Пятнадцатое число месяца сенокоса 111 года от Основания Великой Тартарии. Спустя пару часов после сокрушительного разгрома армии Сейма над Быстрицкими лугами Мазовии окончательно воцарилась зловещая, грозовая тишина. Раскалённый, иссушающий летний полдень Континента, коий славяне исстари называли своим сухим груденем, медленно угасал, уступая место тяжёлому, сырому осеннему мареву. Ветер лениво гнал рваные клочья сырого тумана над редутами, где земля была намертво изрыта ядрами, обильно полита шляхетской кровью и завалена обломками гусарских орлиных каркасов. Едкий, жирный дым от догорающих костров и селитренный нагар въедались в сукно кафтанов и кованое железо победителей.
В самом центре разорённого поля боя, уцелевшего под сенью прибрежной дубравы, панцирные казаки гетмана Шуйского наспех соорудили полевой заслон из окованных железом телег трофейного Вагенбурга. Здесь, прямо под открытым свинцовым небом, коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский, гетман Шуйский и одноглазый пан Стефан Смиглы проводили жёсткий, леденящий душу допрос пленённого лидера мятежников.
Болеслав Ягеллон стоял на коленях в Мазовецкой грязи, намертво связанный по рукам и ногам тяжёлыми обозными цепями. Его дорогой парчовый кафтан был изодран в клочья, а лицо покрывали запёкшаяся сукровица и копоть. Несмотря на позорное пленение, магнат Юга упрямо и яростно стискивал зубы, с презрением глядя на узурпатора.
Чурила Корчинский неторопливо сделал шаг вперёд, плавно опустив холёную ладонь на белую кожу рукояти меча Лёд - фамильного заговорённого клинка покойного Гостомысла Мудрого, взятого трофеем в Кенугарде. Зеркальный нагрудник хорунжего, иссечённый свежими брызгами славянской крови, зловеще блеснул в блёклых лучах заката. На его красивом лице играла сытая, хищная шляхетская ухмылка.
- Ну что, пан Болеслав Ягеллон? - вкрадчиво, с леденящим превосходством процедил Чурила, сделав театральную паузу. - Спесь ослепила твою гордую голову? Вы три года резали коронные хоругви на Быстрицких рвах ради амбиций, выпотрошили Вавельскую казну, а теперь твоя рать гниёт в этой грязи! Сейм Междуморья стёрт с карты Континента за два дня сечи, и закон Сейма больше не действует! Назови мне хоть одну причину, почему я не должен велеть Смиглому содрать с тебя кожу прямо у этих телег?
Болеслав Ягеллон злобно оскалился, тяжело и прерывисто дыша через ноздри, и выплюнул кровь прямо под копыта орлиного коня Чурилы:
- Ты щегол и выродок Корчинских, Чурила! - хрипло, со страшным презрением выкрикнул пленённый магнат.
- Ты гнусный кукловод Сейма! Ты тайно разыграл это "нападение разбойников" на Кенугардском шляхе руками своего одноглазого мясника, чтобы втереться в доверие к Буреломам и вырезать славянскую Раду! Наша конница разбита, но Вавель тебе не удержать! Лоялисты Короны и шляхта Юга никогда не преклонят колена перед заморским свинцом и ртутным подлогом!
Пан Стефан Смиглы, утирая пот со шрама на щеке, глумливо и хрипло расхохотался, зыркнув своим единственным уцелевшим глазом:
- Ха-ха-ха! Грозно лаешь, Ягеллон, да только зубы твои об наши Вагенбурги мы уже пообломали! Твой король Ян III Чернокрыл намертво пикой пробит и погиб в ковыле, а ворота Лемберга нам Лев Рык сдал без единого выстрела! Отыгралась твоя карта!
Гетман Шуйский, сурово поправив стальную мисюрку, сделал шаг вперёд и развернул свежий берестяной свиток Коронного Ведомства:
- Ситуация для тебя окончательная, Болеслав, - спокойно, но жёстко произнёс грузный шляхтич. - Из четырёхсот ратников твоего Вавельского полка и копейщиков авангарда триста человек были безжалостно уничтожены в окружении, а восемьсот человек, бросая сабли, добровольно сдались в плен. Но пуще всего слушай про выверку клинков: прямо сейчас большая часть твоих пленных солдат Сейма официально переходит на сторону армии короля Чурилы! Шляхтичи устали от трёхлетней гражданской смуты, они голодны и не желают подыхать в оврагах за пустые Люблинские житницы. Они присягают нашему пакту!
Чурила Корчинский победоносно вскинул подбородок, удовлетворённый масштабом шляхетской измены. Он небрежно взмахнул латной перчаткой, давая знак казакам увести растерзанного Ягеллона в глубокие казематы обоза.
Оставив редуты под надзором жолнеров, Чурила Плёнков Корчинский решительным шагом направился вглубь лагеря и вошёл под прохладные шёлковые своды своего огромного гетманского шатра, где на дубовом столе была раскинута свежая карта славянских уделов.
Там его уже ждали союзники по Триумвирату, ковавшие Великий излом Тартарии. За столом сидели Великий князь Кенугардский Данило Дир, обмахивавшийся шёлковым платком, беглый ушкуйный вожак Арво Окаянный, чей потрёпанный жупан был намертво залит свежей славянской кровью, и мазовецкий воевода в зеркальных вестготских латах.
Чурила небрежно сбросил походный плащ, уселся во главе стола и хищно прищурил свои тёмные, лисьи глаза:
- Ну что, господа, - начал он вкрадчиво, проводя в уме строгую тактическую выверку уцелевшего кулака. - Наша математика сил сокрушительна. С учётом примкнувшего мазовецкого рушения, наёмников Остбалтии и перевербованных аркебузиров Дира у нас в строю осталось строго пять тысяч двести боеспособных клинков и мушкетов! Вавель раздавлен. Каков наш дальнейший тактический план, господа?
Мазовецкий воевода веско ударил ладонью по столу, указывая на южные регионы карты:
- Медлить нельзя ни дня, король Чурила! Пока выжившие триста конных беглецов Сейма не донесли весть о гибели Чернокрыла до центральных воеводств, мы обязаны нанести упреждающий удар. Наш марш должен немедленно лечь на юг и юго-восток! Мы идём на Галич и Люблин!
Арво Окаянный, алчно оскалив зубы, согласно закивал, поправляя окровавленный топор:
- Истинно так! Люблинское воеводство - это центральная житница Сейма, их зерновые амбары прокормят нашу пятитысячную лавину до самой зимы. А холмистый Галич прочно запрёт границы от славянского Червонного княжества, коли Мстислав Соловей решит поднять свои соляные варницы против Унии!
Данило Дир, самодовольно затеребив золотую цепь на шее, слащаво улыбнулся и кивнул:
- Прекрасно, друзья! Захватив Люблин и Галич, мы полностью свяжем Междуморье в один нерушимый узел под Дланью Архитектора. Сейм уничтожен, и у оставшихся панов не останется иного тактического выбора, кроме как принять нашу Унию!
Чурила Корчинский лучезарно и хищно кивнул, утверждая план похода на Галич и Люблин. Пять великих фракций Запада окончательно связали свои интересы, утягивая расколотый мир в бездну тотальной пороховой войны.
А в нескольких шагах от гетманского шатра, зажатая в тяжёлой дубовой карете под бдительным конвоем Крылатых Гусар, сидела юная княжна Ольга Бурелом.
Девушка обливалась горькими слёзами, судорожно прижимая хрупкие пальцы к лицу. Сквозь кованую решётку узкого оконца повозки она своими глазами видела всю эту жуткую, исходящую пороховым дымом картину: видела, как пленные шляхтичи Сейма, предавая своих павших вождей, покорно переходят на сторону узурпатора; видела, как алчно скалятся казаки Смиглого и как гремят Огненные Вагенбурги, готовые выжигать славянские межи.
В её девичьем разуме, ослеплённом когда-то былинными хрониками из свитков, всё благородство старых песен рассыпалось в прах, обнажив зловещее лицо тотального излома. Её сердце бешено колотилось от смеси первородного ужаса и омерзения к Чуриле - безжалостному убийце, коего она ещё вчера считала истинным рыцарем.
Карета с грохотом тронулась, шуршали орлиные перья конвоя, и сокрушительный кулак заговорщиков устремился на юг.
Семнадцатое число месяца сенокоса 111 года от Основания Великой Тартарии. Двое суток спустя после сокрушительной Мазовецкой резни осенняя сырость окончательно сковала каменные кручи белокаменного замка Вавеля - древнего сердца шляхетской вольности. Низкие свинцовые тучи лениво ползли над средним течением реки Быстрицы, изливая на готические шпили королевской цитадели холодный, затяжной дождь.
В просторной, занавешенной тяжёлыми бархатными шпалерами палате Коронной Канцелярии Сейма висела леденящая душу, звенящая тишина. Великий канцлер Коронной Канцелярии, граф Ян Выговский, бледный, с осунувшимся от бессонных ночей лицом, неподвижно стоял у массивного дубового стола. На его дорогом тёмно-бордовом кафтане тускло мерцали золотые цепи, а пальцы судорожно перебирали архивные свитки Сейма, когда тяжёлые кованые двери палаты со страшным грохотом распахнулись.
В зал, спотыкаясь и буквально падая на скользкие каменные плиты, влетел израненный, покрытый запёкшейся кровью и мазовецкой грязью жолнер. То был один из немногих выживших солдат разбитой фракции Ягеллонов. Одежда воина была изодрана в лохмотья, шлем потерян, а левая рука бессильно висела плетью. Он судорожно глотнул воздух, устремив полный первородного ужаса взгляд на онемевшего канцлера, и истошно, срывая голос на хрип, закричал прямо в лицо Выговскому:
- Предали нас, пан канцлер!.. Нет больше армии Сейма! Мазовецкая резня пожрала Конфедерацию!
Ян Выговский вздрогнул, его пальцы до хруста сжали гусиное перо, а багровая сургучная печать с двуглавым орлом Чернокрылов со стуком покатилась по столу. Канцлер стремительно шагнул к упавшему, мёртвой хваткой ухватив его за воротник жупана:
- Говори, пёс! Живо! Что гетман Шуйский? Что Болеслав Ягеллон?!
- Разбиты в пух и прах, пан Выговский! - запричитал солдат, роняя голову на плиты. - Хорунжий Чурила Корчинский применил страшную тактику "тактического полумесяца": умышленно ослабил центр из дикой чуди, заманил наше "чело" вглубь, а затем с флангов лембергские полки Льва Рыка и мазовецкие жолнеры зажали нас в тиски! Гетман Смиглы и Шуйский замкнули кольцо с тыла... Король Ян III Чернокрыл намертво пикой в грудь пробит и погиб на поле! Болеслав Ягеллон в позорном плену, а большая часть уцелевших солдат Сейма прямо в грязи добровольно присягнула Корчинскому! Его пятитысячная лавина Огненных Вагенбургов уже двинулась на Люблин и Галич!
Великий канцлер Ян Выговский медленно отпустил воротник солдата и бессильно опустился в резное кресло. Его лицо сделалось белым, как погребальный саван. В его разуме, привыкшем к строгим числовым выверкам и законам Курии, масштаб катастрофы обрёл пугающую ясность. Конфедерация Междуморья как суверенная шляхетская республика пала за два дня сечи. Прежняя наёмная система ландскнехтов была стёрта в порошок алхимическим порохом Запада и ртутным подлогом Кенугарда.
В Канцелярию спешно вошли несколько испуганных коронных судей и уцелевших магнатов столицы, чьи Люблинские житницы теперь оказались беззащитны перед наступающим врагом. Залегший под Сеймовые своды страх парализовал Ратушу. Выговский обвёл присутствующих мёртвым взглядом и глухо, леденящим шёпотом прошептал:
- Пять тысяч регулярных стволов Корчинского стоят на наших рубежах, а за его спиной - вся Мидгардская империя Отона Третьего и Орден Великого Ока... Вавель не имеет сил для сопротивления. Коли мы обнажим сабли - его пушки сожгут наши белокаменные палаты до самого тлена. Пишите указ: Вавель официально принимает условия и намертво подчиняется наступающей армии Чурилы Корчинского! Сдаём замок, дабы сберечь коронную казну и жизни оставшихся хлопов. Вопрос решён.
Магнатам Вавеля оставалось лишь безмолвно склонить головы, принимая позорную капитуляцию перед новым шляхетским королём.
В это же самое время, далеко на севере Конфедерации, унылый осенний дождь заливал песчаные перешейки и лесистые просеки Поморского воеводства. Сквозь плотный прибрежный туман Феноскандийского залива, тяжело всхрапывая и шатаясь от предельной усталости, продвигался поредевший конный отряд.
То были те самые триста выживших Крылатых Гусар Сейма, коим чудом удалось вырваться из Мазовецкого окружения Корчинского. Орлиные перья за их спинами были изломаны и изваляны в грязной дорожной пыли, зеркальные доспехи потускнели, а раненые всадники едва держались в сёдлах. Копыта их изнурённых жеребцов споро выбивали дробь по настилу пограничного форпоста в устье реки Быстрицы.
Навстречу беглецам из ворот каменной поморской заставы, звеня кольчужным хауберком, вышел местный воевода - верный лоялист Короны, пан сотник Станислав. Его суровое, обветренное остбалтскими ветрами лицо оставалось хмурым, а пронзительный взгляд из-под шлема зафиксировал разорённый вид кавалерии.
Конный поручик беглецов, шатаясь, осадил коня перед Станиславом и горько, со скрежетом сабельным выплюнул:
- Пан сотник... Король Ян III погиб на Быстрице! Сейм уничтожен Корчинским! Вавель сдаётся! Этот выскочка Корчинский объявил себя наследником павшего престола!
Лицо поморского сотника Станислава окаменело, превратившись в холодный гранитный монолит, а ладонь до белизны суставов сжала рукоять шляхетской сабли. Он обвёл взглядом израненных гусар, затем посмотрел на рейд, где у причалов Гданя-на-Выше лениво покачивались сорок тяжёлых трёхмачтовых боевых галеасов Коронной армады, и зычно, на весь форпост, рявкнул:
- Вавель пущай сдаётся, коли трусливые казначеи Выговского кафийского золота испугались! Но наше Поморское воеводство и остальные три северных региона, подконтрольные Чернокрылам, не сдадутся без боя!
Сотник Станислав яростно взмахнул рукой в сторону Гнезна, Полоцка и Подлясья:
- Этот Чурила Корчинский мнит себя королём, да только наши северные воеводства его лавине межу не откроют! В Гнезне стоят наши латные плавильни, в Полоцке каменный бастион заперт намертво после осенней осады, а Коронная armada галеасов в Гдане пушками своими Междоусобицу встретит лицом к лицу! Мы намертво сплотим наши одиннадцать тысяч клинков, поднимем пешие хоругви лоялистов, но шляхетскую спесь этого узурпатора Корчинского изломаем! Наш Север будет стоять насмерть, как каноны Сейма велят!
