кулак, чувствуя, как призрак Предвечного позора Семидневной войны навсегда растворяется в пороховом дыму грядущей великой аберрации.
Двадцать четвёртого числа месяца груденя, на самом исходе яростной Фазы Огненного Рарога, Василий Буслаев, тысяцкий Полкан и десять отборных ушкуйников конвоя вернулись в Хольмгард.
Пройдя сквозь массивные дубовые ворота, вожаки вошли в главный детинец, где в просторной гриднице под высокими сводами уже собрался весь цвет новой северной вольницы - Совет Господ, старейшины народного Вече и Старшая дружина. Василий решительно шагнул на середину зала, вскинул руку и во всеуслышание объявил собравшимся мужам:
- С капером Кайросом мы заключили пакт! В обмен на совместный поход за кафтанами на Мариенбург! Взамен Кайрос поможет с рыцарями Запада, также норманны за него - они знают Кайроса, он из морских гёзов, а гёзы - это заморские ушкуйники! Они хотят, как и мы, устроить настоящую вольную республику в Полисах вместо купцов!
Едва Буслаев закончил говорить, в гриднице детинца вспыхнул яростный, разноголосый гул. Именитые мужи Совета Господ недовольно зашумели, затрясли бородами, а один из старейших хольмгардских купцов упрямо ударил кулаком по дубовой лавке:
- Да как же так, Василий! Серебро Тронхейма - добыча кровная, хольмгардская, Вече за каждый солид спросит! На купеческое слово Ютландии только дурак позарится! Сегодня они патенты рвут, а завтра за кафийские монеты продадут нас мидгардским крестоносцам из Мариенбурга!
Василий Буслаев весело, хлёстко рассмеялся, откинув золотые кудри, и властно поднял руку, заставляя зал притихнуть:
- Поймите, поодиночке нас разгромят! Если Полисы и дальше будут плыть под Западом, первым делом на вас они обрушат свои корабли и пушки! Но Кайрос ван Тель не хочет продаваться Западу! Он предлагает пакт. До весны сто двенадцатого года мы копим силы и ждём результаты Кенугардского съезда. Я постараюсь побалакать с Рориком - хорошо, мол, Ладожский удел к нам, хотелось бы мирно. Залесье и Полесье, мои соседи на юго-востоке, - они правильные славянские земли, уверен, они будут тоже потенциальными союзниками!
Вперёд выдвинулся Полкан. Его массивная, как вековой утёс, фигура заставила замолчать даже самых крикливых мужей. Тысяцкий веско опустил ладонь на топорище своего циклопического топора и глухо, словно из-под земли, прогудел в густые усы:
- Думаю, мужи, что капер этот - волк хитрый, да дело говорит. Шляхта и рыцари Мариенбурга нам свободы не дадут, это верно. Коли гёзы по весне Мариенбург на абордаж возьмут да Поморское воеводство встряхнут - нам со стороны моря дышать легче станет. Ладогу и Рорика подтянуть под наше Вече - мысль правильная, без них Север не удержать. А вот насчёт Залесья и Полесья ухо держи востро. Радомир Бурелом силён, под Кенугард зазря шею не подставит, но и с бунтовщиками в один узел вязаться не так просто станет. Ждём, чё съезд покажет.
Слова первого тысяцкого окончательно прижали к лавкам недовольных мужей Совета. Идея весеннего похода за кафтанами против Мариенбурга и избавление всего Остбалтского рубежа от заморской угрозы заставила Вече алчно притихнуть, принимая железную тактическую волю своих вожаков.
Из первого свитка 'Хроники Священного очищения' кодексохранителя и легата Курии Цезариона брата Матиаса.
'Сохранено в архивах Великой духовной библиотеки. Инвентарный список палат ордена'.
'... На двухсотый год от пришествия Вселенской веры и дарования нам сакрального Крестоциркуля, Священная Курия Цезариона объявила Первый Крестовый поход ради искоренения скверны на Континенте. Подняв багряные штандарты с золотыми законами геометрии, к северным границам Континента двинулись полки параболанов - грозных, закованных в монолитное железо крестоносцев, кои первыми присягнули Великому Оку. Их главным копьём был Огненный натиск, а целью - великая и суровая Мидгардия, которая в те времена ещё оставалась погружённой во тьму дикого язычества и поклонялась заморским идолам и каменным кумирам.
Путь параболанов лежал на Аксберг - златоглавую древнюю столицу мидгардцев, что высилась в самом сердце их земель. Однако то, что должно было стать священным триумфом веры, обернулось страшным, кровавым разорным позором Континента, о чём я, будучи очевидцем и смиренным участником того похода, пишу со скорбью и содроганием.
Сии полчища диких бандитов и детоубийц, шедшие в авангарде параболанов, гордо звали себя рыцарями! А на самом деле то был сброд душегубов, беглых каторжников, насильников и портовых воров, коих Курия Цезариона опрометчиво освободила из подземных тюрем, пообещав им прощение грехов за пролитую кровь язычников. Сия оголтелая, пёстрая толпа, не ведающая ни чести, ни милосердия, тяжёлым железным потоком пошла на север от Курии через земли полуострова Альпения.
ОРДЕН ВЕЛИКОГО ОКА.
> **'Наш Крестоциркуль чертит не просто линии на пергаменте, он высекает новые границы волею Архитектора Вселенной. Там, где бессилен сухой контракт менялы, в дело вступает воронёная сталь Ордена'. **
> - *Из хроник Священного очищения брата Матиаса, 111 г. ОВТ. *
**Орден Великого Ока** (полное название - *Рыцарский Орден Вселенского Ока Архитектора*) - фанатичный, строго централизованный военно-монашеский орден Континента, подчиняющийся непосредственно духовной Курии Цезариона и стоящий на страже законов небесной геометрии.
Орден был провозглашён Великим магистром Балдуином Железный Меч ровно двести десять лет назад (в 201 г. ВК), прямо у Кровавого рва на дымящихся руинах сожжённой вестготской столицы Аксберга (переименованной в Архангелион), в разгар Первого Крестового похода параболанов. Ныне Орден представляет собой монолитную трансконтинентальную военную корпорацию, выполняющую тактические задачи Курии по искоренению язычества, контролю Остбалтского рейла и удержанию в страхе северных славянских земель.
---
1. ЧИСЛЕННОСТЬ И ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ РАЗВЁРТЫВАНИЕ
Общая численность Ордена по всему Континенту на лето 111 года ОВТ строго фиксирована Кодексами Курии и составляет **ровно 30 000 человек** (включая слуг и пехоту), разделённых на три обособленных оперативных округа:
[ВЕРХОВНЫЙ ГРАНД-КАПИТУЛ]
(Архангелион / 21 000)
|[ОСТБАЛТСКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КУЛАК]
(Крепость Мариенбург / 5 000)
[ЦЕЗАРИОНСКИЙ ТЫЛОВОЙ КОНВОЙ]
(Курия Цезариона / 4 000)
* **1. Центральный Град-Капитул (21 000 человек):** Дислоцируется в столице Мидгардии - **Архангелионе** (бывшем Аксберге). Охраняет Вертоград из чёрного сланца, имперские плавильни и пороховые арсеналы.
* **2. Остбалтский экспедиционный кулак (5 000 человек):** Гарнизон Огненного излома. Развёрнут на священных скалах сожжённой год назад славянской **Арконы**, где рыцари спешно возводят каменную **крепость Мариенбург**. Назначение кулака - удержать Быстрицкий фарватер и раздавить каперский рейл гёзов Кайроса ван Теля.
* **3. Цезарионский тыловой конвой (4 000 человек):** Рассредоточен на полуострове Альпения и в далёком Цезарионе. Обеспечивает безопасность духовной Курии и сопровождение золотых кафийских транспортов.
---
2. СИМВОЛИКА, ЭМБЛЕМА И ШТАНДАРТ
* **Официальная эмблема Ордена:** Золотой **Крестоциркуль**, в центральном перекрестье коего высечено широко раскрытое **Вселенское Око** (глаз Архитектора), коие неусыпно бдит из треугольника. Эмблема символизирует строгий надзор за геометрией Континента и нерушимость купеческих контрактов.
* **Главный Штандарт Ордена:** Длинное прямоугольное полотнище кроваво-багряного шёлка, по краям коего вышиты золотые законы небесной архитектуры. В центре штандарта горит вышитое золотой и серебряной нитью Вселенское Око. Знамя увенчано тяжёлым кованым навершием в виде стального Крестоциркуля.
3. СТРОГАЯ ИЕРАРХИЯ, ЧИНЫ И ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ
Внутреннее сословное деление Ордена незыблемо и разделено на шесть канонических ступеней, определяющих форму одежды, доспехи и право ношения священного багряного плаща:
Чин I. Верховный Гранд-Капитул (The Supreme Grand Chapter)
* **Состав:** Великий Магистр (Ooberst-Magister), Кодексохранитель, Гранд-Маршал артиллерии и Легаты Курии.
* **Облачение:** Закованы в монолитную, зеркально отполированную воронёную сталь. Носят тяжёлые **длинные багряные плащи из бархата**, подбитые горностаевым мехом, с золотым шитьём Вселенского Ока на левом плече [INDEX]. На шлемах - золотые короны в виде зубчатых стен цитаделей.
Чин II. Старшие офицеры (The Senior Officers)
* **Состав:** Комтуры крепостей (Мариенбурга и Архангелиона), Капитаны нефов и Кавалерийские Ротмистры.
* **Облачение:** Монолитные латы чёрного сланцевого отлива, тяжёлые шлемы-армэ. Обязаны носить **багряные шёлковые плащи до самых шпор** с вышитым серебряным Оком. Вооружены двуручными фламбергами, тяжелыми булавами и седельными колесцовыми пистолями.
Чин III. Братья-рыцари и Сержанты (The Sergeants)
* **Состав:** Рядовые латные всадники, канониры батарей и десятники пеших хоругвей.
* **Облачение:** Носят полулаты, кольчуги и шлемы-салады. Сержанты и братья **строго обязаны носить багряные суконные плащи (короткие, до колена)**, защищающие броню от брызг в море и пороховой гари в проломе. Вооружены спатами, боевыми топорами и мушкетонами.
Чин IV. Сквайры / Оруженосцы (The Squires)
* **Состав:** Младшие воины, заслужившие право идти в бой в конном строю, но ещё не принёсшие кровную клятву Град-Капитулу.
* **Облачение:** Одеты в лёгкие кольчужные хауберки и железные шапки-кабассеты. **Сквайрам строго запрещено носить багряный плащ Ордена** - они идут в бой в простых серых или коричневых промасленных кожаных колетах. Вооружены лёгкими спатами, арбалетами и пистолями.
Чин V. Кнехты (The Knechts)
* **Состав:** Регулярная пехота Ордена (пикинёры, арбалетчики, обслуга бомбард), набранная из вестготов и * **Состав:** Регулярная пехота Ордена (пикинёры, арбалетчики, обслуга бомбард), набранная из вестготов и черни Альпении.
* **Облачение:** **Кнехты воюют совершенно без латных доспехов. ** Их защита - толстые стёганые куртки-гамбезоны, подбитые конским волосом, и кожаные чепцы. Вооружены пятиметровыми ясеневыми пиками, тяжёлыми арбалетами с воротовым механизмом и фитильными аркебузами. Носят багряные суконные жилеты без рукавов поверх грязных рубах.
Чин VI. Пажи (The Pages)
* **Состав:** Мальчики 8-14 лет из обедневших вестготских коронных родов Мидгардии, отданные на служение в Град-Капитул.
* **Описание быта:** Пажи не имеют права касаться оружия и доспехов. Их обязанность - чистить воронёную сталь Старших офицеров, раздувать угли в алхимических лабораториях, носить свечи за легатами Курии и подавать вино во время заседаний Ордена. Одеты в простые серые туники под горло с вышитым на груди чёрным треугольником Архитектора.
---
4. ТАКТИЧЕСКИЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ И СТРУКТУРА БОЯ
Военная машина Ордена Великого Ока делится на три регулярных крыла:
1. **Орденские Железные Каре (Латный таран):** Сводные хоругви Братьев-рыцарей и Старших офицеров (до 1 500 коней в Мариенбурге). Идут в бой плотной лавиной. Обрушивают на врага мощь Огненного натиска, пробивая пехотные заслоны Междуморья и славянские щиты.
2. **Пороховой заслон (Аркебузиры и Кнехты):** Пешие полки кнехтов без доспехов выстраивают глухую оборонительную стену из ростовых павез. Из-за их плеч аркебузиры ведут непрерывный шквальный огонь залпами, выкашивая ушкуйников и конницу до того, как враг дорубит до пролома.
3. **Артиллерийский Кулак (Бомбарды Вертограда):** 15 тяжёлых военных нефов Остбалтской эскадры оснащены осадными бронзовыми кулевринами, кои бьют пороховым громом на дальние дистанции, полностью уничтожая неповоротливые купеческие флюйты Лиги.
Глава 9. Стольный град Кенугард.
Четырнадцатого числа месяца червеня, на самом исходе Кровавого Полдня года, когда яростный зной Огненного Рарога раскалил воздух над Антской равниной до предела, объединённый караван наконец пересёк невидимую межу. Копыта полутора тысяч выносливых залесских коней и подкованных жеребцов Крылатых Гусар с гулом вступили на суверенную территорию Кенугардского княжества.
Великий князь Данило Дир, изнывая от духоты в своём роскошном шёлковом кафтане, расшитом золотыми лучами Вселенской Длани Архитектора, картинно развёл пухлые ладони в стороны и зычно провозгласил:
- Добро пожаловать, братья! Мы сейчас в Дверенской волости - она самая восточная в моём уделе! На юге же лежит прямая граница со степями, где живут республиканцы Готии и раскинулись прибрежные фактории Мидгардии. А сам город Дверень стоит строго перед стольным Кенугардом на восток!
Князь Радомир Бурелом, Ольга, воевода Огнеслав и хорунжий Чурила Плёнков замедлили ход коней и внимательно осмотрелись по сторонам. Вдоль Кенугардского шляха наконец-то показались подлинные, прочные признаки цивилизации, а не того разорённого, политого кровью пути, коий тянулся за ними до этого. Вместо сожжённых посадов, пепелищ и курганов из трупов, оставленных бандой Смиглого, взору путников открылись ухоженные пашни, крепкие бревенчатые риги и мирные южные веси. Крестьяне-поляне в чистых рубахах низко кланялись проходящему кованому строю, а над волостными управами лениво полоскались багряные кенугардские стяги с пикирующим соколом, грубо перешитые по новой мидгардской моде.
Верховный воевода Огнеслав, поправив на плече тяжёлый походный плащ цвета тёмной хвои, наклонился к седлу Радомира и глухо, из-под сурово сдвинутых бровей прогудел своим глубоким басом:
- Ну, княже, считай, почти уже рядом! Ещё шесть дней пути точно, коли кони на межах не встанут.
Радомир Бурелом даже не повернул головы, продолжая пронзительно всматриваться в колышущееся от иссушающей жары марево лесостепи. Его мужественное лицо оставалось хмурым и сосредоточенным. Правая ладонь князя по-прежнему спокойно и уверенно покоилась на эфесе фамильного меча из воронёной стали, готовая в любой миг переломить шляхетский накат.
- Не стоит расслабляться, Огнеслав, - резко и сухо бросил Радомир сквозь зубы, так, чтобы его слова уловил лишь верный рында. - Помни, Кенугардский шлях ошибок не прощает. Смута только разгорается, и истинные хищники Междуморья ещё не явили нам свои главные клыки. Держать полк в полной боевой готовности.
Чуть впереди них, вальяжно гарцуя на вороном как смоль коне, ехал Чурила Плёнков. Хорунжий высокомерно улыбался Ольге, поправляя леопардовую шкуру, а за его спиной зловеще и тихо шелестели орлиные перья гусарского каркаса, наводя скрытый ужас на придорожные веси Кенугарда. Караван уходил на запад, унося затаённую измену и предчувствие великого излома к стенам древней столицы.
Ольга пришпорила свою дорожную кобылицу, поравнялась с отцом и, заворожённо глядя на раскинувшиеся ухоженные пашни Кенугардской земли, тихо спросила:
- Папенька... Это мы уже в Кенугарде?
Данило Дир, услышав слова юной княжны, громогласно расхохотался и бесцеремонно перебил её:
- Нет, светлая Ольга! Это лишь наша восточная Дверенская волость, а город Дверень стоит впереди. Сам же златоглавый Кенугард раскинулся дальше, у самого берега великой и могучей реки Данапр-Славутич!
Затем к Кенугардскому князю, звеня кованым железом, подошли двое его заморских телохранителей. Один из них был пешим вестготским ландскнехтом в пышном камзоле, коий небрежно держал на плече тяжёлую аркебузу, а второй - латным конным рейтаром в воронёной кирасе. Наёмники умерили ход коней, и рейтар, хмуро поправив колесцовый пистоль у седла, гортанно произнёс на своём жёстком наречии:
- Бюргер Дир! Когда вернёмся в нашу Заморскую слободу, то будем ждать вдвойне награду! Мы требуем кафийские солиды за этот изнурительный путь, плюс за наши потери и раненых, что сейчас стонут в обозе!
Данило Дир недовольно буркнул в густую короткую бороду, но спорить с вестготами перед лицом Буреломов не решился:
- Получите! Даже больше, чем велят контракты, лишь бы дело на съезде выгорело. Ступайте к хоругвям.
Когда Кенугардский правитель, обмахиваясь шёлковым платком, ушёл вперёд к передовому дозору старосты, хорунжий Чурила Плёнков улучил момент. Скрывшись от тяжёлого взгляда Радомира Бурелома за повозками обоза, молодой лех бесшумно направил вороного коня к заморским ветеранам. Он хищно прищурился, поправив леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике, и тихо, вкрадчиво прошептал, так, чтобы его слова заглушал лишь скрип тележных осей:
- Господа... А давайте, когда прибудем в Кенугард, тайно обсудим новый контракт? Поверьте, господа! Из рук коронного дома Чернокрылов вы получите не только звонкое золото Сейма, но даже великое влияние на рынках Остбалтии и самую лёгкую наживу в северных житницах! Подумайте над моим словом, пока фитили ваших аркебуз не остыли.
Мидгардские наёмники угрюмо переглянулись из-под полей фетровых шляп, и в их глазах зажёгся алчный огонёк заморского наёма. Интриги Междуморья опутывали караван всё сильнее, превращая Кенугардский шлях в преддверие кромешной и кровавой усобицы всей Тартарии.
Пятнадцатого числа месяца червеня, когда нещадное Кровавое Солнце Рарога взошло над холмами, на пыльном тракте перед караваном внезапно вырос плотный конный строй. Железный заслон из полусотни латников перекрыл колею Кенугардского шляха.
Впереди этого конвоя, гордо выпрямившись в седле могучего чалого жеребца, ехал большой, широкоплечий воин с густой окладистой бородой, подёрнутой ранней сединой. Его лицо, иссечённое шрамами старых пограничных сеч, оставалось угрюмым и хмурым, а пронзительный взор из-под стального шлема тяжело придавливал всякого, кто смел поднять глаза.
Великий князь Данило Дир, заметив стяг с пикирующим соколом, радостно вскрикнул, пришпорил своего обвешанного золотом коня и стремительно подскочил к латнику.
- О-о! А это мой верховный воевода! Кенугардский богатырь Добрыня Любечанин!
Славянские витязи Залесья инстинктивно сомкнули щиты внахлёст, аОгнеслав, придержав своего вороного коня рядом с кобылицей княжны Ольги, медленно наклонился к плечу Радомира Бурелома. Старый рында прищурился, не выпуская из пальцев шипастую булаву, и тихо, но веско прогудел на ухо своему князю:
- Да, княже... Я его знаю. Шестнадцать зим назад, во время северных Ладожских усобиц, на пограничных рубежах я с ним пересекался - с ним, тогда ещё совсем юным, но уже лютым воителем. Но... сейчас до Посольского приказа доходили верные слухи, что он тоже принял заморскую вселенскую веру, нацепил Крестоциркуль и теперь всех нас, приверженцев исконных славянских корней, внутри презирает и считает дикой лесной чудью. Глаз с него не спускай.
Добрыня Любечанин сухо, без тени улыбки выслушал торопливый рапорт Данилы Дира о засаде лиходеев на границе, лишь сильнее сжав челюсти. Наконец, его хмурый, леденящий взгляд медленно перевёлся на Радомира, скользнул по хвойному стягу Буреломов и замер на Огнеславе. В глазах кенугардского богатыря мелькнуло мрачное, высокомерное презрение.
Ни слова не говоря залесским гостям, Добрыня демонстративно и хлёстко плюнул под копыта княжеских лошадей, круто развернул коня и размашистым галопом поскакал вперёд, увлекая за собой гремящую железом дружину. Пыльный вихрь на мгновение скрыл его широкую спину в мареве Рарога.
Данило Дир, смущённо кашлянув в шёлковый платок, поспешил сгладить неловкость и весело взмахнул рукой Буреломам:
- Ну, теперь всё в порядке, господа! Путь чист, дозоры Любечанина держат заслоны! Можем ехать дальше! Нас уже ждут в стольном граде Кенугарде, там вовсю началась подготовка к Великому съезду!
Караван послушно тронулся вдогонку за кенугардским авангардом. Хорунжий Чурила Плёнков притворно вздохнул, поправляя леопардовую шкуру, но его хищный взгляд, устремлённый на Ольгу, выдавал скрытую работу изощрённого шляхетского ума. До Кенугардского съезда двадцать восьмого червеня оставалось ровно тринадцать дней.
К исходу пятнадцатого числа месяца червеня, когда яростный и иссушающий диск Кровавого Солнца Рарога наконец скрылся за бескрайними таёжными увалами, объединённый караван Буреломов и Данилы Дира встал на ночлег. Лагерь обустроили близ деревянных затворов и частоколов города Дверения, посреди полянских меж и ухоженных пашен. Вестготские ландскнехты, изнурённые дневным переходом под зноем, тоскливо ругались на своём гортанном наречии, втихомолку чистя фитильные аркебузы и мечтая о хмельных погребах Заморской слободы.
Глухой ночью, когда лагерь окутал плотный белёсый туман, верховный воевода Огнеслав осторожно подошёл к княжескому шатру и негромко вызвал Радомира наружу. Отойдя к коновязям, где тихо всхрапывали кони, старый рында угрюмо огляделся по сторонам, проверил, не притаились ли в подлеске Крылатые Гусары Чурилы Плёнкова, и глухо прогудел на ухо своему князю:
- Дело есть, княже. Вся эта кенугардская тишина мне поперёк горла встаёт. В преддверии съезда я могу доверять только Рорику Нордиду из Ладоги да нашему полесскому шурину Ярополку Клыку... А вот насчёт остальных правителей Тартарии у меня на сердце чёрная изморозь. Лев Рык из Лемберга и Мстислав Соловей - они явно сторонники Данилы Дира и его заморской веры во Длань Архитектора. К тому же я не удивлюсь, если Соловей пойдёт в тайный союз с этими...
Огнеслав презрительно бросил короткий взгляд в сторону ярко полыхавшего шляхетского костра, у коего хорунжий Чурила, высокомерно ухмыляясь, чистил зеркальные латы:
- Ведь Червонное княжество после той страшной битвы у Червонных бродов шестьдесят одну зиму находится под удушающим экономическим влиянием Готии. А Готия - это же бывшая территория шляхты, коя откололась от Вавеля во времена падения Дома Корчинских. Мстислав Соловей вполне может пойти на сделку со Сеймом Междуморья и гусарами, дабы сбросить с червонных соляных варниц этих южных менял и купцов Кафии! А Лембергский князь Лев Рык под Данилу ляжет просто потому, что его удел находится в самом капкане - зажат меж Кенугардом, Междуморьем и железной Мидгардией.
Радомир Бурелом медленно поправил перевязь фамильного меча из воронёной стали и пронзительно уставился в ночную темень лесостепи:
- Я тоже в этом уверен, Огнеслав. Измена гнилью ползёт по палатам. Но не забывай главного - Васька Буслаев со своими ладьями уже стоит в тылу с Севера! Он штурмом взял Тронхейм, зажал Рорика Нордида и объявил Хольмгард вольной республикой. Коли съезд двадцать восьмого червеня захлебнётся, ушкуйники первыми двинут свою лавину на наши просеки. Нам нужно сберечь полк Буреломов и удержать Дверень. Спать вполглаза, воевода. Сабли держать наготове.
Вожаки Залесья безмолвно пожали друг другу руки. Ночь Огненного Рарога катилась к рассвету, приближая караван к Кенугардским вратам, за коими уже ковался излом всей империи антов.
Девятнадцатого числа месяца червеня, когда иссушающее марево Фазы Огненного Рарога достигло своего раскалённого пика, над медными стенами Китеж-Града наконец взвился густой шлейф дорожной пыли. В ворота детинца, уставшие от зловещего ожидания, с грохотом кованых копыт влетела кавалькада княгини Ярославны.
Из полутора сотен славянских ратников, ушедших в Огненный излом пять дней назад, обратно в столицу вернулся лишь малый конвой. Сотник Микула Меньшой и ровно сто конных стрелков авангарда прямо с пепелища заставы ушли по тайным тропам ловить беглого изменника Арво Окаянного. Ещё двадцати пушкарям Ярославна велела остаться на северо-западном рубеже, дабы помочь израненному воеводе Твердиславу и тридцати двум выжившим гридням удерживать просеки. Под началом княгини в город вернулся лишь обоз из двадцати восьми пустых повозок гуляй-городища, охраняемый тридцатью пушкарями и двумя Старшими рындами со знамёнами человека-медведя.
Весь Китеж-Град высыпал на площадь детинца. Люди плакали, завидев израненных, но живых воинов, воздевали руки к багровому небу и истово благодарили заступников-пращуров за сбережённые жизни ратников. С высокого теремного крыльца навстречу матери поспешно сбегали семнадцатилетний наместник Ратибор и худой дьяк Федька, коий от волнения едва не выронил чернильное писало.
Подле них, тяжело опираясь на заговорённый дубовый посох, стоял верховный волхв Берлогов. Старец огладил окладистую седую бороду, хитро прищурился на зелёные дымы Капища и громогласно провозгласил:
- Ну что, отроки? Я же сказывал: всё будет добро! Вековые дубравы Залесья морок пралеса не источит!
Главный боярин княжеской Думы, старый упрямый Венхолд, коий на Военном Вече громче всех требовал глухой осады стен, молча сделал шаг вперёд и низко, до самой земли поклонился Ярославне, признавая нерушимую силу рода Клыков Полесья.
В этот миг из-за кованой арки терема выскочил семилетний Изяслав. Увидев матушку, сменившую шёлковое платье на забрызганную алхимической гарью чешуйчатую полулату, мальчик с радостным кличем бросился через площадь и с разбегу прыгнул к ней прямо на руки. Ярославна крепко прижала сына к груди, целуя его светлые кудри, и её усталое, осунувшееся лицо наконец озарилось мягкой улыбкой.
Ратибор подошёл ближе, бережно принимая поводья её полесской кобылицы, и преданно заглянул матери в глаза:
- Матушка... Значит, всё хорошо? Победа? Застава спасена?
Ярославна медленно опустила Изяслава на настил площади, сняла островерхий шлем и обвела собравшихся вожаков Залесья суровым, пронзительным взглядом своего рода:
- Рубежи наши выстояли, Ратиборка, но почивать на лаврах рано. Садитесь за дубовый стол, мужи, слушайте истинную правду о том, что творится на Северо-Западе.
Княгиня прошла в гридницу, устало опустилась на лавку и заговорила, пока дьяк Федька разворачивал чистую бересту для летописи:
- Нет никакого чернокнижия в Чернолесье, Федька. Владыка пралеса Кар-Карок - обычный учёный муж и сильный алхимик. Его хладники - это простые мужики из чуди, мазанные светящимся фосфором и поенные дурманом белладонны, а страшные василиски - лишь ядовитые болотные ящеры, коих мы огнеруницами в капусту искрошили. Кар-Карок сотворил этот миф, дабы уберечь свои бедные чащобы от заморского свинца и жадности шляхты. Набег на нашу Чернолесую волость - это вероломный шляхетский подлог! Воевода Арво Окаянный взял взятку золотыми каролюсами Междуморья у кукловодов Сейма. Коронные заговорщики умышленно стравили славян с Воронами пралеса, дабы спалить наши Суходольские житницы и парализовать тылы Буреломов, пока князь Радомир продвигается к Кенугардскому Столу! Мы заключили с Костяным Царём мирный пакт до весны сто двенадцатого года, а Микула Меньшой уже ушёл ловить Арво. Нам же пора готовить 'Чермошные сотни' к настоящей, большой усобице.
Дьяк Федька испуганно замер, судорожно стиснув в пальцах гусиное перо, и на его бледное, измазанное чернильной сажей лицо набежала мрачная тень. Он медленно поднял голову на княгиню и заговорщически прошептал:
- Значит, это всё происки заморских рыцарей... Да... Время удачное... Накануне княжеского съезда в стольном граде Кенугарде...
Федька глубоко задумался, уставившись безмолвным взглядом на свежие, ещё сырые берестяные свитки.
Вперёд из-за дубового стола гридницы выступил старший боярин княжеской Думы - упрямый и суровый старик по имени Венхолд. Он поправил тяжёлую, отороченную собольим мехом горлатную шапку, хмуро огладил бороду и веско спросил, вглядываясь в усталые глаза Ярославны:
- Возможно ли, что на самом съезде вспыхнет открытая провокация или даже шляхетский мятеж, княгиня? Ежели коронные заговорщики решились ударить по нашим северным житницам, они не остановятся перед Кенугардским Столом.
Ярославна медленно покачала головой, и серебряные кольца её воинского оголовья глухо звякнули в притихшей палате детинца:
- Я мыслю, что нет. До самого съезда всё должно быть тихо. Будем ждать вестей с тракта. Наш полк и Старшая дружина Огнеслава начеку, Радомир так просто не даст обвести себя вокруг пальца. Федька... А больше не было никаких вестей с запада? Из Посольского приказа или от ладожских рубежей?
Худой дьяк суетливо покачал головой, поспешно утирая рукавом липкий пот со лба:
- Нет, княгиня! Нет! Сами ждём, ведь только двадцать первого червеня, по трезвому разуму и ходу обозов, они должны наконец прибыть в столицу к Славутичу! До этого дня гонцы из Кенугарда до наших лесов не доскачут.
Семнадцатилетний княжич Ратибор, до этого молча стоявший у княжеского Стола и сжимавший рукоять меча Духобора Второго, решительно шагнул на середину гридницы. Его ясные глаза сверкнули первородным, гордым огнём залесских Буреломов:
- Матушка, Федька... Надо дальше развивать Пушкарский приказ! Раз заморский свинец готов хлынуть на наши рубежи, мы встретим его своим громовым железом! Федька, пиши указ: в течение недели отлить ещё тридцать огнеруниц и скорострельных арбалетов, а также немедленно оборудовать большую литейную палату для наших собственных, таёжных бомбард! Будем сами крепить дубравы огнём!
Боярин Венхолд и старейшины Думы удивлённо и одобрительно загудели, переглядываясь. Волхв Берлогов веско стукнул костяным посохом о половицы, объявляя волю пращуров, а дьяк Федька, лихорадочно скрипя пером по бересте, споро вносил распоряжения молодого наместника в тайные книги Залесья, готовя империю антов к великому пороховому взрыву.