Поморские ратники и уцелевшие гусары дружно, с яростным кличем вскинули вверх обнажённые сабли, оглашая свинцовое небо громоподобным гулом. Северный пояс Междуморья принимал вызов Корчинских, готовясь к тотальной пороховой усобице.
Двадцать первое число месяца сенокоса 111 года от Основания Великой Тартарии. Осенняя хмурая сырость тяжёлым саваном наползала на глухое пограничье Столичной волости Кенугарда и суровых каменистых земель Остбалтии. Остатки разбитого славянского караула - ровно семьсот девяносто израненных витязей Залесья и Полесья, ведомые князем Радомиром Буреломом, пробирались лесистыми оврагами, стремясь выйти к полуночным шхерам. Кони, изнурённые многодневным маршем под секущим дождем, едва переставляли копыта по раскисшему мху, а в воздухе висела звенящая, предвещающая беду тишина.
Внезапный глухой лесной овраг, зажатый между крутыми склонами и переплетёнными корнями столетних дубов, превратился в кромешный, исходящий кровью капкан. Из непроглядной чащи, оглашая окрестности диким, гортанным воем, лавиной хлынула вооружённая орда. Это была дикая чудь и косматые эсты Остбалтии - те самые северные племена, которые за шляхетские каролюсы Сейма Корчинских вероломно предали Предвечный договор Антея и перешли на сторону Запада.
Начался страшный, беспощадный бой накоротке, унёсший жизни сотен славян в первые же минуты резни. Дикари действовали с леденящей душу, варварской жестокостью: они живой волной падали сверху со склонов, закидывая славян калёными дротиками, рогатинами и тяжёлыми сучковатыми дубинами. На передовой завязалась кромешная рукопашная сеча в удушливой тесноте. Витязи Старшей Дружины Буреломов слаженно сомкнули щиты внахлёст, выставляя длинные копья, но численное превосходство орды было подавляющим. Дикари Остбалтии, ослеплённые алчностью, не щадили никого: они стаскивали раненых славян из сёдел, заживо кромсали засапожными ножами и топорами сносили головы коням.
Князь Радомир Бурелом бился в самом центре этого кровавого месива, его фамильный меч из воронёной стали со свистом рассекал кольчуги врагов, но удержать рубеж было невозможно. Полесский великан Святогор, превозмогая жгучую боль от старого пулевого ранения, с чудовищной силой обрушил свою циклопическую секиру на косматую толпу, раскалывая черепа дикарей десятками. Ярополк Клык, яростно огрызаясь хлёсткими выпадами меча, прикрывал тыл.
Самый страшный удар приняла на себя Гвардия Рындинского Круга. Оставшиеся белоснежные кафтаны гвардейцев были намертво залиты кровью - рынды до последнего вздоха закрывали своими телами раненого воеводу Огнеслава, коий из-за пробитого аркебузным свинцом плеча не мог держать шипастую булаву. Остбалты лезли напролом, буквально заваливая славянские щиты трупами, и в этой безжалостной резне всё поредевшее славянское "чело" было полностью и тотально истреблено в овраге. Сквозь сплошную стену вражеских копий, залитые чужой и собственной кровью, чудом сумели прорваться лишь четверо вожаков. Радомир Бурелом, Святогор, Ярополк Клык и израненный Огнеслав, яростно пришпорив изнурённых коней, пробили последнее кольцо окружения и бешеным галопом ушли в туман. Позади них остался дымящийся овраг, усеянный телами семисот воинов.
Спустя несколько часов, едва живые от предельной усталости, израненные и сокрушённые потерей армии, четверо витязей наконец пересекли пограничные межи и добрались до суровых земель Остбалтии. Кони их бессильно рухнули на прибрежные камни у холодных вод Феноскандийского залива, тяжело ловя воздух покрытыми пеной ртами.
Ярополк Клык, тяжело опираясь на окровавленный эфес меча и утирая копоть с бледного лица, горько посмотрел на Радомира:
- Не успеем мы до наших земель, брат Радомир... Не дойдём! Слышишь, как ветер воет? Уже совсем скоро ударит лютый Карачун, наступит предвечная зима Чернобога! Лютый холодомор наглухо сковывает реки и таёжные волоки, в глубоких сугробах Залесья мы замёрзнем насмерть без дружины и тёплого крова. Нам не пробиться к Китеж-Граде сквозь эти метели. Зазимуем здесь, в Кроно-Леце!
Радомир Бурелом медленно опустился на гранитный валун, его мужественное лицо превратилось в суровый, мёртвый монолит, а серые глаза отразили леденящую стужу. Князь тяжело выдохнул, крепче сжав ладонью фамильную гарду:
- Твоя правда веска, Ярополк. Стужа Чернобога ошибок на межах не прощает. Кроно-Лец - вольный каменный полис каперов, шляхта Чурилы Корчинского и Огненные Вагенбургов Шуйского боятся соваться в эти прибрежные шхеры, там их Крылатые Гусары быстро перья растеряв. Мы пересидим эту лютую зиму за каменными стенами Кроно-Леца, подле верфей, подле ладей Лиги.
Воевода Огнеслав, хрипло и утробно рыча от невыносимой боли под окровавленными бинтами, упрямо поднял седую голову:
- Истинно так, княже... Буреломы не гнутся! Перезимуем в Кроно-Леце, залижем раны, а за это время наши дозоры тайно свяжутся с Ратибором и Пушкарским приказом Федьки! Пущай Ратиборка форсирует литьё, пускай сушит чёрный порох и готовит наши новые таёжные бомбарды к весеннему теплу. А как лёд на Славутиче тронется, как весна вскроет просеки - мы вместе с ушкуями Васьки Буслаева и морскими гёзами Кайроса ван Теля обрушим на Кенугард такую бурю, от коей треснут готические шпили самого Цезариона! За Ольгу кровью ответят!
Святогор Полесский веско опустил израненную руку на древко секиры, скрепляя этот новый, отчаянный зимний заговор славянских вождей:
- Будь по-твоему, братья. Пора направлять коней к портовым посадам Кроно-Леца. Большая война за Тартарию замирает до весеннего солнца.
И четверо славянских воителей, шатаясь от ран, медленно двинулись в сторону туманных каменных доков Кроно-Леца, растворяясь в серой пелене Остбалтского побережья, покуда Стужа Чернобога окончательно не заковала Континент.
В то самое время, когда израненные славянские вожди уходили в сторону приморских посадов, всего в нескольких верстах от каменных стен Кроно-Леца разворачивалась другая, не менее яростная и кровавая драма. На каменистом Остбалтийском побережье, затянутом густым морским туманом, Передовой полк Залесья попал в капкан. Лёгкие конные следопыты, едва успев зализать раны после недавнего тяжёлого, кровавого столкновения с кнехтами у застав Мариенбурга, где они потеряли витязей и коней от орденской картечи, были вновь вероломно атакованы конным отрядом рыцарей, прискакавшим из зловещей сланцевой цитадели.
Бой шёл страшный, хаотичный и беспощадный. Конные латники Ордена Великого Ока, закованные в тяжёлую воронёную сталь, плотными шеренгами обрушились на славянских всадников. Копыта их тяжеловесных жеребцов взрывали мокрую прибрежную гальку, а багряные суконные плащи сержантов зловеще мелькали в пороховом дыму. Отрезанные от путей отступления следопыты Залесья отчаянно отбивались саблями и топорами, но монолитные орденские доспехи с трудом поддавались лесной стали.
В самый разгар этой яростной сечи орденский сержант, яростно ухая из-за глухого шлема-салада, на всём скаку занёс тяжёлый полуторный меч, целясь накоротке прямо в голову молодого сотника. Сталь со свистом рассекла влажный воздух. Микула Меньшой, ведомый Буреломовым бешенством, проявил чудеса лесной ловкости: он в последний миг успел вскинуть свой боевой топор, с металлическим скрежетом отбил сокрушительную атаку сержанта и ответным хлёстким ударом обуха выбил врага из седла.
Однако рыцари продолжали наседать, сжимая славян в плотное кольцо. Но когда казалось, что Передовой полк обречён на полное истребление, ситуация перевернулась в одно мгновение. Ппрямо из-за высоких, покрытых скользким мхом прибрежных скал внезапно показались новые воители, вооружённые длинными воронёными аркебузами. Они слаженно вскинули стволы и дали оглушительный, шквальный залп. Свинцовый шторм прошил орденские полулаты, и более десятка рыцарей и сержантов с грохотом повалились навзничь на окровавленные камни.
Следом за дымом из-за утёсов с диким, хлёстким рёвом выскочили воители, одетые в вызывающе яркие, пёстрые кафтаны-камзолы с разрезами. На их головах колыхались пышные страусиные перья, а в руках они намертво сжимали длинные пятиметровые пики и тяжёлые бердыши. Налетев стремительной лавиной, эти неожиданные спасители принялись безжалостно гнать и кромсать орденских латников, застигнутых врасплох. Потеряв строй и неся неоправданные потери от пик, остатки рыцарей Мариенбурга испуганно повернули коней и поспешно отступили назад в туман.
Сеча стихла так же внезапно, как и началась. Пороховой дым лениво уносило ветром в залив. Неожиданные спасители в ярких перьях, споро закинув аркебузы за плечи, медленным шагом подошли к тяжело дышащему Микуле Меньшому и уцелевшим славянским воинам. Они примирительно опустили оружие, и один из каперов звучно, с открытой приморской прямотой произнёс:
- Не бойтесь... Мы морские гёзы из Кроно-Леца!
Реакция сотника Микулы Меньшого была потрясённой и одновременно настороженной. Он бережно опустил окровавленный топор, тяжело переводя дыхание, и округлил свои ясные глаза, утирая копоть со лба. В его памяти мгновенно вспыхнули недавние слова самого Костяного Царя Кар-Карока, коий на заставе предупреждал об остбалтийских каперах и их суверенной охоте в шхере. Сотник шагнул навстречу каперам, крепко прижал кулак к груди в знак признания воинской доблести и звонко ответил:
- Гой еси, вольные каперы! Хвала богам и пращурам нашим, что ваши огнеруницы заговорили вовремя! Я сотник Передового полка Залесья, Микула Меньшой. Мы пришли из далёкого Китеж-Града по приказу княгини Ярославны, дабы выследить беглого изменника Арво Окаянного, коий за шляхетское золото стравил нас на северных рубежах! Но орденские псы Мариенбурга перекрыли нам шлях к заставам! Карта Остбалтии горит под ногами, и коли вы тоже презираете законы Сейма и Крестоциркуль рыцарей - нам по пути!
И поредевший отряд славянских следопытов вместе с пёстрыми хоругвями морских гёзов споро тронулся в путь, растворяясь в серой пелене побережья и уходя под защиту каменных стен Кроно-Леца.
Предводителем этих неожиданно пришедших на выручку гёзов оказался Эльрих - бывалый, крепко сбитый капер с обветренным лицом и цепким взглядом портового волка. Накинув на пёстрый камзол кожаный колет, он неторопливо подошёл к славянским воинам, споро перезаряжая свою тяжёлую заморскую аркебузу. Эльрих внимательно оглядел поредевший Передовой полк, сплюнул на мокрую прибрежную гальку и с неподдельным интересом разговорился с Микулой, кивнув в сторону туманной просеки, куда только что бежали латники:
- А что эти рыцари за вами так пустились, славяне? Орденские псы из Мариенбурга просто так свои хоругви в поход не высылают. Что за тактический узел вы здесь связали на наших межах?
Сотник Микула Меньшой бережно опустил окровавленный топор, тяжело переводя дыхание и утирая закопчённое лицо рукавом кафтана. Он хмуро взглянул на предводителя каперов и глухо, со стальной прямотой ответил:
- Мы, ища изменника Арво Окаянного по приказу нашей княгини, наткнулись на их укреплённую заставу недалеко к западу отсюда, прямо у Огненного излома. Силой пробиться хотели, да только их пушкарский заслон запер дорогу и встретил нас картечью в упор. И в той яростной сече у ворот мои следопыты убили двух кнехтов и тяжело ранили стрелой одного Старшего офицера-рыцаря.
Эльрих от такой вести присвистнул, поправив намокшие поля своей широкой шляпы, и качнул головой, в его глазах мелькнуло суровое приморское почтение:
- О ну да! Ну и дела! Ведай, сотник, у этих фанатиков законы суровые, прописанные Кодексами Курии Цезариона. У них за убийство даже младшего пажа из вестготских родов - это уже верная смерть и анафема для всей округи, а тут целых два кнехта и целый Старший офицер в багряном плаща! Да, дела... Намертво вы под Мариенбургский молот попали. Но касательно твоего беглого изменника Арво хочу открыть тебе коронную ведомость: Арво Окаянный, насколько нам известно по слухам от заезжих купцов, сейчас идёт в составе армии Чурилы Корчинского прямо на Вавель!
Микула Меньшой резко подобрался, его ладонь инстинктивно впилась в рукоять топора, а в серых глазах зажглось Буреломово бешенство. Эльрих же мрачно продолжил, очерчивая рукой невидимые границы уходящего на запад шляха:
- Ведь была же жестокая Мазовецкая резня, Сейм Конфедерации полностью уничтожен на Быстрицких лугах! Армия Сейма наголову разбита, король Ян третий Чернокрыл погиб на поле, а Вавель трусливо сдался узурпатору Корчинскому. И да, с ними в плену, в тяжёлой дубовой карете под бдительным конвоем Крылатых Гусар, едет молодая лесная княжна. Чурила держит её как живой заслон.
Сотник Микула Меньшой от такого известия мертвенно побледнел, его сердце бешено заколотилось, и он истошно, перекрывая шум прибоя, крикнул на всё побережье:
- Дак это же светлая Ольга!.. Княжна Ольга в плену у этого шляхетского зверя! Кенугард в крови, и заговор Чурилы Плёнкова докатился до самого Вавеля!
Эльрих сочувственно коснулся латной перчаткой плеча молодого славянского вожака, хмуро всматриваясь в наползающий с моря туман:
- А вот про князя Залесского Радомира, полесского Ярополка и ваших воевод пока ничего не известно, на посадах Кроно-Леца тишина. Половина рынд Рындинского Круга пала на медных мостовых детинца, но говорят люди, скрылись они как раз в сторону Остбалтии! Изрубленное славянское "чело" сумело выбить дорогу из Кенугардской петли и тайно уходит северными просеками Кар-Карока, пробивая пути к нашим шхерам. Прячьте раненых в ладьи, славяне. Пора уходить под защиту каменных стен Кроно-Леца, покуда Стужа Чернобога намертво не заперла фарватер. Там, у костров прибрежного братства, и будем встречать грядущую бурю всей Тартарии!
И Передовой полк Залесья вместе со своим новым союзником Эльрихом споро двинулся по каменистой колее, растворяясь в серой пелене Остбалтского побережья и унося страшные тактические вести в глубину портовых посадов.
Спустя двое суток после яростной сечи у каменистых скал Кроно-Леца, где каперы Эльриха наголову разбили орденский конвой, потрепанный отряд рыцарей Мариенбурга наконец прискакал обратно на свою пограничную заставу. Тот самый укрепленный форпост у Огненного излома, чьи дубовые ворота всего несколько дней назад штурмовали следопыты Микулы Меньшого, встретил всадников зловещим безмолвием. Медные стволы крепостных кулеврин по-прежнему целились в сторону чащи, но над частоколом висел тяжелый селитренный нагар, а у кострища все еще чернели следы недавней славянской бани.
Навстречу вернувшимся конникам, гремя зеркально отполированной воронёной сталью, тяжелым шагом вышел командующий заставой - Старший офицер Ордена Великого Ока. Его длинный багряный шёлковый плащ до самых шпор волочился по камням, а на шлеме-армэ грозно скалилась серебряная чеканка Вселенского Ока. К нему, едва удерживая поводья взмыленного жеребца, торопливо подскочил бледный сквайр-оруженосец в простом кожаном колете. Откинув железное забрало шапки-кабассета, младший воин задыхающимся от лихорадочного бега голосом доложил командиру:
- Пан комтур!.. Нас атаковали каперы Остбалтии! Нас вероломно расстреляли из аркебуз у прибрежных шхер! Это прямой, дерзкий акт войны против Курии Цезариона!
Старший офицер заставы от такой вести мертвенно побледнел, его пальцы в латной перчатке со скрежетом сжали рукоять двуручного фламберга, а Вселенское Око на груди зловеще сверкнуло под блёклым осенним солнцем. Он обвёл леденящим взглядом израненных сержантов в коротких суконных плащах, вспомнил тела двух кнехтов, убитых Микулой у ворот, и раненого офицера, коего лекари сейчас спасали в боевом тереме. Лицо комтура превратилось в холодный гранитный монолит, и его гортанный голос зловеще разнёсся над частоколом:
- Нарушить каноны Огненного излома и поднять оружие на братьев Ордена - это безумие! Настоящая буря поднялась на полуночных рубежах. Я немедленно свяжусь с нашим Верховным командованием в Мариенбурге! Гранд-Маршал артиллерии и комтур цитадели обязаны ведать об этой славянской и каперской скверне. Мариенбург незамедлительно пошлет срочную депешу в далёкий Цезарион, прямо к духовной Курии и коронному примасу, дабы параболаны Альпении знали, какая гниль закрутилась у Быстрицкого фарватера!
Орденский рыцарь тяжело перевёл дыхание, устремив хмурый, проницательный взор туда, где за лесостепью Кенугардского шляха клубился дым Мазовецких пожарищ:
- Также мы будем неотлучно ждать тактического решения Чурилы Корчинского-рыцаря! Наш Остбалтский экспедиционный кулак насчитывает всего пять тысяч клинков, и без его регулярной армии Унии, без мазовецких пушек и лембергского бронекулака мы не сможем победить славян и восставшую Остбалтию! Коли Сейм Междуморья уничтожен его саблей - Чурила стал единственным щитом Вселенской веры Архитектора на Востоке. Пущай Корчинский ведет свои четыре тысячи мазовецких штыков на штурм Кроно-Леца, покуда их таёжные ушкуи Буслаева не заперли нам море! Война за Кенугардский Стол антов переходит в генеральную пороховую фазу!
И Старший офицер круто развернулся, шурша багряным бархатом плаща, и скорым шагом направился вглубь детинца писать берестяные грамоты, утягивая расколотый Континент в пучину тотальной и беспощадной войны.
Двадцать третье число месяца сенокоса 111 года от Основания Великой Тартарии.
В это самое время, когда орденские заставы Огненного излома на Севере спешно слали депеши в Мариенбург, на Западе Континента наступил исторический час триумфа заговорщиков. Регулярная армия коалиции коронного хорунжего Чурилы Плёнкова Корчинского под оглушительный рокот барабанов победным латным строем торжественно входила в древний каменный Вавель - капитулировавшую столицу шляхетской республики. Осеннее сырое марево плотно клубилось над Быстрицкими кручами, но багряные штандарты с двуглавым орлом узупатора гордо реяли над замковыми башнями, разгоняя серый туман ветров.
В ходе этого молниеносного марша победоносная армия Чурилы Корчинского знатно пополнилась свежими, калёными силами, превращаясь в неодолимую лавину. Наперерез коронному строю, присягая новому шляхетскому владыке, слаженно вливались полки из центральных и южных регионов: шляхетские пикинёры из Галича и Люблина в воронёных нагрудниках, хоругви мушкетёров и дополнительные сотни Крылатых Гусар. Но пуще прежнего мощь коалиции укрепили бывшие ягеллонские полки - изголодавшиеся в трёхлетней смуте жолнеры и панцирные казаки, кои прямо на Быстрицких лугах бросили сабли Болеслава и добровольно перешли на сторону победителя. Тактическая выверка уцелевшего кулака Корчинского теперь превосходила любые оборонные заслоны Сейма.
У колоссальных белокаменных ворот Вавельского детинца, посреди ликующей толпы панов и мазовецких всадников, Чурилу Корчинского официально встретил сам великий канцлер Коронной Канцелярии, граф Ян Выговский. Престарелый управитель свитков, сменив прежнюю спесь на покорный шляхетский поклон, бережно вынес навстречу узурпатору золотое коронное уложение и Ратушные ключи.
Чурила Корчинский вальяжно придержал своего вороного как смоль коня прямо посреди площади. Леопардовая шкура небрежно свисала с его зеркального доспеха, а на его холёном, красивом лице играла сытая, хищная ухмылка реставратора павшего Дома. Он плавно опустил ладонь на белую кожу рукояти меча Лёд, принимая суверенную власть над Западом.
Ян Выговский низко склонил седую голову перед помостом седла и звонко, на весь Вавель, провозгласил волю капитулировавшего Сейма:
- Виват истинному королю! Виват Чуриле Корчинскому, подлинному владыке Вавеля, Кенугарда и всея Гардарики! Законы Сейма отныне святы под твоей Дланью!
Тысячи шляхетских глоток на площади мгновенно подхватили этот победный клич, оглашая свинцовое небо громоподобным гулом и ударяя саблями о зеркальные щиты. Данило Дир, обвешанный золотом, довольно затеребил цепь на шёлковом кафтане, а пан Стефан Смиглы глумливо ухмыльнулся, глядя на покорного канцлера.
Запертая в дубовой карете под конвоем гусар княжна Ольга Бурелом в слезах отвернулась от оконца, судорожно сжимая хрупкие пальцы: Вавель пал без боя, Чурила подчинил себе сердце Междуморья, и теперь вся Гардарики замерла перед его хищным оскалом.
Двадцать шестое число месяца сенокоса 111 года от Основания Великой Тартарии.
Спустя три дня после триумфального вступления заговорщиков в капитулировавший Вавель, шляхетская петля Новой Унии с чудовищной силой захлестнула бронированный западный форпост Чернокрылов.
Разрезанная надвое Конфедерация Междуморья встретила рассвет Скорой Осенью под свинцовым, наливающимся грозой небом Гнезненского воеводства. Коронная лавина Чурилы Корчинского, не теряя времени на Люблинских межах, бросила свой упреждающий пушкарский кулак на штурм латных плавилен и кузниц Гнезна.
Битва, разыгравшаяся у Гнезненских рвов, по своему была хаотичной и жесткой. Против монолитного гарнизона лоялистов под командованием верного коронного полковника Вышинского заговорщики выставили двухтысячное регулярное "чело". Под началом сурового гетмана Шуйского в бой единым кавалерийским накатом пошли мазовецкие пикинёры в воронёных нагрудниках, наёмные жолнеры и дикая тысяча остбалтийских эстов и чуди беглого воеводы Арво Окаянного.
Полковник Вышинский, выстроив свои пешие хоругви лоялистов Короны плотным оборонительным каре, рассчитывал удержать перешеек за счёт ростовых павез и пятиметровых пик. Но гетман Шуйский перехитрил лоялистов, применив излюбленный степной манёвр ложного отступления и окружения, подсмотренный у кочевников Дикого Поля. Мазовецкие пикинёры Шуйского пошли на штурм редутов, но встретив плотный огонь, симулировали панику и начали стремительно отходить вглубь топких низин, завлекая спесивых гнезненцев за собой в раскисшую от осенних дождей грязь.
То был капкан. Едва неповоротливое пехотное каре Вышинского растянулось и увязло в болотистых топях, слаженно закрывая пути к отступлению, с тыла и флангов лавиной ударил Остбалтский засадный полк Арво Окаянного. Дикие эсты и косматая чудь, обливаясь яростью и не ведая пощады к канонам Сейма, с гортанными воплями обрушились на оголённый арьергард Чернокрылов. Остбалты сучковатыми дубинами и тяжёлыми топорами крошили стальные шлемы, а засапожными ножами в упор резали застигнутых врасплох мушкетёров.
Сеча перешла в стадию тотальной, исходящей кровью резни накоротке. Зажатые в мёртвые тиски лоялисты Вышинского потеряли всякую возможность маневрировать. Мазовецкие мушкетёры Унии, заняв позиции на земляных валах, принялись методично, непрерывными залпами расстреливать пробитое "чело" Чернокрылов, превращая Гнезненские луга в беспрецедентное побоище. Полковник Вышинский до последнего вздоха пытался сомкнуть щиты, но был намертво пронзен мазовецкой пикой и пал в грязь.
Оборонительный заслон Гнезна рухнул окончательно: часть ратников была полностью истреблена на рвах, а уцелевшие хоругви, бросая оружие, пачками сдавались в плен на милость Корчинского. Бронированный оплот Запада был взят штурмом, плавильни Междуморья перешли под контроль заговорщиков, а потрёпанная коалиция Чурилы праздновала новый триумф, приближая Континент к неминуемому пороховому излому.
Двадцать девятое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Оставался всего один день до наступления лютой зимы Карачуна - предвечной поры Стужи Чернобога, коя намертво заковала бы Континент в ледяные оковы. Скорая Осень изрыгала на Остбалтийское побережье последние хмурые шторма, обрушивая на гранитные скалы пронизывающий до костей, секущий ледяной дождь.
В сгущающихся сумерках, пробираясь сквозь прибрежные топи и склизкие валуны, к первым уединённым домикам пригородных фермеров Кроно-Леца с трудом пробивались четверо славянских вождей. Зрелище то было изнурительным и полным глубокого, мучительного отчаяния. Израненные, измождённые многодневным бегством после засады дикой чуди, славяне едва переставляли ноги по промёрзшей колее.
Два их выносливых суходольских коня не выдержали затяжного марша и замертво сдохли прямо на тракте, отчего витязям приходилось брести вчетвером на двух оставшихся жеребцах. Великан Святогор, придерживая сочащееся кровью предплечье, вёл под уздцы взмыленного коня, на седле которого бессильно полулежал хрипящий от лихорадки воевода Огнеслав. Князь Радомир Бурелом и его полесский шурин Ярополк Клык, опираясь на зазубренные фамильные клинки, шли подле них, шатаясь от предельной усталости. Их разорванные кафтаны и потемневшие от крови доспехи покрывала серая дорожная копоть.
Вдруг сквозь пелену наползающего с моря тумана впереди монументально выросли колоссальные каменные стены и неприступные зубцы каперского полиса. Прямо у надвратных застав славянское "чело" зафиксировало коронный железный заслон из двух солдат-пикинёров. Стражники были одеты по строгому воинскому уставу Запада: в тяжёлые воронёные нагрудники и металлические шлемы-морионы Ютландской выделки, а в руках держали наперевес длинные пятиметровые ясеневые пики.
По всем чертам лица то были природные остбалты, коих Полисы веками вербовала в свои Баталии. Но едва израненный конвой приблизился к створам ворот, дозорные не вскинули аркебузы и не бросили гортанный вызов. Напротив, они опустили наконечники пик и неожиданно спросили на чистом, понятном славянском наречии:
- Так вы кто, ратники лесные? Откуда бредёте в таком разорении, покуда Стужа межи не заперла?
Князь Радомир Бурелом тяжело поднял голову, и его серые глаза, превратившиеся в холодные гранитные щели, пронзительно уставились на стражей:
- Я князь Залесский Радомир Бурелом. Подле меня - правитель Полесья Ярополк и верные воеводы наши. Мы пробились из Кенугардской петли сквозь засады изменников и ищем укрытия для уцелевших клинков перед Изломом.
Солдаты у ворот понимающе и сурово переглянулись. Один из них, резко вскинув пику к плечу в знак воинского салюта, споро шагнул в сторону и зычно выкрикнул, открывая массивные медные створы:
- Гой еси, князья Буреломы! Проходите живее, мать сыра земля вам в помощь! Это стены Кроно-Леца, а мы стража из вольных морских гёзов! Мы каноны Ратуши Стагхолма и кафийские векселя Клауса Брока давно к чёрту слали! У нас в доках как раз Передовой полк вашего сотника Микулы Меньшого зализывает раны после Мариенбургской картечи! Заходите под сень каменных палат, грейтесь у очагов!
Четверо замученных, иссечённых шляхетским железом славянских витязей под тяжёлый скрип ворот медленным шагом прошли внутрь каменного каперского форпоста. Ловушка заговорщиков осталась позади, Остбалтийский зимний узел намертво завязывался в единый кулак, и утомлённое славянское "чело" обретало свой спасительный заслон перед началом тотальной весенней усобицы.
Тяжёлая дубовая дверь прибрежной таверны "Ржавый якорь" с протяжным скрипом отворилась, впустив внутрь клубы сырого морского тумана и морозное дыхание наступающего Карачуна. Зал встретил замученных славянских вождей густым теплом, едким дымом дегтярных факелов и пахучим угаром дешёвого портового эля. За дальним бревенчатым столом, укутавшись в промокшие суконные кафтаны, сидели уцелевшие витязи Передового полка - поредевшие, угрюмые, со следами копоти на бледных лицах.