Пока в гриднице Китеж-Града ковались новые тактические указы для Пушкарского приказа, далеко на северо-западе Континента сотник Микула Меньшой и его сотня конных следопытов Передового полка уже миновали непроглядные чащобы Чернолесья. Преодолев завалы по тайным тропам, кои славянам открыл сам владыка Воронов Кар-Карок, витязи Залесья скрытно приблизились к суровым приграничным землям Остбалтии.
Впереди, сквозь сырую пелену наползающего с моря тумана, показался каменистый берег и Озерец Рижский - небольшой, обдуваемый штормовыми ветрами портовый городок эстов, дикой чуди и беглых славянских изгоев, стекавшихся сюда с разорённого Юга Континента. Здесь, среди покосившихся деревянных лабазов, пахнущих гнилой селёдкой и сырым дёгтем, Микула Меньшой и его люди упорно искали след беглого изменника - ушкуйника Арво Окаянного.
Однако ни один человек в этой прибрежной глуши не мог сказать ничего путного. Торговцы пушниной и местные рыбаки испуганно отводили глаза, стоило славянам упомянуть имя Арво. Люди Озерца панически боялись как алхимической магии Чернолесья, так и закованного в монолитное железо воинства крестоносцев с Запада.
Микула Меньшой, кутаясь в промокший дорожный плащ, тяжёлым шагом вошёл в прибрежную корчму, где у очага грелись просоленные матросы, и швырнул на растрескавшийся дубовый стол серебряную кенугардскую гривну.
Старый угрюмый трактирщик, воровато оглядевшись по сторонам, торопливо смёл монету в карман засаленного фартука, наклонился к сотнику и тихо, едва шевеля губами, прошептал прямо в лицо славянину:
- Там, на западе, лежит Кроно-Лец - вольный полис каперов, а дальше - замок Мариенбург, крепость рыцарей Великого Ока. Если и искать вашего Арво Окаянного, то только в стороне владений рыцарей и шляхты Междуморья. Три дня назад похожий ушкуйный вожак со своей ватагой нагло прошёл мимо наших лабазов. Кони их были сытыми, мазовецкой выучки, а в кошелях звенело свежее золото Вавельского Сейма. Коли он взял каролюсы у панов, то побежит прятаться под защиту орденских аркебуз в Мариенбург, надеясь выменять верность на новые поджоги. Туда скачите, коли жизни свои не жалко.
Микула Меньшой хмуро сдвинул брови, и его ладонь крепче сжала рукоять боевого топора. Остбалтийский узел затягивался всё туже, связывая измену ушкуйника Арво, каперские шнеки Кайроса ван Теля и волевое решение княгини Ярославны в единый Огненный излом Континента. Сотня следопытов проверила подпруги коней и безмолвно двинулась на запад, растворяясь в сырых прибрежных туманах Остбалтии.
С шестнадцатого по двадцатое числа месяца червеня объединённый караван Радомира Бурелома, Данилы Дира и хорунжего Чурилы Плёнкова продвигался без особых приключений. Колонна мерно шла по накатанной колее сквозь сытые земли обширной Дверенской волости, мимо ухоженных полянских пашен и богатых весей, где южный зной Огненного Рарога по-прежнему плавил душный воздух Континента. Наконец, на самом рассвете двадцатого червеня, копыта двух тысяч четырёхсот семидесяти восьми коней с гулом пересекли глубокие пограничные рвы и вступили в Столичную волость Кенугарда.
Великий князь Данило Дир, картинно привстав на стременах своего обвешанного золотом жеребца, торжествующе повёл пухлой рукой в сторону раскинувшихся впереди бескрайних дубрав и заливных лугов:
- Ну вот мы и у рубежей нашей древней столицы! Которую основал мой далёкий предок, великий князь Дир!
Ехавший на могучем жеребце подле княжеских лошадей Огнеслав громогласно, раскатисто расхохотался, и его глубокий бас заставил вздрогнуть даже вестготских ландскнехтов в арьергарде:
- И то верно, Данило! Только забыл ты добавить, что Кенугард чуть было насовсем не потеряли ровно сто зим назад, во время той великой курганной сечи, когда твой прапрадед Аскольд Дир пытался быть героем и безумно попёр буром на стотысячную лавину Первого Вождя Антея! Кабы не полки Залесья да Клыки Полесья, кои вовремя приняли Предвечный договор и щитами прикрыли брод, лежать бы костям твоего прапрадеда под ковылём Дикого Поля без всякого Стола!
Данило Дир багрово покраснел от злости, его холёное лицо исказилось, а пухлые пальцы яростно впились в шёлковые поводья:
- Негоже шрамами дедов мериться, рында Буреломов! Мой прапрадед бился за свободу Юга, а не прятался по лесам, как ваши засечные дозоры! Кенугард - сердце Тартарии, и закон контракта здесь превыше лесной дикости!
Князь Радомир Бурелом, ехавший во главе Старшей Дружины, хмуро покосился на Кенугардского правителя и сухо бросил сквозь зубы, даже не замедляя шага коня:
- Данило, ну чего ты взвился, как молодой мерин на меже? Мы же тебе чисто по факту говорим, без обиняков дедовских. Правду Огнеслав сказывает - Аскольд упустил Стол, потому что спеси в Кенугардской Раде всегда было больше, чем тактического ума.
Данило Дир сердито отвернулся, обмахиваясь платком, и глухо пробурчал в короткую бороду:
- Вот погодите... Сами всё увидите, когда Вертоград покажется. А пока - вперёд, нам ещё ровно шесть суток ходу до самого Кенугардского детинца у Славутича!
Чуть позади них хорунжий Чурила Плёнков, притворно ухмыляясь, поправил леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике. Его хищный, вкрадчивый взор, устремлённый на шестнадцатилетнюю княжну Ольгу, выдавал скрытое торжество - шляхетская петля вокруг каравана Залесья затягивалась перед самым въездом в стольный град.
Двадцать первого числа месяца червеня, когда иссушающее марево Фазы Огненного Рарога достигло своего раскалённого пика, объединённый караван наконец пересёк Кенугардские заставы и вступил в Заморскую слободу.
Справа от имперского тракта, уходя готическими шпилями в багровое небо, высился циклопический собор с огромным свинцовым куполом, построенный Курией Цезариона на Лысой горе - прямо поверх снесённого славянского Капища Перуна, Велеса и Святовита. Высокобортные вестготские когги и маневренные шнеки каперов лениво покачивались на речной глади у широкого берега Данапра-Славутича.
Отряд ландскнехтов и латных рейтаров, сопровождавший Великого князя Данилу Дира, организованно отделился от конницы. Позади был изнурительный, политый кровью путь по Кенугардскому шляху.
Их главный предводитель, поправив на воротнике кожаного колета стальную бляху, гортанно выкрикнул на своём жёстком вестготском наречии:
- Бюргер Дир! Будем ждать вас там, в слободе, с полной наградой за порез и раны! Ауф видерзейн!
С этими словами иноземное воинство вместе со скрипучими телегами обоза повернуло к воротам Заморской слободы, мечтая поскорее смыть пороховую гарь и вкусить ледяного ячменного пива. Огнеслав проводил их тяжёлым взглядом и глухо, из-под сурово сдвинутых бровей прогудел на ухо Радомиру Бурелому:
- Ну вот, княже... Изнурённый переходом отряд наёмников покинул нас. А теперь глянь-ка туда, на Лысую гору вблизи стен града... Там, где стояло раньше капище богов наших, возвышается этот готический собор. Это и есть Вселенский Вертоград Кенугарда, коим Данило нам очи колол?
Данило Дир самодовольно фыркнул, обмахиваясь шёлковым платком, и надменно поправил золотую цепь на кафтане:
- Да! Видите? По последней моде и технологиям Запада! Цивилизация! А не как у вас - всё деревянное в Залесье!
Верховный воевода Огнеслав яростно цыкнул сквозь зубы, отворачиваясь к хвойному стягу Буреломов:
- Вот же пёс ряженый... Пращуров предал за заморский свинец.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, заметив, как побагровело от ярости лицо старого рынды, поспешно вмешалась, пытаясь сгладить неловкость:
- Ну хватит, дядя! А Вертоград-то красивый...
Гарцующий в авангарде хорунжий Чурила Плёнков подхватил слова девушки, притворно и вкрадчиво улыбнувшись из-под полей шляпы:
- Да, княжна права! Истинно красиво!
Огнеслав угрюмо замолчал, уставившись безмолвным взглядом в гриву коня. Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо превратилось в суровый гранитный монолит после вестей о шляхетском подлоге на Севере, незаметно наклонился к седлу верного рынды и стальным шёпотом произнёс прямо ему в ухо:
- Да тише ты! Потерпи! Скоро съезд!
Караван медленно втягивался в огромные белокаменные ворота Кенугарда, унося затаённый гнев Залесья в самый эпицентр грядущей усобицы.
И вот наконец из дрожащего знойного марева Огненного Рарога проступили исполинские, неодолимые очертания великой твердыни. Чем ближе подходили герои к конечной точке похода, тем отчётливее открывался их взору стольный град Кенугард: колоссальные белокаменные стены со сторожевыми пряслами, неприступные башни детинца и бескрайняя, кипящая жизнью гавань у широкого берега реки Данапр-Славутич. На речной глади лениво покачивались сотни судов со всех концов Континента - резные славянские ладьи, купеческие шнеки и тяжёлые вестготские когги.
Прямо у подножия белокаменных стен града раскинулась колоссальная, шумная Заморская слобода, где исстари обитала чужеземная чернь, не допущенная за священный славянский порог детинца. На её узких, зажатых складами улочках крутился пёстрый и опасный сброд: суровые вестготы Мидгардии, хитрые менялы-кафийцы в шёлковых тогах, южные готы и остготы, купцы, наёмники всех мастей, торгаши и беглые.
Отряд ландскнехтов и латных рейтаров, сопровождавший караван, тут же организованно отделился от конной дружины Данилы Дира. Позади остался изнурительный, политый кровью путь по Кенугардскому шляху.
Их главный предводитель, поправив на воротнике кожаного колета стальную бляху, гортанно выкрикнул на своём жёстком вестготском наречии:
- Бюргер Дир! Будем ждать вас там, в слободе, с полной наградой за порез и раны! Ауф видерзейн!
С этими словами чужеземное воинство вместе со скрипучими телегами обоза повернуло к воротам Заморской слободы, мечтая поскорее смыть пороховую гарь, отдохнуть в прохладных тавернах и вкусить ледяного ячменного пива.
Караван же Буреломов мерно следовал дальше вдоль межи. Вдруг верховный воевода Огнеслав придержал поводья своего могучего коня и бросил тяжёлый, леденящий взгляд на Лысую гору, одиноко высившуюся вблизи городских стен. Там, где исстари стояло священное славянское Капище предков - где высились вековые дубовые кумиры Перуна, Велеса и Святовита, - теперь возвышался циклопический, давящий готический собор под огромным свинцовым куполом, уходящим шпилем в багровое небо Рарога.
- Это и есть твой Вертоград? - гневно и хрипло бросил Огнеслав, и его пальцы со страшной силой сжали рукоять шипастой булавы.
Данило Дир высокомерно фыркнул, обмахиваясь платком, и самодовольно поправил золотую цепь на шёлковом кафтане:
- Да, воевода! Видите? Построен по последней купеческой моде и великим технологиям Запада! Чистая геометрия Курии! Цивилизация! А не топорная дикость, как у вас - всё деревянное в лесных засеках Залесья.
Огнеслав яростно цыкнул сквозь зубы, отворачиваясь к хвойному стягу Буреломов:
- Вот же пёс ряженый... Пращуров предал за заморский свинец.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, заметив, как побагровело от ярости лицо старого рынды, поспешно вмешалась, пытаясь сгладить неловкость:
- Ну хватит, дядя Огнеслав! А Вертоград-то красивый... Законы Архитектора в нём величественны.
Гарцующий в авангарде хорунжий Чурила Плёнков подхватил слова девушки, притворно и вкрадчиво улыбнувшись из-под полей шляпы:
- Да, княжна права! Истинно красиво! Чистая, божественная симметрия линий, недоступная лесорубам!
Огнеслав угрюмо замолчал, уставившись безмолвным взглядом в гриву коня. Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо по-прежнему оставалось суровым и сосредоточенным под гнётом дорожных тревог, незаметно наклонился к седлу верного рынды и стальным шёпотом произнёс прямо ему в ухо:
- Да тише ты, Огнеслав! Остынь! Потерпи ещё немного... Скоро съезд двадцать восьмого червеня, там-то на Раде мы и посчитаем все их кафийские солиды и шляхетские кости. Держать строй!
Тяжёлые, окованные медью дубовые ворота Кенугарда с глухим, раскатистым скрипом распахнулись, и караван под прощальный клич портовой черни медленно втянулся на просторные улицы древней столицы. Иссушающий зной Огненного Рарога здесь, у прохладных разливов Славутича, смешивался со сплошным человеческим гулом и удушливой пылью. Всюду бурлила огромная, многолюдная толпа: юные горожане-поляне в чистых холщовых рубахах, крестьяне из пригородных весей, пригнавшие скот, богатые купцы и закованные в железо ратники.
Вокруг раскинулся раскалённый рыночный торг, звенящий монетами Кафии и Вавеля, зажатый между крепкими купеческими избами, бревенчатыми ремесленными мануфактурами, шумными славянскими корчмами и душными иноземными тавернами. По мощёным мостовым, лениво оглядываясь, расхаживали заезжие вестготы и остготы, менялы из Готии, гордые шляхтичи Междуморья и бюргеры из Вольных Полисов, прибывшие в Кенугард ради грядущего съезда.
Впереди, на высоком береговом холме, монументально высился белокаменный столичный детинец, увенчанный златоглавым княжеским теремом и грозным боевым теремом с просторной гридницей для Старшей Дружины.
К конной свите Данилы Дира, вспенивая копытами придорожную грязь, вновь подъехал верховный воевода Добрыня Любечанин. Богатырь хмуро осадил чалого жеребца, сухо кивнул правителю и гортанно произнёс:
- Гой еси, владыка Данило! Епископ кенугардский Никоней уже ждёт вас во Вселенском Вертограде на Лысой горе!
Данило Дир, торопливо утирая пот с лица шёлковым платком, быстро развернул коня к залесским гостям и приветливо махнул рукой:
- Так, господа! Прошу вас ехать в детинец, прямо в трапезную палату, отдохнуть с дороги. А сам я скачу к епископу Никонею и потом загляну в Заморскую слободу к своим хоругвям. Пан Чурила! Вы тоже со мной!
Хорунжий Чурила Плёнков изящно поклонился Ольге из седла, хищно улыбнувшись из-под полей фетровой шляпы, и, шурша леопардовой шкурой, последовал за Данилой Диром и Добрыней. Их кони стремительно скрылись в толпе, унося затаённую шляхетскую интригу в сторону свинцового купола собора.
Верховный воевода Огнеслав проводил их долгим, недобрым взглядом, крепче перехватив рукоять шипастой булавы, и глухо прогудел на ухо Радомиру Бурелому: - Ну, поехали, княже... Раз зовут в детинец, пойдём. Но нужно держать ухо востро. Не верю я этой кенугардской тишине, за каждым кафтаном измена чуется.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, до этого молча ехавшая в кольце залесских витязей, как заворожённая смотрела на высокие резные терема, готические шпили и пёструю заморскую толпу Кенугарда. В её ясных глазах, ослеплённых былинным величием, отразился неподдельный восторг. Она повернулась к отцу и восхищённо прошептала:
- Папенька, как тут всё чудесно... Краше и богаче, чем у нас в Китеж-Граде! Подлинная столица империи антов!
Радомир Бурелом медленно перевёл на дочь суровый, пронзительный взгляд своих серых глаз, и его мужественное лицо превратилось в холодный гранитный монолит. Он наклонился к её седлу и стальным, леденящим шёпотом произнёс:
- Доча... Не гонись за красивым видом. Авось, не всё то золото, что блестит на солнце. Порой природа всего сущего на Континенте бывает слишком двусмысленной. За этими белокаменными стенами и шляхетскими виршами скрывается гниль, коя готова сожрать наши Суходольские житницы и предать память пращуров ради кафийских солидов. Помни наши корни.
Ольга испуганно притихла, опустив голову и послушно тронув поводья кобылицы вслед за фамильным хвойным стягом Буреломов. Залесский полк из тысячи четырёхсот девяноста шести клинков Старшей Дружины мерно поднимался к воротам детинца, готовый намертво держать рубежи земли перед наступающим Великим изломом.
В просторную, прохладную трапезную палату Кенугардского детинца вошли князь Радомир Бурелом, верховный воевода Огнеслав и юная княжна Ольга. После удушливого зноя Кенугардского шляха и пыльных улиц Заморской слободы полумрак каменных сводов приятно овевал лица путников.
Навстречу вошедшим из-за дальнего дубового стола уверенным шагом двинулся высокий, худощавый мужчина лет сорока с тонкими, хищными чертами лица. Это был князь Ярополк Клык из Полесья - родной брат княгини Ярославны и шурин Радомира. Радомир размашисто шагнул вперёд и крепко, по-братски обнял родственника:
- Здраве буде, брат Ярополк! Рад видеть в добром здравии!
Ярополк Клык сдержанно и уважительно поклонился старому воеводе Огнеславу, а затем бережно прижал к себе Ольгу:
- Здраве буде, племяшка! Совсем взрослая девица стала, истинная Клыковская порода.
Следом за полесским князем из тени сводов выступил колоссального роста воин с окладистой, белой как лунь бородой. Тяжёлые кованые латы и массивные плечи выдавали в нём легендарного воителя - то был верховный воевода Полесья, богатырь Святогор. Он степенно поклонился Радомиру и Ольге, выражая почтение роду Буреломов, после чего шагнул к Огнеславу и сгрёб старого товарища в мощные объятия:
- Гой еси, Огнеслав! Сын Огнеяра! Жив ещё, старый волк!
В глубине трапезной палаты, у залитых солнечными лучами узких окон, сидели двое других правителей Тартарии. Мстислав Соловей из Червонного княжества, лениво перебирая пальцами золочёный кубок, и угрюмый князь Лев Рык из Лемберга молча цедили из тяжёлых кувшинов хмельной мёд и заморское ячменное пиво. Они лишь хмуро окинули взглядом вошедших залесцев и полешан, не спеша подниматься с лавок. Затаённый раскол и скрытое напряжение в преддверии съезда двадцать восьмого червеня невидимой пеленой застыли под каменными сводами Кенугардского детинца.
Князь Радомир Бурелом, воевода Огнеслав и юная Ольга тяжело опустились на резные дубовые лавки. Рядом с ними плотно сели шурин Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор.
Радомир, устало опершись локтями о столешницу, глухо заговорил, рассказывая полесскому брату про их полный изломов путь по Кенугардскому шляху. Он процедил слова сквозь зубы, описывая растерзанный труп придорожного корчмаря, страшную гору гниющих под зноем тел мирных беженцев и внезапное нападение лесных лиходеев в лиственных доспехах. Отдельно князь помянул укреплённый заслон, из-за коего вышел одноглазый казачий гетман Ягеллонов Стефан Смиглы, и странное, фальшивое спасение, коие им явил хорунжий Чурила Плёнков со своими Крылатыми Гусарами лоялистов короны.
Ярополк Клык внимательно выслушал Бурелома, качнул худощавой головой и хмуро ответил:
- Да... Я слышал про смуту в Междуморье - магнаты там знатно режут друг друга за воеводства. Сам-то я шёл сюда, в Кенугард, окружным путём - через земли Полесья и Чернолесья, где хладники Кар-Карока держат свои рубежи. Кстати, проходя через вольные границы, я от купцов краем уха слышал, будто прибрежные каперы-гёзы затевают что-то недоброе... И Васька этот Буслаев со своими хольмгардскими ушкуями с ними в один узел вяжется, Тронхейм они уже разграбили. Кстати, Ладожский князь Рорик Нордид со своей ратью ещё не прибыл в детинец Славутича, его хоругвей на рейде не видать.
Старый богатырь Святогор веско обрушил циклопический кулак на дубовую доску стола, отчего кубки с мёдом жалобно звякнули:
- Этот Данило Дир - исконный предатель! Заморским псам из Курии и Мидгардии все заветы Антея продал ради их чертежей и пороха. Вековое славянское Капище на Лысой горе срубили под корень, все Предвечные уклады империи рушат под куполом своего Вселенского Вертограда!
Святогор гневно кинул короткий, леденящий взгляд в глубь трапезной, где у окна безмолвно цедили хмельное сусло Мстислав Соловей и Лев Рык Лембергский:
- Эти двое уже смирились с безумием Дира! Сидят, лавки протирают, пока Кенугард под чужую Длань ложится.
Огнеслав, сидевший по правую руку от Радомира, яростно ухмыльнулся и глухо прогудел своим глубоким басом:
- Я же тебе говорю, княже, этот Данило явно что-то затевает на съезде двадцать восьмого червеня! И ещё этот скользкий хорунжий Чурила, лех ряженый... Неспроста они вокруг Ольги кружат и ландскнехтов в Заморской слободе копят.
Ярополк Клык ободряюще улыбнулся племяннице, а затем твёрдо и открыто заглянул в суровое лицо Радомира Бурелома:
- Ничего, братья-славяне! Если что пойдёт на съезде волей усобицы - я с вами! И мой воевода Святогор, и моя верная дружина в пятьсот отборных полесских гридней, кои стоят лагерем у прясел детинца! Костьми за пращуров ляжем!
Радомир Бурелом молча и веско кивнул шурину, скрепляя кровный таёжный заговор двух славянских родов перед лицом надвигающегося Огненного излома.
К их столу вдруг размеренным шагом подошёл Мстислав Соловей:
- Здраве буде, Бурелом! Рад видеть тебя. Вот скоро грядут перемены, и, надеюсь, очень неплохие! Дабы долги перед Готией наконец ушли из Червонного княжества!
Огнеслав хмуро прищурился, не убирая ладони с навершия булавы:
- Это ты про Всеслава Храброго поминаешь, про ту катастрофу на Червонных бродах?
Мстислав горько ухмыльнулся, и в его глазах блеснула застарелая обида:
- Да! Тот позор! Спесь Всеслава погубила одиннадцать тысяч наших братьев на Лознице. Хватит с нас ошибок прежней власти!
С этими словами Червонный князь круто развернулся и отошёл обратно, чтобы продолжить прерванный разговор со Львом Рыком.
Вскоре в трапезную палату скорым, решительным шагом вошёл Ладожский князь Рорик Нордид. На его дорожном сукне всё ещё виднелась прибрежная соль, а лицо казалось серым от усталости. Он сдержанно поклонился присутствующим и поспешно подошёл к Радомиру и Ярополку:
- Здраве буде, братья! Уф... Насилу добрался...
Ярополк Клык, пристально вглядываясь в измождённое лицо соседа, негромко спросил:
- Как ты, Рорик? Каковы вести с полуночных рубежей?
Ладожский правитель устало выдохнул, стягивая плотные дорожные рукавицы и бросая их на дубовый стол:
- Лихо кругом... Пробирался через Остбалтию, по самой кромке Чернолесья, мимо Кроно-Леца и урывками по шляху. Там очень неспокойно, устои империи антов рушатся с каждым восходом.
Радомир Бурелом веско, мрачно кивнул, коснувшись эфеса фамильного меча:
- Знаем, брат. Сами едва прорвались сквозь лиходейские стычки и шляхетские заслоны.
Рорик Нордид воровато огляделся по сторонам, проверил, не косятся ли на них из угла Мстислав со Львом Рыком, и, понизив голос до заговорщического шёпота, продолжил:
- Радомир! Я встретил в приморском Озерце Рижском твоего сотника - Микулу Меньшого! Парень послан твоей женой, княгиней Ярославной... А вы двое вообще знаете, какой кошмар развернулся в Залесье, пока мы к Кенугардскому Столу спешили?
И Рорик во всех деталях, едва сдерживая волнение, рассказал славянским князьям о том, что произошло на Севере. Он поведал про вероломное нападение хладников на пограничную заставу Твердислава, затем про стремительный поход княгини Ярославны со стремительно собранным обозом, про генеральную битву у цепей гуляй-городища, про неожиданную встречу с Кар-Кароком и раскрытие его алхимической тайны. Когда Рорик заговорил про Пушкарский приказ и объявил, что Залесье стало первым славянским княжеством со своими собственными пушками и огнеруницами, Ярополк и Святогор ошеломлённо переглянулись.
Напоследок Ладожский князь открыл им главную тайну шляхетского подлога, переданную через следопытов Чернолесским Вороном:
- Набег на просеки купили за золото Сейма. За изменой воеводы Арво Окаянного стоят двое кукловодов Междуморья: один молодой наглый пан, а подле него - одноглазый бородач со шрамом на щеке.
Услышав эти слова, Огнеслав резко вскочил с дубовой лавки, и его лицо побагровело от ярости:
- Молодой пан и одноглазый бородач?! О боги! Неужели...
- Тихо! Остынь, Огнеслав! - оборвал его Радомир Бурелом, стальным жестом принуждая воеводу сесть на место и гася его опасную вспышку. Глаза князя Залесья превратились в леденящие гранитные щели, а ладонь намертво легла на рукоять меча из воронёной стали. Пазл заговора Чурилы Плёнкова и сбежавшего Стефана Смиглого наконец сошёлся в его разуме.
Ярополк Клык хищно прищурился, покосившись на двери палаты:
- Интересно, а Данило Дир сам знает... Или... Он тоже в сговоре?
Шестнадцатилетняя Ольга испуганно прижала ладони к губам, а старый Святогор угрюмо опустил руку на секиру. Трапезная палата Кенугардского детинца погрузилась в звенящую, грозовую тишину.
- Делать-то чего будем, славяне?
Радомир веско ответил, обведя присутствующих леденящим взглядом своих серых глаз:
- Мы не можем пока открыто выступить. Нас назовут смутьянами и бунтовщиками накануне съезда! Даже если мы предъявим улики, Данило Дир и его сторонники пойдут против нас. Нужно затаиться и делать вид, что ничего не знаем. Пусть думают, что мы не в курсе... И главное - никому ни слова! Я же сегодня вечером тайно пошлю весточку назад в Китеж-Град.
Огнеслав угрюмо сжал кулак, согласно качнув седой головой:
- Твоя правда, княже. Спесью тут делу не поможешь. Ежели Чурила думает, что обвёл Буреломов вокруг пальца, пущай и дальше скалится. Мои витязи будут спать вполглаза, ладони с рукоятей не снимая.
Святогор веско опустил ладонь на эфес своей тяжёлой секиры и прогудел громоподобным басом:
- Мудро мыслишь, Радомир. Полешане мои тоже рты на замок закроют. Пускай заморские псы Дира и гусары Сейма думают, будто таёжные волки слепы. Коли вспыхнет сеча на съезде, мои пятьсот гридней станут каменным заслоном.
Ярополк Клык хищно прищурился, побарабанив тонкими пальцами по дубовой столешнице:
- Поддерживаю. В Кенугарде у стен Заморской слободы сейчас слишком много чужого свинца накоплено. Лавировать надо аккуратно, покуда Рорик свои ладьи на рейде Славутича не выставил. Писать бересту в Залесье надо тайно, через моих верных следопытов.
Ольга испуганно выдохнула, бледнея под суровыми взглядами старших, но твёрдо произнесла, расправив хрупкие плечи:
- Я сберегу тайну, папенька. Хорунжий Чурила не уловит ни единого вздоха. Пусть поёт свои заморские вирши, я буду улыбаться ему, как прежде, покуда коварная измена шляхты не вскрыется перед всей Радой.
Радомир веско кивнул дочери, и в трапезной палате Кенугардского детинца вновь воцарилась зловещая, грозовая тишина, маскирующая тайный заговор славянских родов перед грядущим Великим изломом империи.
Рорик Нордид огляделся по сторонам, понизил голос до едва слышного шёпота и веско добавил:
- Я помогу вам, но в заваруху не полезу! Если будет усобица, сразу говорю - путь отступления у меня есть. Я вернусь в Ладогу. Ведь у меня под боком Васька Буслаев и бунтующая Вятка. Да ещё говорят, каперы Полисов часто выходят на межу между Варяжским островом и Кроно-Лецем.
Радомир Бурелом сурово взглянул на Ладожского князя, крепче сжал челюсти и коротко отрезал:
- Хорошо, Рорик. Договор принят.
Славянские правители молча скрепили этот заговор скупыми кивками. Сразу после этого Радомир Бурелом у самого выхода из просторной трапезной палаты незаметно придержал за локоть верховного воеводу Огнеслава, оттесняя его к тени каменных сводов детинца.
Князь Залесья тревожно вгляделся в суровое, иссечённое шрамами лицо своего старого рынды и стальным, леденящим шёпотом спросил:
- Огнеслав, сколько у нас воинов осталось в строю после всех этих лиходейских стычек по Кенугардскому шляху?
Огнеслав тяжело вздохнул, поправив на плече походный плащ цвета тёмной хвои, и угрюмо прогудел на ухо своему князю, проводя строгую воинскую выверку по свиткам потерь:
- Считай сам, Радомир, математика у нас горькая. На выходе из Китеж-Града шестого червеня под твоей рукой шёл наш отряд: тысяча кованых витязей Старшей Дружины, триста отборных конных следопытов авангарда и две сотни личных богатырей Гвардии Рындинского Круга. Всего полторы тысячи отборных клинков Залесья.
Воевода помрачнел, покрепче перехватив рукоять булавы:
- В первой стычке с лесными лиходеями восьмого числа мы, слава пращурам, людей убитыми не потеряли. Но одиннадцатого червеня у застава мушкетный залп казаков Смиглого унёс жизни четверых наших лучших витязей. Итого, за вычетом четверых павших, под твоим началом осталось ровно тысяча четыреста девяносто шесть боеспособных ратников, готовых переломить шляхетский накат. А двенадцать раненых сейчас в повозках обоза лекари выхаживают. Сабли держим наготове, княже....
Шестнадцатого числа месяца червеня, когда изнуряющий зной Огненного Рарога плотным туманным маревом окутал каменистое побережье Остбалтии, Ладожский князь Рорик Нордид со своим конным конвоем спешно продвигался на юго-восток. Миновав тайные лесные просеки, его отряд вышел к Озерцу Рижскому - небольшому портовому городку, зажатому меж суровых шхер, где исстари обитали племена эстов, дикой чуди и беглых славянских изгоев.
У прибрежных причалов, пахнущих гнилой селёдкой, дёгтем и сырой тиной, Рорик неожиданно приметил выносливых суходольских коней под тяжёлыми сёдлами залесской выделки. Пройдя под прохладные дубовые своды портовой корчмы, Ладожский правитель застыл на пороге - за дальним растрескавшимся столом, хмуро цедя местное пиво, сидел сотник Передового полка Микула Меньшой.
Рорик Нордид удивлённо приподнял густую бровь, быстрыми шагами пересёк залу и веско опустил ладонь на плечо молодого вожака:
- Гой еси, Микула! Глазам своим не верю! Что ты со своими следопытами забыл здесь, на каменистых межах Остбалтии, когда князь Радомир Бурелом продвигается к Кенугардскому Столу?
Микула Меньшой стремительно вскочил со скамьи, почтительно поклонился Ладожскому князю и глухо, заговорщическим шёпотом произнёс, косясь на притихших у очага иноземных матросов:
- Здраве буде, князь Рорик! Беда пришла в наш дом, откуда не ждали. Наша застава в Чернолесой волости омылась кровью - в ночь на тринадцатое червеня хладники и великаны-кинокефалы Костяного Царя нарушили предвечные заветы и штурмовали наши просеки. Половина кованых гридней Твердислава легла костьми в первые минуты резни.
Ладожский князь побледнел как саван, его пальцы судорожно впились в рукоять меча:
- Мать сыра земля... Неужто Кар-Карок двинул свою чёрную рать на Китеж-Град? И как же вы устояли, парень?
Микула Меньшой яростно ухмыльнулся, и в его глазах зажглось Буреломово бешенство:
- Нас спасла мудрость дьяка Федьки и смелость княгини Ярославны! Наша матушка лично сменила шёлковое платье на чешуйчатую полулату и на закате четырнадцатого числа увела подкрепление на Северо-Запад. Мастера расчехлили тайные закрома: Залесье сотворило свои собственные, калёные огнеруницы и скорострельные арбалеты с круговым воротом! Мы выставили у руин заставы гуляй-городище из тридцати обозных повозок, стянули их цепями и шквальным пушкарским заслоном в капусту искрошили всю наступающую лавину чуди и болотных ящеров.
Рорик Нордид ошеломлённо переглянулся со своими офицерами, поражённый вестью о первом славянском огнестрельном оружии Континента. Микула же наклонился к самому уху князя, понизив голос до леденящего шёпота:
- Но пуще всего слушай про шляхетский подлог, княже! На рассвете шестнадцатого червеня сам алхимик Кар-Карок вышел к цепям обоза со стягом перемирия. Ворон открыл Ярославне страшную правду: набег на наши Суходольские житницы за золото каролюсов Сейма купили коронные заговорщики Междуморья! Воевода пограничного полка Арво Окаянный взял у них взятку и открыл рубеж. Кар-Карок описал кукловодов, коих видели его оглядатаи: один молодой наглый пан в леопардовой шкуре, а подле него - одноглазый бородач со шрамом. Прямо сейчас моя сотня устремляется в сторону Кроно-Леца ловить пса Арво, пока заговорщики Междуморья опутывают интригами самого князя Радомира по пути к Кенугардскому Столу.
Рорик Нордид тяжело вздохнул, и его лицо подёрнулось глубокой, суровой думой:
- Пазл завязывается кровавый, Микула. Теперь я чую, какая гниль ковалась за шляхетскими виршами на Кенугардском шляхе. Скачи во весь опор за Арво, а я немедленно разворачиваю коней на Юг, к Славутичу. Надо успеть предупредить Радомира Бурелома до того, как съезд двадцать восьмого червеня захлебнётся в усобице. С богами, сотник!
Витязи Залесья и Ладоги безмолвно пожали друг другу руки. Вскоре конный конвой Рорика Нордида на полном скаку устремился на юг по тракту, унося затаённую весть о пушках и измене к каменным палатам Кенугардского детинца.
Двадцать первого числа месяца червеня, едва залесский караван разместился под дубовыми кровлями Кенугардского детинца, шестнадцатилетняя княжна Ольга тайно покинула княжеские палаты и направилась к Лысой горе.
Поднявшись на вершину холма, девушка заворожённо замерла перед колоссальными каменными стенами Вселенского Вертограда. Изнуряющий зной Огненного Рарога, казалось, бессильно отступал перед мёртвым холодом, исходившим от монолитных плит собора вселенской веры.
Глядя на циклопические готические шпили, прорезавшие багровые небеса, и строгую, выверенную до дюйма геометрию арок, Ольга затаила дыхание. Заморская архитектура, столь непохожая на бревенчатые терема Китеж-Града, казалась ей величественной и пугающей одновременно.
Из прохладных глубин притвора навстречу гостье неспешно вышел сам епископ кенугардский Никоней. Облачённый в тяжёлую багряную сутану, расшитую золотыми законами небесной архитектуры, священнослужитель оглядел залесскую княжну и благосклонно развёл руки, приветствуя её:
- Приветствую тебя во Вселенском Вертограде Архитектора Вселенной, светлая Ольга! Я вижу в твоих глазах искру разума, готовую принять высший геометрический порядок Континента!
Ольга почтительно склонила голову, робко вглядываясь в холёное лицо Никонея:
- Владыка... Этот собор поражает воображение. У нас на Севере не умеют так укрощать камень.
Никоней самодовольно улыбнулся, поправив на груди массивный серебряный Крестоциркуль:
- Сие знание недоступно лесорубам. Я пять зим провёл в далёком Цезарионе, изучая священные Кодексы и догматы Вселенской Курии, прежде чем вернуться сюда, дабы принести свет истинного чертежа в эти тёмные славянские земли. Только сухой контракт небесной геометрии способен вывести Тартарию из трясины усобиц и вековой Руины.
Вдруг из тени притвора с тяжёлым, металлическим грохотом вырос верховный воевода Огнеслав. Старый рында яростно сжал кулак на топорище своей шипастой булавы, заслонив Ольгу широкой спиной, и гневно рыкнул прямо в лицо священнику:
- Ишь, негоже заморской поганью девке мозги засорять!
Никоней брезгливо отпрянул, его глаза вспыхнули яростью, а холёные пальцы судорожно вцепились в серебряный Крестоциркуль:
- Отступи, нечестивец! Ты - варвар лесной! Обычный дикарь, не способный узреть истинную Длань Небесного Зодчего!
Огнеслав громогласно, издевательски расхохотался, и его глубокий бас заставил вздрогнуть готические своды собора:
- Я варвар? А вы?.. Где ваш Архитектор? Не вижу! Покажи мне его, поп ряженый! Не можешь? То-то и оно! А я верю в солнце - оно на небе горит, греет землю и дарует жизнь, оно есть!
Воевода сделал шаг вперёд, буравя епископа яростным взглядом:
- Я верю в молнию - это яростный Перун карает изменников и выжигает шляхетскую спесь! Я верю в воду и лес - они реальны, их можно коснуться ладонью, они кормят наши волости! А ваш невидимый Архитектор - это просто брань и кривда, пустая заморская бумага, сотворённая лишь ради того, чтобы облопошить честный народ на купеческое золото и выкачать последние солиды в кабальные закрома Кафии!
Епископ Никоней багрово покраснел от ярости, его губы задрожали, а Крестоциркуль на груди ходил ходуном от прерывистого дыхания:
- Еретик! Богохульник лесной! Твои слова - удел дикой чуди! Изыди из храма, покуда Курия не предала твой род анафеме!
Огнеслав даже не взглянул на угрозы священника, обернулся к перепуганной княжне и властно взял её кобылицу за узцы:
- Пойдёмте, княжна! Негоже этого татя заморского слушать!
Ольга, бледная от страха, послушно последовала за старым воеводой, покинув готический притвор Лысой горы.
Епископ Никоней долго смотрел им вслед со ступеней собора, и в его разуме завязался узел удушливой, фанатичной злобы. Священнослужитель гневно думал о том, что эти залесские дикари со своими хвойными стягами и топорами - смертельная угроза для великой реформы Континента.
Их лесная упрямая воля, не желающая гнуться под кафийские векселя и чертежи Цезариона, должна быть сломана и растоптана. Никоней крепко сжал пальцы, решив, что на съезде двадцать восьмого червеня он сделает всё, дабы коронные гусары Сейма и аркебузиры Заморской слободы раздавили род Буреломов до самого основания.
Через пару часов после этого епископ Никоней покинул прохладные своды Вселенского Вертограда на Лысой горе и тайно направился в Заморскую слободу.
Вокруг бурлила грязная, крикливая изнанка столицы: Заморская слобода Кенугарда задыхалась под иссушающим зноем Огненного Рарога, испуская тяжёлый запах речной тины, дегтярных пакгаузов, дешёвой солонины и прокисшего пива. По кривым, забитым тюками улочкам сновали пёстрые толпы чужеземцев - хитрые менялы-кафийцы в шёлковых тогах, обвешанные оружием готы и остготы, беглые ушкуйники и бродячие торгаши, не допущенные за белокаменный славянский порог детинца. Никоней, скрыв лицо под багряным капюшоном, бесшумно вошёл в полумрак огромной, прокуренной иноземной таверны.
В самом дальнем, тёмном углу заведения, укрывшись за бочками с привозным вином, сидел хорунжий Чурила Плёнков. Напротив него расположились двое заморских ветеранов, только что пришедших с караваном Данилы Дира - суровый капитан ландскнехтов-аркебузиров и латный ротмистр мидгардских рейтаров. Чурила, вальяжно откинувшись на спинку стула и поигрывая перстнями, вкрадчиво произнёс:
- Раненых я направил к лучшим заморским лекарям, об этом не кручиньтесь. А вас, господа, прошу помочь мне в одном деликатном деле на Великом съезде двадцать восьмого червеня!
Главари наёмников угрюмо переглянулись, и ротмистр рейтаров, хмуро звякнув воронёной кирасой, гортанно спросил на своём жёстком наречии:
- Какой аванс, хорунжий Плёнков? Наши люди проливали кровь на шляхе за кафийские солиды Данилы, и новый наём должен стоить дорого.
Чурила хищно ухмыльнулся, поправив леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике:
- Двойной оклад в чистом кафийском золоте, господа! Плюс высокий статус при дворе и богатые земельные наделы в будущей Конфедерации, коя навсегда похоронит упрямый уклад лесных князьков!
Главари ошеломлённо приподняли брови, поражённые масштабом шляхетской щедрости:
- Даже так?.. А каков риск для наших полков? Нам не улыбается ложиться под топоры Старшей Дружины Залесья.
Чурила высокомерно хмыкнул, отпивая из кубка:
- Никакого риска, господа! Только лёгкая, приятная прогулка. Буреломы слепы и ни о чём не догадываются, а их полк будет зажат в тиски в самый разгар Рады.
Капитан ландскнехтов веско ударил ладонью по столу:
- Хорошо! Мы согласны! Наш свинец и пики к твоим услугам!
Чурила победно улыбнулся и звучно чокнулся с наёмниками тяжёлыми кружками с ячменным пивом.
Едва заморские офицеры поднялись и скрылись в проходе, из густой тени соседнего угла к столу бесшумно подсел рослый, бородатый одноглазый казак в потрёпанном жупане. Чурила ничуть не удивился, его глаза алчно блеснули:
- Рад видеть тебя, пан Стефан Смиглы! Как продвигается наш заговор в порту?
Одноглазый гетман Стефан Смиглы злобно оскалился, хитро зыркнув уцелевшим глазом:
- Да! Ловко мы их провели, Чурила! Таёжные волки Радомира свято верят, будто я лихой разбойник, бежавший в леса! А наши верные люди каждый день по сотне человек сюда, в Кенугард, под видом простых заморских купцов и наёмников стекаются. Пока глупые Ягеллоны воюют с коронным домом Чернокрылов на Западе, мы прямо здесь, под носом у Рады, накопим сокрушительные силы наших сторонников! Главное - Кенугард себе взять и сломать Предвечный договор! Лемберг уже наш! Лев Рык тайно сказал мне: 'Моя дружина и Лембергские ворота - ваши!
Чурила Плёнков довольно потёр ладони, смакуя победу Сейма Междуморья:
- Отличный план, Стефан! Ты, главное, дальше сиди здесь тихо, в дебрях Заморской слободы, и не попадайся на глаза Буреломам и старому псу Огнеславу - они шкурой чуют измену.
Смиглы хлёстко сплюнул на земляной пол таверны:
- Так и будет! Буреломы не доживут до конца съезда.
В этот момент к столу подошёл епископ Никоней. Сбросив багряный капюшон вселенской веры, он со зловещей миной сел по правую руку от хорунжего. Священник опёрся на серебряный Крестоциркуль и леденящим шёпотом произнёс:
- Вы должны помнить наш сухой контракт, пан Чурила! Когда шляхетская сталь очистит Кенугард от лесных язычников, я хочу быть единоличным главой Вселенской Церкви в Гардарике! Все соборы и Вертограды удела должны подчиняться моей воле и чертежам Курии Цезариона!
Чурила Плёнков лучезарно и хищно кивнул епископу, прижав руку к сердцу в фальшивом шляхетском поклоне:
- Будет, святой отец! Будет! Курия получит свои епархии, а мы - всю Гардарику.
Хорунжий наклонился ближе к заговорщикам и, хищно прищурив тёмные глаза, вкрадчиво добавил:
- Вы, святой отец, Стефан и ещё пара магнатов из Сейма - единственные, кто знает, что я прямой потомок Дома Корчинских! В этой смуте мы умышленно столкнули лбами идиотство Ягеллонов и узурпаторов Чернокрылов, чтобы их руками расчистить нам путь к престолу.
Интрига Междуморья, поддержанная заморским свинцом наёмников и фанатичным куполом Вертограда, завязала последний узел вокруг ничего не подозревающего каравана Залесья, приближая Кенугард к кровавой пороховой бездне.
Спустя два дня после этого, двадцать третьего числа месяца червеня, князь Радомир Бурелом неторопливо прогуливался по белокаменным переходам столичного детинца. Его мужественное лицо оставалось хмурым и сосредоточенным. Залесский правитель внимательно вглядывался в пёструю суету княжеского двора, упрямо размышляя о шляхетской петле заговора, коя стягивалась вокруг его Старшей Дружины перед самым Великим съездом.
Вдруг из тени массивной кованой арки Посольского приказа навстречу Радомиру бесшумно вышел немолодой, грузный боярин. Его дорогой парчовый кафтан, расшитый золочёными соколиными перьями, был небрежно расстёгнут у ворота, а бледное, иссечённое морщинами лицо покрывали капли липкого пота. Это был боярин Вериквист - один из старейших управителей Кенугардской Рады, ведавший тайными имперскими свитками.
Воровато оглядевшись по сторонам и заметив, что латные кенугардские гридни Добрыни Любечанина отвлеклись на коновязи, Вериквист поспешно подошёл к Бурелому. Старик цепко, дрожащими пальцами схватил князя за наплечник полулаты и заговорщически отвёл его в самый дальний, тёмный угол каменного перехода, скрытый прохладными сводами.
- Владыка Радомир... Гой еси, княже, - едва шевеля посиневшими губами, леденящим шёпотом прошептал старый боярин прямо в лицо Бурелому. - Послушай моё верное слово, покуда фитили заморских аркебуз на стенах не вспыхнули... Гостомысла Мудрого свели с ума!
Радомир даже не шелохнулся, но его серые глаза мгновенно превратились в суровые гранитные щели, а правая ладонь инстинктивно легла на холодную сталь фамильного эфеса. Боярин Вериквист, судорожно сглотнув, заговорил ещё тише, сбиваясь от липкого страха:
- Это всё Данило! Это его рук дело, Архитектор ему судья! Кенугардский князь втайне жаждал абсолютной легитимности и священного Стола Антея. Из года в год, день за днём, его верные слуги тайно добавляли в еду и питьё престарелого Вождя каплю заморской ртути! Яд медленно выжигал разум Гостомысла, лишая его трезвой памяти. А когда рассудок старца окончательно треснул и превратился в прах, Данило, прикрываясь его именем, втайне провёл ту самую позорную религиозную реформу!
Старый писарь Рады судорожно перевёл дыхание, утирая пот рукавом кафтана:
- Обезумевший, опьянённый ртутным ядом Вождь, сам того не ведая, учинил те страшные погромы и резню навий в соборе, о коих летописи дьяка Паламаря плачут! Он жёг древние капища Перуна, думая, что воюет с призраками Дикого Поля... А сразу после этого Гостомысл испустил дух в своём безумном бреду, оставив Стол пустым! Данило умышленно погрузил империю в пучину Перманентной Руины, чтобы славянские роды обессилели в усобицах, а он за кафийские солиды выкупил власть у Сейма! Только тише, Радомир... Никому ни слова, шпионы Курии повсюду. Дождёмся Великого съезда двадцать восьмого червеня, там вся измена и вскроется!
С этими словами испуганный Вериквист поспешно накинул подол кафтана на голову и стремительно растворился в полумраке коридора, оставив Радомира Бурелома один на один с новой, чудовищной правдой. Залесский князь долго стоял неподвижно, глядя на танцующее в окне-бойнице знойное марево Рарога. Пазл Кенугардской измены обрёл своё истинное, зловещее лицо, приближая Тартарию к неминуемому пороховому взрыву.
Глухая, удушливая ночь двадцать первого червеня плотным саваном висела над столичным Кенугардом. Воздух, раскалённый за день яростным зноем Огненного Рарога, казался вязким и пах прокисшим ячменным элем, речным дёгтем и едким фитильным нагаром, тянувшимся со стороны Заморской слободы.
У массивных дубовых конюшен и бревенчатых казарм, где разместился пришедший с тракта залесский полк, мерно бодрствовали часовые. Витязи Старшей Дружины стояли безмолвными тенями, ладони с заговорённых рукоятей не снимая. Верховный воевода Огнеслав, только что вернувшийся из детинца после тяжёлого, грозового разговора с полешанами и Ладожским князем, мрачно шагал вдоль коновязей. Его огромная шипастая булава, окованная болотным железом, привычно покоилась на плече. В груди старого рынды всё ещё кипела ярость после дневной стычки с епископом Никонеем на Лысой горе. 'Попы ряженые, за заморский свинец пращуров продавшие... ' - угрюмо крутилось в его голове.
Внезапно из густой тени раскидистого прибрежного ветльника бесшумно соткался силуэт. Огнеслав мгновенно подобрался, рука со свистом перехватила топорище булавы, а из-за забрала шлема донеслось опасное утробное рычание.
То был князь Мстислав Соловей. Червонный правитель шёл один, без гридней и боярской свиты, накинув на расшитый парчовый кафтан простой походный плащ. На его тонком, хищном лице, освещённом лишь багряными углями догорающего сторожевого костовща, застыла маска лихорадочной, отчаянной решимости.
- Воевода! Можно на минутку?! - сиплым, сорванным шёпотом позвал Мстислав, торопливо вскидывая ладони, показывая, что не держит стали. - Прошу, выслушай!
Огнеслав замер, нависая над Червонным князем всей своей исполинской богатырской массой. Глаза старого рынды сузились, превратившись в две леденящие щели. В его памяти ещё слишком свежи были дневные наблюдения, как этот самый Соловей вальяжно сидел у окна детинца вместе с Лембергским Львом Рыком, безмолвно соглашаясь с безумием Данилы Дира.
- Чего тебе, Соловей? - глухо, с открытой лесной издёвкой прогудел воевода. Его бас заставил коней в стойлах испуганно прянуть ушами. - Али хмельной мёд в палатах детинца закончился? Или Данило Дир со своим скоморохом Чурилой тебя к нашему костру за новыми сказками послали? Говори быстро, князь, покуда мои ребята тебя в межу не вытолкали. Залесские волки чужую гниль за версту чуют.
Мстислав Соловей судорожно сглотнул, воровато огляделся по сторонам, проверяя, не косятся ли со стен латные кенугардские гридни Добрыни Любечанина. Он сделал шаг вперёд, едва не коснувшись кованой кирасы воеводы, и горячо, заговорщически зашептал прямо в лицо исполину:
- Воевода, передай Радомиру... это всё подлог! Поверь, не зря мой род - Соловьи! Здесь таится кривда! Поверь!!
Огнеслав даже не шелохнулся. На его суровом, покрытом шрамами лице заиграли желваки. Воевода лишь сильнее сжал кулак на рукояти булавы, а его взгляд налился такой свинцовой стужей, что Мстислав невольно отступил на полшага.
- Кривда, говоришь? - с утробным рыком процедил старый рында, подавшись вперёд всем корпусом. - Ты мне про измену шепчешь, Соловей? А не твои ли губы сегодня Даниле улыбались? Не ты ли днём на Раде кричал, что ошибки прежней власти червонных вепрей пора забыть ради новых заморских порядков? Знаем мы ваши соловьиные песни. Вы за кафийские солиды готовы кости дедов из курганов выкопать и Сейму Вавельскому продать! Уходи, князь, покуда сталь не заговорила.
- Постой! Послушай до конца! - отчаянно выдохнул Мстислав, хватая Огнеслава за наплечник полулаты. Его пальцы мелко дрожали от липкого страха, но в зрачках горел подлинный, первородный славянский огонь. - Я не сторонник шляхты и вашего дурака Данилы Дира! Шляхта думает, что я приползу к ним на колени, дабы избавиться от наследия Червонных Вепрей после того позорного поражения от Готии!
Огнеслав резко, стальным движением перехватил руку Червонного князя, заставив суставы Мстислава хрустнуть. Великан прищурился, вглядываясь в лицо Соловья. Слова червонца хлестнули по сердцу старого воина, заставив вспомнить страшную вековую обиду и Битву на Червонных бродах, где шестьдесят лет назад Лозница покраснела от крови славянских витязей.
- Ишь, как запел, пташка полуночная, - зловеще спокойно пророкотал Огнеслав, но булаву от груди червонца не убрал. - Не сторонник, значит? А чего же ты тогда подле шляхетского Чурилы трёшься? Чего Лембергского Льва под Данилу укладываешь? Твой удел шестьдесят зим под кабалой Совета Банкиров Кафии гниёт, соляные варницы за долги южанам отданы. Шляхта Междуморья спит и видит, как бы Кенугардский шлях себе подчинить. Кому ты лапшу на уши вешаешь, Соловей?
- Нет! - Мстислав яростно вырвал руку из железного захвата рынды, и в его глазах блеснула дикая, волчья спесь. Князь выпрямился, очерчивая ладонью невидимые южные границы: - Моё княжество граничит впритык на юге с Готией, а на юго-востоке - Дикое Поле... Я не повторю ошибок Червонных Вепрей! Всеслав Храбрый попёр буром на пушки, положил одиннадцать тысяч братьев в болотах! Я умнее. Шляхта - исконные враги панов и купцов Готии! А их мощь поможет мне против шляхты!
Мстислав Соловей тяжело, прерывисто дышал, его кафтан ходил ходуном. Он в упор смотрел на воеводу, открывая перед ним самую сокровенную, изощрённую тактическую изнанку Червонного Стола. Он собирался использовать геополитический таран купеческой республики Готии, чтобы стравить южное золото с каролюсами Вавельского Сейма и выжечь шляхетскую заразу руками их же собственных врагов.
Огнеслав долго, мучительно долго хранил молчание. Лицо старого рынды, освещённое багряными всполохами угасающего костра, казалось высеченным из столетнего тёмного дуба. В его разуме, привыкшем к суровой таёжной мудрости, тактический узел Мстислава связался прочно. Червонный князь не был предателем корней; он был хитрым, израненным долгами хищником, который вёл свою собственную, смертельно опасную игру на Великом съезде.
Воевода медленно, с глухим металлическим скрежетом опустил шипастую булаву на землю. Его тяжёлая, пахнущая костровым дымом латная рукавица мягко, но веско опустилась на плечо Мстислава Соловья.
- Добре, князь... - стальным, леденящим шёпотом произнёс Огнеслав прямо в ухо червонцу, запечатывая ночную беседу. - Сия дурь твоя крепка, как засечная черта. Лесная мудрость подсказывает: ты прав, в лоб шляхту не переломить. Твоё слово я Радомиру передам до единого вздоха. Но помни, Соловей: до съезда двадцать восьмого червеня - рот на замок. Дави лыбу этому павлину Чуриле, хлопай Данилу по наплечникам, но саблю держи наготове. Коли твои готские друзья измену в Кенугарде вскроют - мы своим железным 'челом' подсобим. А теперь уходи в тень, покуда дозоры Любечанина нас не срисовали. Спать вполглаза, князь.
Мстислав Соловей согласно, угрюмо кивнул, растворяясь в белёсом сумеречном тумане Кенугардских меж так же бесшумно, как и появился. Огнеслав же остался стоять у коновязей, крепко сжав кулаки. Пазл заговора вокруг Кенугардского Стола обрёл новые, ещё более масштабные и кровавые очертания, увлекая империю антов к неминуемому пороховому взрыву.
Спустя час, когда третья ночная стража лениво перешагнула за полночь, Огнеслав наконец застал князя Радомира в малом переходе детинца. Залесский правитель шёл со стороны палат Посольского приказа, где только что тайно держал ряд с напуганным боярином Вериквистом. Лицо Радомира, выхваченное из темноты тусклым мерцанием настенной лучины, казалось высеченным из серого гранитного монолита, а желваки на скулах ходили ходуном от едва сдерживаемого Буреломова бешенства.
- Княже! - Огнеслав бесшумно, словно огромная лесная тень, вырос на его пути, придерживая рукой окованную булаву. - Едва дождался тебя. Дело есть, кровью пахнущее. Час назад ко мне у казарм тайно вышел Мстислав Соловей. Один пришёл, без гридней. Так вот, Червонный князь - не сторонник шляхты и не марионетка этого обалдуя Данилы! Он открылся мне. Его удел впритык зажат меж Готией и Диким Полем, и он трезво помнит тот позор и одиннадцать тысяч червонных витязей, что легли под пиками ландскнехтов на Червонных бродах. Мстислав умышленно давит лыбу Чуриле, надеясь использовать военный таран купеческой Готии, дабы их силой выжечь шляхетскую заразу, сбросить долги Кафии и уберечь свой Стол от Вавеля. Соловей в нашем заговоре, Радомир! Наш славянский блок крепок как никогда: мы, полешане Ярополка, Ладога Рорика и Червонное княжество Мстислава стоим в один узел!
Радомир резко вскинул руку, стальным жестом велев верному рынде понизить голос. Он цепко ухватил побратима за латный наплечник и увлёк его в глубокую, затенённую нишу каменного свода, подальше от глаз дозорных Добрыни Любечанина.
- Сам слово держу, Огнеслав, - глухо, леденящим шёпотом произнёс Радомир прямо в ухо воеводе, и его пальцы до хруста сжали суконный кафтан рынды. - Вериквист сейчас открыл мне такое, от чего земля под Столом антов трещит. Гостомысла Мудрого, прапраправнука Антея, медленно свели в могилу! Данило Дир годами втайне травил престарелого Вождя заморской ртутью. Яд выжег разум старца, и Данило, прикрываясь его безумным бредом, учинил ту кровавую резню в соборе и навязал Раде свою паршивую реформу, чтобы за кафийские солиды выкупить суверенную власть у Сейма!
Огнеслав аж зубами застучал от ярости, а его глаза округлились в полумраке ниши.
- Ах он пёс кенугардский, выродок ртутный... - утробно, со страшным презрением зарычал старый рында, инстинктивно вскидывая булаву. - Мать сыра земля, да как такое солнце терпит?! Предать кровь Антея ради южного золота менял! Позволь, княже, я прямо сейчас проломлю его холёный череп!
- Уймись, Огнеслав! Остынь! - Радомир силой опустил его руку со стальным оружием. - На одних речах старика Сейму горло не перерезать. Нас тут же объявят смутьянами, а ландскнехты Данилы зажмут полк в тиски. Нам нужно чётко ведать, сколько заговорённой стали мы сможем выставить, коли на съезде двадцать вoсьмого червеня вспыхнет открытая сеча. Считай сперва наших мужей, с учётом былых потерь и раненых.
Огнеслав хмуро прищурился, наизусть выдавая сухие цифры из свитков:
- На выходе из Китеж-Града под твоей рукой, княже, шло полторы тысячи отборных клинков Залесья. В стычке у Вагенбурга мушкетный залп казаков Смиглого унёс жизни четверых наших лучших витязей Старшей Дружины. Итого в строю у нас осталось ровно тысяча четыреста девяносто sexть боеспособных ратников, готовых переломить шляхетский накат. Двенадцать раненых сейчас в повозках обоза выхаживают лекари, они в сечу не встанут. Плюс шурин твой, Ярополк Клык, привёл окружным путём пятьсот отборных полесских гридней - мужи лютые, в туманах рождённые, костьми за пращуров лягут. Итого под нашей прямой славянской рукой в детинце - ровно одна тысяча девятьсот девяносто шесть мечей и топоров Залесья и Полесья. Рорик Ладожский со своей ратью лавирует, в заваруху не полезет, а Мстислав Соловей свои готские полки ещё только выжидает. На них в первые минуты рассчитывать не приходится.
Радомир Бурелом мрачно кивнул и зафиксировал новые, зловещие цифры вражеского заслона, коий они видели на тракте:
- А теперь считай тех, кто пришёл с нами. У Данилы Дира изначально шла тысяча воинов. Из них в лесных стычках разбойники и люди Смиглого уложили одиннадцать аркебузиров. Итого у Кенугардского князя осталось ровно девятьсот восемьдесят восемь ратников, включая конных гридней Добрыни Любечанина и мидгардских рейтаров в чёрных кирасах. Плюс две сотни Крылатых Гусар этого скользкого хорунжего Чурилы Плёнкова, коий так вовремя 'спас' нас от заставы. Итого у них больше тысячи ста регулярных заморских клинков и мушкетов, готовых ударить в упор. И мы до сих пор не знаем, кто именно из магнатов Междуморья нанял одноглазого Смиглого и куда этот пёс сбежал с заставы, когда наши стрелы пробили ему плечо.
- Выходит, княже, - Огнеслав угрюмо сжал кулак. - Против наших двух тысяч славянских витязей у них больше тысячи кованых мушкетов и шляхетских сабель. И заговор этот Чурилы со Смиглым, коий мы по конским следам раскусили, зажмёт наш детинец в тиски в самый разгар Рады, коли мы промедлим.
- Истинно так, воевода, - Радомир Бурелом медленно опустил ладонь на эфес фамильного меча из воронёной стали, и его серые глаза сверкнули первородным, гордым огнём предков. - Но корни Буреломов держат землю крепче, чем их кафийские контракты. План наш прежний: до самого съезда - молчать. Дави лыбу Чуриле, извиняйся перед ним, коли Ольга просит, дружески хлопай Данилу по наплечникам, но полк держ; в полной боевой готовности. Пусть думают, будто таёжные волки слепы. Я сегодня же ночью тайно пошлю берестяную весточку назад в Китеж-Град через полесских следопытов Ярополка. Пусть Ратибор форсирует Пушкарский приказ, отливает наши таёжные бомбарды и готовит 'Чермошные сотни' к настоящей, большой усобице. Залесье встретит эту заморскую бурю огнём и сталью....
Глубокая ночь двадцать второго червеня укутала Кенугардские земли плотной, сиреневой мглой. На раскалённом за день Континенте марево Огненного Рарога наконец уступило место зыбкой, липкой прохладе. В малом походном шатре, укрытом в самой тени белокаменных сводов детинца, Радомир Бурелом торопливо выцарапывал руны на свежей бересте. Пальцы князя, привыкшие к тяжести богатырского меча, мелко подрагивали. Каждое слово ложилось на свиток тактическим грузом: он писал сыну Ратибору про благополучный приход в столицу к Славутичу, про страшный ртутный подлог Данилы Дира, открытый боярином Вериквистом, про спасительный славянский союз с шурином Ярополком и Мстиславом Соловьем, и - самое главное - про вести Рорика Нордида о шляхетском заговоре в Чернолесой волости. 'Ратибор, корни крепи! Пушкарский приказ не глуши, лейте таёжные бомбарды. Нас обложили со всех сторон', - запечатал князь бересту личным изумрудным воском Буреломов.