Сотник Микула Меньшой, правивший засапожный нож о брусок, резко вскинул голову и застыл. Из его пальцев с глухим стуком вывалилась сталь: перед ним стояли те, кого он уже мысленно похоронил. Израненный, шатающийся от предельной усталости князь Радомир Бурелом сделал шаг вперёд, Святогор бережно опустил на лавку хрипящего Огнеслава, а Ярополк Клык бессильно прислонился к закопчённой колонне. Микула стремительно вскочил со скамьи, его лицо передёрнуло от Буреломова бешенства и подступивших слёз, и он мёртвой хваткой ухватил князя за грязный латный наплечник:
- Княже... Государь Радомир! Живы! Глазам своим не верю... Живы, волки таёжные!
Радомир Бурелом тяжело опустил на его плечо закованную в железо руку, и его суровое лицо на миг дрогнуло:- Живы, Микула. Но дорогой ценой... Налей раненым мёда, парень. Шлях выпил из нас все силы.
Когда Огнеславу промыли рану и влили в пересохшие губы крепкого портового сусла, в дальнем углу таверны завязался жёсткий, леденящий разговор. Микула Меньшой, судорожно сжимая кулаки, первым выложил свой горький тактический рапорт:
- Мы искали Арво Окаянного, княже! Шли по его следу от самых Чернолесых просек. По пути в Остбалтию, ещё до Кенугардского погрома, мой дозор наткнулся на Ладожского князя Рорика Нордида, который как раз скакал на съезд в Кенугард. Мы обменялись вестями, а затем двинулись дальше к побережью. Но у Быстрицкого фарватера, у застав Огненного излома, нас намертво зажал железный заслон Ордена Веливого Ока. Из надвратных башен по нам в упор ударили медные пушки! Залп орденской картечи оказался страшным: ядра разорвали коней, несколько витязей сразу пали навзничь, намертво пробитые свинцом! Нам пришлось отступать в глубь шхер. Рыцари настигли нас у самого побережья, сержант мечом метил мне прямо в темя - еле отбился обухом! Если бы не спасители - пешие гёзы Эльриха, кои дали залп из аркебуз из-за скал и пиками погнали латников в туман, весь мой отряд лёг бы костьми на гальке!
Радомир Бурелом выслушал сотника неподвижно, его серые глаза превратились в холодные гранитные щели. Он тяжело опустил кулак на растрескавшуюся плаху стола и глухо процедил сквозь зубы ту страшную правду, которую знал сам:
- Великий излом Тартарии начался, Микула. Кенугард полностью утонул в измене. На самом съезде, в разгар Рады, Данило Дир и хорунжий Чурила Плёнков Корчинский устроили славянскому "челу" кровавую бойню. Наш полк и полешане Ярополка были намертво зажаты в тиски ландскнехтами и гусарами. В этой кромешной уличной кутерьме и под мушкетным огнём погибли почти все наши люди... Из двух тысяч ратников вырваться удалось едва восьми сотням израненных бойцов. Двое младших рынд Рындинского Круга легли прямо на настиле детинца, закрывая меня телами. Но пуще прежнего сердце кровью исходит - этот лех Чурила взял в плен светлую Ольгу! Мою дочку намертво держат как заложницу, чтобы шантажировать Залесье!
Сидевший подле них предводитель каперов Эльрих, хмуро цедивший эль из оловянной кружки, при этих словах веско подался вперёд и выложил на стол те страшные вести, что пришли с Запада от прибрежных торгашей:
- Пазл завязывается кровавый, князь Радомир. Но коронные ведомости ещё страшнее, чем ты мыслишь. Пока вы плутали по оврагам, Чурила Корчинском со всей своей пятитысячной лавиной нанёс сокрушительный удар по самому Вавелю. Была жестокая Мазовецкая резня на Быстрицких лугах. Сейм Конфедерации полностью уничтожен за два дня сечи, король Ян Чернокрыл намертво пробит пикой в грудь и погиб на поле, а Ягеллон в позорном плену! Вавель трусливо сдался, канцлер Выговский официально присягнул узурпатору, выкрикивая "Виват! " прямо у ворот.
Эльрих хмуро сплюнул на солому и продолжил:
- А три дня назад, двадцать шестого сенокоса, пушкарский кулак гетмана Шуйского взял штурмом Гнезно! Там была встречная баня: мазовецкие пикинёры выманили пешее каре лоялистов в болото, а с тыла их дотла вырезали дикари Остбалтии. Полковник Вышинский убит, латные плавильни и кузницы Запада теперь полностью под Дланью Корчинского. Из трех тысяч лоялистов тысячи двести легли костьми, а тысячи восемьсот сдались в плен. И виной всему - беглый чернолесский воевода Арво Окаянный и кенугардский князь Данило Дир! Это Данило Дир годами травил Вождя Гостомысла ртутью, выжег ему разум, чтобы сдать Стол Антея лехам ради заморских чертежей! А Арво Окаянный взял у шляхты взятку золотыми каролюсами, стравил вас с Кар-Кароком на Севере, ударил Сейму в тыл на Быстрице, а сегодня его тысяча дикой чуди кромсала Чернокрылов в Гнезне! Они - главные кукловоды узурпатора!
В таверне "Ржавый якорь" воцарилась леденящая душу, звенящая тишина Веливого излома. Слышно было лишь, как утробно и хрипло рычит раненый Огнеслав, а Буреломово бешенство огненными всполохами разгорается в глазах Радомира. Предательство Данилы, ртутный подлог Кенугарда, измена Арво и пленение Ольги связали славянские корни и каперский порох в один нерушимый узел.
Радомир Бурелом тяжело опёрся локтями о растрескавшуюся плаху дубового стола, устремив мёртвый, выжженный взгляд в догорающее пламя сальной свечи. Каждая фраза давалась залесскому князю с пугающим, надрывным трудом, словно шляхетское железо Кенугарда до сих пор резало его грудь [INDEX]. Он медленно повернул голову к застывшему подле сотнику и тихо, леденящим шёпотом произнёс:
- Весь наш полк погиб, Микула... И полесский тоже. Полторы тысячи отборных залесских клинков и пятьсот гридней Ярополка навеки остались лежать на медных мостовых детинца и в лесных оврагах пограничья. Из двух тысяч ратников только четверо дошло до этих стен - я, Ярополк, Святогор и Огнеслав еле живой. Больше у нас никого не осталось.
Микула Меньшой глухо, сокрушённо кивнул, и его пальцы до белизны суставов сжались на рукояти засапожного ножа. Из его ясных глаз, иссечённых селитренной гарью, на мгновение ушла былая юношеская удаль, уступив место суровой таёжной скорби. Сотник споро обвёл взглядом притихших у костра витязей и глухо прогудел в ответ:
- У нас тоже потери горькие, княже... После той орденской картечи у застав и стычки на побережье в Передовом полку осталось всего до семидесяти воинов. Каждый второй изрублен или свинцом прошит, латаем кольчуги урывками. Но дух крепок, государь, Буреломову кость ландскнехтам не сломать!
Сидевший во главе стола предводитель каперов Эльрих веско обрушил оловянную кружку на дубовый настил, обрывая славянские причитания и завязывая их горькую математику в строгий тактический узел. Бывалый портовый волк лихо поправил дорожный колет и уверенным, хриплым слогом обрисовал план грядущей кампании:
- Значит так, славяне! Раз шлях перекрыт Вагенбургами Шуйского, зимуете строго здесь, в Кроно-Леце! За нашими каменными стенами и в шхерах Остбалтии вас ни один Крылатый Гусар Чурилы не достанет, тут их лошади быстро копыта обломают. Я сегодня же тайно отпишу домой, в ваше Залесье, быстрыми ладейными путями отправлю бересту княгине Ярославне и Ратибору, чтобы ведали в детинце - вы в полном порядке и живы! Пускай Китеж-Град горны раздувает без кручины!
Эльрих хищно прищурился, и в его обветренном лице отразилась жестокость грядущего приморского реванша:
- Пересидим лютую Стужу Чернобога под защитой наших лабазов. А как лёд на реках тронется, как зима закончится и весеннее тепло вскроет межи - будем намертво объединяться с Васькой Буслаевым, капером Кайросом ван Телем и всеми прочими суверенными силами Севера! Мы соберём всю нашу полуночную лавину в один нерушимый кулак и превентивным штурмом пойдём на Мариенбург рыцарей и шляхетский Гдань! Устроим узурпатору Корчинскому такой Вольный потоп, от которого Континент содрогнётся!
И четыре славянских вождя вместе со своими поредевшими следопытами дружно, со скрежетом зубовным подняли кубки, скрепляя этот отчаянный зимний заговор прибрежного братства, покуда за окнами "Ржавого якоря" окончательно не завыл лютый, сковывающий землю Карачун.
2. Глава. Время Чернобога.
И вот наступила лютая Стужу Чернобога, сковавшая весь Север Континента беспрецедентным ледяным панцирем. Первая неделя великого зимнего холокоста ворвалась в Залесье дикими, первородными и страшными метелями, за считаные часы превратившими Суходольские межи в бескрайнее белое кладбище. Свирепый буран с корнем вырывал столетние дубы в тайболах, намертво заносил таёжные волоки сугробами выше человеческого роста и выл над оборонными зубцами столицы, словно голодный полярный волк.
Буквально за пару часов до того, как великая снежная стена окончательно запечатала Кенугардский шлях, в ворота стольного Китеж-Града на взмыленном, полуживом жеребце влетел запылённый пограничный посол от капера Эльриха. В главной гриднице княжеского детинца, под тёмными каменными сводами, где густо пахло воском, дегтярным дымом и хмельным суслом, воцарилась звенящая, грозовая тишина.
Полномочный вестник Остбалтии, тяжело дыша и счищая иней с обветренного лица, развернул пропитанную солью прибрежную бересту и громогласно зачитал коронную ведомость перед застывшими хозяевами удела. Княгиня Ярославна в чешуйчатой полулате, её семнадцатилетний сын Ратибор, маленький Изяслав, хмурый дьяк Федька и верховный волхв Берлогов, намертво перехвативший костяной посох, замерли как гранитные изваяния. Когда посол выкрикнул, что князь Радомир Бурелом, воевода Огнеслав, Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор живыми, хоть и тяжело израненными, пробились сквозь засады чуди и добрались до каменных стен Кроно-Леца, в палате пронёсся единый, громоподобный выдох облегчения. Но следом гонец глухо добавил, что они - единственные уцелевшие из двухтысячной славянской рати, а Старшая Дружина и Рындинский Круг полностью и тотально вырезаны в оврагах.
Ярославна судорожно прижала ладонь к груди, её статный полесский рост дрогнул, а на глаза навернулись горькие слёзы - муж и брат выжили в этой мясной петле, но древний воинский цвет Залесья навеки лёг в землю. Семнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший, чьё юношеское лицо в этот миг окаменело, шагнул вперёд и до хруста сжал эфес дедовского меча Духобора, превозмогая леденящую душу ярость:
- Жив батюшка! Жив дядька Огнеслав! Слышишь, Федька?! Слышишь, Берлогов?! Не сломала их шляхетская сталь Унии! Они завязали Остбалтский узел и пересидят лютую Стужу под защитой каперов!
Маленький Изяслав, обняв мать за расшитый плащ, сквозь катящиеся слёзы звонко и отчаянно закричал:
- Буреломы не гнутся, Ратиборка! Батюшка вернётся! Но как же сестрица наша Олечка?.. Она ведь так и осталась в плену у этого зверя Чурилы!
Дьяк Федька, суетливо поправив съехавшие на нос костяные очки, горько качнул седой головой, и его писчее перо со скрипом прошлось по пергаменту летописи:
- Коварный Корчинский... Узурпатор Запада намертво запер княжну в дубовой карете под конвоем гусар Шуйского. Но ведай, Ратиборка, ведай, государыня Ярославна: Чурила Плёнков упивается триумфом в Вавеле, да только Стужа Чернобога ошибок на межах не прощает! Зимой его тяжёлые Огненные Вагенбурги и заморский свинец Мидгардии застрянут в наших тайболах и не пройдут на восток! Наступает время нашей оперативной паузы!
Старый волхв Берлогов с глухим металлическим стуком обрушил свой костяной посох на дубовые плахи детинца, и его рокочущий бас заставил вздрогнуть бояр:
- Предвечный договор Антея сожжён ртутью Кенугарда, но наши корни ещё крепки! Заморский Крестоциркуль епископа Никонея не за куполом неба, он под нашими топорами треснет! Пусть Данило Дир и Добрыня Любечанин празднуют измену у Стола - зима Карачуна принадлежит таёжным волкам!
Ярославна медленно утерла слёзы Изяслава, расправила хрупкие плечи и устремила свой суровый, пронзительный взгляд на завывающую за окнами метель:
- Истинно так, старцы! Не время выть по убитым, покуда дочка моя в кандалах у шляхетского палача. Нам этот зимний заслон самой природой дан, чтобы выковать встречный свинцовый шторм! Ратибор, принимай Военное Вече! Пишите указ во все двенадцать волостей Залесья: круглосуточно, затворив ворота от чужих глаз, кузнецам Железной волости форсировать Пушкарский приказ! Оборудовать большую литейную палату подле детинца! Будем всю зиму ковать громовое железо, сушить порох Федьки и отливать наши собственные, исполинские таёжные бомбарды!
Ратибор Бурелом вскинул клинок над головой, и сотни залесских глоток на площади подхватили его клич, оглашая хмурый полдень громоподобным гулом:- За Ольгу ответят кровью! Как только весеннее тепло вскроет просеки, а ушкуи Васьки Буслаева вскроют фарватеры Севера - наше Гуляй-городище и таёжные бомбарды выжгут шляхетскую спесь Корчинских до самого тлена! Мы встретим эту бурю лицом к лицу и вернём удел сталью!
Большой вечевой колокол Китеж-Града яростно запел сквозь дикую метель, скликая мастеров на священную пороховую войну, пока Континент окончательно погружался в леденящую пучину долгой зимы.
И вот прошла первая неделя лютой зимы Чернобога, окончательно погрузившая Континент в леденящий пороховой анабиоз. Бескрайние таёжные просеки Залесья наглухо сковал непроходимый панцирь из глухого, мертвенно-белого льда и колоссальных сугробов. Свирепый пурга и дикие бураны с корнем вырывали вековые сосны в тайболах, превращая Кенугардский тракт в бесконечную ледяную пустыню. Голодные и свирепые стаи полярных волков целыми лавинами выходили из лесных чащ прямо к засечным столбам, а из тёмных берлог, потревоженные предвечным холодом, выползли чудовищные прамедведи-шатуны, крушащие всё на своём пути. В самом воздухе над Китеж-Градом круглосуточно полыхали зловещие, изумрудно-багровые атмосферные сполохи, словно сам Космос ликом Чернобогом глумливо скалился над расколотым славянским миром.