Спустя четверть часа отрок-следопыт из полесских бродников Ярополка Клыка, бережно спрятав свиток за пазуху кожаного колета, бесшумно выскочил из малых ворот детинца. Его поджарый суходольский конь, чьи копыта были намертво обмотаны суконной ветошью, живой чёрной молнией пролетел спящие улицы Заморской слободы, перемахнул через пограничные рвы Столичной волости и скрылся в густых придорожных дубравах, уносясь на восток - к Китеж-Граду.
Отрок скакал во весь опор, не жалея коня, когда Кенугардские межи окончательно остались позади. Тракт вился узкой змеёй среди исполинских вековых деревьев, где ночной туман клубился над мшистой травой белёсым саваном. Внезапно тишину пралеса разорвал сухой, хищный свист. Из непроглядной чащи терновника вылетела тяжёлая стальная стрела, пущенная из заморского арбалета с воротовым механизмом. Болт с гранёным наконечником с ужасающей силой пробил кольчужный ворот отрока, насквозь прошивая горло. Юноша даже не успел вскрикнуть - лишь захлебнулся собственной кровью и кулем рухнул с седла на сырой мох, мгновенно испустив дух. Измученный жеребец испуганно взвизгнул, шарахаясь в сторону оврага.
Из серых испарений тумана, глухо звеня кованым железом, медленно выехали трое конников. Двое из них были латными мидгардскими рейтарами в воронёных кирасах, а посреди них на могучем чалом коне восседал человек в тяжёлой багряной сутане. Епископ кенугардский Никоней небрежно скинул с головы капюшон, и его холёное лицо исказилось брезгливой, торжествующей ухмылкой.
- Обыскать нечестивца, - гортанно, строго по купеческому контракту скомандовал Никоней, поправляя серебряный Крестоциркуль на груди.
Один из рейтаров соскочил на землю, бесцеремонно перевернул остывающее тело залесского гонца и вырвал из-за пазухи окровавленную берестяную грамоту, протягивая её священнику. Никоней развернул свиток, и его ясные, фанатичные глаза лихорадочно забежали по славянским рунам. С каждым прочитанным словом лицо епископа бледнело, а дыхание становилось прерывистым от нарастающего удушливого гнева. 'Они всё знают... Про заставу, про ртуть, про заговор... Дикари лесные подкоп ведут под чертежи Курии! '
Никоней судорожно выхватил из седельной сумки огниво, высек искру и поджёг край бересты. Свиток вспыхнул яростным багряным пламенем, алчно пожирающим тактические тайны Буреломов, и спустя минуту епископ развеял серый пепел по ветру Рарога.
- Труп убрать! Живо! - ледяным, не терпящим возражений тоном приказал Никоней, накидывая капюшон обратно на глаза. - Киньте этого пса в торфяное болото, пущай навий лесных кормит. А коня уведите в Заморскую слободу. Буреломы должны думать, будто их вестовой просто сгинул в лесостепи.
Рейтары молча потащили мертвеца к топкой низине, а епископ круто развернул коня назад к Кенугарду, втайне думая о том, что на съезде двадцать восьмого червеня коронные гусары Чурилы Плёнкова обязаны сломать славянскую спесь до самого основания, покуда их таёжные пушки не заговорили на межах.
В это же самое время в Кенугардском детинце, у залитого блёклым лунным светом окна трапезной палаты, Мстислав Соловей судорожно сжимал в пальцах золочёный кубок с недопитым хмельной мёдом. Червонный князь не спал. Изнуряющий зной Огненного Рарога, смешанный с удушливым запахом речной тины со Славутича, давил на грудь, а в его разуме одна за другой вспыхивали зловещие, багровые страницы летописей шестидесятилетней давности.
Перед его мысленным взором, точно живой кошмар, вставала Битва на Червонных бродах 50 года ОВТ. Мстислав до боли в суставах сцепил зубы, вспоминая рассказы своего прапрадеда - ушлого и расчётливого князя Всеволода из рода Певчих Птиц. Всеволод тогда был молод и зорко следил за тем, как суровое лето Огненного Рарога выжигало прежнюю славу Червонного княжества. Он до сих пор будто слышал дедовский пересказ про громоподобный гул готских бомбард мастера Ганса-Готфрида. Тогдашний правитель удела, яростный князь Всеслав Храбрый из сгинувшей династии Червонных Вепрей, ведомый слепой гордыней, совершил колоссальный тактический просчёт - отказался платить пошлины Совету Банкиров Кафии и вырезал их купеческую факторию, надеясь удержать караванные пути одной лишь честной сталью и заговорами волхвов.
'Идиот... Горделивый лесной вепрь, погубивший всю землю ради спеси! ' - мрачно размышлял Мстислав, провожая взглядом плывущие над Кенугардом облака. Всеслав тогда бросил пешее 'чело' Микулы Остроумова прямо в лоб, под стену ростовых щитов-павез и непрерывный огненный шторм кафийских арбалетов Луки Сезари, кои с семидесяти шагов насквозь пробивали богатырские доспехи славян. Червонная элита Борислава Громобоя смяла стрелков, но намертво увязла в ежах пятиметровых пик ландскнехтов полковника Курта. А затем Капитан-Генерал Маркус вон Шток пустил во фланги чёрную лавину рейтаров Вальтера Шварца, применивших страшную тактику 'караколя' - они подскакивали шеренгами, в упор разряжали седельные колесцовые пистоли в грудь витязям и уходили назад, уступая место следующему ряду.
Одиннадцать тысяч червонных братьев легли костьми в ковыле или захлебнулись кровью в болотах Лозницы! Династия Вепрей тогда полностью захлебнулась в собственной крови. Полный разгром славян предотвратил лишь Залесский полк. Пока Вепри бодались, как неразумные детины, дед Радомира - великий князь Святослав Бурелом - проявил истинную лесную мудрость и осторожность. Он отказался вести людей в лоб под бронзовые бомбарды и занял глухую оборону на опушке прибрежной дубравы. Отец Радомира, тогда ещё двадцатилетний горячий княжич Духобор Второй, и его юный оруженосец Огнеяр - отец Огнеслава, удержавший хвойный стяг в звании младшего рынды - стояли в том пешем строю насмерть. Следопыты 'Чермошных сотен' Залесья из крон деревьев засыпали ландскнехтов стрелами, находившими щели в забралах, а Огнеяр булавой крушил кафийских арбалетов. Под прикрытием этого залесского щита около трёх тысяч выживших славян смогли уйти через Червонные броды. Буреломы спасли Гардарику от полного истребления воинской элиты, вернувшись в Китеж-Град седыми от увиденного ужаса.
Именно на руинах разорённого и обезглавленного удела прапрадед Мстислава, Всеволод Певчая Птица, сумел выкупить под свой контроль пустующий Червонный Стол, обязавшись выплачивать южанам долги тяжёлыми золотыми солидами и теряя суверенную власть над соляными варницами.
Мстислав Соловей медленно опустил кубок на дубовую плаху стола. Его глаза, отразившие багряный огонёк догорающей свечи, сузились, превратившись в холодные щели хищной соловьиной породы.
'Я не повторю ошибок Червонных Вепрей, - упрямо подумал Червонный князь, крепче сжимая рукоять засапожного ножа. - Данило Дир думает, что за порох Мидгардии и веру во Длань Архитектора он упрячет Кенугард от хаоса. Чурила Плёнков мнит себя гениальным кукловодом Сейма, рассчитывая, что я приползу к нему на колени ради спасения от долгов Юга, кои достались моему роду от прежней власти. Ошибаетесь, паны. Шляхта Междуморья - исконные, кровные враги купцов Готии и банкиров Кафии, кои веками делят Остбалтские рынки. Я умышленно даю Чуриле повод думать, будто род Соловьёв послушно ляжет под его Крылатых Гусар. Пускай заговорщики Сейма в Кенугарде вскрывают свои мушкетные заслоны. Как только шляхта Междуморья и заморские наёмники Данилы схлестнутся в тисках с полком Радомира Бурелома в самый разгар Рады - я двину свой скрытый тактический таран. Я солью шляхетские позиции Готии, и южное золото Кафии вместе с алхимическим порохом Юга само выжжет эту западную заразу с наших торговых дорог. Мой род наконец-то вернёт суверенные соляные варницы, а долги прежних кутил навсегда сгорят в пороховом пламени этой Междоусобицы. Огнеслав и Радомир сильны дедовской прямотой, их полк - неодолимый щит, но здесь, в Кенугарде, одной сталью Буреломов узел не распутать'.
Мстислав Соловей тихо вздохнул, оправляя походный плащ, и его хищная фигура бесшумно растворилась в полумраке каменных сводов детинца. Ночь Огненного Рарога неумолимо катилась к рассвету, приближая Кенугард к двадцать восьмому червеня, когда Великий съезд у Кенугардского Стола должен был окончательно взорвать империю антов кромешным пороховым изломом.
Спустя три дня, на рассвете двадцать пятого червеня, удушливый летний зной Огненного Рарога окончательно выжег траву в глубоких, лесистых оврагах к северу от Кенугардского шляха. Всего в паре десятков вёрст от белокаменных стен древней столицы, укрытый густыми кронами вековых дубрав, раскинулся колоссальный, пугающе безмолвный военный лагерь. Под сенью деревьев, намертво перекрыв тайные лесные просеки, замерли ровные ряды сдвоенных обозных телег - Вагенбургов, утыканных лёгкими пушками. Между костров, не звеня сталью и укрывая коней ветошью, бдели сотни панцирных казаков, Крылатых Гусар и заморских наёмников из Мидгардии в шерстяных камзолах, закопчённых фитильным нагаром.
Тишину лагеря внезапно разорвал яростный, частый топот копыт. Прямо со стороны Кенугардского тракта, взмылив поджарого жеребца, в кольцо повозок влетел одинокий всадник. Потрёпанный шёлковый жупан воина был покрыт дорожной пылью и болотной грязью, а левое плечо туго стянуто потемневшей от сукровицы повязкой.
- Паны! Зрите, кто скачет! Гетман Смиглы! - дружно зашумели дозорные панцирные казаки, слаженно расступаясь перед конём и вздымая лёгкие мушкеты в знак приветствия.
Пан Стефан Смиглы резко, на всём скаку осадил коня у главного гетманского шатра, соскочил на землю и, морщась от жгучей боли в пробитом залесской стрелой плече, решительно шагнул под прохладные шелковые своды. За дубовым тактическим столом, на котором была раскинута свежая карта славянских уделов, сидел предводитель этой скрытой лавины - гетман Шуйский, суровый, грузный шляхтич с седыми усами и холодным, расчётливым взглядом из-под стальной мисюрки.
- Приветствую тебя, Стефан! Жив-таки, старый волк! - гетман Шуйский веско поднялся навстречу, протягивая руку в латной перчатке. - С Кенугардского тракта вести о твоём разгроме шли дурные. Боялись, таёжные псы Буреломова авангарда тебя под ковылём оставили.
Стефан Смиглы злобно, хлёстко сплюнул на траву, утирая пот со шрама на щеке, и его единственный уцелевший глаз алчно, безумно блеснул в полумраке шатра:
- Жив, пан гетман, Архитектор мне свидетель! Залесские следопыты накоротке бить мастера, да только зубы свои об наши телеги они всё равно пообломали! Слушайте главное: Чурила Плёнков Корчинский успешно готовит нам путь на Кенугард! Этот хищник в леопардовой шкуре обвёл Буреломов вокруг пальца! Он разыграл моё 'нападение' на караван как по нотам, внедрился к ним в доверие и прямо сейчас тайно перевербовал ландскнехтов Данилы Дира в Заморской слободе. Славяне слепы и ни о чём не догадываются, Ольга Бурелом от него ума лишилась, а епископ Никоней на Лысой горе уже перехватил и сжёг тайное письмо Радомира в Китеж-Град! Дорога чиста! Гетман Шуйский, ко мне! Докладывай рапорт на бочку: сколько сейчас сил в лагере лояльны нам? И каково обстановка в самом Междуморье? Каковы силы и состояние сил Чернокрыловых и Ягеллонов на Западе?
Гетман Шуйский хмуро прищурился, взял со стола свежий берестяной свиток Коронного Ведомства и заговорил спокойным, но леденящим, числовым слогом, проводя строгую воинскую выверку:
- Сила у нас здесь скоплена малая, но сокрушительная, Стефан. Прямо сейчас в этих оврагах под твоей и моей рукой скрытно стоят три сотни кованых панцирных казаков, сотня регулярных Крылатых Гусар Междуморья и четыре сотни пеших мидгардских наёмников-аркебузиров, выкупленных Чурилой в Заморской слободе. Итого строго восемь сотен отборных, преданных лично коронному имени Корчинских штыков и сабель, не считая того сброда, коий Никоней готов поднять на Лысой горе. Мы насадим Кенугарду такой пожар, какого Славутич от века не видывал! Что же до нашего родного Междуморья... - Шуйский помрачнел, водя пальцем по пергаменту канцлера Выговского. - Там полнейший тактический капкан. Гражданская смута на Западе расколола 22-тысячную регулярную армию Сейма ровно надвое сталью, страна разрезана пополам.
Гетман перевёл тяжёлый взгляд на Смиглого и продолжил, взвешивая каждое слово:
- Фракция лоялистов Короны, коими верховодит дом Чернокрылов, удерживает четыре северных и восточных воеводства: Гнезненское, Поморское, Полоцкое и Подлясское. В их строю одиннадцать тысяч клинков - три тысячи гусар, три тысячи казаков и пять тысяч пехоты, плюс вся Коронная армада боевых галеасов в порту Гдань-на-Выше. Они намертво заперлись в каменных цитаделях Гнезно и Полоцка, удерживая выходы к Остбалтскому морю. Мятежные же магнаты дома Ягеллонов, против коих мы умышленно развязали эту резню, прочно оккупировали четыре центральных и южных региона: пахотный Люблин, степное Мазовецкое воеводство, холмистый Галич и саму столицу Вавель вместе с коронной казной. Под рукой Ягеллонов тоже ровно одиннадцать тысяч клинков: две тысячи Крылатых Гусар, четыре тысячи казаков и пять тысяч пехоты с вестготскими наёмниками. За три года усобицы внутренний раскол шляхты унёс жизни более четырнадцати тысяч регулярных ратников и подданных! Поля пашни сожжены, Люблинские житницы пусты, фракции намертво погрязли в интригах и режут друг друга на приграничных валах Быстрицы, совершенно обессилев!
Пан Стефан Смиглы оглушительно, глумливо расхохотался, запрокинув голову, и его хриплый гогот эхом покатился под сводами шатра. Он до крови закусил губу, победоносно стукнув кулаком по эфесу сабли:
- Аха-ха-ха! Хорошо! Как же это тактически великолепно, пан Шуйский! Идиоты Ягеллоны грызутся за власть с узурпаторами Чернокрыловыми, умывая Междуморье кровью, а Чурила Плёнков - единственный прямой наследник павшего Великого Дома Корчинских - их же собственными руками расчищает себе дорогу к престолу Вавеля! Коли славянская Тартария рухнет, а Кенугардский Стол антов будет сломан, Чурила вернёт величие Корчинских от моря до моря! Ждите... Ждите, паны! Скоро съезд двадцать восьмого червеня! В самый разгар Рады, когда Данило Дир и лесные дикари Буреломы вцепятся друг другу в глотки из-за пустующего Стола, наши восемь сотен клинков лавиной выйдут из оврагов и зажмут Кенугардский детинец в мёртвые тиски. Мы вырежем славянскую элиту до последнего мужа, растопчем Предвечный договор Антея и умоем этот Кенугард пороховым свинцом!
С этими словами гетман Стефан Смиглы резко развернулся, шурша потрёпанным жупаном, стремительно покинул шатра и снова вскочил в седло своего измученного жеребца. Огненный взгляд одноглазого заговорщика скользнул по ровным, безмолвным шеренгам панцирных казаков, готовых по первому зову обнажить сталь. Смиглы вонзил шпоры в бока коня и размашистым галопом полетел обратно на юг - назад, в дебри Кенугардской Заморской слободы, тайно ковать грядущий Великий излом Континента. Лагерь за его спиной снова погрузился в зловещую, выжидающую тишину, приближая Тартарию к неминуемому кровавому взрыву.
Спустя сутки, поздним вечером двадцать шестого червеня, удушливый, кроваво-красный закат Огненного Рарога окончательно утонул в мутных водах Данапра-Славутича. Кенугардский детинец замер в обманчивом, грозовом безмолвии, но за его белокаменными стенами, в густой тени пригородных весей, уже затягивалась шляхетская петля.
Чурила Плёнков, небрежно накинув на зеркальный нагрудник тёмный дорожный плащ, тайно вывел великого князя Данилу Дира далеко за черту городских застав Кенугарда. Кенугардский правитель, обливаясь липким потом в своём роскошном шёлковом кафтане, испуганно озирался на чернеющие дубравы. Вскоре из серых болотных испарений тумана к ним бесшумно вышли двое: епископ Никоней, чей серебряный Крестоциркуль зловеще поблёскивал в лунном свете, и рослый одноглазый гетман Стефан Смиглы с грязной повязкой на плече.
Данило Дир судорожно сглотнул, прижал шёлковый платок к дрожащим губам и, внезапно опустив голову в глубоком, почтительном поклоне, глухо произнёс:
- Господа! Я... принял сторону... Я знал, что это всё вы... господин Корчинский! - Голос Кенугардского князя прерывался от подкатившего к горлу страха, но в глазах блестела алчная жажда удержать Стол. - Я согласен быть с вами... Но... но я прошу остаться удельным князем при вашем правлении! Мой король!
Чурила Плёнков оглушительно, весело расхохотался, изящным жестом поправляя леопардовую шкуру на плече. В его тёмных, лисьих глазах сверкнула леденящая душу, сытая жестокость истинного леха, обретшего долгожданное величие своего павшего Дома.
- Не бойтесь вы, пан Дир! - лучезарно и хищно улыбнулся Чурила, сделав театральную паузу. - Я не буду Кенугардское княжество поглощать, скорее наоборот - я сделаю Кенугард равным как Междуморье! Будет уния! А Лемберг станет дочерней маркой! Лев Рык уже дал согласие, что его полк будет с нами! К тому же я получил письмо...
Хорунжий выхватил из-за пазухи пергамент с печатью Вавельской канцелярии и победоносно потряс им перед носом притихшего Данилы:
- К Шуйскому в овраги ещё идут силы от разочарованных солдат из Междуморья и наёмники из Остбалтии! И здесь мы уже скопили до пяти сотен наших солдат, не считая тех, кто стоит в лесах!
Гетман Стефан Смиглы злобно оскалился, инстинктивно поглаживая рукоять сабли. Заговорщики Междуморья, укрепив свой заслон заморским свинцом и ртутным подлогом Кенугарда, прямо у костров провели строгую воинскую выверку всех сил. Тактическая математика Корчинских выстроилась в сокрушительный, монолитный кулак.
К первоначальному скрытому заслону гетмана Шуйского в восемь сотен клинков (300 панцирных казаков, 100 Крылатых Гусар и 400 мидгардских аркебузиров Слободы) теперь стремительно прибавились новые полки. Подошедшие с запада разочарованные шляхетские ратники, уставшие от затянувшейся трёхлетней гражданской смуты Ягеллонов и Чернокрылов, а также безжалостные прибрежные наёмники Остбалтии составили ещё **четыре сотни сабель**. Вдобавок под прямой рукой Чурилы в самом Кенугарде и Заморской слободе тайно разместились **пять сотен отборных штыков**, готовых в разгар съезда ударить славянам в тыл. Плюс под заговор встали **девятьсот восемьдесят восемь регулярных ратников Данилы Дира** во главе с верховным воеводой Добрыней Любечанином и изменником Львом Рыком, коий намертво запер ворота Лемберга, отдав под Длань Архитектора свою дружину.
Итого сокрушительная армия триумвирата насчитывала **более двух тысяч шестисот кованых единиц регулярной стали и мушкетного свинца**, готовых зажать Кенугардский детинец в мёртвый Вагенбург и полностью выкосить славянскую Старшую Дружину.
- Ну что, святой отец, Стефан? - Чурила Плёнков хищно прищурился, устремив проницательный взгляд на багровые шпили Вселенского Вертограда Лысой горы. - Пазл завязался кровавый. До Великого съезда двадцать восьмого червеня осталось всего двое суток. Радомир Бурелом и Ярополк Клык свято верят, будто их таёжные волки слепы и прячутся за старыми заговорами предков. Они не ведают, что их гонец давно гниёт в торфяном болоте. Мы сломаем Предвечный договор Антея одним шквальным залпом, и пушнину Залесья, соляные варницы Мстислава Соловья и всю Гардарику заберём под золотой контракт Сейма Корчинских!
Епископ Никоней благосклонно воздел руки к темнеющему небу, благословляя грядущий религиозный излом Континента Крестоциркулем Архитектора, а пан Стефан Смиглы хлёстко выругался в усы, предвкушая кромешную резню. Заговорщики торопливо повернули обратно, растворяясь в белёсом сумеречном тумане Кенугардских меж....
Глухая предрассветная ночь двадцать восьмого червеня лета Огненного Рарога дышала зловещим, раскалённым безмолвием. До начала Великого съезда у Кенугардского Стола антов оставалось всего несколько часов. На Антской равнине, в глубоких лесистых оврагах всего в паре десятков вёрст к северу от белокаменных стен столицы, скрытая лавина заговорщиков Междуморья пришла в финальное движение.
Удушливое марево Огненного Рарога, смешанное с едким фитильным нагаром от сотен замаскированных костров, плотным саваном висело над лагерем гетмана Шуйского. Панцирные казаки и мидгардские наёмники, не звеня сталью и укрывая коней ветошью, замерли у цепей Вагенбургов. Все ждали условного знака.
Тишину вековой дубравы разорвал плотный, глухой гул, от которого задрожала иссушённая земля. Со стороны северо-западных просек, взрывая копытами ночную пыль, в расположение лагеря кучно и монолитно вошел огромный военный конвой. То были три свежих, регулярных полка, тайно прибывших из самого сердца Мазовецкого воеводства - личной конной и пушкарской вотчины Дома Корчинских. Впереди конницы, грозно поблёскивая в блёклом свете луны Дивии, мерно продвигались пешие шеренги мазовецких мушкетёров и закованных в железо наёмных жолнеров. Над их коваными шлемами лениво полоскались тяжёлые багряные штандарты с двуглавым орлом, увенчанным Крестоциркулем Вселенской веры.
Навстречу прибывшему авангарду, накинув на воронёную мисюрку тёмный дорожный плащ, поспешно вышел Навстречу прибывшему авангарду, накинув на воронёную мисюрку тёмный дорожный плащ, поспешно вышел сам гетман Шуйский. Его седые усы яростно дрожали от нарастающего тактического возбуждения.
Из седла могучего мазовецкого жеребца размашисто соскочил предводитель новоприбывших сил - верховный воевода Мазовии, рослый, закованный в зеркальные вестготские латы магнат с хищными шляхетскими чертами лица. Он сорвал с головы парадный шлем, окинул лагерь колючим взглядом тёмных глаз и, сделав широкий шаг навстречу Шуйскому, громогласно, с леденящим торжеством возгласил на шляхетском наречии:
- Да здраве будет род Корчинского! Да воссияет вновь коронное знамя от моря до моря!
Гетман Шуйский крепко, со скрежетом кованых перчаток пожал руку воеводе, увлекая его под прохладные шёлковые своды своего тактического шатра, где на дубовой плахе стола была раскинута подробная карта Кенугардского детинца.
- Приветствую тебя в наших оврагах, пан воевода! - глухо, леденящим шёпотом произнёс Шуйский, водя пальцем по пергаменту канцлера Выговского. - Твои полки пришли вовремя, Архитектор нам свидетель! До начала генеральной Рады у Славутича остались считанные часы, и Чурила Плёнков уже намертво стянул петлю заговора внутри городских застав. Рапорт мне на бочку, воевода: сколько мушкетов и сабель ты привёл из Мазовии? И каков настрой жолнеров перед славянской баней?
Мазовецкий воевода хищно улыбнулся, опёрся руками о дубовый стол и заговорил спокойным, но беспощадным числовым слогом, проводя финальную воинскую выверку сил:
- Я привёл строго три полка регулярного шляхетского рушения, пан гетман! Изголодавшиеся по большой войне и коронному золоту мужи. В первом полку под моим началом идут четыре сотни отборных мазовецких мушкетёров стагхолмской выучки, чьи ружья заряжены калёным свинцом. Второй полк - это три сотни тяжелобронированных жолнеров в готических кирасах Мидгардии, обученных штурмовать каменные заслоны накоротке. А третий полк - это вспомогательная сотня конных панцирных казаков для глубоких фланговых обходов и зачистки портовых причалов Кенугарда. Жолнеры злы, Люблинские житницы на Западе пусты из-за усобицы, и они готовы костью лечь, дабы выжечь Кенугардский тракт и вернуть величие Дома Корчинских!
Гетман Шуйский довольно сощурился, и его холодный взгляд зафиксировал новые, сокрушительные цифры скрытой коалиции:
- Отлично! Просто тактически великолепно, пан воевода! К нашему первоначальному лесному заслону в восемь сотен клинков - трёмстам панцирным казакам, ста Крылатым Гусарам и четырёмстам мидгардским аркебузирам Заморской слободы - и подошедшим четырём сотням шляхетских ратников с Запада теперь прибавились твои восемьсот мазовецких штыков и сабель! Итого под нашей прямой рукой в этих дубравах строго две тысячи регулярных, обученных воинов! А Чурила Плёнков прямо внутри детинца держит ещё пять сотен отборных штыков и девятьсот восемьдесят два наёмника Данилы Дира, коих епископ Никоней тайно перевербовал за кафийское золото! У славянских дикарей Радомира Бурелома и Полесья всего две тысячи витязей под крышей детинца - мы зажмём их в мёртвые тиски в самый разгар съезда!
Шуйский резко выпрямился, его ладонь с сухим металлическим звоном легла на эфес сабли:
- Полно медлить, паны! Рассвет Огненного Рарога уже окрашивает межи в багровый цвет. Начинаем движ к Кенугарду! Выводи полки из оврагов, Смиглы уже ждёт нас у ворот Заморской слободы! Мы растопчем Предвечный договор Антея, вырежем славянскую элиту до последнего мужа и сломаем Кенугардский Стол антов во славу Корчинских!
Мазовецкий воевода победоносно вскинул голову, и его хриплый шляхетский клич подхватили сотни глоток, выходящих из лесной тени. Лавина Междуморья пришла в движение, увлекая империю антов к неминуемому, кромешному пороховому взрыву Великой Междоусобицы.
Глава 10. Великий Излом.
Утро двадцать восьмого червеня 111 года ОВТ ворвалось в стольный град Кенугард удушливым, багровым маревом Огненного Рарога. В просторной палате Большого Кенугардского детинца, где когда-то вершил суд сам Первый Вождь Антей, а после него - престарелый Гостомысл Мудрый, воздух был густым и неподвижным. Каменные своды, искусно расписанные рунами предков, едва удерживали ночную прохладу, а в узкие резные окна-бойницы уже вовсю хлестал иссушающий полуденный зной.
В самом центре залы, на высоком помосте, пустовал колоссальный резной трон из морёного дуба, обитый потемневшим серебром. На кованой подставке перед ним, грозно и зловеще поблёскивая в лучах Рарога, лежали священные реликвии уходящей эпохи: тяжёлый стальной шлем Гостомысла с золотыми обручами и его знаменитый меч Лёд - фамильный клинок из хладного заговорённого железа, рукоять которого была перевита белой кожей. Над троном, тяжело и неподвижно обвиснув без ветра, висел Великий стяг Гардарики - огромное полотнище цвета грозовой тучи с вышитым золотом пикирующим соколом империи антов.
За колоссальным, подковообразным дубовым столом Собрания царила звенящая, грозовая тишина. Здесь собрался весь цвет расколотого Континента. Вдоль стен суровыми изваяниями застыли латные рынды Кенугардского круга с серебрёными бердышами и гридни Старшей дружины. За самим столом, хмуря седые брови, сидели старшие бояре Кенугардской Рады и молодые воеводы.
Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо превратилось в холодный гранитный монолит после вскрытия шляхетского подлога, сидел неподвижно. Его правая рука спокойно покоилась на эфесе фамильного меча из воронёной стали. По левую руку от него, бледная, но гордая, расправив хрупкие плечи, замерла шестнадцатилетняя княжна Ольга. Ппрямо за её спиной, подобно огромному лесному духу, нависал верховный воевода Огнеслав, чьи пальцы до белизны суставов сжимали рукоять шипастой булавы. Рядом с ними, скрестив крепкие локти, сидели полесский шурин Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор.
Напротив них, у самого окна, лениво перебирая пальцами золочёные кубки, цедили хмельной мёд Лев Рык из Лемберга и Ладожский князь Рорик Нордид. Ближе к трону, опершись на серебряный Крестоциркуль Вселенской веры, замер в багряной сутане епископ Никоней, чей фанатичный, леденящий взгляд неотрывно буравил залесцев. У самого края стола, судорожно перебирая берестяные грамоты и утирая рукавом липкий пот, сидел старый боярин Вериквист.
В тишине палаты раздался шёлковый шелест. Великий князь Данило Дир, облачённый в роскошный кафтан, расшитый золотыми лучами Вселенской Длани, грузно поднялся со своего резного кресла. Он картинно развёл пухлые ладони в стороны, обвёл присутствующих беглым, торжествующим взглядом и зычно провозгласил:
- Ну, славяне, гой еси! Великий съезд Кенугардской Рады начался, и вы все отлично знаете, из-за какого горя мы здесь собрались... Да, великий Вождь Гостомысл Мудрый почил в бозе, оставив Стол Антея пустым. Но вместе с его кончиной обнажились и страшные, гниющие проблемы нашей великой Тартарии и Гардарики!
По палате пронёсся глухой, испуганный ропот боярской свиты. Старейшины Рады торопливо переглянулись, зашуршав свитками. Радомир Бурелом и Огнеслав даже не шелохнулись, лишь сильнее вглядываясь в холёное лицо Кенугардского князя.
Данило Дир выдержал театральную паузу, резко опустил пухлую ладонь на дубовую плаху стола и, сокрушаясь от наглости собственного голоса, яростно указал перстом в дальний угол:
- И виной всему - Червонное княжество, которое проиграло тогда великую войну против купеческой республики Готии! Именно их долги перед Советом Банкиров Кафии и кабальные векселя на соляные варницы шестьдесят одну зиму тащат Кенугардский Стол в бездну банкротства! Из-за их слабости наши южные моря оказались заперты на казначейский замок!
В гриднице мгновенно вспыхнул яростный, разноголосый тактический взрыв! Кенугардские бояре и гридни Дира дружно зашумели, ударяя кулаками по столу и бросая леденящие взгляды на Червонного правителя. Епископ Никоней победоносно и хищно улыбнулся, поглаживая Крестоциркуль. Лев Рык Лембергский хмуро кивнул, соглашаясь с доводами Дира. Ольга испуганно прижала ладонь к груди, а Огнеслав яростно прищурился, сдерживая булаву.
Князь Мстислав Соловей резко, со звоном опрокинул свой золочёный кубок, отчего хмельной мёд широкой лужей растёкся по пергаментам. Червонный правитель рывком встал во весь рост. Его тонкое, хищное лицо исказилось от застарелой соловьиной обиды, а тёмные глаза сверкнули первородным, волчьим гневом. Он со страшным презрением обвёл взглядом притихший зал и громогласно взревел:
- Не надо на меня всё валить, Данило! Слышите?! Не смей шить долги моему роду! Это прежние Червонные Вепри сглупили, когда Всеслав Храбрый попёр буром на пушки Готии в пятидесятом году!
Соловей тяжело задышал, его парчовый кафтан ходил ходуном, а ладонь намертво легла на рукоять засапожного ножа. Он подался вперёд всем корпусом, и его голос опустился до громового, леденящего шёпота, разрезавшего палату:
- Да, Вепри легли костьми на Лознице! Но я спрошу вас, великие судьи: а где была в тот раскалённый полдень Огненного Рарога стотысячная лавина самого Гостомысла Мудрого?! Где была кованая Старшая дружина Кенугарда, пока одиннадцать тысяч наших братьев захлёбывались кровью в болотах?! Где были полки и конные хоругви Льва Лембергского и Ладожского князя Рорика?! А?! Где вы все были, когда южное золото и алхимический порох Юга ломали хребет славянской рати?!
В детинце воцарилась гробовая, леденящая душу тишина. Данило Дир судорожно сглотнул, бледнея до синевы и поспешно прижимая шёлковый платок к губам. Лев Рык Лембергский угрюмо опустил глаза в дубовую плаху стола, не придя на выручку другу. Ладожский Рорик Нордид воровато огляделся по сторонам, натягивая дорожные рукавицы и проверяя пути отступления. Старый боярин Вериквист замер, боясь выпустить из пальцев бересту.
Мстислав Соловей яростно ухмыльнулся, обводя притихших вожаков испепеляющим взором, и с глухим стуком вонзил остриё ножа в крышку стола:
- То-то и оно! Только Залесье и было на тех бродах! Великий князь Святослав Бурелом и его пеший полк встали каменным заслоном у прибрежной дубравы, пока его младший рында Огнеяр булавой крушил кафийских рейтаров! Только залесский щит спас тогда три тысячи славян от полного истребления! А вы... вы все отсиделись там, в своих каменных палатах и лесных норах, пока нас крушили на Червонных бродах ради кафийских солидов!
Огнеслав от такой вековой правды аж расправил богатырские плечи, и его хвойный плащ зашуршал в полумраке сводов. Радомир Бурелом веско и мрачно кивнул Червонному князю, скрепляя их ночной тайный заговор славянских родов перед лицом епископа. Ярополк Клык хищно прищурился, барабаня тонкими пальцами по столешнице и оценивая сокрушительный тактический узел Соловья.
Мстислав не унимался. Он резко вырвал нож из дерева, указал им на северные окна-бойницы и оглушительно, с диким сарказмом выкрикнул в лицо ошарашенному Даниле Диру:
- А где же сейчас Хольмгард и бунтующая Вятка, Данило?! Они что - больше не в счёт?! Твой Стол антов трещит по швам, Васька Буслаев со своими ладьями уже взял штурмом заморский Тронхейм, перерезал всех кенугардских бояр на Севере и объявил вольную республику! Его пятисотенная лавина ушкуйников стоит в твоём тылу, а ты пытаешься облопошить нас заморскими чертежами и кафийскими долгами прежних кутил!
В Большом детинце Кенугарда воцарилась зловещая, звенящая тишина Великого излома. Слышно было лишь, как тяжело и хрипло дышит багровый от злости Данило Дир. Бояре Рады панически переглядывались, старые залесские витязи споро проверяли подпруги коней у коновязей детинца, а шляхетская петля заговора Чурилы Плёнкова Корчинского и гетмана Шуйского, сотворившая подлог на Севере, уже намертво стягивалась вокруг стен Кенугарда, приближая империю антов к неминуемому пороховому взрыву.
После яростной обличительной речи Мстислава Соловья в зале заседаний Кенугардской Рады был объявлен вынужденный перерыв. Тягостное, удушливое напряжение Огненного Рарога, казалось, выгнало всех участников съезда под прохладную тень белокаменных переходов и внутренних галерей детинца.
Князь Радомир Бурелом и его полесский шурин Ярополк Клык отошли к узкому резному оконцу, выходящему на просторный внутренний двор форпоста. Оба славянских правителя стояли хмурые, беспрестанно озираясь по сторонам и держа ладони на рукоятях заговорённых мечей.
Вдруг Ярополк Клык резко замер, его хищные полесские глаза сузились, вглядываясь в пыльное марево площади. Он судорожно ухватил Радомира за латный наплечник полулаты и тактически выверенным кивком указал вниз, к массивным дубовым конюшням:
- Радомир, глянь-ка туда... под сень пригородного ветльника.
Залесский князь пронзительно устремил взор в указанном направлении. Сквозь плотную, сиреневую мглу тумана они чётко зафиксировали, как Мстислав Соловей Червонный и Ладожский князь Рорик Нордид споро и спешно оседлали своих выносливых коней. Славянские правители не обменивались ни единым словом. За ними, звеня кованым железом и намертво перехватив поводья жеребцов, бесшумно и организованно следовала вся их конная гвардия - пятьсот червонных витязей и кованая ладожская рать, на ходу выстраивая конный заслон. Копыта их скакунов были намертво обмотаны суконной ветошью, чтобы не издавать лишнего гула. Кавалькада чёрной молнией пролетела сквозь малые кованые ворота детинца и стремительно скрылась на улицах города, уходя в сторону Заморской слободы.
Ярополк Клык растерянно почесал худощавый подбородок, его пальцы мелко задрожали от нарастающей тревоги перед Великим изломом:
- Это куда они? Ничего не понимаю!.. Зачем они бросили нас? И почему они снова идут на съезд, вернее, зачем мы-то туда возвращаемся, когда тыл оголён? Накой нам этот пустой Стол, если они уехали?
Радомир Бурелом даже не шелохнулся, его суровое лицо превратилось в холодный гранитный монолит, а серые глаза отразили опасный первородный огонь предков. Он незаметно наклонился к самому уху шурина и стальным, леденящим шёпотом произнёс:
- Остуди голову, Ярополк. Таёжные волки не бегут с межи перед пушечным громом. Рорик Нордид сразу предупреждал, что в открытую заваруху не полезет и путь отступления к Ладожским ладьям у него готов. А вот Червонный князь Мстислав... он умнее, чем думает Данило Дир со своими ртутными подлогами.
Залесский правитель пронзительно зыркнул вслед ушедшей кавалькаде:
- Вспомни его ночной разговор с Огнеславом. Соловей не предал корни, он ведёт свой собственный, суверенный Червонный Гамбит. Прямо сейчас он увёл дружину, чтобы развернуть скрытый тактический таран купеческой Готии! Он хочет использовать южное золото Кафии, чтобы их руками выжечь шляхетскую заразу, коя затевается вокруг Кенугарда. Он убрал своих людей из капкана, но мы уходить не имеем права.
Радомир Бурелом резко и решительно поправив перевязь фамильного меча из воронёной стали и развернулся обратно к дверям гридницы:
- Наш полк из тысячи четырёхсот девяноста шести клинков Старшей Дружины и твои пятьсот полешан остаются единственным монолитным 'челом' в Кенугардских палатах. Данило Дир и этот павлин Чурила уверены, что обвели нас вокруг пальца и мы слепы. Пущай думают так и дальше. Нам пора обратно на съезд, Рада возобновляется. Сабли держать наготове, ладони с рукоятей не снимая. Ежели вспыхнет сеча - мы встретим эту бурю лицом к лицу!
Правители Залесья и Полесья безмолвно пожали друг другу руки и тяжёлым, властным шагом направились обратно под каменные своды Большого детинца, совершенно не подозревая, что в этот самый момент скрытая двухтысячная лавина мазовецких мушкетёров и жолнеров Шуйского уже бесшумно выдвинулась из северных оврагов и намертво запирает внешние заставы Кенугарда.
Тяжёлые, окованные медью дубовые двери Большого детинца с глухим стуком затворились за вернувшимися правителями Залесья и Полесья. Съезд возобновлился под раскалёнными каменными сводами в атмосфере звенящей, удушливой тревоги. Пустые кресла Мстислава Соловья и Ладожского князя Рорика Нордида зловеще чернели в полумраке залы, но Данило Дир и епископ Никоней демонстративно делали вид, что не замечают побега союзников. Споры вспыхнули с новой, ещё более яростной силой: старшие и молодые бояре Рады кричали, потрясая берестяными грамотами, а зной Огненного Рарога за окнами, казалось, плавил сам воздух.
В самый разгар этого яростного людского гула двери детинца с грохотом распахнулись. В залу широким, уверенным шагом вошёл хорунжий Чурила Плёнков. На его зеркальном нагруднике багровыми всполохами отразилось пламя свечей, а леопардовая шкура небрежно шуршала по латному плечу. Следом за ним, глухо звеня кованой сталью и шурша орлиными перьями за спинами, монолитной стеной вошли две сотни его регулярных Крылатых Гусар. Рыцари Междуморья мгновенно перекрыли все выходы из палаты.
Чурила Плёнков плавно опустил холёную руку на эфес украшенной бирюзой сабли, дерзко вскинул подбородок и высокомерно возгласил, перекрывая крики бояр:
- Тишина в Раде! Я, как законный представитель другой стороны и коронный хорунжий Сейма, официально отдаю свой голос и сталь за великого князя Данилу Дира!
Не успело эхо его шляхетской речи затихнуть, как со своих лавок синхронно поднялись несколько старших кенугардских бояр, тайно купленных за заморские солиды. Следом за ними, звякнув тяжёлой бронёй, решительно встал угрюмый князь Лев Рык из Лемберга:
- Лемберг поддерживает Данилу! Нам нужен единый закон контракта и Длань Архитектора!
В ту же секунду палата взорвалась криками праведного славянского гнева! Большинство оставшихся бояр Рады и воевод кенугардских волостей в ярости вскочили со своих мест, ударяя кулаками по дубовой плахе стола:
- Да как это так?! Чужеземцы правят славянским съездом?! Это же беспредел! Подлый, гнилой подлог против Предвечного завета Антея! Измена корни ломает!
Чурила Плёнков лишь ледяным, колючим взглядом обвёл кричащих, а на его безусом холёном лице проступила сытая, хищная жестокость истинного леха. Он медленно выхватил саблю из ножен, и её сталь зловеще блеснула в мареве Рарога:
- В таком случае, - процедил сквозь зубы Корчинский, - я официальной волею Сейма объявляю всех, кто прямо сейчас не присягнул на верность Даниле Диру... изменщиками и варварами!
И словно в ответ на его леденящие слова, снаружи, из-за окон-бойниц, со стороны внешнего двора и ворот детинца донеслись истошные человеческие крики, бряцание железа и первые мушкетные выстрелы. Это тайные отряды Смиглого и наёмники, стянутые Никонеем в Слободу, ударили в тыл славянским караулам, отсекая залу от Залесского полка. Ловушка захлопнулась.
- Руби язычников! Накажи неверных! - безумно взревел епископ Никоней, высоко вскидывая серебряный Крестоциркуль.
Две сотни Крылатых Гусар Чурилы с сухим, хищным звоном одновременно обнажили сабли и выставили пики. Сам Кенугардский князь Данило Дир с металлическим скрежетом выхватил свой дорогой меч, а латные рынды его личного круга и верховный воевода Добрыня Любечанин вскинули серебрёные бердыши, нависая над славянским 'челом'.
- 'Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! ' - громоподобным, рокочущим басом взревел Огнеслав, и этот родовой клич Буреломов громом отозвался под каменными сводами детинца.
Князь Радомир Бурелом стальным, молниеносным движением выхватил фамильный меч из воронёной стали, заслоняя Ольгу. Полесский шурин Ярополк Клык со свистом вытащил длинный клинок, а седобородый великан Святогор с чудовищной силой обрушил свою циклопическую секиру на дубовый стол Собрания, раскалывая его в щепки.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга истошно, испуганно закричала, в ужасе прижимая ладони к лицу, когда первые брызги крови окропили выцветший багряный стяг антов.
Началась страшная, хаотичная и кромешная резня прямо в зале заседаний. Сталь с оглушительным скрежетом зазвенела о сталь, гусарские сабли и залесские топоры сшиблись в мёртвых тисках, умывая палату Кенугардского детинца кровью славянских витязей и заморских рыцарей. Великий излом Тартарии перешёл точку возврата.
И начался в палатах Кенугардской Рады страшный, беспощадный бой. Гусары Чурилы Плёнкова и кованая дружина Данилы Дира принялись безжалостно, намертво убивать тех кенугардских бояр, которые пошли против шляхетского подлога, и ту часть городских дружинников, что отказалась предать заветы предков. Зала Собраний, помнившая суды великого Антея, умылась кровью славянских старцев.
Князь Радомир Бурелом бился на передовой, ведомый упрямым бешенством своего рода. Его фамильный воронёный меч со свистом взрезал душный воздух, и в этой кутерьме Радомир уже убил трёх Крылатых Гусар. Полесский князь Ярополк Клык, хладнокровно орудуя клинком, пробивался к выходу во внутренний двор. Но в этот самый момент ситуация усугубилась стократно: в детинец сквозь резные окна и распахнутые боковые двери лавиной лезли мидгардские ландскнехты - те самые заморские наёмники в ярких камзолах, которые сопровождали караван от самого Китеж-Града.
Один из них навскидку вскинул тяжёлую аркебузу, выстрелил и попал в плечо Святогору. Полесский великан покачнулся, кровь брызнула на его доспех, но Святогор лишь яростно оскалился, размахнулся своей циклопической секирой и одним страшным ударом начисто снёс голову наглому наёмнику.
Затем Огнеслав сошёлся с Добрыней Любечанином. Два могучих славянских исполина, рождённые для великих битв, рубили друг друга с утробным рыком, не ведая пощады. Но тут раздался ещё один коварный выстрел - пуля пробила Огнеславу правое плечо, выбив булаву из ослабевших пальцев, и великий рында тяжело упал на колено. Его мгновенно окружило трое ландскнехтов и воевода Добрыня Любечанин, занося сталь для неминуемого удара.
Но Радомир, заметив гибель побратима, совершил безумный тактический прыжок и ворвался в кольцо врагов. Уверенно сразив двоих наёмников хлёсткими выпадами меча, он наотмашь ранил Добрыню, заставив кенугардского богатыря взвыть и отступить назад. Радомир подхватил окровавленного Огнеслава и помог воеводе подняться. Сплотившись вокруг Ярополка и Святогора, они сумели пробить плотный заслон Междуморья и с боем выбиться из заблокированных палат детинца на выход.
На улице они увидели кромешную, страшную бойню.
Весь внутренний двор детинца кипел в огне и пороховом дыму. Мидгардские ландскнехты Заморской слободы и панцирные казаки заговора Смиглого насмерть бились со Старшей Дружиной Радомира и полесскими гриднями Ярополка. Славянские витязи намертво держали круговую оборону у коновязей, выставив стену щитов. Тут же на штурм пришла фанатичная чернь, подстрекаемая епископом Никонеем: погромщики с топорами и кольями лезли прямо на славянские клинки. Радомир яростно и люто рубил их, пробивая дорогу к своим хоругвям.
Потери Буреломов были горькими: прямо на дубовом настиле площади, намертво сжимая древки знамён, двое младших рынд Буреломов лежали убитыми, их белоснежные кафтаны были залиты кровью. Но и враг заплатил дорогую цену: тут же подле них чёрными грудами железа валялся целый десяток убитых ландскнехтов.
'Чурила обвёл нас, как детей... Шляхетская петля затянулась, - мрачно и тяжело размышлял Радомир Бурелом, отбивая очередной сабельный удар. - Кенугард утонул в измене. Завещанный Антеем мир окончательно сожжён ртутью и шляхетским золотом. Теперь - только полная, беспощадная война! '
Радомир, Огнеслав, Ярополк и Святогор, тяжело дыша среди пороховой гари, с ходу сели на коней. Зажав раненых в кольцо, их дружины начали яростно пробиваться из восставшего Кенугарда. Копыта жеребцов взрывали окровавленную пыль улиц, пока славянские клинки кромсали наседающих ландскнехтов, казаков Смиглого, Крылатых Гусар и обезумевшую чернь.
Потери множились среди славян с каждой верстой. Половина рынд Рындинского Круга погибла в этой кромешной уличной кутерьме, закрывая князя своими телами; замертво падали и верные дружинники Радомира, и яростные полешане Ярополка. Мидгардские ландскнехты, засевшие на перекрёстках, споро делали залпы из аркебуз, в упор убивая славянских витязей и кося коней. Всего из двух тысяч ратников, начавших Раду, вырваться из Кенугардской петли удалось едва восьми сотням израненных бойцов.
Вскоре, загоняя коней, остатки сил вырвались из Кенугарда в открытую лесостепь. Радомир Бурелом тяжело обернулся в седле, осадив взмыленного жеребца. Позади, над златоглавой столицей антов, клубился жирный дым, в городе слышались истошные крики, частые выстрелы мушкетов и шли страшные пожары, пожиравшие посады.
Вдруг Ярополк Клык, ошарашенно оглядев поредевший конвой, истошно крикнул, сорвав голос:
- Радомир!.. А где же Ольга?! Боже, она там осталась, в детинце!..
Радомир побледнел до синевы, его сердце бешено заколотилось, и он хотел уже было дико развернуть назад своего коня, чтобы лететь обратно в полыхающий ад. Но раненый Огнеслав, превозмогая жгучую боль в плече, мёртвой хваткой вцепился в поводья княжеского жеребца и глухо рыкнул:
- Тише, княже!.. Осади коня! Погубишь остатки рати! Зри на просеку, ховайтесь!
Славяне споро и бесшумно скрылись в густой листве придорожной дубравы. Прямо с севера, перекрывая Кенугардский шлях, грозным и монолитным маршем шло колоссальное войско. Над конными шеренгами лениво полоскались багряные стяги и штандарты Сейма, в центре которых горел герб Дома Корчинских - коронованный орёл Междуморья под строгим Крестоциркулем.
Святогор, прижав ладонь к окровавленному плечу, потрясённо прошептал сквозь зубы:
- О, смотрите... Это же шляхта!.. В лоб мы точно не пробьёмся назад, Радомир!
А мимо дубравы шло огромное, регулярное войско шляхты. Вальяжно гарцевали Крылатые Гусары, громыхали мушкетами наёмники Остбалтии и пешие жолнеры, а следом продвигались три Огненных Вагенбурга - окованные железом тяжёлые телеги с пушками. Панцирные казаки шли в авангарде, а впереди конного строя ехали двое предводителей - гетман Шуйский в тёмном плаще и мазовецкий воевода в зеркальной вестготской броне.
Святогор Полесский, тактически выверив силу чужого заслона, осторожно положил руку на плечо сокрушённого Радомира и веско произнёс:
- За Ольгу не бойтесь, княже! Она княжна, причём потомственная и знатного, великого рода Буреломов и Клыков! Данило Дир и Чурила, конечно, последние негодяи и убийцы, но они точно не дураки, чтобы проливать кровь девки. Убивать они её не будут - Ольга теперь главный, бесценный козырь для них, чтобы шантажировать Залесье и Полесье! А сейчас нам придётся отступить к Китеж-Граду. К огромному сожалению, Радомир, нужно уводить остатки полков и готовить Пушкарский приказ к большой, тотальной войне.
Радомир Бурелом до крови закусил губу, провожая мёртвым взглядом блестящие перья гусар Шуйского. Шляхетская петля затянулась на горле Кенугарда, Ольга оказалась в плену у Корчинского, а раненому славянскому 'челу' оставалось лишь одно - уходить на восток, неся весть о начале Великого излома.
Тем временем по Кенугардскому шляху, сминая дорожную пыль, победным латным строем двигалось колоссальное регулярное войско шляхты. Под началом гетмана Шуйского и мазовецкого воеводы шло строго три полка Мазовецкого рушения - восемьсот штыков и сабель, к которым прибавился их первоначальный скрытый заслон в восемь сотен клинков: панцирные казаки, Крылатые Гусары и аркебузиры. Вместе с подошедшими с Запада четырьмя сотнями шляхтичей общая численность этой грозной армии составляла ровно две тысячи профессиональных заморских воинов, везущих за собой три Огненных Вагенбурга.
Эта сверкающая сталью лавина с грохотом копыт вошла в полыхающий Кенугард. У разбитых надвратных застав, посреди пороховой гари, их с диким, хищным оскалом встретил одноглазый пан Стефан Смиглы. Его шёлковый жупан был намертво залит свежей славянской кровью, а раненое стрелой плечо наскоро перевязано холстом.
- Да здраве будет род Корчинского! - глумливо, во весь голос выкрикнул Смиглы, салютуя Шуйскому саблей. - Всё прошло хорошо! Славянское 'чело' разбито в пух и прах, Рада умылась кровью, а детинец под нашей полной Дланью! Ха-ха-ха!
Следом за конницей заговорщиков, звеня готическими кирасами, в город мерным маршем входила покорная полковая рать Льва Рыка из Лемберга, окончательно присягнувшая Даниле Диру. Ловушка Междуморья захлопнулась, превращая столицу антов в шляхетский бастион....
Тем временем, далеко за пределами Кенугардских стен, пробираясь глухими лесостепными оврагами и тайно прячась в густой листве дубрав, назад на восток отступали Радомир Бурелом, Огнеслав, Ярополк Клык и раненый Святогор. Тыл их был порублен, кони изнурены, а из двух тысяч отборных ратников, начавших съезд, у Радомира и Ярополка осталось всего восемьсот израненных, способных держать сталь бойцов.
Вдруг из густого подлеска приграничной просеки навстречу конвою бесшумно выехали двое всадников. Это были Мстислав Соловей и Ладожский князь Рорик Нордид, окружённые плотным кольцом уцелевших червонных витязей.
Радомир Бурелом мгновенно осадил жеребца, его ладонь со скрежетом легла на эфес воронёного меча, а в серых глазах зажглось опасное Буреломово бешенство. Огнеслав, кривясь от жгучей боли в пробитом плече, яростно зыркнул на беглецов из-под сурово сдвинутых бровей.
Мстислав Соловей Червонный почтительно, но твёрдо поднял руку в латной рукавице, останавливая залесцев, и глухо, с глубокой вековой обидой в голосе произнёс:
- Простите нам этот манёвр, братья... Но мы наперёд знали, что так и будет. Данило Дир и этот павлин Чурила Плёнков изначально готовили в палатах мясную петлю. Останься мы там - коронные гусары Сейма вырезали бы наши дружины прямо у Стола. Нам пришлось отступить, дабы сберечь клинки для грядущего Излома Континента.
Червонный князь перевёл дыхание, поправив дорожную перевязь, и продолжил, чеканя каждое слово своего Червонного Гамбита:
- Я немедленно ухожу в свои южные владения, к Земле Червонных Вепрей. Буду без промедления посылать быстрых гонцов в портовую Кафию и кочевое Дикое Поле! Купеческие Дожи республики Готия и Совет Банкиров люто ненавидят шляхту Междуморья, их каролюсы и этот проклятый Крестоциркуль Вселенской веры. Мы поднимем южное золото и алхимические бомбарды против Вавеля! Прощайте, братья-славяне! Держите рубежи Залесья!
Мстислав круто развернул коня и вместе со своим пятисотенным полком чёрной молнией растворился в сумеречной дымке шляха.
Следом вперёд продвинулся Рорик Нордид Ладожский, тактически выверяя пути отхода к северным водным путям:
- Я тоже скачу в свою Ладогу, Радомир, - сурово качнул седой головой князь. - Медлить нельзя, Кенугард вероломно сдан. Я тоже тайно пошлю верных послов в бунтующий Хольмгард к Ваську Буслаеву и дикой Вятке! Без их пятисотенной лавины ушкуйников и морских гёзов Кайроса ван Теля нам Остбалтский рубеж от рыцарей Великого Ока не очистить. Нам нужен общий Северный узел. Прощайте!
Ладожский правитель пришпорил скакуна и унёсся на северо-запад, оставляя Буреломов один на один с лесостепью.
Внутренний мир Радомира Бурелома в этот утренний час Огненного Рарога окончательно превратился в выжженную, холодную пустыню. Глубокие, мучительные думы тяжёлым грузом легли на его плечи. Измена Кенугарда, ртутный подлог Данилы Дира, уловка хорунжего Чурилы и потеря двух сотен лучших, преданных рынд Рындинского Круга - всё это намертво выжглось в памяти залесского князя.
'Мстислав Соловей и Рорик правы... - мрачно размышлял Радомир, беспрестанно вглядываясь в сумеречный горизонт. - Мир Антея полностью уничтожен, Предвечный договор растоптан шляхетскими саблями. Но славянские корни ещё крепки. Пусть Чурила празднует победу в детинце, пускай ставит свои Вагенбурги у Славутича. Мы вернёмся в Китеж-Град, поднимем все двенадцать волостей Залесья, расчехлим новые огнеруницы Пушкарского приказа Федьки и по весне вместе с ушкуями Буслаева обрушим на эту заморскую скверну такую бурю, от которой треснут готические шпили самого Цезариона! '
Ярополк Клык яростно сплюнул в сухую траву, его лицо пожелтело от праведного гнева:
- Пусть скачут, Радомир! Нам на их лавирование уповать негоже. У нас осталось восемьсот верных, заговорённых клыков Полесья и Залесья. Нам этого хватит, чтобы дойти до Китеж-Града без лиха.
Воевода Огнеслав, тяжело дыша и крепче прижимая ладонь к сочащемуся кровью плечу, глухо, с утробным рыком добавил:
- Истинно так, княже!.. Буреломы не гнутся! Пускай лощёный лех Чурила думает, что Ольга - его главный козырь. Наш род землю держит крепче, чем их купеческие векселя. По коням, братья. Пора возвращаться домой, к Ратибору. Большая война за Тартарию начинается прямо сейчас!
Остатки славянского 'чела' - восемьсот израненных, но непокорённых витязей - сомкнули щиты и широким, стремительным галопом устремились на восток по Кенугардскому шляху, исчезая в вековых таёжных дебрях родного Залесья.
В это же время в Большом детинце Кенугарда удушливый пороховой дым медленно поднимался к расписным каменным сводам. Юная шестнадцатилетняя княжна Ольга от всего пережитого ужаса закрыла глаза и упала без чувств в самый первый миг, как только в зале заседаний вспыхнула резня. Когда же она наконец открыла глаза и пришла в себя, то увидела вокруг лишь жуткое побоище: палата была завалена изуродованными мёртвыми телами, а дубовые обломки стола плавали в огромных липких лужах крови. Сердце девушки бешено заколотилось, к горлу подкатил удушливый комок. Дрожа от страха, она тихо, бесшумно поползла по окровавленному настилу, пытаясь укрыться в тени колоннады.
Вдруг прямо к её ногам, тяжело хрипя и пачкая доски багряной пеной, упал умирающий кенугардский боярин. Из его разорванной груди зловеще блестели две глубокие раны от гусарских сабель. Старец судорожно ухватил Ольгу за край дорожного плаща, устремил на неё угасающий взор и, захлёбываясь сукровицей, успел хрипло раскрыть весь подлог:
- Беги, дочечка... Предали нас... Данило ртутью Вождя Гостомысла извёл, а Сейм Междуморья нас в гроб живьём заколачивает... Беги... - прохрипел он и замер, навсегда испустив дух.
Ольга оцепенела, её лицо сделалось белым, как погребальный саван. Но не успела она отползти от покойника, как её хрупкое плечо мёртвой хваткой схватила грубая рука в латной перчатке.
Резким рывком её вздёрнули на ноги. Перед ней стоял хорунжий Чурила, на чьих зеркальных латах алели свежие брызги славянской крови. На его красивом, холёном лице играла леденящая, сытая шляхетская ухмылка:
- Ну что, красная девица?.. - вкрадчиво, с хищной издёвкой прошептал Чурила, заглядывая в её полные слёз глаза. - Всё ещё любишь меня? Всё ещё грезишь о благородных рыцарях лехов из твоих замшелых свитков?
Ольга задрожала всем телом, в её груди нарастала дикая, удушливая смесь первородного ужаса и омерзения. Образ прекрасного авантюриста из книжных грёз в одно мгновение рассыпался в прах, обнажив зловещее лицо безжалостного убийцы.
Тут же к ним, оправляя измятый шёлк кафтана, вальяжно подошёл сам Данило Дир, верховный воевода Добрыня Любечанин, зажимающий раненное Радомиром бедро, и фанатичный епископ Никоней, всё ещё сжимающий серебряный Крестоциркуль. Затем под каменные своды палаты широким победным маршем вошёл гетман Шуйский, мазовецкий воевода и... пан Стефан Смиглы.
Завидев одноглазого мясника со шрамом, Ольга едва не закричала от шока: перед ней стоял тот самый лесной лиходей, на которого они наткнулись по дороге в Кенугард. Одноглазый гетман Стефан Смиглы грубо оскалился своим единственным глазом, глумливо поклонился и хрипло расхохотался:
- Ха-ха-ха! Я не забыл про вас, Буреломы! Старая засека в Медвежьей Топи вам больше не укрытие!
Данило Дир, сияя от алчного, сытого удовлетворения, повернулся к молодому хорунжему и громко провозгласил на весь зал:
- Чурила Корчинский! Я сдержал своё слово! Кенугардская Рада полностью очищена от залесских смутьянов, а девка Буреломов у нас в капкане! Я признан единственным легитимным Вождем Тартарии! И вы тоже... теперь чего вы от нас хотите? Каков твой тактический план, коронный рыцарь?
Чурила Плёнков Корчинский медленно обвёл взглядом присутствующих, его тёмные глаза зажглись фанатичным огнём, а пальцы ещё крепче сжали эфес:
- Мой план прост и жёсток, паны! Кенугардская дружина Данилы, полковая рать Льва Лембергского и мои собственные силы... - Корчинский на миг замолчал, проводя в уме строгую воинскую выверку уцелевшего кулака после резни: - Учитывая, что в Слободе и оврагах у нас осталось ровно две тысячи мазовецких штыков и панцирных казаков Шуйского, да в самом городе четыре сотни моих гусар, плюс четыреста семьдесят один уцелевший мидгардский наёмник - аркебузиры и рейтары Дира, не считая его кенугардских гридней! Итого у нас в кулаке строго две тысячи восемьсот семьдесят один регулярный заморский клинок и мушкет! Мы соберём эту лавину в один нерушимый кулак и нанесём сокрушительный, упреждающий удар по Ягеллонам на Западе и Чернокрылам на Севере! Мы выжжем Сейм Междуморья, подчиним Остбалтский рейл и заставим весь Континент преклониться перед Вселенской Дланью Архитектора!
Реакция заговорщиков была восторженной. Гетман Шуйский и мазовецкий воевода победоносно вскинули сабли, епископ Никоней зашептал священные заговоры очищения, а Данило Дир довольно затеребил золотую цепь на шее, радуясь, что вавельская сталь обеспечит ему легитимность. Заговор Корчинских обрёл свою финальную, кровавую форму, утягивая расколотый мир в пучину тотальной пороховой войны.