В разгар этого природного холокоста единственным тактическим щитом славянских земель стали лыжные рати Залесья. Намертво затворив ворота детинца, Ратибор Бурелом-младший непрерывно высылал в дозоры манёвренные "Чермошные сотни". Славянские следопыты, обученные с малых зим ходить на широких походных лыжах, бесшумно патрулировали все скрытые тропы и засечные черты, намертво перекрывая просеки от шляхетских лазутчиков и выслеживая орденские заслоны.
Далёкий и суровый Север Континента тоже полностью утонул в первородной ярости зимы. Великие речные фарватеры Ладоги и Хольмгарда сковало монолитным льдом толщиной в три человеческих роста. Корабельные верфи Василия Буслаева и быстроходные шнеки капера Кайроса ван Теля замерли, намертво запертые в скованных стужей доках. Морские гёзы Кроно-Леца и ушкуйники Поморья были вынуждены зачехлить свои заморские мушкеты и кулеврины, кутаясь в меховые куртки у потрескивающих очагов и переваривая тактическую математику грядущего весеннего "Вольного потопа".
Узурпатор Чурила Плёнков Корчинский, упивавшийся международным признанием в Вавеле, был вынужден взять вынужденную оперативную паузу. Даже Центральная равнина Конфедерации и Мазовецкое воеводство в полной мере ощутили на себе дыхание Стужи. Конечно, мазовецкие луга не завалило сугробами выше человеческого роста, как в тайге Китеж-Града, но пронизывающий до костей ледяной ветер, иней на готических шпилях цитаделей и замёрзшие насмерть жеребцы Крылатых Гусар парализовали Униатский марш. Шеститысячная лавина Шуйского и наёмники Мидгардии замерли на Быстрицких рубежах, не имея возможности двинуть тяжёлые Огненные Вагенбурги по обледенелым колеям пашен. Юная княжна Ольга Бурелом оставалась запертой в дубовом каземате Вавельского замка под бдительным надзором коронных судей, согревая хрупкие пальцы у тусклого камина и мысленно молясь пращурам за выжившего отца.
Единственным регионом Континента, который совершенно не страдал от ярости Чернобога, оставался далёкий Юг - бескрайнее Дикое Поле и богатая купеческая Республика Готия. Там, за Мидгардскими хребтами, тёплые моря Дожа Паоло ди Кавалли по-прежнему лениво катили бирюзовые волны к причалам портовой Кафии, а Совет Банкиров продолжал подсчитывать золотые солиды и червонные векселя. Но даже там тактическая логистика заговорщиков дала глубокую трещину: из-за непрерывных, затяжных мокрых дождей все южные грунтовые дороги, ведущие на север к Кенугарду и Люблину, превратились в кромешное, раскисшее глиняное месиво. Великий Червонный Гамбит князя Мстислава Соловья замер в этой непролазной грязи - наёмные рейтары Вальтера Шварца и тяжёлые алхимические бомбарды Юга не могли сдвинуться с места, намертво запертые осенней распутицей в своих южных палатах до наступления весеннего тепла. Расколотый мир замер в ледяных тисках, копя пороховую ярость для генерального излома весной сто двенадцатого года ОВТ.
Пятнадцатый день лютой стужи Чернобога ворвался в пределы Вольной Республики Хольмгарда завыванием ледяных буранов и треском промёрзших до самого основания деревянных стен.
Золотокудрый Василий Буслаев стоял на высоком надвратном бруствере детинца, упрямо подставив лицо секущему, колючему снегу. Его мокрые кудри, тронутые инеем, небрежно падали на лисий воротник дорогого парчового кафтана. Рядом с ним, подобно исполинскому таёжному утёсу, высился первый тысяцкий Полкан, тяжело опёршийся ручищами на окованное железом топорище своего циклопического топора.
Васька с силой выдохнул, и густой белый пар облаком поднялся к свинцовому полуночному небу Континента. Он поправил намокшую меховую шапку и, хмуро зыркнув на бескрайнее белое месиво скованного льдом озера, негромко прогудел:- Ух, ну и стужа, Полкан... Лютует нынче Чернобог! Прошлая-то зима, кажись, ровно девяносто дней шла, у меня дьяк в Посольском приказе в берестяные грамоты это намертво записал! Ну ничего, пересидим и этот суровый холодомор в наших деревянных стенах, пока ладьи намертво заперты во льдах. Главное - мечи, топоры и сабли у наших людей к бою готовы! Калёный свинец и сухая картечь в заморских ружьях есть?
Тысяцкий Полкан веско качнул своей огромной шрамированной головой, и его седые усы зловеще дёрнулись от морозного ветра. Богатырь крепче перехватил древко секиры и со стальной, уверенной прямотой рявкнул в ответ:
- Так точно, Васька! Всё готово, как народное Вече постановило! Порох в сухих закромах сберегли, фитили ушкуйников проверены, а каперы Кайроса ван Теля каждый день канонирские замки оленьим жиром мажут, чтобы не ржавели под инеем. Пущай Чурила Корчинский со своим ртутным псом Данилой греются у каминов Вавеля и думают, что обвели таёжных волков вокруг пальца! Весна сто двенадцатого года ОВТ близко, лёд тронется - и наш Северный Союз устроит им такую встречную баню, от коей готические шпили самого Цезариона треснут по швам!
Семнадцатый день лютой стужи Чернобога застал Мстислава Соловья в роскошных, залитых тёплым светом палатах замка Ласточкино Гнездо - монументальной прибрежной резиденции Дожей, высящейся над незамерзающими бирюзовыми волнами готского моря.
Пока северные славянские уделы утопали в диких буранах и ледяных оковах зимы, Червонный князь после вероломного переворота в Кенугарде успел благополучно миновать размытые продольными ливнями тракты Дикого Поля и добраться до столичных факторий Республики Готии.
В просторном мраморном покое, где из открытых террас доносился частый стук штормового южного дождя, Мстислав хмуро попивал кафийское вино из хрустального кубка. Напротив него, вальяжно откинувшись на бархатные подушки резных кресел, сидели двое хозяев южного казначейства - новый Дож Паоло II ди Кавалли и верховный капитан наёмных рейтаров Вальтер-младший, приходившийся родным внуком легендарному командиру Червонных бродов.
Дож Паоло II ди Кавалли, небрежно поправив тяжёлую золотую цепь Совета Банкиров поверх шёлкового тога, пригубил вино, хищно прищурил тёмные глаза и вкрадчиво нарушил тишину:
- Вы очень вразумительный сеньор, князь Соловей! Да, Совет и Палата до сих пор глубоко возмущены реваншизмом павшего Великого Дома Корчинских, и, разумеется, мы стоим намертво против них! Мы-то отлично помним и знаем, каково это - воевать с узурпаторами Вавеля!
Правитель Готии бережно опустил кубок на мраморную плаху стола, и его холёное лицо исказилось суровой купеческой прагматикой:
- Но мы - банкиры и прагматики, сеньор Мстислав! Мы не станем первыми объявлять поход и идти открытой войной на их Быстрицкие рубежи, пуская солиды на ветер! Пускай эта шеститысячная лавина Чурилы сама попробует прийти на наши южные межи и посягнуть на соляные варницы! И тогда я даю вам слово чести Дожа - наши новые алхимические пушки с кристаллами недр и наёмные пики Вальтера встретят этих узурпаторов очень больно! Наша наёмная система заставит Унию захлебнуться собственной кровью!
Мстислав Соловей Червонный медленно поставил кубок, и его тонкое, хищное лицо озарилось опасной, понимающей ухмылкой истинного славянского заговорщика. Он подался всем корпусом вперёд, вглядываясь в Паоло II и Вальтера-младшего, и леденящим, выверенным шёпотом произнёс:
- Мудро речёте, светлый Дож! Мне и не нужен ваш немедленный марш в сугробы Залесья, где Огненные Вагенбурги Шуйского и без вашей стали увязнут намертво. Мой Червонный Гамбит тоньше! Мне надобно лишь одно - чтобы ваши казначейские замки прямо сейчас тайно открылись для Пакта Варяжского Берега и Пушкарского приказа Китеж-Града! Покажите Чуриле Корчинскому сухие векселя, заприте южные моря на казначейский замок и выдайте золотые займы на покупку порохового припаса у гёзов Кроно-Леца! Пускай этот выскочка в леопардовой шкуре думает, что обвёл нас как детей на съезде. А когда весной его лавина двинется на Вавель, мы зажмём его в такие тиски между вашими бомбардами на Юге и таёжными пушками Ратибора на Востоке, от которых его Новая Уния разлетится в прах!
Дож Паоло II ди Кавалли медленно покачал головой, и на его тонких губах заиграла едва заметная, чисто купеческая ухмылка. Он неспешно прокрутил на пухлом пальце тяжёлый золотой перстень-печать Совета Банкиров и, сделав ещё один глоток вина, веско нарушил тишину палаты:
- Мы сделаем хитрее, сеньор Соловей. Официально Республика Готия умывает руки. Я не буду вести прямые дела и торговать с узурпаторским Вавелем от имени Совета, но и запрещать частным купцам гонять караваны на Быстрицу я тоже не могу! Частная торговля - это священное право Кафии, на котором шестьдесят одну зиму выстраивалось наше морское величие. Я официально сохраню строгий нейтралитет в вашей грядущей Междоусобице, и поддерживать Вавель я тоже не буду. Лучше нейтралитет сохранить!
Паоло II ди Кавалли благосклонно наклонился вперёд, и его взгляд сделался расчётливым:
- Взамен на этот наш строгий нейтралитет я полностью и намертво прощаю Червонному княжеству тот самый старый, кабальный кредит! Тот долг, который взял убитый прежний Червонный Вепрь Всеслав Храбрый, когда попёр буром на пушки Готии в ту роковую битву на Червонных бродах пятидесятого года. Шестьдесят одну зиму эти векселя на соляные варницы тянули твой род на дно, а Совет Банкиров держал Кенугардский Стол в кабале. Я списываю этот долг подчистую, Мстислав. Мы прощаем кредит, но Готия не вмешивается в войну.
Мстислав Соловей Червонный медленно поставил кубок, и его тонкое, хищное лицо озарилось опасной, торжествующей ухмылкой истинного славянского заговорщика. Червонный Гамбит сработал без промаха: одним этим договором он не просто обезопасил тылы славян от наёмников Юга, но и полностью освободил свою родную землю от вековой кафийской кабалы, вернув Червонному княжеству суверенную купеческую волю.
Мстислав медленно поднял хрустальный кубок, салютуя Дожу, и со стальной, упрямой прямотой выдохнул в ответ:- Мудрый договор, светлый Дож. Кредит Всеслава Храброго отныне списан, а Готия остаётся за кулисами этой усобицы. Мы запечатаем этот уговор на крови предков, покуда Стужа окончательно не заперла просеки....
Тридцатый день лютой стужи Чернобога застал Континент в ледяных тисках тотального зимнего анабиоза.
За прошедшие недели шляхетская петля Новой Унии намертво захлестнула почти всю карту Междуморья. Пользуясь паникой и капитуляцией Коронной Канцелярии графа Выговского, регулярные полки коалиции Чурилы Корчинского сумели подчинить себе практически все ключевые воеводства республики. Изнурённые трёхлетней усобицей Люблинские житницы, богатые Гнезненские плавильни, Полоцкий каменный бастион и Подлясские просеки - всё одно за другим пало под суровую Длань узурпатора.
Однако эта скорая победа обернулась для заговорщиков страшным тактическим кошмаром, едва Стужа Чернобога проявила свою первородную ярость. Коалиции Чурилы приходилось невероятно плохо на заснеженных трактах. Дикие, беспрестанные метели и сугробы выше человеческого роста намертво затормозили движение шеститысячной лавины. Огненные Вагенбурги гетмана Шуйского намертво увязли в ледяной колее пашен, а породистые кони Крылатых Гусар гибли десятками от бескормицы и надрывного кашля.
Хуже всего пришлось изнеженным заграничным корпусам. Не привыкшие к лютому славянскому холодомору сотни мидгардских наёмников-ландскнехтов и вестготских аркебузиров, тайно выкупленных Никонеем в Заморской слободе, заживо замерзали на перекрёстках. Без надлежащего тёплого крова их колесцовые замки пистолей покрывались инеем и ржавели, а сами солдаты пачками умирали от жестокого обморожения прямо у остывающих походных костров. Униатский марш на восток окончательно захлебнулся в снегу.
И на тридцатый день великой зимней стужи только одно суверенное Поморское воеводство оставалось нерушимым заслоном против Чурилы Корчинского. Пан сотник Станислав прочно запер ворота в устье реки Быстрицы, удерживая богатый порт Гдань-на-Выше. За его спиной, лениво покачиваясь на ледяной прибрежной кромке Феноскандийского залива, грозно бдила Коронная армада - сорок тяжёлых трёхмачтовых боевых галеасов, готовых весной встретить шляхетских узурпаторов пушечным громом. Северный пояс Чернокрылов согнулся, но не сломался, превращаясь в единственный оборонительный купол на разорённом Западе.
Тридцать первый день лютой стужи Чернобога застал узурпатора Чурилу Плёнкова Корчинского в его роскошном походном шатре, разбитом на обледенелых подступах к Поморскому воеводству. Внутри просторного шёлкового чертога было сыро и холодно. Огненные угли в бронзовых жаровнях едва справлялись с пронизывающим ледовитым ветром, а за плотными суконными стенами не утихала свирепая зимняя пурга.
В шатёр, тяжело стуча коваными сапогами и счищая иней с потемневшего нагрудника, вошёл грузный гетман Шуйский. Он со скрежетом швырнул на дубовую плаху стола замёрзшие берестяные свитки Коронного Ведомства, угрюмо посмотрел на молодого короля и глухо пробасил:
- Плохи дела, пан Корчинский! Ситуация на трактах катастрофическая. Только за эту ночь целая сотня наших лучших мазовецких воинов и мидгардских ландскнехтов перемёрзла замертво на перекрёстках! Тяжёлые Огненные Вагенбурги намертво увязли в ледяной колее, а провиант и пушкарские припасы безнадёжно застряли в сугробах Подлясья. Коли Стужа не отпустит рубежи, к весне от нашего регулярного кулака останутся одни обмороженные трупы!
Чурила Корчинский в ярости вскочил со своего резного кресла. Его красивое, холёное лицо исказилось от первородного гнева, а тёмные глаза налились свинцовой стужей. Он со страшной силой сжал белую кожу рукояти фамильного меча Лёд, готовый изрубить вестовые грамоты в щепки.
- Мой король... Не кручиньтесь за сугробы. Стужа Чернобога сковала коней, но мои крылатые шпионы-ворожбиты докладывают из шхер ведомости пуще прежнего. Пазл завязывается кровавый и идеальный для нашего Триумвирата. Весной славянские беглецы, ушкуйники Васьки Буслаева и морские гёзы Кайроса ван Теля планируют поднять свои ладьи и обрушить грандиозный, тотальный Вольный потоп на Поморское воеводство и орденский Мариенбург!