Двадцать девятое червеня 111 года ОВТ. Сутки спустя после Кенугардской трагедии.
Сухой степной зной Огненного Рарога, казалось, окончательно выжег Антскую равнину, превращая Кенугардский шлях в бесконечную пыльную колею, пропитанную гарью и предчувствием большой усобицы. Объединённый Передовой конвой Радомира Бурелома и полесского князя Ярополка Клыка продвигался на восток, к спасительным засекам родного Залесья, но этот марш походил на затяжную, изнурительную агонию.
Математика потерь славянского 'чела' продолжала неумолимо и горько множиться. Только за одну эту бесконечную, удушливую ночь от глубоких рубленых ран, лихорадки и предельной усталости прямо в сёдлах умерло ровно десять верных гридней. Их остывшие тела славяне хоронили урывками, прямо в придорожном ковыле, наскоро засыпая сухой землёй и даже не имея времени, чтобы высечь руны памяти на детовских щитах. Всего под рукой Радомира и Ярополка осталось семьсот девяносто боеспособных витязей, из которых каждый второй был изранен шляхетскими саблями.
Идти было невыносимо тяжело. Словно почуяв слабость Буреломов и скорый крах Предвечного договора Антея, Кенугардский тракт умылся хтонической гнилью. В лесистых оврагах и вдоль пересохших меж стали повсеместно попадаться хищные ватаги лесных разбойников и лиходеев, кои алчно скалились на поредевшие славянские хоругви, выжидая момент для налёта.
Но пуще прежнего лесостепь бурлила регулярной коронной сталью. Прямо наперерез каравану, поднимая тучи серой пыли, с севера нескончаемым потоком шли разрозненные отряды Крылатых Гусар, пешие хоругви жолнеров и манёвренные сотни панцирных казаков. Вся эта военная масса, уловив весть о перевороте в столице и ополчении законного наследника Дома Корчинских, спешно стягивалась в Кенугард под багряные знамёна заговорщиков.
Радомир Бурелом, крепче перехватив поводья изнурённого жеребца, хмуро выверил очередной проходящий мимо шляхетский заслон и, не снимая ладони с воронёного эфеса, глухо процедил сквозь зубы:
- Зри, Ярополк... Как вороньё на падаль слетаются. Вся шляхетская шваль Междуморья, уставшая от трёхлетней гражданской смуты Ягеллонов на Западе, теперь ползёт к Кенугардскому Столу. Чурила Плёнков насадил нам такой пожар, что просеки Залесья скоро захлебнутся свинцом.
Ярополк Клык хищно прищурился, провожая мрачным взглядом шуршащие орлиные перья очередного гусарского разъезда:
- Пускай бегут в капкан, брат Радомир. К Кенугардским вратам им путь открыт, но назад на Запад они уже не вернутся. Мы запрём Суходольские житницы намертво. Главное - Огнеслава до Китеж-Града живым довезти.
Верховный воевода Огнеслав, чьё лицо посерело от потери крови и липкого ночного пота, тяжело покачнулся в седле рослого вороного коня. Его пробитое аркебузным свинцом правое плечо было туго стянуто холщовыми бинтами, потемневшими от сукровицы. Старый рында превозмог жгучую боль, упрямо сжал левый кулак и прогудел своим глубоким, надрывным басом:
- Не кручинься за меня, княже... Жив ещё старый волк, сорок пять зим отсчитавший! Дойду до детинца своими ногами, костьми на тракте под копыта этим павлинам лехов не лягу! Сабли держать наготове, мужи... Сердце кровью исходит за Ольгу, но Святогор правду рек - она Буреломова кость, Чурила её как щит беречь станет. Ковать нам надо... Ковать громовое железо Пушкарского приказа, покуда Рарог окончательно межи не выжег!
Великан Святогор, придерживая раненое предплечье и зорко следя за лесной опушкой, веско обронил:
- Мудро мыслишь, Огнеслав. Нам бы только Кенугардские межи миновать да под сень вековой тайги Залесья уйти. Там, среди наших заговорённых пограничных столбов и чермошных сотен, шляхетская конница Междуморья быстро свою спесь растеряет. Направляйте коней, славяне! Домой пора!
Славянский конвой из семисот девяноста израненных, но непреклонных витязей плотнее сомкнул ряды, скрывая раненых вожаков в центре строя, и широким размеренным шагом устремился дальше на восток сквозь удушливое марево Рарога, неся Китеж-Граду чёрную весть о начале подлинного Великого излома всей Гардарики.
Объединённый поредевший конвой зашёл в глубь затенённого лесного оврага, укрытого столетними дубами подальше от тракта, и по команде Радомира Бурелома остановился на спешный привал. Кони, тяжело фыркая и роняя пену, бессильно опускали головы, а изнурённые славянские ратники, не снимая кольчуг, повалились на сухой мох, ладони с рукоятей не снимая.
Радомир Бурелом и воевода Огнеслав, превозмогая жгучую боль в пробитом плече, сели на поваленный ствол и по пергаментным свиткам принялись подсчитывать свой собственный отряд, который изначально вышел из Китеж-Града.
- Считай сам, Огнеслав, - глухо, леденящим шёпотом произнёс Радомир, водя окровавленным пальцем по записям. - Шестого червеня из ворот столицы под моим началом шла тысяча тяжёлых витязей Старшей Дружины, триста конных следопытов авангарда и две сотни богатырей Гвардии Рындинского Круга. Всего полторы тысячи отборных клинков Залесья. На заставе Смиглого мушкетный залп унёс жизни четверых. А в этой проклятой Кенугардской бойне и за удушливую ночную стражу мы потеряли почти всех... Из полутора тысяч моих залесцев в живых осталось ровно четыреста восемьдесят два боеспособных ратника! Больше половины Рындинского Круга и витязей полегло на медных мостовых Кенугарда.
Полесский князь Ярополк Клык, хмуро опершись на фамильный клинок, свой отряд подсчитал и горько ухмыльнулся сквозь зубы:
- Моя математика не краше, брат Радомир. Из пятисот отборных полесских гридней, которых я привёл к Славутичу, уличная резня и аркебузы ландскнехтов выкосили без малого две сотни. Под моей рукой осталось ровно триста восемь воинов. Итого в нашем общем кулаке - семьсот девяносто мечей и топоров Полесья и Залесья, и каждый второй изранен.
Вскоре к их костру, шумно раздвигая колючие кусты терновника, пришёл седобородый великан Святогор. Лицо пограничного богатыря было серым от усталости, а его ладонь намертво сжимала древко циклопической секиры.
- Беда, князья! - громоподобным, но приглушённым басом выдохнул Святогор, хмуро оценивая обстановку. - Мои оглядатаи только что вернулись с межи. Впереди заслоны лехов - везде! Гетман Шуйский и мазовецкий воевода намертво перекрыли Кенугардский шлях на восток своими Огненными Вагенбургами и сотнями панцирных казаков! Коронные заговорщики Сейма стягивают полки со всех просек, ловушка захлопнулась. На восток к Китеж-Граду напрямую теперь не пройти - нас расстреляют из мушкетов в чистом поле!
Радомир Бурелом резко вскочил, его серые глаза превратились в холодные гранитные щели:
- Что предлагаешь, Святогор? Нам нужно доставить Огнеслава к лекарям и форсировать Пушкарский приказ Ратибора!
- Придётся двигать на север... в дикие земли Остбалтии! - веско отрезал Святогор, указывая топором в сторону полуночных шхер. - Иначе не пройдём, Радомир! Нам надобно сделать глубокий обход через вольный каперский Кроно-Лец и приморское Озерцо Рижское. Там сейчас как раз рыщет наш сотник Микула Меньшой со своими следопытами. Проберёмся по тайным тропам Чернолесья, кои Ярославне открыл Кар-Карок, и зайдём в Залесье с тыла, с полуночных рубежей!
- Мудрый манёвр, - сквозь зубы процедил раненый Огнеслав, упрямо поднимаясь с земли. - Через Кроно-Лец так через Кроно-Лец! Шляхта Междуморья боится соваться в каперские шхеры, там их Крылатые Гусары быстро крылышки обломают! По коням, славяне! Наш марш продолжается, Излом только начинается!
Остатки сил славянского 'чела' - семьсот девяносто израненных, но непокорённых витязей - споро взнуздали коней и безмолвной грозовой тучей устремились на север, в туманные и опасные дебри Остбалтии, полностью меняя маршрут отступления.
В это же время далеко на северо-западе Континента сотник Микула Меньшой и его Передовой полк из сотни конных следопытов скрытно продвигались на запад, держа путь прямиком от вольного Кроно-Леца. Оставив каперский полис позади, витязи Залесья шли каменистыми прибрежными дорогами Остбалтии.
Пробираясь через захолустные придорожные веси и пахучие портовые кабаки эстов, Микула Меньшой уже слышал обрывочные, страшные слухи про трагедию в Кенугарде. Израненные беглые купцы и хмурые матросы шёпотом пересказывали в тавернах, что на Великом съезде двадцать восьмого червеня вспыхнул кровавый переворот, славянская Рада вырезана, а Кенугардский Стол антов вероломно захвачен шляхетской республикой Междуморья.
Реакция сотника была яростной: Микула до белизны суставов сжал кулаки на рукояти боевого топора, а его лицо исказилось от Буреломова бешенства.
- Измена... - глухо, со стальным хрипом процедил сквозь зубы молодой вожак. - Значит, паны Междуморья всё-таки стянули свою петлю вокруг князя Радомира.
Его воины угрюмо зашумели, переглядываясь и крепче перехватывая древки тисовых луков. Залесские следопыты хмурили брови, в их разуме ворочались тяжёлые, мрачные думы: если Кенугард пал, то их родной Китеж-Град остался один на один с заморским свинцом, а фамильный хвойный стяг дома Буреломов поруган шляхетской спесью.
Вдруг, миновав очередную глухую просеку, они вышли на накатанную дорогу. Впереди, прямо посреди наползающего с моря тумана, выросла колоссальная деревянная крепость - укреплённый приграничный форт. Массивные дубовые брёвна частокола и угловые башни дышали грозным военным порядком.
Микула и его отряд мгновенно остановились, хмуро оценив силу чужого заслона и осадив суходольских коней. Медные стволы крепостных кулеврин зловеще целились в сторону леса.
Из тяжёлых, окованных железом ворот форта навстречу славянам вышло двое кнехтов, державших наперевес пятиметровые ясеневые пики. На них не было латных доспехов - лишь толстые стёганые куртки-гамбезоны, а поверх грязных рубах алели суконные багряные жилеты без рукавов. Это были регулярные пешие кнехты Ордена Великого Ока, рассредоточенные у Быстрицкого фарватера.
Один из кнехтов решительно вышел вперёд, преградив пикой колею дороги, и гортанно, строго выкрикнул на своём жёстком наречии:
- Стоять, варвары лесные! Дальше начинается священная земля Ордена рыцарей Великого Ока! Вы стоите у застав Огненного излома, за коими высится каменная крепость Мариенбург! Назад поворачивайте, покуда орденские аркебузы не заговорили!
Микула Меньшой медленно обвёл взглядом багряные жилеты стражников, эмблемы с Крестоциркулем на воротах и угрюмо повернулся к своим воинам:
- Так вот куда это мы прибыли, мужи... - леденящим шёпотом произнёс сотник, и его пальцы до хруста сжали топорище. - Бывшая святая Аркона! Прямо на пепелище нашего священного славянского Капища эти заморские псы возводят свой поганый Мариенбург!
Следопыты Залесья яростно оскалили зубы, и общая картина Остбалтии сошлась в разуме Микулы: беглый изменник Арво Окаянный действительно ушёл прятаться под защиту орденского свинца и шляхетского золота.
Разговор Микулы Меньшого с орденскими стражниками не заладился с самого начала. Кнехты Ордена Великого Ока наотрез отказались опустить пики и пропустить славянских следопытов через заставы Огненного излома.
Ситуация усугубилась за секунды: дубовые ворота форта с тяжёлым скрипом растворились, и оттуда, звеня монолитными латами чёрного сланцевого отлива, вышли уже Старшие офицеры. Их багряные шёлковые плащи до самых шпор волочились по камням, а в руках тускло поблёскивали седельные колесцовые пистоли.
- Изгнать язычников! Огонь! - ледяным гортанным тоном скомандовал комтур крепости.
В ту же секунду из узких, вырубленных в брёвнах бойниц частокола с грохотом выкатились медные пушки. Пороховой заслон форта сработал без промедления. Воздух разорвал оглушительный, громоподобный раскат, окутавший каменистую дорогу едким селитренным дымом. Началась яростная, хаотичная битва.
Залп орденской картечи оказался страшным: несколько отборных всадников Микулы сразу упали навзничь, намертво пробитые свинцом, а двоих суходольских лошадей буквально разорвало на куски чугунным ядром. Кровь и копоть окропили прибрежный туман.
Но залесские следопыты не побежали в панике - ведомые яростью, витязи рьяно пальнули из своих упругих тисовых луков и калёных самострелов. Оперённые стрелы с гранёными наконечниками со свистом прорезали гарь: славянам удалось убить двух кнехтов прямо в створе ворот и тяжело ранить одного Старшего офицера-рыцаря - стрела нашла щель в забрале его тяжёлого шлема-армэ.
Понимая, что под плотным артиллерийским огнём форта весь его Передовой полк ляжет костьми, Микула Меньшой яростно приказал отступать:
- Назад, мужи! По коням! Уходим в глубь шхер!
Славяне резко рванули поводья коней, разворачивая скакунов обратно к лесу. За ними летели тяжёлые болты арбалетов с воротовым механизмом, со свистом ломавшие ветки деревьев, и чугунные ядра кулеврин, взрывавшие каменистую почву.
Укрывшись в густых прибрежных зарослях, Микула Меньшой тяжело дышал, утирая копоть с лица. Остбалтийский рубеж был заперт намертво. Сотник трезво понимал: здесь они не пройдут. Железный заслон Ордена Великого Ока не пустит славян дальше, а это значит, что Арво Окаянный останется безнаказанным, если они не найдут иной маршрут.....
Тридцатое червеня сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Далёкий и хмурый Север Континента застыл под плотным саваном сырого, пронизывающего холода Феноскандии.
В просторной гриднице главного деревянного терема Хольмгарда, густо пахнущей речным дёгтем, воском и хмельным суслом, у потрескивающего очага сидели двое вожаков обретшей свободу республики. Василий Буслаев, лениво перебирая пальцами рукоять верной сабли, упрямо всматривался в багровые угли, а его мокрые золотые кудри небрежно падали на шёлковый ворот кафтана. Рядом с ним, подобно вековому замшелому утёсу, высился первый тысяцкий Полкан, тяжело опустив огромную ладонь на топорище своего циклопического, забрызганного кровью врагов топора.
Зловещее затишье Севера прервал грохот окованных железом дверей детинца. В гридницу, задыхаясь от бешеного бега и обливаясь липким потом, влетел бледный, испуганный вечевой приказчик Совета господ. Старик судорожно ухватился за резное прясло, рухнул на колени и истошно, сорванным голосом закричал прямо в лицо вожакам:
- Гой, господа! Воители Хольмгарда!.. Весть со шляха идёт лютая, кровью пахнущая! В златоглавом Кенугарде случился кровавый переворот! На Великом съезде Рада вырезана почти вся, славянские старцы под шляхетскую сталь легли! Изнурённые переходом сотни лехов, Крылатых Гусар и наёмников Мидгардии нескончаемым, кованым потоком идут со всех просек и зажимают детинец у Славутича! Ловушка Сейма Междуморья захлопнулась!
Василий Буслаев стремительно вскочил со скамьи, его лихие золотые глаза сверкнули диким, безумным огнём, а кудри взметнулись волной. Он с треском вонзил остриё сабли в дубовую плаху стола Вече и зловеще, со стальной ухмылкой процедил сквозь зубы:
- Значит, правы были наши следопыты... Князь Данило Дир окончательно продался Западу за заморский свинец и кафийские солиды, предав дедовские заветы Антея! Выкупил-таки шляхетский павлин Чурила Плёнков суверенную власть у Стола. Что ж, мужи... Ежели южные уделы захлебнулись в измене - мы свой Северный узел стянем крепче! Пишите срочную грамоту каперу Кайросу ван Телю в Мариехавн! Пускай ровно через неделю сюда, к причалам Хольмгарда, на своих шнеках пожалует!
Могучий Полкан тяжело вздохнул, его иссечённое шрамами лицо посуровело, а глубокий бас утробным рыком покатился под высокими сводами терема:
- Дело речёшь, Васька. Наша математика теперь строгая. До наступления лютых морозов у нас есть время на создание нерушимого плана и сбор всех лихих людей Вятки и Поморья. А там... а там неизбежно наступит долгая зима, стужа лютая. Зимой в лесостепи ловить нечего, под снегом порох сыреет, а кони дохнут от бескормицы. Зимой лучше пересидеть внутри крепостных деревянных стен, латая ушкуи и точа топоры, сами знаете.
Василий Буслаев лихо рассмеялся, откинув голову, и его пальцы до хруста сжали рукоять сабли:
- Истинно так, тысяцкий! Пускай лавочники Стагхолма и шляхта в Кенугарде всю зиму от страха за своими Вагенбургами дрожат! А как лёд на реках тронется, как зима закончится и весеннее тепло межи вскроет... вот тогда-то по весне мы с гёзами ван Теля и устроим им обещанный Вольный потоп! Мы выжжем Мариенбург рыцарей, пустим ко дну их пороховые нефы и заставим весь Остбалтский рубеж подчиниться нашему народному Вече! Направляй людей к верфям, Полкан. Готовимся к великому сбору сил!
Шестое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Раскалённая фаза Огненного Рарога, иссушавшая южные славянские межи, на далёком Севере Континента сменялась хмурой, промозглой предосенней прохладой. Свинцовые волны Феноскандийского залива лениво бились о серые, покрытые скользким мхом гранитные скалы Мариехавна - вольного островного оплота морских гёзов.
У деревянных причалов порта, ходко покачиваясь на воде, замер быстроходный каперский шнек под длинным красным вымпелом. На его палубе, уверенно перекинув через плечо тяжёлый мушкет стагхолмской выделки, стоял двадцатьвосьмилетний капитан Кайрос ван Тель. Намокшие под колючим балтийским дождём тёмные, лисьи глаза капера пронзительно всматривались в пелену наползающего с моря тумана. Позади него, тяжело опираясь на гранёный кортик, кутался в мокрый камзол обер-магистр баталии Хенрик Стаг, а у грот-мачты хмуро бдел фенрих Юрген Штак.
Тишину причалов нарушил частый, торопливый стук кованых сапог. Из пелены тумана на дощатый настил выбежал запыхавшийся вечевой приказчик, спешно присланный из восставшего Хольмгарда. Старик судорожно сорвал мокрую шапку, развернул запечатанный заморский пергамент и звонко, сбиваясь от лихорадочного бега, зачитал послание Василия Буслаева:
- Кайросу ван Телю, каперу Вольных Полисов! В златоглавом Кенугарде случился кровавый переворот Сейма! Рада вырезана почти вся, сотни лехов и наёмников Мидгардии зажали детинец у Славутича. Данило Дир окончательно продался Западу. Копи силы, ван Тель, веди свои шнеки к нашим причалам - у нас есть время, покуда лютая зима не заковала реки!
Кайрос ван Тель даже не шелохнулся, его решительное лицо озарилось хищной, понимающей ухмылкой. Он жестом приказал приказчику замолчать и веско бросил, поправляя фетровую шляпу:
- Довольно, старик. Я уже полностью в курсе про этот кровавый переворот и излом в Кенугарде. Купцы слухи через торгашей Остбалтского рейла везут быстрее, чем кони Сейма скачут по межам.
Капер резко повернулся к своим верным помощникам, и в его пронзительных глазах вспыхнул опасный, решительный блеск вольного гёза:
'Пазл завязывается кровавый и идеальный для нашего реванша, - молнией пронеслась расчётливая мысль в разуме Кайроса. - Раз славянский Юг захлебнулся в усобице, а Чурила Плёнков стянул шляхетскую петлю вокруг Кенугардского Стола, у Ратуши Стагхолма и Клауса Брока просто не останется выбора! Паника заставит купеческий Великий Рад принять мой проект регулярного Скаткорпса и выдать мушкеты бюргерам! Но медлить нельзя ни дня'.
- Хенрик! Брок! Юрген! - громогласно, на всю гавань гаркнул ван Тель, отдавая приказ. - Снимаемся с якоря! Живее команду к шпилю! Мы берём все наши уцелевшие корабли, гёзовских ратников и немедленно плывём в вольный Хольмгард на соединение с лавиной Буслаева! Разворачивайте паруса, ложитесь на курс северо-востока! Мы обновим наши патенты, стянем Северный узел в один кулак и за это время выкуем такой план Вольного потопа, от которого весной крестоносцы в Мариенбурге живьём в пучине утонут!
- Боже, этот день настал! - восторженно прошептал молодой фенрих Юрген Штак, стискивая кулаки до белизны суставов. - Пороховым громом выжжем шляхетскую спесь за Сухие болота!
Манёвренная эскадра морских гёзов под предводительством Кайроса ван Теля, плавно рассекая свинцовые балтийские волны, ходко вышла из гавани Мариехавна и растворилась в плотном белёсом тумане, устремляясь к северным славянским причалам. Великий сбор сил вольных республик Севера начался.
В это же самое время в Большом детинце Кенугарда, под давящими каменными сводами залы Собраний, окончательно воцарился новый, шляхетский порядок Континента. На колоссальном троне Антея, морёный дуб которого ещё хранил следы недавней топорной сечи, вальяжно восседал хорунжий Чурила. Леопардовая шкура небрежно свисала с его зеркального доспеха, а в холёных пальцах он картинно, с леденящим превосходством держал меч Лёд - знаменитый заговорённый клинок покойного Гостомысла Мудрого. Рядом с помостом, на резной низкой скамье, сидела юная шестнадцатилетняя княжна Ольга. Девушка была бледная как саван, а её хрупкие плечи непрерывно дрожали от подступающего первородного ужаса и омерзения. Прямо над ней, намертво перехватив рукоять бердыша и придавливая её леденящим взором, стоял раненый в бедро верховный воевода Добрыня Любечанин.
По правую руку от узурпатора застыли его кукловоды - рослый гетман Шуйский и одноглазый пан Стефан Смиглы, чей потрёпанный жупан всё ещё хранил бурые пятна славянской крови. Сам великий князь Данило Дир, торопливо утирая липкий пот шёлковым платком и самодовольно поправляя золотую цепь, стоял тут же рядом, у самого подножия трона, алчно выжидая свою долю суверенной власти.
Тяжёлые медные двери детинца распахнулись, и во дворец один за другим начали организованно входить заграничные послы Континента. Ловушка Междуморья обретала международную легитимность.
<Первым в залу вступил полномочный посол из Вольных Полисов Ютландии. Статный купеческий патриций в расшитом шерстяном камзоле Беллвенера низко склонил голову перед помостом, развернул сухой пергамент Ратуши и звонко зачитал уложение Великого Рада:
- Официальным решением Коллегии Остбалтского рейла объявляю: союз Вольных Полисов, в частности стольный Стагхолм и западные полисы Бевиль и Антвернберг, отныне намертво сохранят строгий нейтралитет в грядущей усобице! В отношении действий других мятежных провинций прибрежного братства мы ответственности не несём. Виват Чуриле Корчинскому, подлинному королю Междуморья и всея Гардарики! Виват!
Чурила лишь хищно и сыто улыбнулся в ответ, ласково поглаживая белую кожу рукояти Льда. Ольга испуганно вскинула глаза: она трезво понимала, что Вольные Полисы Ютландии только что за кафийские солиды продали северные водные пути славян.
Следом под каменные своды размеренным, фанатичным шагом вошёл высокопоставленный легат духовной Курии Цезариона. Одетый в строгую тёмную тунику под горло, он осенил залу священным Крестоциркулем и громогласно провозгласил волю небесной геометрии:
- Высшей властью Вселенской веры и волею Архитектора Вселенной, Курия Цезариона официально признаёт брата Чурилу Корчинского законным королём-владыкой, единственным хранителем трона Вавеля и стольного Кенугарда! Епархии епископа Никонея отныне священны!
Епископ Никоней, стоявший у колоннады, торжествующе оскалил зубы, преклоняя колено. Данило Дир довольно закивал, а в мыслях Ольги пронеслась горькая предсмертная береста боярина: ртутный подлог Кенугарда окончательно скреплён сухой печатью заморского Вертограда.
Затем перед троном вырос суровый консул из замка Мариенбург. Военно-монашеский чин I был закован в зеркально отполированную воронёную сталь, а его длинный багряный плащ из бархата, подбитый горностаем, грозно шуршал по плитам детинца. Рыцарь вскинул стальную перчатку с раскрытой Священной Дланью:
- Наш тридцатитысячный Рыцарский Орден Вселенского Ока Архитектора признаёт брата Чурилу законным Магистром и королём Вавеля, Кенугарда и всея Гардарики! Остбалтский экспедиционный кулак готов к превентивному маршу против славянских дикарей Залесья!
У Ольги перехватило дыхание от липкого страха: железный замок-кузница Мариенбурга, возведённый на пепелище священной славянской Арконы, официально объявил Буреломов изменниками.
И последним из пелены тумана выступил личный посол из грозной Мидгардии. Статный латный рейтар в чёрной сланцевой кирасе ударил кулаком в грудь и гортанно возгласил на своём жёстком наречии:
- Именем Верховного канцлера Мидгардской империи Отона Третьего объявляю: Архангелион официально признаёт Чурилу Корчинского полноправным владыкой Междуморья и Гардарики! Наш свинец, пороховые арсеналы и наёмные ландскнехты к вашим услугам!
В Большом детинце Кенугарда воцарилось ликующее, зловещее шляхетское торжество. Заговор Чурилы Плёнкова Корчинского был намертво признан всем цивилизованным Западом Континента. Пять великих фракций связали свои интересы в один сокрушительный узел, стягивая петлю вокруг поредевших славянских полков Радомира Бурелома и увлекая Тартарию в бездну тотальной пороховой усобицы.
Шестое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Осень.
На западе Континента, в златоглавой столице Междуморья - древнем каменном Вавеле, раскалённый когда-то зной Огненного Рарога окончательно уступил место тяжёлому, сырому осеннему мареву, пропитавшему готические шпили королевского замка. В просторной, зашторенной от холодных ветров палате Коронного Ведомства, где веками ковались законы Сейма, царила зловещая, грозовая тишина.
За круглым дубовым столом, друг напротив друга, сидели двое мужчин, чья непримиримая вражда три года подряд топила шляхетскую республику в крови, - король Ян III Чернокрыл, предводитель фракции лоялистов Короны, и Болеслав Ягеллон, лидер мятежных магнатов Центра и Юга. Долгие три года их армии резали друг друга на приграничных валах Быстрицы, совершенно обессилев в интригах и междоусобной бойне. Но сегодня оружие было зачехлено. Наконец-то до них дошли подлинные, страшные вести с востока - купеческие донесения из полыхающего Кенугарда полностью перевернули карту Континента.
Разговор двух бывших злейших врагов был хмурым, леденящим и полным отчаянного, волчьего понимания. Они трезво осознавали, как жестоко и изощрённо их обоих обвели вокруг пальца.
Король Ян III Чернокрыл, судорожно сжимая в латной перчатке кубок с кафийским вином, резко швырнул на стол окровавленный пергамент канцлера Выговского и глухо, со страшным презрением процедил сквозь зубы:
- Насмерть раскололи Междуморье, Болеслав... Как неразумных отроков в межу вытолкнули! Пока мы с тобой за Вавельскую казну и Люблинские житницы глотки друг другу рвали, под нашим собственным носом созрела змеиная лавина! Этот скользкий хорунжий, этот выскочка и выродок Корчинских - Чурила Плёнков - обвёл нас, как детей! Это он стравил наши хоругви!
Король в ярости встал, его тёмный плащ зашуршал по плитам, а взгляд налился свинцовой стужей:
- Руками одноглазого пса Стефана Смиглого он разыграл 'нападение мятежников' на караван Буреломов, внедрился к славянам в доверие и вырезал Кенугардскую Раду! Гетман Шуйский и мазовецкий воевода тайно увели изголодавшиеся полки из наших оврагов и намертво заперли Славутич! Чурила сел на трон Антея и прямо сейчас куёт унию Кенугарда с Лембергом, собрав под своей рукой три тысячи регулярных заморских стволов! Нужно немедленно собрать все лояльные Сейму силы и копить железо, ибо этот выродок Корчинских сюда же придёт! Он двинет эту сокрушительную рать на Вавель, дабы реставрировать престол своего павшего Дома от моря до моря!
Болеслав Ягеллон хмуро прищурился, до крови закусив губу и с силой сжав кулаки на рукояти сабли:
- Это верно, государь... Истинно верно, - горько и хрипло отозвался предводитель мятежных магнатов, поднимаясь с лавки. - Спесь ослепила нас. Семнадцать тысяч наших лучших регулярных ратников легли костьми на Быстрицких рвах ради амбиций, пока Чурила расчищал себе дорогу к короне. Ежели мы не стянем наши поредевшие полки в один монолитный кулак - заморский свинец Мидгардии и гусары Шуйского сотрут Междуморье с лица земли. Значит, завтра же на всеобщем Сейме мы официально объявим тотальный сбор всех сил Междуморья! Забудем былые обиды. Лоялисты Короны и шляхта Ягеллонов встанут плечом к плечу. Пять тысяч клинков Сейма должны объединиться, чтобы встретить эту бурю лицом к лицу!
Ян III Чернокрыл веско и мрачно кивнул бывшему сопернику, скрепляя этот вынужденный, отчаянный союз перед лицом надвигающегося Огненного излома. Великая Гражданская война Междуморья прекратилась в одно мгновение, уступая место тотальной подготовке к мировой войне за выживание всего Континента.
Спустя сутки, над готическими шпилями и колоссальными белокаменными зубцами Вавельского замка, укутанного глухим осенним туманом, лениво полоскалось огромное, расшитое золотом прямоугольное знамя Сейма Конфедерации. Внутри огромной Сеймовой палаты, пахнущей воском, вековым дубом и остывающим очагом, яблоку негде было упасть. Иссушающая трёхлетняя Гражданская война Междуморья, унёсшая жизни семнадцати тысяч регулярных ратников, завершилась в один исторический миг перед лицом общей, смертельной угрозы с востока.
За круглым столом Коронного Ведомства, плечом к плечу, во главе Собрания стояли двое бывших злейших врагов - король Ян III Чернокрыл и мятежный магнат Болеслав Ягеллон. Вокруг них грозной, ощетинившейся сталью стеной застыли все оставшиеся великие магнаты, воеводы пограничных полков, коронные судьи и седовласые гетманы восьми славянских и готских воеводств. Воздух в палате был накалён до предела.
Король Ян III Чернокрыл сделал шаг вперёд, обвёл присутствующих леденящим, пронзительным взглядом своих тёмных глаз и, сокрушаясь от наглости шляхетского подлога, громогласно возгласил на всю залу:
- Паны воеводы! Славные гетманы Сейма Конфедерации! Сутки назад до наших палат дошли подлинные вести о кровавой резне в Кенугардском детинце! Ловушка захлопнулась. Лощёный хорунжий Мазовии Чурила Плёнков, обведя нас и славянских дикарей как глупых отроков, объявил себя законным наследником павшего престола Корчинских! Он тайно увёл изголодавшиеся полки из наших оврагов, перевербовал аркебузиров Данилы Дира и сел на трон Антея, скормив Курии Цезариона Предвечный договор! У него под рукой три тысячи регулярных заморских стволов и признание самого Канцлера Отона Третьего в Мидгардии!
Чернокрыл резко выхватил парадную саблю из ножен, с глухим звоном опустив остриё на карту Континента:
- Коли мы промедлим - этот выродок Корчинских весной двинет свою лавину на Вавель, дабы вырезать наши роды до последнего мужа! Я ставлю вопрос на Коронное голосование: готовы ли вы прекратить смуту и объявить тотальную войну за выживание республики?
В палате Сейма на мгновение воцарилась звенящая, грозовая тишина. Магнаты Ягеллонов и лоялисты Короны переглянулись, сжимая кулаки на эфесах сабель.
Болеслав Ягеллон первым решительно сделал шаг вперёд, демонстративно положив руку на плечо короля, и зычно, раскатисто прогудел на всю залу:
- Мой голос - ЗА! Ягеллоны складывают оружие перед Короной! Все наши поредевшие полки Люблина и Галича отныне встают в один монолитный кулак с Чернокрылами!
В ту же секунду палата взорвалась оглушительным, единогласным шляхетским рёвом! Все оставшиеся магнаты, гетманы и суровые воеводы Междуморья, ведомые первородной спесью и страхом перед реставрацией Корчинских, в едином порыве вскинули вверх обнажённые клинки:
- ВОЙНА!!! - громом покатился клич сотен глоток, от которого задрожали готические своды Вавеля. - Смерть выродку Корчинских! На Быстрицу! Общий сбор Конфедерации!
Старший коронный гетман, сурово поправив меховую шапку, вышел на середину настила, споро зачитывая указ для берестяных летописей Сейма:
- Распоряжение принято единогласно! Сейм Конфедерации Междуморья официально объявляет общий сбор всех лояльных регулярных сил против бунтовщика Чурилы, одноглазого мясника Стефана Смиглого, гетмана Шуйского и изменника - мазовецкого воеводы! Забыть былые распри! Лоялисты и бунтовщики встают в единое 'чело'. Прямо с завтрашнего рассвета все пять тысяч уцелевших клинков Сейма выдвигаются на Быстрицкие рубежи, дабы намертво перекрыть просеки на восток и приготовить Чуриле Корчинскому встречный свинцовый шторм!
Ян III Чернокрыл и Болеслав Ягеллон синхронно опустили сабли, запечатывая великое перемирие. Расколотая трёхлетней смутой страна в одно мгновение сплотилась в монолитный военный кулак, увлекая Континент в пучину подлинной мировой войны за Кенугардский Стол антов.
Вечером того же дня пограничное Мазовецкое воеводство, исконная конная и пушкарская вотчина Дома Корчинских, подняло открытый мятеж против Вавельского Сейма и присягнуло Чуриле. Оставшиеся там коронные гарнизоны лоялистов Яна III были мгновенно смяты, а шляхта Мазовии в едином порыве подняла багряные штандарты с двуглавым орлом узурпаторов, открывая Чуриле коридор на Запад.
Чурила Плёнков Корчинский в этот самый момент уже у восточного выхода из Кенугарда собирал свои силы. Раскалённый вечер месяца сенокоса окутал стольный град Славутича зловещим багровым заревом. На бескрайних заливных лугах, звеня кованой сталью, мушкетами и Огненными Вагенбургами, выстроилась сокрушительная, монолитная лавина заговорщиков.
Узурпатор, облачённый в зеркальные латы с леопардовой шкурой, медленно объезжал бесконечные шеренги войск на своём вороном коне. Гетман Шуйский и пан Стефан Смиглы споро проводили финальную воинскую выверку по свиткам Коронного Ведомства. Вся его армия выстроилась в единый кулак:
Силы гетмана Шуйского и мазовецкого воеводы: восемьсот отборных мазовецких мушкетёров, пеших жолнеров в готических кирасах и конных панцирных казаков, тайно выведенных из оврагов.
Первоначальный скрытый заслон и примкнувшие шляхтичи: восемьсот панцирных казаков и Крылатых Гусар Междуморья, плюс четыреста примкнувших с Запада ратников.
Личный полк Чурилы: четыреста регулярных Крылатых Гусар в орлиных каркасах.
Мидгардские наёмники-ландскнехты Данилы Дира: четыреста семьдесят один уцелевший после резни аркебузир и латный рейтар, тайно перевербованные епископом Никонеем.
Полк князя Льва Рыка Лембергского: пятьсот тяжелобронированных лембергских гридней, предавших славянский блок.
Конная дружина Данилы Дира и Добрыни Любечанина: четыреста девяносто один кенугардский славянский витязь с пикирующими соколами на стягах.
Наёмники из Остбалтии и казаки Смиглого: пятьсот лютых прибрежных сорвиголов и казачьих сабель, затаившихся в Слободе.
Гетман Шуйский со скрежетом свернул пергамент и громогласно объявил общее число сил коалиции:
- Строго три тысячи девятьсот шестьдесят два меча, мушкета и пики, пан Корчинский! Заморский свинец Мидгардии и кованый кулак Лемберга готовы разорвать Междуморье!
- Великолепно, - хищно улыбнулся Чурила, вскидывая над головой меч Лёд. - Сейм в Вавеле объявил нам войну? Прекрасно! Конфедерация сгорит в огне. Вперёд, паны! Начинаем марш!
И этот колоссальный, гремящий бронёй кулак Чурилы двинулся в восставшую Мазовию, уходя на Запад по Кенугардскому шляху. Юная княжна Ольга шла вместе с ними, запертая в тяжёлой дубовой карете под бдительным конвоем Крылатых Гусар. Сквозь кованую решётку узкого оконца повозки девица в слезах смотрела на удаляющийся Славутич, а в её разуме одна за другой вспыхивали зловещие думы.
'Батюшка Радомир, дядя Огнеслав... они выжили, они пробились через этот ад, - мысленно шептала Ольга, судорожно сжимая хрупкие пальцы. - Но Континент трещит по швам. Чурила ведёт без малого четыре тысячи убийц на Вавель, а за его спиной стоит тень самого канцлера Отона Третьего. Я сберегу тайну Буреломов, я костью лягу в этих казематах, но не выдам шляхте ни единого засечного рубежа Залесья, покуда наши таёжные пушки не заговорят на межах! '
Спустя двое суток форсированного марша, взрывая копытами жеребцов дорожную пыль, кованый кулак Чурилы Плёнкова Корчинского триумфально вошёл в мятежное Мазовецкое воеводство. Здесь, на исконной мазовецкой меже, удушливый осенний туман и секущий холодный дождь плотным саваном висели над равниной. Жители придорожных весей, ремесленники посадов и толпы местной шляхты высыпали на Кенугардский шлях, безумно встречая Чурилу громогласными криками:
- Истинный король вернулся! Да воссияет вновь коронное знамя Корчинских!
Шляхетская спесь Мазовии, веками помнившая величие павшего Дома, вспыхнула первородным огнём. Прямо на марше к регулярной армии Чурилы примкнули огромные силы всей Мазовии. В единый строй, гремя за заморским свинцом и алхимическим порохом, слаженно вливались свежие мазовецкие полки: сотни пикинёров в воронёных нагрудниках, хоругви мушкетёров и наёмных жолнеров в зеркальных латах, пушкарские расчёты с тяжёлыми бронзовыми кулевринами и дополнительные сотни Крылатых Гусар.
На исходе дня Чурила Корчинский объявил тотальную остановку войск в Мазовии, развернув посреди обширных пахотных меж колоссальный, укреплённый военный лагерь под прикрытием Огненных Вагенбургов.
Под прохладными шёлковыми сводами королевского шатра, где на дубовой плахе стола была раскинута свежая карта Быстрицких рубежей, собрался весь цвет заговора. Чурила, вальяжно откинувшись в кресле и лениво поглаживая эфес меча Лёд, открыл разговор с гетманом Шуйским, Стефаном Смиглым, мазовецким воеводой, а также с Данилой Диром и Добрыней Любечанином.
Мазовецкий воевода победоносно швырнул на стол свежие берестяные свитки Коронного Ведомства и заговорил спокойным слогом, проводя строгую воинскую выверку объединённого кулака:
- Паны! Рапорт на бочку! Мазовия восстала до единого мужа, и под наше коронное знамя Корчинских встало ещё ровно две тысячи сто двадцать отборных мазовецких штыков и сабель!
Гетман Шуйский, яростно крутя седой ус, быстро сложил цифры на пергаменте канцлера и огласил итоговую сокрушительную математику сил коалиции:
- Безупречно, воевода! К нашему первоначальному кенугардскому кулаку в три тысячи восемьдесят два воина теперь прибавилось мазовецкое рушение! Итого под твоей прямой рукой, король Чурила, строго шесть тысяч двести два регулярных, до зубов вооружённых бойца, не считая крепостных кнехтов Ордена Великого Ока в Мариенбурге! Мы согнём Сейм Междуморья в бараний рог!
Великий князь Данило Дир, самодовольно затеребив золотую цепь на шёлковом кафтане, слащаво улыбнулся:
- Прекрасно, король Чурила! Ян Чернокрыл и Болеслав Ягеллон вчера в Вавеле объявили нам тотальный сбор Конфедерации, надеясь запереть Быстрицу! Идиоты, они думают удержать свои Люблинские житницы пятью тысячами изнурённых смутой ратников! Но против нашего шеститысячного пушкарского заслона и мидгардского свинца Отона Третьего их конница - просто прах!
Одноглазый гетман Стефан Смиглы злобно, хлёстко сплюнул на влажную землю шатра, его единственный уцелевший глаз безумно зажгся:
- Ха-ха-ха! Мы пустим Вавель под топор, а славянских дикарей Радомира Бурелома зажжём в такие тиски в их лесах, что они костью лягут под нашими Вагенбургами!
Добрыня Любечанин, хмуро опершись на бердыш, веско добавил:
- Кенугардские гридни и лембергские полки Льва Рыка пойдут в авангарде строя, дабы делом доказать верность новой Унии. Начинаем движ на Вавель, король!
Реакция княжны Ольги Бурелом на этот разговор была леденящей и стойкой. Запертая в дубовой карете под бдительным надзором Крылатых Гусар прямо у гетманского шатра, девица отчётливо слышала через кованую решётку оконца каждый победоносный шляхетский выкрик и рапорт Шуйского.
Лицо шестнадцатилетней княжны сделалось бледным как саван, а пальцы в тонких дорожных перчатках судорожно сжались на деревянном планшире повозки. В её разуме, видевшем яростный прорыв залесцев сквозь медные заставы, горел огонь отчаянной гордости.
'Батюшка Радомир, дядя Огнеслав... они выжили, они вырвались из этой мясной петли детинца, я видела их коней на межах! - мысленно шептала Ольга, утирая горькие слёзы и расправляя хрупкие плечи в полумраке повозки. - Пусть Чурила Плёнков упивается своей изменой и собирает шесть тысяч убийц против Вавеля. Я костью здесь лягу, но они не дождутся от меня ни единого вздоха! Я сберегу тайну Буреломов, не выдам им ни одной засечной черты Залесья, покуда Ратибор не встретит эту мазовецкую лавину громом наших собственных таёжных бомбард! '
Повозка мерно поскрипывала, шуршали орлиные перья конвоя, а армия заговорщиков Корчинского грозным маршем устремилась дальше на Запад.
Четырнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Глубокая, промозглой осенью намертво скованная Антская равнина дышала холодом. Ледяной, пронизывающий ветер Континента гнал по бескрайним пахотным межам Мазовии рваные клочья сырого тумана. Небо над Быстрицкими рубежами налилось зловещим свинцом, словно предвещая неминуемый, кромешный пороховой излом всей шляхетской республики.
На бескрайних мазовецких лугах, сколько хватало взора, грозным железным заслоном выстроилась объединённая регулярная армия Сейма Конфедерации. Все пять тысяч кованых клинков и мушкетов, забыв про трёхлетнюю усобицу, встали единым, монолитным 'челом'. Лениво полоскались на ветру багряные штандарты Вавеля. В авангарде строя, выставив стену расписных щитов и пятиметровых пик, замерли пешие Баталии лоялистов Короны и полки Ягеллонов, а на флангах, шурша орлиными перьями каркасов, нетерпеливо всхрапывали кони Крылатых Гусар. Перед кованым строем, гордо выпрямившись в сёдлах, застыли двое бывших злейших врагов - король Ян III Чернокрыл и магнат Болеслав Ягеллон.
Напротив них, всего в нескольких вёрстах у опушки прибрежной дубравы, монументально стояла армия Чурилы. Уступая врагу числом, коалиция заговорщиков превзошла его умом. Армия Чурилы наглухо окопалась на межах: за двое суток мазовецкие пушкари и жолнеры возвели глубокие пограничные рвы, насыпали земляные редуты и выстроили глухую оборонительную стену из сдвоенных Огненных Вагенбургов, окованных болотным железом. Из амбразур телег грозно целились в чистое поле медные стволы шестидесяти кулеврин и алхимических бомбард Мидгардии, готовых выдать сокрушительный свинцовый шторм.
Тишину равнины разорвал частый, сухой стук копыт. Из лагеря Сейма, подняв белый стяг перемирия, шагом выехал король Ян Чернокрыл, а за ним - Болеслав Ягеллон. К ним, вспенивая копытами грязь, из-за цепей Вагенбургов выехал сам Чурила Плёнков Корчинский, вальяжно поправляя леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике. Следом за ним, звеня сталью, двигались его кукловоды: одноглазый пан Стефан Смиглы, грузный гетман Шуйский и обвешанный золотом Данило Дир.
Всадники осадили коней на нейтральной полосе, прямо посреди заиндевевшего ковыля. Начался жёсткий, леденящий разговор и яростный обмен оскорблениями.
Король Ян III Чернокрыл, буравя молодого узурпатора взглядом, полным свинцовой стужи, утробно прорычал сквозь зубы:
>- Проклятый выродок Корчинских! Долго же ты прятал свою змеиную измену под моим штандартом, павлин мазовецкий! Думаешь, раз вырезал со своими наёмниками Кенугардскую Раду и сел на Стол пращуров, то обвёл Сейм вокруг пальца? Зри на наши хоругви! Конфедерация едина, и твои бесчинства закончатся прямо здесь, на этих рвах!
Чурила Корчинский лишь хлёстко, издевательски расхохотался, перебирая пальцами белую кожу рукояти меча Лёд:
- Спесь ослепила твою седую голову, Чернокрыл! Вы три года резали друг друга на Быстрице за кафийские векселя, выпотрошили собственную казну, а теперь привели сюда эти голодные, изнурённые смутой полки! Мой сухой контракт небесной геометрии признан всей Мидгардской империей Отона Третьего! За моей спиной - алхимический порох Запада, и ваша старая наёмная система ландскнехтов мертва!
Болеслав Ягеллон, побагровев от ярости, подался вперёд в седле, вздымая латную перчатку:
- Уйми свой шляхетский рот, щегол! За измену Мазовии, за подлог со Смиглым на шляхе и за кровь наших братьев ты костью ляжешь под копыта наших гусар! Твоя мазовецкая рать захлебнется в грязи, как только Сейм двинет пешее 'чело'!
Тут в разговор вмешался Данило Дир, самодовольно ухмыльнулся из-под полей шляпы:
- Мериться силами поздно, паны Ягеллоны! Кенугард прочно стоит в унии с Лембергом, и корни Буреломов больше не держат Юг! Ваш Вавель обречён!
Чурила Плёнков Корчинский хищно прищурил свои тёмные глаза, намертво перехватил поводья и, окинув рать врага леденящим взглядом, высокомерно выкрикнул прямо в лицо правителям Сейма:
- Полно скулить, обречённые! Моё слово окончательно: Предвечный договор Антея сожжён ртутью. Сегодня вы все ляжете в землю, тираны Чернокрылы и гиены Ягеллоны! Континент принадлежит новому величию Корчинских!
Сказал Чурила, круто развернув жеребца и скача назад к своим оборонительным редутам. Следом за ним, злобно оскалившись, галопом припустили Смиглы, Шуйский и Данило. Переговоры были сорваны. Великий излом Континента достиг своей генеральной, пороховой бездны: две колоссальные армии замерли в оврагах, готовые через минуту сойтись в самой кровавой шляхетской бане века.
И грянул над Быстрицкими лугами сокрушительный, леденящий душу пороховой шторм!
По приказу короля Яна III Чернокрыла и Болеслав Ягеллон Конфедерация бросила в бой свой главный кавалерийский наскок Крылатых Гусар и панцирных казаков. Равнину разорвал плотный, громоподобный гул: лавина шляхетской конницы, шурша орлиными каркасами за спинами, на всём скаку устремилась прямо на позиции заговорщиков, взрывая копытами жеребцов промёрзшую грязь мазовецких пашен. Земля ходила ходуном под кованым 'челом' Сейма.
Но Чурила Плёнков Корчинский хладнокровно выждал, покуда враг подойдёт на дистанцию прямого выстрела. Когда до рубежей оставалось не более двухсот шагов, гетман Шуйский яростно взмахнул латной перчаткой:
- Огонь!!! Пожирай их, Архитектор!
В ту же секунду земляные редуты и Огненные Вагенбурги заговорщиков дали сокрушительный, шквальный залп из всех шестидесяти пушек, кулеврин и фитильных аркебуз. Воздух разорвало огненной вспышкой, окутавшей окопы едким селитренным дымом. Чугунная картечь и заморский свинец Мидгардии с ужасающей силой ударили в упор по наступающим шеренгам, нанося колоссальный, страшный урон Крылатым Гусарам и казакам Сейма.
Это был сущий ад. Свинцовый град косил и крушил всё на своём пути, калеча и породистых лошадей, и закованных в латы шляхетских жолнеров. Исполинские чугунные ядра насквозь пробивали ростовые павезы и доспехи, отрывая руки и круша шлемы. Лошади дико, истошно визжали, кувырком влетая в глубокие пограничные рвы, а раненые гусары падали под копыта собственного строя, захлёбываясь сукровицей. Авангард Сейма мгновенно смешался, захлебнувшись в собственной крови.
Немедленно после этих смертоносных залпов, пока Конфедерация пребывала в шоке, Чурила бросил в прорыв свой конный резерв. Тяжёлая конница гетмана Шуйского, мазовецкие рейтары и верные кенугардские гридни Добрыни Любечанина нанесли стремительный, яростный фланговый удар!
Слаженная лавина мазовецких казаков и лембергских полков ворвалась в ряды дрогнувшего противника, полностью сломав и опрокинув левый фланг Крылатых Гусар Чернокрыла. Добрыня Любечанин, превозмогая рану в бедре, яростно крушил бердышом шляхетские оголовья, а казаки Смиглого с диким улюлюканьем кромсали саблями бегущих. Смяв конницу, коалиция Чурилы с ходу опрокинула авангард пехоты Сейма - пешие копейщики Ягеллонов дрогнули и побежали, бросая пятиметровые пики.
Видя, что генеральное 'чело' рушится, а картечь продолжает косить людей, король Ян III Чернокрыл в ярости приказал немедленно отступить и снова строиться в глухую оборону:
- Назад, паны! К обозным цепям! Смыкайте щиты внахлёст, трубите сбор!
Остатки коронных хоругвей спешно, отстреливаясь из мушкетов, отошли к холмам, унося раненых.
<Итог первого часа этой кромешной битвы был катастрофическим для Сейма. Потери Конфедерации были горькими и страшными: прямо в мазовецкой грязи, подле обломков гусарских орлиных каркасов, лежало мёртвыми и покалеченными ровно одна тысяча двести регулярных воинов Сейма. У заговорщиков же Чурилы потери были ничтожными - едва полсотни жолнеров и кенугардинцев пали от встречных стрел.
Запертая в дубовой карете княжна Ольга Бурелом, содрогаясь от грохота бомбард и истошных криков за окном, судорожно зажала уши ладонями, бледнея под конвоем гусар. Шляхетская петля Корчинского сработала без промаха, и первый час бани остался за узурпатором, утягивая Междуморья в пучину тотального излома.
Вторая фаза Быстрицкого сражения началась с циклопического, оглушительного артиллерийского обстрела с обеих сторон. Земля Мазовии ходила ходуном от непрерывного гула. Окопавшиеся за Вагенбургами пушкари Чурилы вели шквальный заградительный огонь, намертво выжигая передовые рубежи. В ходе этой пороховой дуэли тяжёлые имперские пушки Чурилы точным попаданием чугунного ядра подчистую уничтожили один из главных артиллерийских расчётов короля Яна III Чернокрыла, разнеся бронзовое коронное орудие в щепки вместе с прислугой.
Не давая заговорщикам развить успех, трубачи Конфедерации протрубили к бою, и грянула яростная вторая атака Крылатых Гусар и панцирных казаков Сейма. Лавина шляхетской конницы вновь устремилась на штурм земляных редутов.
Но в самый разгар этого кавалерийского наката, когда всё 'чело' Сейма было устремлено вперёд, Континент содрогнулся от нового излома: неожиданно в тыл, прямо на беззащитные обозы и резервы армии Сейма, лавиной напали яростные отряды диких эстов и чуди Остбалтии!
Оказалось, это был беглый ушкуйный вожак Арво Окаянный, который уже давно тайно взял золото Междуморья через Чурилу, присягнул узурпатору на верность и затаился в приграничных чащах, выжидая условного знака. И вот теперь ровно одна тысяча дикарей Остбалтии с яростными гортанными воплями налетела на тылы Конфедерации, с ходу безжалостно режа, кромсая и убивая коронных мушкетёров и резервную пехоту Сейма, не успевшую развернуть обозные цепи.
Увидев этот кромешный ад в тылу, король Ян III Чернокрыл побледнел как саван, судорожно рванул поводья коня и ошарашенно закричал ехавшему подле Болеславу Ягеллону:
- Боже, Болеслав!.. Сзади напали! Измена в тылу, нас зажали в мёртвые тиски!
В этот же драматический момент на передовой лавина Крылатых Гусар и казаков Сейма на всём скаку с чудовищным скрежетом врезалась в ряды земляных редутов заговорщиков. Пики со свистом ломались об окованные железом Вагенбурги, сталь с лязгом зазвенела о сталь - началась хаотичная, исходящая кровью битва с силами Чурилы прямо на валах. Мазовецкие жолнеры и лембергские гридни Льва Рыка насмерть сошлись в рукопашной с коронной шляхтой.
Уловив идеальный миг, из засады у дубравы со своим конным полком вылетел одноглазый пан Стефан Смиглы. Он нанёс стремительный, сокрушительный удар во фланг идущему авангарду пехоты Сейма, напрочь отрезав Крылатых Гусар от поддерживающей их пехоты и резервов.
Конные казаки Смиглого буквально вклинились в славянский строй, изолировав шляхетскую кавалерию на валах редутов и обрекая её на методичное пушкарское истребление в упор.
Итог второго часа этой кромешной бани был катастрофическим для Сейма: Конфедерация оказалась расколота надвое и зажата в огневой капкан. Потери Сейма за этот час выросли колоссально - ещё около одной тысячи семисот мушкетёров и пехотинцев пали в тылу от топоров дикой чуди Арво Окаянного, а триста гусар были расстреляны на редутах. У заговорщиков Чурилы безвозвратные потери составили около двух сотен мазовецких пикинёров и сотню остбалтийских дикарей.
На Быстрицких лугах разразилась финальная, самая кровавая фаза дневного побоища. Шляхетская петля заговорщиков затянулась на горле отрезанного авангарда Конфедерации со страшной, неумолимой силой.
Зажатые на редутах коронные Крылатые Гусары и панцирные казаков Сейма оказались в полной изоляции. Жолнеры в готических кирасах и пешие пикинёры Чурилы плотным железным кольцом окружили всадников, зажав их в мёртвые тиски и безжалостно добивая и благородных воинов, и их породистых коней. Длинные пятиметровые пики Мазовии стаскивали рыцарей из сёдел прямо в грязь, где их накоротке настигали наёмные тесаки. Шуршащие орлиные перья каркасов ломались и увязали в крови.
Тем временем на оголённых тыловых обозах дикая чудь и эсты Арво Окаянного захватили одно из уцелевших коронных орудий. Завывая от дикого восторга, остбалтийские погромщики споро развернули тяжёлую медную пушку и, засыпав селитренный порох, дали сокрушительный залп прямо по центру армии Сейма!
Тяжёлое чугунное ядро с гулом упало в самую гущу командного штаба и ранило коня, на котором сидел магнат Болеслав Ягеллон. Израненный жеребец безумно взвизгнул, заваливаясь набок и увлекая за собой лидера мятежников в придорожный ковыль.
- Вождь пал! Ягеллона убили! - панически взревели дрогнувшие хоругви Юга.
- Смыкайте чело, паны! Жив я! - яростно отплюнув грязь и поднимаясь на ноги, взревел Болеслав, перехватывая саблю. - Вавельцы, ко мне! Закрыть тыл!
По его громовому приказу элитный Вавельский полк лоялистов Короны монолитно развернулся назад и с яростным бешенством принялся сражаться в тылу с чудью и эстами Арво Окаянного. Закалённая в трёхлетней смуте пехота Сейма выставила заслон из ростовых павез и начала штыками выдавливать дикарей от обозов, устраивая им встречную баню.
Тем временем на передовой одноглазый пан Стефан Смиглы и Добрыня Любечанин полностью пробили ослабленный левый фланг Сейма и с ходу врезались в самый центр авангарда, беспощадно рубя бегущих. Конница Смиглого рассекала ряды копейщиков, а Добрыня Любечанин бердышом выкашивал коронных рейтаров, окончательно вбивая клин в боевые порядки Вавеля.
Ровно два часа длилась эта хаотичная, исходящая пороховым дымом битва, превратившая Быстрицкие луга в кромешный ад. Воздух над Мазовией остыл, и к удушливому осеннему вечеру обе стороны, совершенно обессилев от яростной резни, ушли на передышку. Войска Чурилы отошли за укреплённые линии Вагенбургов, а потрёпанная рать короля Яна III Чернокрыла отступила к дальним холмам, наспех выстраивая оборонительный лагерь.
Потери этого страшного двухчасового раунда оказались колоссальными для обеих сторон. Гетман Шуйский в королевском шатре Чурилы и канцлер Выговский в ставке короля провели финальную воинскую выверку клинков:
1. Армия Сейма Конфедерации (Вавель) -
Было к началу часа: строго 3 800 ратников.
Потери в рукопашной на редутах: -900 Крылатых Гусар и казаков полностью уничтожены в окружении жолнеров.
Потери центра от залпа трофейной пушки: -200 пехотинцев разорвало картечью.
Потери от флангового прорыва Смиглого и Добрыни: -1 300 копейщиков и рейтаров авангарда изрублены.
Общие потери Сейма за вечер: 2 400 человек.
Остаток сил Сейма на ночлег: строго 1 400 боеспособных штыков и сабель.
2. Коалиция Короля Чурилы Корчинского:
Было к началу часа: строго 6 202 воина (включая отряд Арво).
Потери жолнеров и пикинёров при зачистке гусар: -150 человек.
Потери прорыва Смиглого и Добрыни Любечанина: всего -80 конных казаков.
Потери отряда Арво Окаянного от контратаки Вавельского полка: -340 диких эстов и чуди полегли у захваченных обозов.
Общие потери коалиции за вечер: 570 человек.
Остаток сил Чурилы на ночлег: строго 5 632 клинка, мушкета и топора.
В гетманском шатре Чурила Корчинский, небрежно вытирая шёлковым платком кровь с клинка меча Лёд, хищно посмотрел на карту Континента:
- Часть авангарда Чернокрыла гниёт в мазовецкой грязи. Но у них всё ещё больше тысячи мечей. Ночь будет долгой, паны. Спать вполглаза, сабли держать наготове. Завтра мы дотла сожжём их коронные хоругви!
А за стенами шатра, в тяжёлой дубовой карете под охраной гусар, княжна Ольга Бурелом тихо молилась старым пращурам Залесья, слушая стоны умирающих раненых. Великий излом Междуморья замер перед решающим рассветом пороховой войны.
Второй день Быстрицкого сражения. Пятнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Глубокая осень.
Едва первый блёклый луч холодного осеннего солнца прорезал плотный саван мазовецкого тумана, гремящая лавина заговорщиков пришла в финальное движение. По приказу Чурилы Плёнкова Корчинского войска покинули укреплённые линии Вагенбургов. Узурпатор, упиваясь утренним признанием Мидгардии, решил отказаться от глухой обороны и применил изощрённую, смертоносную тактику быстрого захвата и окружения вражеского 'чела'.
Навстречу заговорщикам из обозного лагеря у холмов монолитной стеной выдвинулся потрёпанный, но всё ещё крепкий строй Сейма Конфедерации, ведомый королём Яном III Чернокрылом и Болеславом Ягеллоном.
Чурила умышленно выстроил свои силы дугой, выгнутой в сторону противника. В центр этого полумесяца он поставил менее стойких остбалтийских дикарей Арво Окаянного и кенугардинских гридней Добрыни Любечанина. Когда генеральное 'чело' Сейма с рёвом обрушилось на центр Чурилы, сминая пехоту, полумесяц заговорщиков начал плавно выгибаться назад, увлекая за собой увязшую в преследовании шляхту.
- Дави их! Они бегут! - торжествующе взревел Болеслав Ягеллон, бросая в прорыв Вавельский полк.
- Стойте! Это капкан, Болеслав! - слишком поздно осознав роковую ошибку, истошно закричал король Ян III Чернокрыл.
В этот самый миг ловушка Корчинского захлопнулась с чудовищным металлическим скрежетом! На флангах выгнувшейся дуги Чурила сосредоточил свои самые отборные силы. С правой стороны по шляхте ударили мазовецкие жолнеры в зеркальных латах, а слева - закованные в монолитное железо лембергские полки Льва Рыка. В то же мгновение пан Стефан Смиглы и гетман Шуйский во главе панцирных казаков и Крылатых Гусар совершили молниеносный фланговый обход и намертво замкнули кольцо с тыла, полностью отрезав армию Сейма от путей отступления.
Остатки ратников Сейма оказались сжаты в невероятной, удушливой тесноте, потеряв всякую возможность маневрировать. Мазовецкие мушкетёры и мидгардские аркебузиры Дира принялись методично, шквальным непрерывным залпом расстреливать зажатую шляхту в упор, превращая Быстрицкие луга в беспрецедентную бойню.
Начался тотальный, исходящий кровью разгром. Чугунная картечь и сабли кромсали панически мечущихся воинов Вавеля. Добрыня Любечанин бердышом крушил вражеские щиты, а Арво Окаянный топором выкашивал коронных судей. Король Ян III Чернокрыл был намертво пробит гусарской пикой прямо в грудь и замертво рухнул под копыта, а израненный Болеслав Ягеллон с остатками хоругвей попал в позорный плен. К полудню армия Сейма Конфедерации была полностью и окончательно разбита.
Резня на Быстрицких лугах завершилась абсолютным уничтожением военной машины Междуморья. Гетман Шуйский провёл финальную воинскую выверку клинков у курганов из трупов:
1. Уничтоженная Армия Сейма Конфедерации (Вавель):
Было к началу часа: строго 1 400 ратников.