Гетман Шуйский от такой вести побагровел, яростно крутанул седой ус и громогласно взревел, ударив кулаком по столу:- Что?! Ах, негодяи лесные! Речные разбойники и портовая чернь вздумали резать наши гарнизоны на верфях?! Да я их коней в грязи Быстрицы перетоплю!
Чурила Корчинский лишь хищно прищурился, перебирая пальцами фамильную гарду, а в его мыслях пронеслась молниеносная оценка новой угрозы. Но Арво Окаянный упрямо поднял руку в латной перчатке, останавливая гнев вожаков, и со зловещей ухмылкой продолжил:
- Постойте, паны! Остудите голову. Пускай они сделают это! Пускай эта полуночная лавина вскроет фарватеры и нанесёт свой первый упреждающий удар по Поморскому воеводству. Хвалёная Коронная армада галеасов сотника Станислава и эти спесивые выскочки-рыцари из Цезариона в Мариенбурге пускай сойдутся с ушкуйниками в рукопашной бане и дотла потреплют силы друг друга! Они умоют побережье кровью, ослабив сторонников покойного короля. А вот тогда, когда обе фракции обессилеют в этой резне, вы малой силой своего семитысячного кулака ударите в тыл! Вы одним тактическим маневром отобьёте и Поморское воеводство, и спасёте орденских крестоносцев!
Арво Окаянный медленно поднялся с колен, и его голос опустился до торжествующего, громового шёпота:
- Выкупив их жизни у пушек Буслаева, вы намертво заручитесь полной, рабской лояльностью Ордена Великого Ока и всей Мидгардской империи! И с их огнестрельной помощью, под одобрение Курии, мы по весне окончательно уничтожим таёжные лесные волости Залесья, выжжем Китеж-Град и подчиним Континент вашей Длани!
В походном шатре воцарилась звенящая, грозовая тишина Великого излома. Гетман Шуйский ошарашенно открыл рот, его ярость мгновенно сменилась диким шляхетским восторгом, и он одобрительно захохотал сквозь усы:
- Аза-а-а-ха-ха! Мудро мыслишь, остбалтский волк! Чертовски тонкий таран ты измыслил! Пускай ушкуйники сами расчистят нам дорогу к Гданю!
Король Чурила Корчинский медленно опустил меч Лёд в ножны, и на его безусом холёном лице проступила сытая, хищная жестокость. Он хищно взглянул на Арво Окаянного, скрепив этот новый, отчаянный зимний заговор Унии:
- Твой план безупречен, воевода. Пущай гёзы ван Теля проливают кровь лоялистов. Мы выдержим эту оперативную паузу в сугробах, а весной затянем петлю на горле всей Тартарии!
Сорок пятый день лютой стужи Чернобога сковал Остбалтийское побережье звенящим, мертвенным льдом. Ледяной балтийский шторм с яростным свистом разбивался о колоссальные каменные стены и неприступные зубцы вольного Кроно-Леца, занося прибрежные шхеры глубокими, промёрзшими сугробами.
В портовые каменные доки, взламывая прибрежную кромку, сквозь леденящий туман сумел пробиться тяжелогружёный каперский конвой. Это прибыл отряд вольных гёзов из мятежного прибрежного Свейберга, сорвавшего купеческие штандарты Лиги. Свейборжцы доставили замученным защитникам форпоста неоценимый тактический припас: тяжёлые бочки с отборным селитренным порохом, калёный свинец и сотни длинных пятиметровых ясеневых пик, способных весной ломать шляхетский конный строй.
В это же самое время в душном, натопленном зале прибрежной таверны "Ржавый якорь" предводитель каперов Эльрих бережно развернул свежую, пропитанную портовой солью бересту. Срочные инструкции и тайный патент были доставлены через ледовые заставы от самого капитана Кайроса ван Теля, коий со своими быстроходными шнеками намертво заперся на зиму в каменистом Мариехавне. Эльрих быстро пробежал глазами ровные купеческие строки и, хмуро зыркнув на сидевших у очага славянских вождей, веско пробасил:
- Ну что, ветераны, след в след сходится! Кайрос ван Тель из Мариехавна шлёт строгий приказ: сидеть тихо, заслоны не обнажать и неотлучно ждать весеннего тепла! Сам Васька Буслаев со своей пятисотенной лавиной ушкуйников и дикой Вяткой сейчас намертво заперся в Хольмгарде. Полкан латает корабли, вятичи точат топоры, а гиперборейцы на лыжах патрулируют озёра. Большая вольница Севера ждёт, покуда Стужа Чернобога не ослабит хватку.
Князь Радомир Бурелом, его полесский шурин Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор сидели подле огня, хмуро выверяя по пергаментам тактическую математику грядущей бани. Верховный воевода Огнеслав, которому после долгих недель лихорадки наконец-то полегчало, упрямо сидел прямо, хоть его пробитое аркебузным свинцом правое плечо всё ещё было туго стянуто потемневшими бинтами. Старый рында превозмог жгучую боль, ухватил левой рукой кружку с хмельным суслом и глухо прогудел Радомиру:
- Живы наши корни, княже! Семьдесят уцелевших следопытов Микулы Меньшого уже споро распределяют свейборжский порох по лабазам. Надо как-то слать гончих отроков в Китеж-Град к сыну твоему Ратибору! Пускай Ратиборка поднимает двенадцать волостей Залесья, форсирует литьё и спешно ведёт ополчение на Кенугард, дабы сокрушить Данилу Дира и вырвать Ольгу из кандалов!
Однако Эльрих резко покачал головой, преградив ладонью Огнеславу шлях к карте Континента, и со стальной приморской прямотой отрезал:
- Нет, воевода! Остуди голову! Залесье пускай сейчас вообще не вмешивается и сидит за своими засечными столбами тише воды, ниже травы! Твой княжич Ратибор и княгиня Ярославна пускай круглосуточно, затворив ворота от чужих глаз, куют громовое железо Пушкарского приказа и тайно отливают свои собственные исполинские таёжные бомбарды! Пускай Залесье будет нашим главным, скрытым тактическим козырем, если что-то пойдёт не так на Быстрицких рубежах!
Бывалый капер хищно прищурился, очерчивая пальцем линию Остбалтского рейла:- Узурпатор Чурила Корчинский и одноглазый пёс Смиглы уверены, что славянское "чело" полностью истреблено в оврагах, а в Китеж-Граде остались одни бабы да немощные старцы. Пущай лощёный лех упивается этой иллюзией всю зиму в Вавеле! Весной мы с гёзами Кайроса и ладьями Буслаева обрушим на Мариенбург и Поморье обещанный Вольный потоп, застав врага врасплох. А вот Ратибор со своими скрытыми таёжными бомбардами должен стать нашей главной внезапностью! Когда Чурила меньше всего будет этого ждать, свежие полки Залесья выкатятся из чащи и нанесут упреждающий удар, который намертво сломает хребет его Новой Унии! Этот скрытый козырь согнёт шляхту в бараний рог!
Радомир Бурелом веско и мрачно кивнул, со скрежетом зубовным скрепляя этот суровый сорок пятый день зимнего заговора:- Мудро мыслишь, Эльрих. Буреломы умеют выжидать идеальный миг. Пускай Ратиборка копит громовое железо в полной тайне от чужих глаз. Внезапность станет нашей лучшей саблей весной.
Князь Радомир Бурелом медленно опустил окованную железом кружку на растрескавшийся дубовый стол таверны, тяжело отпив крепкого портового сусла. Серые глаза залесского правителя, превратившиеся в холодные гранитные щели, пронзительно устремились на предводителя каперов, а в опущенных плечах витязя вновь проступила былая, суровая Буреломова властность.
Радомир незаметно наклонился вперёд, и его голос, намертво пропитанный вековой таёжной хмурью, леденящим шёпотом разрезал полумрак "Ржавого якоря":
- Тонко мыслишь про скрытый козырь Ратиборки, Эльрих. Но растолкуй мне, старому волку, купеческий расчёт. Каковы будут подлинные последствия нашего весеннего наката? Как именно этот внезапный, шквальный удар по Гданю и по Мариенбургу повлияет на всю стратегическую махину Чурилы Корчинского? Каковы последствия для его Униатской армии?
Предводитель каперов хищно ухмыльнулся, одобрительно прищурив обветренные глаза, и неторопливо поправив намокшие поля своей широкой шляпы. Он веско опёрся ладонями на дубовую плаху, устремив проницательный взор прямо в центр раскинутой пергаментной карты Остбалтского рейла, и принялся чеканить слова, детально расписывая славянам изнанку своего приморского гамбита:
- Влияние будет сокрушительным, князь Радомир! Наш упреждающий весенний "Вольный потоп" намертво сломает Чуриле обе его тактические ноги, на которые он опирается! Во-первых, Гдань-на-Выше - это единственные морские ворота и главные житницы Севера, кои сейчас удерживает Коронная армада галеасов сотника Станислава. Коли мы с ладьями Васьки Буслаева и шнеками Кайроса ван Теля внезапно зайдём из шхер и спалим Гдань до самого тлена, узурпатор начисто лишится северного флота и путей снабжения! Он окажется полностью отрезан от заморского свинца и припасов Вольных Полисов, кои патриции Стагхолма тайно везут ему по мелководью!
Эльрих сделал короткую паузу, хлёстко сплюнул на солому настила и ткнул мозолистым пальцем строго в чёрную точку на побережье, где высились сланцевые стены орденской цитадели:
- Во-вторых - Мариенбург! Мариенбург - это железный замок-кузница фанатиков Ордена Веливого Ока, коий они спешно возводят на пепелище вашей святой Арконы. Пять тысяч орденских кнехтов и рыцарей в багряных плащах - это главный экспедиционный кулак Мидгардии в нашем тылу. Если мы ударим по Мариенбургу в самый разгар ледохода, застав их пушкарский заслон врасплох, мы пустим их медные кулеврины на дно, а самих крестоносцев возьмём на абордаж! Мы намертво ликвидируем эту занозу до того, как они успеют канонично выжечь Чернолесье Кар-Карока!
Капер выпрямился во весь свой крепкий рост, и его голос громом покатился под закопчёнными каменными сводами таверны:
- А теперь зри, как это повлияет лично на Чурилу Корчинского! Лощёный хорунжий сейчас сидит в Вавеле и упивается сытым торжеством, будучи уверен, что Остбалтия покорна, а славянское "чело" истреблено в оврагах. Когда весной Гдань полыхнёт огнём, а Мариенбург взвыет от нашего штурма, Чурила испытает колоссальное тактическое потрясение! Паника заставит его разорвать свой Униатский марш на Юге! Он будет вынужден в спешке развернуть всю свою шеститысячную регулярную лавину и погнать мазовецких мушкетёров Шуйского и лембергские полки назад на Север, спасать свои приморские гарнизоны!
Эльрих зловеще оскалился, бросив мимолётный взгляд на тяжело дышащего Огнеслава, чьё лицо перекосило от Буреломова бешенства:
- И вот в этот самый идеальный миг, когда изнурённая форсированным маршем армия Унии втянется в наши северные дебри, ловушка захлопнется! Твой сын Ратибор из заснеженного Китеж-Града, про который лехи вообще забыли, внезапно выкатит из чащи новые, исполинские таёжные бомбарды своего Пушкарского приказа! Свежие лыжные рати Залесья нанесут упреждающий, сокрушительный удар Чуриле во фланг, зажав его регулярные стволы в мёртвые тиски между нашими шнеками и славянскими Гуляй-городами! Мы расколем его армию надвое, лишим Унию всякой силы на Континенте и вырвем княжну Ольгу из кандалов! Внезапность согнёт реставраторов Дома в бараний рог!
Шестидесятый день лютой стужи Чернобога сковал готические шпили Вавельского замка глухим ледяным инеем.
На бескрайней Центральной равнине Междуморья завывала морозная вьюга, но внутри просторного, богато убранного королевского чертога было жарко. В бронзовых каминах с треском полыхали дубовые поленья, озаряя багровыми отблесками зеркальные доспехи стоявшего на карауле гусарского конвоя.
В залу, мерно чеканя шаг и грозно шурша по плитам своим багряным бархатным плащом, подбитым горностаем, вошел орденский консул - Гранд-Маршал и глава Мариенбурга. Его монолитная воронёная кираса тускло поблёскивала в огне, а на тяжёлом шлеме зловеще скалилась серебряная чеканка Вселенского Ока. Узурпатор Чурила Плёнков Корчинский, вальяжно откинувшись в кресле, ласково поглаживал белую кожу рукояти трофейного меча Лёд и хищно улыбался.
Король Чурила Корчинский сделал глоток кафийского вина и леденящим, выверенным тоном открыл тактическую ведомость:
- Весной, прямо в разгар языческой масленицы Хольмгарда, можно будет нанести сокрушительный, упреждающий удар по речной республике. Полярные волки Буслаева будут пьяны от хмельного сусла, их бдительность уснёт, а ладьи ещё намертво будут заперты ледовой кромкой. Это идеальный миг для Огненного натиска.
Глава Мариенбурга сурово кивнул, и его гортанный, зловещий голос эхом покатился под каменными сводами палаты:
- Хорошо! Пакт и каноны Архитектора будут исполнены. Я немедленно прикажу нашему лучшему магистру баталии взять ровно тысячу отборных орденских кнехтов-аркебузиров и братьев-рыцарей в коротких суконных плащах и скрытным маршем идти на Хольмгард. Вы точно уверены, пан Корчинский, что в эти праздничные дни они будут абсолютно беззащитны?
Чурила Корчинский сыто ухмыльнулся, бросив мимолётный взгляд на карту Севера:- Да! Вся их ушкуйная вольница захлебнётся в собственной крови, покуда фитили наших мушкетов сухи.
Орденский рыцарь молча вскинул стальную перчатку в прощальном салюте, резко развернулся и покинул залу, унося тактический приказ к Быстрицкому фарватеру. Едва тяжёлые кованые двери детинца захлопнулись за высокопоставленным легатом, на безусом холёном лице Чурилы проступила сытая, хищная жестокость. Он тихо, издевательски рассмеялся под нос:
- Ловушка захлопнулась! Фанатичные псы Цезариона сами сунули голову в лесной капкан.
В ту же секунду из-за тяжёлой бархатной портьеры бесшумной тенью выступил воевода Арво Окаянный. Остбалтийский изменник алчно оскалил зубы, поправил рукоять топора на поясе и со зловещим удовлетворением поддержал короля:
- Хорошая затея, мой король... Чертовски точный и кровавый таран! Эта тысяча орденских рыцарей гарантированно и намертво погибнет в таёжных лесах под топорами вятичей и лавиной Буслаева. И этот кромешный погром заставит ушкуйников Хольмгарда и каперов Кроно-Леца в панике сорвать свои заслоны и как можно быстрее, наперегонки, идти на штурм Гданя и Мариенбурга, чтобы выжечь Орден до самого тлена! Они сами полезут в нашу мазовецкую мясную петлю.
Чурила Корчинский медленно поднялся с кресла, и его тёмные глаза зажглись опасным, расчётливым огнём. Он посмотрел на перебежчика и хмуро спросил, выверяя слабые места плана:
- Замысел безупречен, воевода. Но скажи мне: а как именно наши враги в Кроно-Леце и Хольмгарде узнают про этот скрытый поход рыцарей? Они ведь намертво заперлись в своих доках и шхерах, укрытые от вестей сугробами Карачуна.
Арво Окаянный хищно прищурился, и на его обветренном лице проступил первородный, волчий оскал изменника:
- О, не беспокойтесь про это, пан Корчинский! Мои лесные оглядатаи и крылатые шпионы-ворожбиты обо всём позаботятся. Они тайно и вовремя подбросят славянам берестяную грамоту с орденским маршрутом. Весенний Вольный потоп начнётся строго по нашим чертежам!
Шестьдесят второй день лютой стужи Чернобога сковал заиндевевшие башни Вавельского замка звенящим, мертвенным льдом.
В просторных, зашторенных от леденящего ветра покоях Коронной Канцелярии царил тягостный, полумрачный полумрак. На бескрайней Центральной равнине Междуморья выла свирепая вьюга, но великий канцлер, граф Ян Выговский, сидел в глубоком кресле у камина, безуспешно пытаясь отогреть старые пальцы о хрустальный кубок с крепким кафийским вином.
Вдруг тяжёлая бархатная портьера бесшумно колыхнулась, и под каменные своды палаты инкогнито, скрывая лицо под глубоким тёмным капюшоном дорожного плаща, скользнул гетман Шуйский. Увидев нежданного ночного гостя, престарелый управитель свитков ошарашенно округлил глаза, но споро сдержал волнение. Выговский глумливо ухмыльнулся, приподнял кубок и звучно провозгласил:
- Оо-о... Сам Вальдемар Шуйский! Главный гетман новой пороховой империи Корчинских пожаловал в мой скромный склеп! Ваше здоровье, пан Вальдемар! - Ян Выговский залпом осушил вино, хмуро вытирая седые усы рукавом шёлкового кафтана.
Гетман Шуйский тяжело опустился на резную дубовую скамью, сбросил капюшон, обнажив иссечённое шрамами суровое лицо, и со стальной, леденящей прямотой выдохнул:
- Очень гарно пьёте, граф. Да только дело дрянь! Настоящая буря поднимается над Вавелем.
Ян Выговский картинно развёл пухлые ладони, наклонился вперёд и с затаённым ехидством протянул на своём шляхетском наречии:
- А шо так, пан Вальдемар? Ой, неужто наш холёный король-то голый? Неужто зеркальные латы вестготов дали трещину в мазовецких сугробах?
Шуйский хмуро уставился на пляшущие багровые угли в очаге, и в его глубоком басе проступила горькая, мучительная дума ветерана Сейма:
- Я искренне думал, Ян... Истинно думал, что Чурила - наш единственный щит, подлинный, истинный король Междуморья и всея Гардарики! В отличие от этих кабальных Ягеллонов и расколотых Чернокрылов. Но то, что этот мазовецкий павлин Чурила сейчас творит, переходит все границы Предвечного завета!
Канцлер Выговский воровато огляделся по сторонам, придвинул к себе кувшин и вкрадчиво шепнул:- А шо такое? Шо именно встревожило коронную саблю Мазовии?
Гетман Шуйский со скрежетом зубовным сжал кулак, и его лицо пожелтело от праведного гнева:
- Он этого Арво Окаянного к себе приблизил пуще прежнего! Мои лазутчики доносят, что Чурила скоро сделает его верховным коронным гетманом... Беглого лесного дикаря, продажного ушкуйника, коий своего князя Кар-Карока за каролюсы сдал!
Но пуще прежнего - его новое решение! Чурила умышленно отдаёт на убой, на верную смерть в сугробах Хольмгарда элитную тысячу орденских рыцарей Мариенбурга, подстроив им ловушку на масленицу! Мои шпионы в гетманском шатре всё доложили до единого слова!
Ян Выговский от такой вести аж побледнел до синевы, его рука с кубком мелко задрожала, и он потрясённо выдохнул:
- Да ну!.. Слить Экспедиционный кулак Курии Цезариона ради приморской интриги? Это же анафема для всей республики!
Шуйский подался всем корпусом вперёд, буравя старого писаря пронзительным, леденящим взглядом:
- Я знаю, Ян, вы никогда не любили Чурилу. Вы сдали Вавель и Ратушные ключи двадцать третьего сенокоса только ради одного - чтобы сохранить жизнь шляхты и сберечь коронную казну от мидгардского свинца!
Канцлер Выговский хмуро прищурился, отставил вино и тихо, со стальной купеческой прямотой спросил:- Допустим, пан Вальдемар. И шо конкретно вы предлагаете? Двинуть панцирных казаков против Крылатых Гусар в разгар лютой зимы?
Гетман Шуйский зловеще и хищно прищурился, чеканя каждое слово своего скрытого заговора:
- Мы сделаем умнее, граф. Надобно в полной тайне собирать компроматы и копить улики! Каждый ртутный подлог Дира, каждую ведомость Арво и этот слив рыцарей заносить в секретные берестяные свитки Канцелярии. И когда весной этот выскочка Чурила Корчинский лишится всего - когда его армия увязнет в Остбалтии, а таёжный порох славян ударит ему во фланг - мы созовём законный Сейм! Мы предъявим Континенту все улики и объявим, что Чурила - обычный, безжалостный узурпатор, мясник и убийца, лишив его международной легитимности Цезариона!
Ян Выговский одобрительно и веско кивнул, его холёное лицо озарилось сытой ухмылкой расчётливого шляхтича:
- Хорошо, Вальдемар... Подлинно мудро. Но пока - ведём себя тихо. Сабли держать наготове, ладони с рукоятей не снимая, а перед королём гнуть спины, выкрикивая "Виват! ".
Шуйский поднялся со скамьи, натягивая капюшон обратно на суровое чело, и глухо, с вековой обидой добавил на прощание:
- Да, Ян... Будем выжидать идеальный тактический миг. Я ведь коронный полонец из Полонии, чистокровный шляхтич, а вы - великий князь из Ливании! Нам ли, древним родам Запада, преклонять колена перед этим безусым выскочкой? Да и этот одноглазый пан Стефан Смиглы... Что Чурила, что его Стефан - лехи типичные, южные, алчные лехи, кои за червонное золото готовы родную землю пустить под топор. Пересидим Стужу, граф. Весна покажет, чей Вагенбург на меже окажется крепче!
И гетман Шуйский бесшумной тенью выскочил обратно за портьеру, растворяясь в туманных переходах Вавеля и оставляя канцлера наедине с разгорающимся пламенем скрытого заговора, коий должен был весной намертво расколоть тылы Новой Унии.
Пятнадцатый день месяца сухого сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Наступила Фаза I: Весна Мокоши (Пробуждение глубин).
Лютая зима Карачуна, державшая Континент в ледяных тисках, на семьдесят пятый день наконец-то стала медленно отступать, уступая шлях первому весеннему теплу. На благословенном Юге в купеческой Готии снег сошёл полностью, а здесь, на суровом Севере, в Вольной Республике Хольмгарда речные фарватеры начали трескаться, хотя в глухих таёжных чащобах земля всё ещё оставалась твёрдой как гранит. Славянские веси вовсю кликали святую воду и молили предвечную богиню Мокошь о плодородии полей, но пуще прежнего полуночный рубеж Гардарики гудел от яростного, хмельного торжества.
В разгар языческой масленицы Хольмгарда, прямо близ главного детинца, ушкуйная вольница развернула грандиозное, шумное и весёлое побоище. Прямо посреди площади яростно и багрово полыхало колоссальное соломенное чучело зимы, озаряя искрами хмурые северные облака. Вокруг огня лавиной тянулись дубовые столы, намертво уставленные горами жёлтых масляных блинов, корытами со скворчащим мясом диких кабанов и бочками с густым, ядрёным квасом и крепким медовым пивом. Дикие вятские скоморхи в оборванных кафтанах безумно плясали у костров, распевая лихие, озорные и похабные песни, от которых хохотал весь посад.
За главным бревенчатым столом, обняв за плечи могучего тысяцкого Полкана, сидел золотокудрый Василий Буслаев, лихо сдвинув на затылок меховую шапку и упиваясь вольным воздухом. Подле них, вальяжно откинувшись на дубовую скамью, сидел каперский капитан Кайрос ван Тель в неизменной фетровой шляпе, а рядом споро осушали оловянные кубки его верные свейборжские помощники - старший мичман Брок, обер-магистр баталии Хенрик Стаг и фенрих-штурман Юрген Штак, коего канонирские шрамы на лице алели от выпитого сусла. Вокруг них бушевало многотысячное Вече: вятичи обнимались с ладожанами, норманны с Айсланда шумно требовали добавки мёда, а марсовые матросы вольных гёзов уже вовсю точили абордажные тесаки.
Василий Буслаев с треском осушил кубок с медовым пивом, хлёстко бахнул оловянным дном по растрескавшейся плахе стола и со стальной, безумной ухмылкой выкрикнул Полкану и каперам:- Ух, ну и стужа была... Проводим хладного Чернобога! Вот как отпразднуем, подождём ещё недельку, пока Быстрицкий фарватер окончательно очистится от битого льда - и двинемся всей нашей полуночной лавиной на Вольный потоп! Мои ушкуйники и вятичи уже намертво заждались дела, сабли источились по лабазам!
Кайрос ван Тель хищно и тонко улыбнулся, пригубив крепкий эль, но в его пронзительных тёмных глазах сквозь хмельное веселье по-прежнему читался леденящий, выверенный тактический расчёт вольного гёза. Капитан гёзов подался вперёд, и его голос опустился до громового шёпота, коий уловили лишь сидевшие подле вожаки:
- План наш крепок как гранит, Васька! Наша пятитысячная регулярная рать полностью готова. Пускай этот мазовецкий павлин Чурила Корчинский и ртутный пёс Данило Дир сидят в Вавеле и думают, что обвели таёжных волков вокруг пальца! Олаф Цепной уже проверил пушкарские замки на шнеках. Едва лёд окончательно сойдёт, мы превентивным штурмом обрушимся на Остбалтский рейл, Мариенбург рыцарей дотла сожжём, а шляхетское Поморское воеводство в бараний рог скрутим! Неделька осталась, славяне, и гёзы поднимут багряные вымпелы!
И первый тысяцкий Полкан громоподобно, раскатисто расхохотался на всю площадь, взметнув свой циклопический топор к багровому небу, а тысячи ушкуйников и каперов кубками поддержали его клич, оглашая яростным рёвом грядущей тотальной войны.
Пока на широкой площади перед детинцем Хольмгарда вовсю гудело яростное хмельное веселье, вятичи уплетали блины, а дикие скоморхи заводили свои озорные песни, всего в нескольких вёрстах от города, в глухой заснеженной чащобе, зрел смертоносный железный нарыв.
Скрытные дозорные ушкуйники из ладожских следопытов Рорика, патрулировавшие дальние рубежи у Ледяного озера, бесшумно продвигались сквозь тающие сугробы. Внезапно пелена серого прибрежного тумана рассеялась, и взору славянских разведчиков открылся колоссальный, замаскированный в лесных оврагах осадный заслон. Это был тот самый элитный отряд крестоносцев Мариенбурга, который коварный Чурила Корчинский и Арво Окаянный умышленно сманили в тайгу, подбросив ложный маршрут ради своей приморской интриги.
Всего в оврагах у Ледяного озера скрытно сосредоточился пушкарский карательный кулак ровно в одну тысячу боеспособных единиц. Состав отряда был строго выверен по орденскому уставу: сто тяжелобронированных братьев-рыцарей в воронёных латах и багряных суконных плащах до колен, вооружённых тяжёлыми прямыми мечами, и шестьсот пеших кнехтов-пехотинцев без доспехов - регулярных орденских аркебузиров и пикинёров в стёганых гамбезонах и багряных жилетах. Помимо регулярных сил крестоносцев, у самой кромки льда плотными шеренгами замерли нанятые за золото наёмники из остбалтов - до трёх сотен косматых эстов и дикой чуди с дубинами и длинными засапожными ножами.
Командовал этой тысячной карательной лавиной лучший магистр баталии Ордена Веливого Ока - сорокалетний вестгот, брат Фредерик фон Белла. То был высокий, поджарый воитель с мертвенно-бледными ледяными скулами и пугающим, пронзительным взглядом дикого полярного волка. За его плечами скрывался колоссальный боевой опыт: фон Белла прослыл жестоким ветераном сожжения славянской Арконы, а его прямой воронёный фламберг собирал кровавую жатву во время Священных походов на язычников Мидгардии и далёких лузитан на крайнем Юге Континента.
Брат магистр Фредерик фон Белла, поправив на монолитной кирасе тяжёлую перевязь, леденящим, выверенным тоном отдавал приказы Старшим офицерам:
- Проверить фитили аркебуз и замки крепостных кулеврин! Порох держать в сухих закромах! Коронный хорунжий Чурила Корчинский дал нам слово: ушкуйники Хольмгарда сегодня пьяны от медового сусла, их Вече спит, а ладьи намертво заперты ледовой кромкой залива. Мы обрушим наш Огненный натиск на их деревянные стены прямо в разгар их языческой масленицы, выжжем это бунтующее гнездо Васьки Буслаева до самого тлена и зафиксируем закон Архитектора на всём Севере!
Старший орденский сержант, хмуро косясь на костры остбалтских дикарей, воровато огляделся и вкрадчиво спросил, выверяя слабые места засады:- Приказ Корчинского надёжен, брат магистр? Вы уверены, что славянское "чело" действительно не выставило дозоры на шляхе?
Фредерик фон Белла хищно улыбнулся, обнажив белые зубы, и его Длань судорожно сжала рукоять тяжелого прямого меча:
- Да! Престарелый Вождь Гостомысл мёртв, славяне погрязли в усобице, а Радомир Бурелом сгинул в оврагах Остбалтии. Этот Кенугардский Стол уже под нашей полной рукой. Выдвигаемся на рассвете, мечи держать наготове!