Потели и сдавшиеся в плен: из зажатых в кольце остатков войск триста человек были безжалостно убиты, восемьсот человек, бросая оружие, сдались в плен вместе с раненым Болеславом Ягеллоном.
Вырвавшиеся из окружения: лишь триста конных беглецов сумели сквозь туман прорваться на Запад, неся Вавелю весть о гибели короля.
Междуморье как суверенная держава прекратило существование.
2. Коалиция Короля Чурилы Корчинского:
Было к началу часа: строго 5 632 воина (включая отряд Арво).
Безвозвратные потери в ходе маневра окружения: ровно четыреста тридцать два воина (в основном пешие наёмники-ландскнехты и чудь Арво, принявшие на себя первый упреждающий удар Сейма).
Остаток победоносной армии Чурилы: строго 5 200 боеспособных штыков и сабель намертво удерживают Быстрицкие рубежи.
Чурила Корчинский, тяжело дыша среди селитренной гари, поднялся на вершину земляного редута, победоносно вонзив окровавленный меч Лёд в тело поверженного коронного гетмана. На его красивом лице играло безумное, сытое торжество реставрации Дома:
- Вавель наш! Смута лехов завершена моей короной!
А в нескольких шагах от него, запертая в дубовой карете, княжна Ольга Бурелом бледнела от ужаса, слушая победные шляхетские крики 'Виват! '. Шляхетская петля затянулась, Сейм уничтожен, Чурила стал единоличным владыкой Запада, и теперь весь Континент замер перед подлинным Великим изломом.
Спустя двое суток весть о сокрушительной Мазовецкой резне и полном уничтожении Сейма Междуморья грозовым эхом раскатилась по всему Континенту. Кровавый триумф Чурилы Корчинского навсегда переписал карту Запада, заставив содрогнуться даже тех хищников, что веками укрывались за суеверным лесным мороком.
В глубине пралеса, под вековыми сводами Костяного замка, укутанного горьким дымом алхимических реторт и болотными испарениями, Владыка Чернолесья Кар-Карок читал донесение своих крылатых шпионов-ворожбитов.
Шестидесятилетний старец медленно снял клювастый шлем и устремил свои ясные, пугающе живые глаза в темноту чертога. На его худощавом лице отразилась мрачная, вековая усталость. Заговор кукловодов удался: Кар-Карок окончательно понял, что измена его беглого воеводы Арво Окаянного и набег хладников на Залесье были лишь частью колоссального шляхетского механизма.
Уничтожив Сейм, Чурила Корчинский стал единоличным правителем Запада. В его руках теперь сосредоточено более пяти тысяч регулярных заморских клинков и мушкетов, а за его спиной монолитом встали Курия Цезариона и Рыцарский Орден Великого Ока. Кар-Карок понимал: если этот чёрный алхимик и реставратор Дома двинет свои Огненные Вагенбурги на восток, Чернолесье попытаются выжечь до самого тлена, лишив славянские земли их естественного оборонительного щита. Владыка приказал своим верным сторожам тайно обновить запасы фосфора и белладонны для хладников - пралес готовился встретить новую эру пороха и железа.
Всего в паре вёрст от каменных стен вольного Кроно-Леца, укрывшись в глубоких гранитных шхерах под затяжным, унылым осенним дождём, отдыхал Передовой полк сотника Микулы Меньшого. После тяжёлого, кровавого столкновения с кнехтами у застав Мариенбурга, где славяне потеряли витязей и коней от орденской картечи, следопыты Залесья зализывали раны и споро чинили амуницию.
Когда кенугардские беженцы принесли в прибрежные лабазы весть о мазовецком разгроме, Микула Меньшой в ярости стиснул зубы так, что на его скулах заходили желваки. Пазл измены, о котором предупреждал Кар-Карок, сошёлся в его разуме с убийственной точностью. Сидевший у костра славянский ветеран, чудом вырвавшийся из Кенугардской бойни и добравшийся до шхер на попутном каперском боте, выдал Микуле и его сотне детальный рапорт об устройстве армии Триумвирата и предательстве Данилы Дира:
- Ведай, сотник Микула... Кенугард умылся кровью, а Стол Антея поруган ртутным выродком! Данило Дир - исконный предатель, предавший пращуров ради заморских чертежей! Он коленопреклоненно присягнул Чуриле Корчинскому прямо у застав Заморской слободы, согласившись стать удельным псом при его шляхетской короне!
Данило Дир полностью отдал под заговор свою конную дружину и элитных гридней во главе со своим верховным воеводой - Добрыней Любечанином. Этот Добрыня, иссечённый шрамами богатырь, начисто отвернулся от родной славянской речи. Он нацепил серебряный Крестоциркуль Вселенской веры Архитектора, преклонил колено перед епископом Никонеем и теперь лично ведёт кенугардские полки в авангарде шляхетской лавины, выкашивая коронных рейтаров и славянских братьев бердышом! Они зажали наш детинец в тиски в самый разгар Рады, расстреливали витязей Старшей Дружины в упор из аркебуз и взяли в плен светлую княжну Ольгу! А теперь их шеститысячный пушкарский кулак намертво запер Быстрицкие рубежи!
Слова ветерана заставили следопытов Залесья алчно сжать рукояти тисовых луков и боевых топоров. Микула Меньшой понял, что беглый изменник Арво Окаянный, который помог Чуриле расколоть Сейм ударом в тыл, теперь надёжно укрыт в Мариенбурге не просто как беглый вор, а как ценный союзник новой шляхетской империи.
Остбалтийский узел затянулся до предела. Одинокие следопыты были отрезана от Китеж-Града, но в их жилах закипело то самое упрямое Буреломово бешенство, которое не ведало страха перед заморским свинцом.
Полдень семнадцатого числа месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Ровно спустя двое суток после сокрушительной мазовецкой резни и разгрома, учинённого силами Чурилы Корчинского над Сеймом, что произошёл пятнадцатого сенокоса.
В стольном Китеж-Граде, укрытом под хмурым, наливающимся свинцовой прохладой осенним небом, царило зловещее безмолвие. После того как княгиня Ярославна вернулась с Чернолесой заставы, удел застыл в мучительном ожидании. Бояре Думы и воеводы волостей ничего не знали о Кенугардском погроме, поскольку вестовой отрок Радомира был намертво пробит орденской стрелой в лесу, и славяне оказались полностью отрезаны от вестей с тракта. В Китеж-Граде лишь смутно понимали, что после Княжеского съезда двадцать восьмого червеня должно случиться нечто страшное - Предвечный договор трещал по всем просекам.
Тишину разорвал частый, яростный набат надвратной башни. Тяжёлые медные створы ворот с грохотом распахнулись.
Внутрь детинца, взрывая копытами грязь, влетел измученный, покрытый белой пеной конь. Всадник - запылённый, мокрый от пота, изрезанный придорожным терновником гончий отрок от Ладожского князя Рорика Нордида - не удержался в седле. Он кулем рухнул прямо на дубовый настил площади, тяжело и хрипло кашляя от изнурительного бега.
На шум из терема мгновенно выбежали все: княгиня Ярославна в чешуйчатой полулате, её старший сын Ратибор, хмурый дьяк Федька, маленький Изяслав и верховный волхв Берлогов, мрачно опиравшийся на костяной посох.
Отрок-следопыт, судорожно глотая поднесённую Федькой воду, приподнялся на окровавленных руках. Его шальной, полный ужаса взгляд зафиксировал княжескую семью. Задыхаясь, он уставился прямо на Ярославну,Федьку, Изяслава, Ратибора и волхва Берлогова:
- Беда, великие князья!.. Беда! - истошно, сорвав голос на хрип, закричал гонец, и этот крик эхом покатился по притихшему двору. - Нет больше Тартарии! Предвечный договор Антея шляхетскими саблями в Навь пущен!
Ратибор рванулся к нему, мёртвой хваткой сжав плечо парня:
- Говори! Живо! Что с отцом?! Что на съезде в Кенугарде?!
- Сдали Кенугард, княжич!.. Предали нас! - запричитал гонец, сплёвывая кровь. - Великий князь Данило Дир - выродок ртутный! Он престарелого Вождя Гостомысла годами заморской ртутью изводил, разум его выжег, чтобы суверенную власть выкупить! Данило и Лев Рык Лембергский полностью под заговор Междуморья легли, Лемберг ворота перед шляхетским накатом запер! На самом съезде, в разгар Рады, хорунжий Чурила Плёнков и его Крылатые Гусары вместе с наёмниками Дира мясную петлю славянам устроили! Бояре вырезаны, Вселенский Вертоград Лысой горы кровью умылся!
Ярославна смертельно побледнела, её ладонь инстинктивно легла на рукоять полесского ножа, а в груди всё сжалось от леденящего ужаса:
- Радомир... Муж мой?! Огнеслав?! Ольга?! Говори, живы ли?!
- Про князя Радомира и Огнеслава не ведаю, государыня! В детинце кромешный ад и резня были! - надрывно прокричал отрок, утирая грязный пот со лба. - Кто успел - из Кенугардской петли под мушкетным огнём вырывался, да только Кенугардский шлях на восток намертво заперт! Шляхетские дозоры перекрыли все просеки! Если наши и выбили дорогу, то пробиться напрямую к Китеж-Граду они не смогут - только северным обходом, через дикие земли и каперские шхеры Остбалтии! Но пробились ли они сквозь засады - про то на Севере неведомо! А вот княжну Ольгу шляхта точно живой взяла! Чурила её как заложницу в дубовой карете под конвоем гусар держит, чтобы шантажировать Залесье!
Маленький Изяслав, услышав про пленение Ольги и общую беду, горько, испуганно заплакал, уткнувшись лицом в расшитый плащ Ярославны.
- Сестрица моя Ольга в плену у этого зверя... А про батюшку вестей нет, - едва слышно, леденея от страшной неизвестности и ярости, прошептал Ратибор, и его пальцы до белизны суставов сжали эфес меча.
- Сам Чурила - он Плёнков, но по крови он из павшего Великого Дома Корчинских, узурпатор Запада! - разрыдался гонец, упав головой на настил. - Пару дней назад на Быстрицких лугах он сокрушительную бойню устроил! Сейм Междуморья, король Ян Чернокрыл и Болеслав Ягеллон объединились против него, но Чурила при помощи нашего беглого изменника - воеводы Арво Окаянного, что ударил шляхте в беззащитный тыл со своей чудью, полностью разбил армию Сейма! Король Ян Чернокрыл намертво пикой пробит и погиб на поле, Ягеллон в позорном плену! Чурила стал единоличным владыкой Запада, у него в Мазовии шесть тысяч двести два регулярных ствола и Огненные Вагенбурги! Они куют унию и весной двинут эту лавину выжигать наши Суходольские житницы!
В детинце Китеж-Града воцарилась леденящая душу, гробовая тишина. Слышно было лишь, как хрипит загнанный конь Ладоги. Бояре Думы оцепенели, а старые витязи Передового полка до хруста сжали топорища. Предвечный договор Антея был растоптан шляхетскими саблями и ртутным подлогом.
Дьяк Федька суетливо покачал головой, его костяные очки съехали на нос, а из пальцев с треском вывалилось писчее перо:
- Боже... Ртутный подлог... Коварный Корчинский... - заикаясь от ужаса, прошептал старик. - Рада вырезана, а теперь и Сейма больше нет! Княгиня Ярославна, Ратиборка... Это же Вселенский натиск Запада прямо у наших ворот стоит! Как же Радомир без Дружины? Восемьсот израненных в шхерах Остбалтии...
Ярославна резко шагнула вперёд, её дыхание перехватило, а ладонь ещё крепче сжала серебряные кольца оголовья:
- А что насчёт Ярополка и Святогора? - с затаённой полесской болью выдохнула княгиня, вглядываясь в измученное лицо вестника.
Гонец тяжело вздохнул, утирая кровавую пену с губ:
- То же самое, государыня... Они уходили вместе с Радомиром и Огнеславом, прикрывая отход полесских гридней. Шлях заперт, и сейчас они все вместе неизвестно где, тайно пробиваются северными просеками.
Старый волхв Берлогов в ритуальных волчьих шкурах яростно, с глухим металлическим стуком обрушил свой костяной посох на дубовые плахи детинца, и его рокочущий голос заставил вздрогнуть бояр:
- Я зрил сие знамение! Огненный Рарог не зря оскалил свой клюв, Тьма пришла с Запада, как кровь жертвенного зубра предупреждала! Заморский Крестоциркуль и ртутное золото менял Кафии пожрали разум Кенугарда! Но заветы Антея не в бумаге Курии, они в наших корнях дышат! Пусть Корчинский водрузил свой свинцовый купол над Славутичем - дубравы Залесья под заморским ветром не согнутся!
Ярославна медленно выпрямилась во весь свой статный, гордый полесский рост. Её лицо, иссечённое копотью недавней ночной сечи, окаменело, превратившись в суровый гранитный монолит. Она ласково, но твёрдо отстранила от себя всхлипывающего Изяслава, утирая его слёзы:
- Не плачь, Изяславка, Буреломы не гнутся! Сын мой Ратибор, Федька, воеводы Думы нашей! Нас обложили со всех сторон. Муж мой и брат Ярополк истекают кровью в приморских топях, дочка моя Олечка в кандалах у шляхетского палача. Но Чурила Корчинский совершил колоссальный просчёт. Он думает, что раз Радомир отступил, так в Китеж-Граде остались одни бабы да немощные старцы! Наступает лютая Стужа Чернобога, зима наглухо скоёт реки и волоки, его Огненные Вагенбурги увязнут в сугробах Залесья и не пройдут на восток! У нас есть время оперативной паузы. Ратибор, принимай Стол удела по праву крови Буреломов!
Семнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший шагнул на середину площади. В этот утренний час его юношеская нерешительность сгорела без остатка - в его жилах вскипело то самое упрямое Буреломово бешенство, которое веками держало эту землю. Он рывком выхватил из ножен тяжёлый меч своего деда - Духобора Второго:
- Тихо быть! - от его зычного, богатырского крика бояре и сотники мгновенно прикусили языки. - Созывайте Военное Вече! Немедленно! Всех мастеров Пушкарского приказа в гридницу! Раз заморский свинец Корчинского готов хлынуть на наши рубежи, мы встретим его своим громовым железом! Федька, пиши указ: круглосуточно, затворив ворота от чужих глаз, кузнецам Железной волости форсировать Пушкарский приказ! Отлить ещё тридцать огнеруниц и тридцать арбалетов! И немедленно оборудовать большую литейную палату для наших собственных, исполинских таёжных бомбард! Мы превратим каждую дубраву и засечную черту в неприступный Гуляй-город!
Ратибор устремил свой суровый, пронзительный взгляд на северо-запад, туда, где за Кенугардским шляхом собиралась армия узурпатора:
- Пусть Чурила Плёнков собирает хоругви Сейма и хвастает зеркальными латами вестготов! Но коли его Крылатые Гусары весной посмеют сунуться в наши тайболы - наш Пушкарский приказ и новые таёжные бомбарды выжгут эту шляхетскую спесь до самого тлена! Залесье принимает вызов Корчинских! Весна сто двенадцатого года станет для них кромешным адом! Мы сбережём Китеж-Град и вернём Ольгу сталью!
- Буреломы не гнутся!!! - отчаянно, сквозь катящиеся слёзы закричал маленький Изяслав, и сотни залесских глоток на площади мгновенно подхватили этот яростный клич, оглашая небо громоподобным гулом. Большой вечевой колокол запел над столицей, скликая двенадцать волостей на священную пороховую войну за выживание удела.
Семнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Хмурый, пропитанный штормовой прохладой полдень на далёком Севере.
Пока в Китеж-Граде ладожский гонец вскрывал перед Ярославной и Ратибором кровавый ртутный подлог Кенугарда, к склизким деревянным причалам Хольмгардского порта, вспенивая свинцовые волны, ходко подошла кавалькада каперских кораблей. Разодрав в клочья купеческие патенты Стагхолма сразу после известий о мазовецкой резне, капитан морских гёзов Кайрос ван Тель привёл свои шнеки и уцелевшие нефы в устье реки.
На дощатый настил порта, гремя коваными сапогами, сошёл сам Кайрос в промасленном кожаном колете. По правую руку от него, тяжело опираясь на дубовую клюку, ковылял седой обер-магистр баталии Хенрик Стаг, кутаясь в мокрый от тумана камзол, на котором запеклись копоть и кровь. Чуть позади него хмуро шагал угрюмый старший мичман Брок, чей суровый взгляд из-под полей шляпы неотрывно фиксировал обстановку. За ними монолитной стеной выстраивались три тысячи преданных прибрежных штыков Кроно-Леца и Мариехавна.
Навстречу каперам размашистым, лихим шагом из ворот детинца вышел золотокудрый Василий Буслаев, а рядом с ним, словно замшелый таёжный утёс, высился первый тысяцкий Полкан, опёршись на исполинское древко.
Василий Буслаев весело, хлёстко рассмеялся, окинув взглядом багряные вымпелы гёзов, и крепко, по-медвежьи пожал Кайросу руку:
- Здраве буде, капер ван Тель! Быстро же твои шнеки поймали северный ветер! Приветствую и вас, ветераны - Хенрик Стаг и мичман Брок! Рад видеть, что среди бюргеров ещё остались мужики, кои патенты менял на пороховой пыж пускают!
Кайрос ван Тель хмуро опустил поля фетровой шляпы, с которой стекали капли холодного осеннего дождя, и заговорил спокойным, но леденящим тоном:
- Не время для скоморошества, Васька. Весть о мазовецкой резне облетела Остбалтский рейл быстрее, чем наши канониры успели засыпать порох. Сейм Междуморья полностью уничтожен и стёрт с карты за два дня сечи! Король Ян Чернокрыл намертво пикой пробит и погиб на поле, Ягеллон в позорном плену! Коварный хорунжий Чурила Плёнков оказался прямым наследником павшего Великого Дома Корчинских! Этот хищник в леопардовой шкуре обвёл всех нас, как слепых младенцев!
Старший мичман Брок согласно кивнул, угрюмо сплюнув в воду:
- Ситуация на Континенте страшная! Великий Рад в Стагхолме, задыхаясь от панического страха перед войском Корчинского, официально объявил строгий, глухой нейтралитет! Именно три первых полиса - Стагхолм, Бевиль и Антвернберг - намертво заперли свои ворота, умыв руки! Трусливая купеческая верхушка предала Остбалтийский рейл ради спасения своих шёлковых кафтанов и кафийских векселей! Ратуша связана по рукам и ногам долгами перед Кафией. Но прибрежные гёзы Кроно-Леца и Мариехавна патенты слали к чёрту!
Могучий Полкан тяжело вздохнул, и его шрамированный лик посуровел в наступающем полумраке:
- Глухо, словно из-под земли, скажу... До Посольского приказа нашего тоже дошли эти страшные ведомости. Ртутный выродок Данило Дир полностью сдал Кенугард под шляхетские сабли! Старого Гостомысла Мудрого ртутью извели, разум Вождя выжгли, чтобы Предвечный договор Антея в Навь пустить! Теперь Чурила Корчинский зажал Кенугардский детинец в тиски, взял в плен девицу Буреломов и объединил под своей властью Лемберг и воеводу Добрыню Любечанина! У него в кулаке на Быстрицы более пяти тысяч регулярных стволов и Огненные Вагенбурги!
Обер-магистр Хенрик Стаг тяжело опёрся на гранёный кортик, прищурившись на Полкана:
- План наш прежний: до весны сто двенадцатого года мы копим силы в твоих доках, Васька, укрывая корабли от зимней стужи. Но как вы стоять собираетесь против Охранного корпуса и рыцарей Мариенбурга, если Юг сдан, а три главных полиса ушли в нейтралитет?
Василий Буслаев сузил свои лихие золотые глаза, а на его губах заиграла опасная, безумная улыбка северного удальца, готового переписать законы Континента. Пусть лощёный лех празднует триумф на руинах Вавеля, пускай Стагхолм, Бевиль и Антвернберг трусливо затыкают уши. Стужа Чернобога уже на пороге. Лютый холокост наглухо сковывает реки и волоки, в глубоких сугробах Залесья его тяжёлые Огненные Вагенбурги застрянут и не пройдут на восток. Они пересидят эту зиму в устье Хольмгарда, залатают ушкуи и наточим топоры. А к весне сто двенадцатого года соберут такую вольную республиканскую рать, перед которой спасуют и наёмники Дира, и орденский свинец.
Васька лихо вскинул голову, его золотые кудри взметнулись от свежего ветра, и он звучно объявил Кайросу ван Телю, Хенрику и Броку:
- Добре, каперы! Не кручинься за купцов Стагхолма, пускай менялы дрожат за свои векселя. Вольница дешёвой не бывает! Слушай же, ван Тель: завтра на наше народное Вече прибудут полномочные гонцы и послы от дикой бунтующей Вятки, а вместе с ними - верный князь Рорик Нордид со своей Ладожской ратью! Рорик Нордид чудом вырвался из Кенугардской резни. Он трезво оценил измену Чурилы, тайно шлёт ладьи под наше управление и готов ковать Северный союз!
Василий подошёл вплотную к Кайросу, понизив голос до зловещего шёпота, от которого у фенриха Юргена Штака мороз прошёл по коже:
- И это не всё, паны... Мои лесные оглядатаи принесли весть: завтра в Хольмгард явятся дикие гонцы из ледяной Гипербореи и сурового Биармаленда! Тамошние полярные волки и снежные гиганты жаждут доли в добыче и готовы рубиться против заморских богов. Мы соберём весь Север в одну неодолимую лавину! Вятичи, ладожане, гёзы твоего прибрежного братства, вепсы и гиперборейцы встанут плечом к плечу! Мы перережем Чуриле караванные пути, пустим ко дну его пороховые нефы, а весной устроим рыцарям Мариенбурга подлинный Вольный потоп!
Тысяцкий Полкан веско обрушил свой огромный топор на причальный брус, заставив вздрогнуть портовых рабочих, и громогласно расхохотался сквозь усы:
- Аза-а-а-а-ха-ха! Мудро мыслишь, Васька! Коли гёзы Кайроса весной Мариенбург на абордаж возьмут - нам со стороны моря дышать легче станет! Ведите каперов в детинец, пускай люди обсохнут с дороги и вкусят хмельного сусла. Завтра на нашем общем Севере начнётся подлинная великая сеча!
Кайрос ван Тель благосклонно кивнул, и на его худощавом лице отразилась жестокость грядущего реванша. Объединённые силы вольных республик Севера уходили под защиту деревянных стен Хольмгарда, готовить великий пороховой взрыве империи.
Утро восемнадцатого числа месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Далёкий Север Континента застыл под плотным саваном серого феноскандийского тумана, сквозь который лениво пробивался штормовой, режущий холод. Позади остался Кенугардский ртутный переворот и тотальный разгром Вавельского Сейма в Мазовии, но здесь, в просторной, пахнущей смолой и речным дёгтем гриднице Хольмгардского детинца, рождалась новая, неодолимая сила.
Великое Семистороннее Вече собрало под одной кровлей самый буйный, дикий и сокрушительный цвет северной вольницы. За длинными дубовыми столами, над которыми сурово высились резные лики предков, сидели хозяева республики - золотокудрый Василий Буслаев и его первый тысяцкий Полкан. Напротив них расположилась банда морских гёзов: Кайрос ван Тель в промасленном кожаном колете, обер-магистр Хенрик Стаг и старший мичман Брок. Рядом с ними шумно устраивались прибывшие на зов союзники.
Вперёд, тяжело опираясь на костыль, вышел Олаф Цепной - старый, покрытый шрамами ветеран Семидневной войны. Его закопчённое лицо, повидавшее Огненный Вагенбург у Каменного Волока, светилось яростным одобрением. Олаф обвёл взглядом присутствующих, со стуком опустил оловянную кружку на дубовую плаху и громогласно провозгласил, перекрывая гул голосов:
- Ведай, капитан ван Тель! Пусть трусливые патриции Стагхолма, Бевиля и Антвернберга со страху перед Чурилой заперли свои Ратуши и объявили позорный нейтралитет! Но остальные Вольные Полисы Междуморью не кланялись! Прибрежное братство Свейберга, Готландберга и Мариехавна полностью за нас! Их Рады сорвали купеческие штандарты Лиги! Как только наши весенние шнеки поднимут вымпелы - все уцелевшие каперы и бюргеры Остбалтии присягнут нашему пакту до последнего мужа!
Это был тот самый первый магистр инженерии Олаф Цепной, который шестнадцать лет назад руководил строительством и обороной грандиозного Огненного Вагенбурга у Каменного Волока. Тогда, в девяносто пятом году от Основания Великой Тартарии, именно его круговая крепость из трёх сотен окованных железом телег, ощетинившаяся пушками и мушкетами, намертво перекрыла шляхте Междуморья выход к северным торговым путям. И хотя в той Семидневной войне король Ян III Чернокрыл взял Олафа в плен после того, как казаки выжгли Вагенбург горючим дёгтем, а гусары пошли на таран сквозь дым, старый инженер выжил.
После Великой Вавельской Капитуляции, когда осадный парк и все три сотни уцелевших боевых телег перешли в собственность Сейма, Олаф Цепной отказался служить вероломным панам и ушёл на вольные хлеба к прибрежному братству морских гёзов. За шестнадцать зим ветеран досконально изучил изнанку купеческого Стагхолма и Ратуши, став одним из самых авторитетных пушкарей и инженеров Остбалтии. Именно поэтому его слово на Великом Семистороннем Вече в Хольмгарде прозвучало с такой силой. Олаф, лично знавший, как шляхта усовершенствовала его чертежи для застав на Кенугардском шляхе, трезво оценил угрозу новой шеститысячной армии Чурилы Корчинского.
Опираясь на свой колоссальный опыт, он открыто поддержал Кайроса ван Теля и Василия Буслаева, подтвердив, что вольные каперские города - Свейберг, Готландберг и суверенный Мариехавн - Междуморью не поклонятся и готовы восстановить утерянный Огненный щит Континента. Теперь, когда Олаф Цепной соединил свои купеческие инженерные знания с чёрными ружьями Гипербореи, топорами вятичей и пороховым припасом гёзов, весенний Вольный потоп на Гдань-на-Выше и штурм орденского Мариенбурга обрели подлинный технический гений. Весной сто двенадцатого года ОВТ шляхте Междуморья придётся столкнуться с пушками мастера, у которого они когда-то украли его лучшие Вагенбурги.
В этот момент тяжёлые двери детинца с грохотом распахнулись. В зал широким строем вступил Ладожский князь Рорик Нордид со своей Старшей дружиной - его витязи, пришедшие из Озерца Рижского, застыли у стен зловещим стальным заслоном. Следом за ним, потрясая боевыми топорами, вошёл лютый вождь Вятки со своей дикой ватагой сорвиголов - вятичи веками слыли бунтующими, не признавая ни Кенугардского Стола, ни шляхетских законов. С ними, звеня кольчугами, ввалились наёмные норманны с далёкого ледяного острова Айсланд и вольные феноскандийские викинги, чьи сердца горели жаждой мести за разорённый Тронхейм и долю в заморской добыче. Вслед за морскими волками в гридницу беззвучно, точно лесные тени, просочилась сотня охотников-вепсов в меховых куртках и саамы-следопыты, чьи тисовые луки и заговорённые ножи накоротке не знали промаха.
Но самый суеверный, леденящий ужас внушала финальная шеренга, от которой по всем пронёсся глухой, испуганный ропот бояр. Под кованый свод детинца, чеканя шаг, вошли сто воинов из мистической, ледяной Гипербореи. Облик гиперборейцев был монументален: огромные богатыри, закованные по уши в матовые чёрные доспехи, не отражавшие свет факелов, а их головы венчали зловещие рогатые шлемы. Они стояли прямо на широких походных лыжах, прижимая к грудям тяжёлые заморские ружья и длинные луки. Сырой холод Севера, казалось, клубился у их колен.
Василий Буслаев стремительно вскочил со своего места, его золотые глаза сверкнули диким, безумным пламенем, а кудри взметнулись золотой волной:
- Добре, братья! - лихо хохотнул Васька, и его зычный голос заставил вздрогнуть даже гиперборейцев в рогатых шлемах. - Зри, Кайрос, какова рать собралась под наше Вече! Вот он - наш подлинный, нерушимый Северный Союз! Насмерть лавочников напугали! Пусть Чурила Корчинского со своим ртутным псом Данилой празднуют триумф на Быстрицких рвах - против нашей полуночной лавины их Огненные Вагенбурги просто сухой хворост!
Рорик Нордид Ладожский тяжело шагнул к Раде, стягивая плотные дорожные рукавицы:
- Пазл завязался кровавый, Васька. Кенугард умылся ртутной изменой Дира, а княжна Ольга в плену у шляхетских заговорщиков. Прямо сейчас израненный Радомир Бурелом и Огнеслав с остатками Дружины пробиваются к нам северным обходом через Остбалтию. Наша цель - намертво запереть северные водные пути и Быстрицкий фарватер, пока зима сковывает реки льдом! Мы не дадим Чуриле задушить наши тылы!
Кайрос ван Тель победоносно вскинул подбородок, обводя взглядом рогатые шлемы гиперборейцев и ладожские щиты:
- Истинно так, князь Рорик! Раз Свейберг и гёзы Мариехавна с нами - у нас в кулаке сокрушительный каперский рейл! Олаф Цепной прав: старая система ландскнехтов сгнила. Мы устроим Корчинскому и мидгардским крестоносцам грандиозное потрясение! До весны сто двенадцатого года мы намертво запрёмся на островах Готландии и в устье Хольмгарда. Будем копить пушкарский припас, сушить порох и обучать бюргеров строю!
Первый тысяцкий Полкан со страшной силой обрушил свой циклопический топор на дубовую плаху, отчего кубки с хмельным суслом жалобно звякнули:
- Аза-а-а-а-ха-ха! - громоподобно зарычал таёжный исполин, и его шрамированный лик озарился волчьим оскалом. - Хорошо речёшь, гёз! Как только весеннее тепло вскроет межи, наши чёрные гиперборейские ружья, сабли вятичей и быстроходные ушкуи хольмгардцев одновременно двинутся лавиной! Мы устроим им обещанный Вольный потоп! Мы Мариенбург рыцарей на абордаж возьмём, Поморское воеводство шляхты в бараний рог скрутим и Гдань-на-Выше спалим до самого тлена! Север будет нашим, как Вече постановило!
Василий Буслаев лихо подмигнул Кайросу, выхватил саблю и вонзил её остриё в карту Остбалтии:
- Так тому и быть, славяне и гёзы! Дговоор на крови принят! Пусть узурпатор Чурила считает, что обвёл таёжных волков вокруг пальца. К весне сто двенадцатого года наш Великий Северный Союз согнёт всю купеческую Лигу и растопчет шляхетскую спесь Корчинских! Велите парням точить сабли и проверять фитили ружей! Мы перепишем историю Континента!
Гридница Хольмгарда взорвалась оглушительным, яростный рёвом Семистороннего союза. Норманны, саамы, вятичи и гиперборейцы дружно ударили мечами о щиты, оглашая хмурый полдень громоподобным гулом. Излом Тартарии вышел на уровень тотальной, беспощадной войны за выживание.