Застывшие дозорные ушкуйники от такой страшной вести аж побледнели как саван, а их дыхание перехватило от липкого первородного страха. Разведчики трезво поняли: ловушка заговорщиков Вавеля захлопнулась, и если они немедленно не перекроют этот шлях, Хольмгард будет умыт кровью до наступления весеннего тепла. Славяне бесшумно скользнули назад на свои широкие походные лыжи и во весь опор, не щадя сил, ринулись обратно к детинцу, неся Василию Буслаеву и Полкану депешу о наступающей лавине Запада.
Спустя пару часов изнурительного, бешеного бега сквозь промёрзшие таёжные просеки, ладожские дозорные на широких походных лыжах с грохотом влетели прямо на кипящий хмельной пир у Хольмгардского детинца. Задыхаясь от предельной усталости, следопыты кулем рухнули на затоптанный мартовский снег прямо перед княжескими столами. Шумное масленичное веселье у ворот, оглашаемое до этого озорными песнями диких вятских скоморхов, в одно мгновение оборвалось и утихло, сменившись звенящей, грозовой тишиной.
Василий Буслаев рывком встал из-за дубовой плахи, его лихие золотые глаза сверкнули первородным, безумным огнём, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в резной край столешницы:
- Что?! - громогласно рявкнул ушкуйный вожак, и его бас мгновенно прижал к лавкам притихших бюргеров. - Значит так... Ага... Сколько их там, в наших тайболах, затаилось?
Один из дозорных, заглядывая в глаза вожаку и судорожно глотая поднесённый квас, надрывно прохрипел в ответ:
- Около тысячи боеспособных единиц, Васька! Элитный карательный кулак братьев-рыцарей Мариенбурга в воронёных латах и с ними ещё наёмники из остбалтов - дикая чудь и косматая орда эстов! Они окопались укрытым лагерем совсем недалеко отсюда, аккурат у Ледяного озера! На рассвете штурмовать нас мыслят, покуда просеки не оттаяли!
Василий Буслаев лихо ухмыльнулся, упрямая ярость Севера вскипела в его жилах, и он хлёстко швырнул оловянный кубок в костёр:
- Значит так! Справимся своими силами, без оглядки на трусливый Рад Стагхолма! Внимание, Полкан! Немедленно труби боевой набат! Бери свой законный регулярный тысячный полк сухопутного ополчения! Я сажаю в сёдла свою личную ушкуйную ватагу в пять сотен отчаянных удальцов! Кайрос, хватай мушкет, бери весь свой боевой экипаж вольных гёзов с ладей! Остальные суверенные союзники - вятичи, ладожане и гиперборейцы - ждите здесь, держите глухой оборонный заслон детинца! Справимся с ними накоротке!
В ту же минуту в Хольмгарде начался яростный, лихорадочный и стремительный сбор сил. Большой вечевой колокол детинца грозно запел сквозь пронизывающий ветер, созывая ратников на пороховую сечу. Тысяцкий Полкан с утробным рыком вскинул циклопический топор, выстраивая копейщиков центра, каперы Кайроса ван Теля споро тащили из лабазов бочки со свейборжским порохом и калёным свинцом, а ватажники Васьки Буслаева затягивали подпруги коней и точили мечи, готовые упреждающим ударом расколоть орденский отряд прямо на зеркальном льду озера.
Сводный ударный отряд Вольных республик Севера бесшумно и стремительно продвигался сквозь заснеженную прибрежную тайгу, намертво перекрывая лесные просеки в сторону Ледяного озера. Марш-бросок славянских витязей и морских гёзов проходил в суровом, леденящем безмолвии: воины бережно укрывали замки аркебуз сукном от мокрого мартовского снега, а копыта жеребцов были обмотаны ветошью, дабы не выдать упреждающий таран до рассветного часа.
Общая численность регулярного славяно-каперского кулака, выдвинувшегося на ликвидацию орденской засады, составляла строго 1 500 боеспособных единиц, подкреплённых портовым экипажем ладей. Вся оборонная масса была разделена на три специализированных крыла под началом трёх суровых вожаков Севера:
Регулярный тысячный полк сухопутного ополчения (1 000 копий): Ратники первого тысяцкого Полкана, вооружённые тяжёлыми рогатинами, пехотными бердышами и топорами Железной волости, шедшие пешим сомкнутым каре.
Личная ушкуйная ватага Василия Буслаева (500 клинков): Манёвренное конное ядро хольмгардских и вятских сорвиголов в меховых кафтанах, кои презирали боярские законы и купеческое Вече и мастерски вели ближний бой накоротке.
Портовый экипаж морских гёзов капитана Кайроса ван Теля: Отборные приморские стрелки, канониры и матросы Свейберга, тащившие за собой по ледяной колее осадные припасы, бочки со свейборжским порохом и калёным свинцом.
Сквозь серую пелену наползающего с озера тумана, на самом рассвете, славянские лазутчики наконец зафиксировали в глубоком овраге чужой лагерь. Плотные обозные телеги крестоносцев, ощетинившиеся медными кулевринами, замерли у кромки льда.
Едва тактический маркер цели был выверен, могучий тысяцкий Полкан отдал упреждающий приказ. Ратники его полка споро, за считаные минуты, развернули на опушке прибрежной дубравы пару тяжёлых полевых требушетов, тайно привезённых гёзами на широких санях из портовых лабазов. Канониры ван Теля споро обмазали исполинские каменные ядра горючей болотной смолой, подожгли фитили и с глухим, раскатистым гулом спустили рычаги метательных машин.
Огненные смоляные ядра живыми багровыми молниями прорезали предрассветный туман и с сокрушительной силой обрушились прямо в самый центр орденской засады. Удар пушкарского заслона Севера оказался страшным и точным: ревущее пламя в одно мгновение дотла спалило и разнесло в щепки пару суконных командирских шатров Ордена, тяжёлые осколки камней намертво пробили кирасы и ранили нескольких Старших офицеров-рыцарей, а один прибрежный наёмник-остбалт из косматой орды эстов сгорел заживо прямо у коновязи, превратившись в живой факел. Лагерь крестоносцев взвыл от внезапного погрома, кони дико заржали, ломая прясла телег.
Брат магистр Фредерик фон Белла, чьё мертвенно-бледное лицо исказилось от первородного вестготского гнева, рывком выскочил из горящих руин чертога. Он со страшной силой выхватил из ножен свой прямой воронёный фламберг, его глаза налились яростью дикого полярного волка, и он громогласно, на весь лес, неистово взревел, перекрывая гул пожара:
- Ах, дикари Севера!.. Вероломные твари пралеса! К бою! К бою, всадники Архитектора! Смыкайте павезы! Мечи и пики наперевес! Расчехлить аркебузы! Мы выжжем это славянское отребье до самого тлена!
Шестьсот пеших кнехтов-пикинёров Ордена без латных доспехов, превозмогая панику, бросились выстраивать оборонительную стену из ростовых павез, прикрывая братьев-рыцарей, а ушкуйная пятисотенная лавина Василия Буслаева и конный полк Полкана уже на всём скаку шли на сокрушительный таран, открывая генеральную весеннюю баню на зеркальном льду озера.
Грянул на зеркальном льду озера сокрушительный, леденящий душу пороховой и стальной шторм, коий в будущих берестяных летописях и хрониках Севера навеки зафиксируют под грозным именем - Великое Ледяное побоище.
Ушкуйная лавина и пешее каре ополчения намеренно охватили вражеский заслон с крыльев, используя коварный весенний лёд как главный поражающий фактор.
Золотокудрый Василий Буслаев во главе своей пятисотенной ушкуйной ватаги яростным конным тараном с ходу обрушился на беззащитный левый фланг врага, где замерли косматые наёмники-остбалты. Ведомый лихим северным бешенством, Васька саблей и пудовыми кулаками крушил черепа диких эстов, сминая их ряды и обращая чудь в паническое бегство прямо на скользких торосах. В это же самое время на правом фланге циклопическим утёсом встал первый тысяцкий Полкан. Его регулярный тысячный полк сухопутного ополчения, ощетинившись пехотными бердышами и рогатинами, намертво зажал в тиски правое крыло орденских кнехтов, не давая латникам развернуть строй для караколя.
В самом центре этого ледяного ада морские гёзы капитана Кайроса ван Теля рьяно пробивали монолитный центр крестоносцев. Шестьсот пеших кнехтов Ордена, зажатые в удушливой тесноте, выстроили глухую стену из ростовых павез, из-за которых аркебузиры непрерывно огрызались свинцовым огнём. Но канониры гёзов с опушки дубравы вновь спустили рычаги полевых требушетов.
Тяжёлые смоляные снаряды с грохотом обрушились прямо на озерный настил под ногами братьев-рыцарей. От страшного упреждающего удара и колоссального веса воронёных кирас подтаявший лёд с оглушительным, пугающим треском лопнул. Образовались колоссальные полыньи, и элитные орденские латники в багряных плащах, увлекая за собой породистых жеребцов, лавиной начали заживо тонуть, уходя на дно озера под тяжестью собственного железа.
Тех же братьев-рыцарей, кои сумели удержаться на скользкой кромке, гёзы ван Теля безжалостно стаскивали с лошадей длинными пятиметровыми пиками и намертво закалывали прямо в ледяной каше.
Василий Буслаев, пробивая мечом и конем кровавую просеку сквозь панический заслон кнехтов, упрямо устремился в самый центр побоища, стремясь добраться до вражеского вожака. Но брат магистр Фредерик фон Белла, зреея роковой разор своих оборонительных порядков и тонущую в пучине регулярную рать, медлить не стал. Поняв, что проиграл, а у Ледяного озера Орден ждёт тотальное истребление, вестготский рыцарь круто развернул коня и в разгар кромешной суматохи скрытно сбежал в туманную чащу вместе с тремя уцелевшими Старшими сержантами, бросив пехоту на растерзание.
Великое Ледяное побоище завершилось безоговорочным и полным триумфом Северного Союза. Упреждающий таран Буслаева и каперы Ван Теля доказали вестготам, что северные волки умеют держать межу, а изорванные багряные плащи крестоносцев остались вмерзать в озерный лёд как грозный маркер грядущего весеннего "Вольного потопа".
После того как остатки разбитого отряда Ордена бежали на запад, тысяцкий Полкан и Кайрос ван Тель провели строгую воинскую выверку сил у полыней. Потери ушкуйников и каперов до 54 воина убитыми (в основном пешие ратники Полкана).
Потери же крестоносцев были большими - потери латного центра от удара требушетов и утонувшие в полыньях: 70 братьев-рыцарей (Чин III) и 200 кнехтов намертво ушли под лёд вместе с жеребцами.
Убито в рукопашной бане пиками и топорами Полкана: 26 братьев-рыцарей, 380 кнехтов-аркебузиров и 270 диких эстов Арво изрублены накоротке.
Сбежавшие с поля боя: брат магистр Фредерик фон Белла, 3 Старших сержанта и 30 уцелевших наёмников-остбалтов скрылись в лесу.
Над раскисшим, сокрушённым побережьем озера воцарилась зловещая, леденящая душу тишина. Яростный селитренный пороховой дым и сизый угар от горящего дёгтя орденских обозов медленно уплывали к верхушкам столетних сосен, смешиваясь с серым приморским туманом весенней поры. Всё бескрайнее поле перед детинцем превратилось в чудовищное побоище: влажная весенняя земля была намертво изрыта снарядами требушетов, обильно полита кровью и завалена обломками ростовых павез кнехтов.
Золотокудрый Василий Буслаев, тяжело дыша и бережно отирая окровавленное лезвие верной сабли о разорванный подол трофейного багряного плаща, медленным шагом двигался среди груд брошенного железа. Из-под его шлема выбились намокшие от секущего весеннего дождя кудри, а лихой, безумный взгляд золотых глаз хозяйски сканировал поле недавней сечи. Подле него, мерно чеканя шаг тяжёлыми поршнями и опираясь на окровавленное топорище своего циклопического топора, двигался хмурый тысяцкий Полкан.
Вокруг них сотни уцелевших вятичей, ладожан и матросов вольных гёзов споро и хладнокровно зачищали межу, намертво добивая раненых орденских кнехтов и косматую чудь Остбалтии. Слышно было лишь, как хлюпает раскисшая весенняя грязь под сапогами, да изредка раздаются глухие, короткие удары бердышей и предсмертные хрипы врагов, коих ушкуйники безжалостно сбрасывали с причала прямо в воду.
Кайрос ван Тель, бережно закинув ремень тяжёлого мушкета за плечо, присел на корточки возле тела Старшего офицера, чья зеркальная кираса чёрного сланцевого отлива была насквозь пробита пикой гёзов. Капитан вольных гёзов уверенным движением гранёного кортика срезал с латного наплечника мертвеца серебряную бляху Вселенского Ока и, хищно прищурившись, повернулся к Буслаеву:
- Зри, Васька, каково железо! Настоящая оружейная сталь из кузниц самого Архангелиона, Архитектор им не помог. Иноземное литьё, без единой раковины. Наши кузнецы в Свейбергских кузнях за весну из этих трофейных кирас такие отличные абордажные полулаты перекуют, что никакой шляхетский мушкет не прожжёт!
Старший мичман ветеран Брок, с кряхтением вытащив из проломленной павезы тяжёлый прямой меч-спату, тактически взвесил оружие в руке, споро проверил баланс воронёного эфеса и хмуро прогудел сквозь усы:
- Хорош клинок, ван Тель. Сталь воронёная, архангелионская. Отличная выучка оружейных цехов Мидгардии, коей вестготы славятся. Таким мечом весной шляхетские конные пики рубить - самое милое дело. Мы полностью опустошили их осадный арсенал! Бочки с порохом, фитильные ружья, свинцовые пули - всё подчистую на ладьи перетаскиваем!
Могучий Полкан, пинком ноги перевернув окованную телегу разбитого Вагенбурга, хмуро оглядел дымящиеся кучи припасов и глухо, словно из-под земли, пророкотал в усы:
- Пороху-то гёзы знатно у них отбили, Васька. Пять десятков сухих бочонков селитренного припаса из лабазов вытащили. Да только пуще прежнего меня эти рогатые шлемы и уставные багряные сукна беспокоят. Брат магистр их Фредерик фон Белла с тремя сержантами ушёл в тайгу, словно морок лесной. Живым ушёл пес вестготский! Коли он доскачет до Мариенбурга и доложит Гранд-Маршалу про это Ледяное побоище - весной весь их тридцатитысячный орденский кулак на наши просеки двинется!
Василий Буслаев лихо рассмеялся, откинув золотые кудри, и со стальной, безумной ухмылкой вонзил трофейный прямой меч-фламберг прямо во влажную весеннюю землю побережья:
- Пущай скачет, Полкан! Пущай везёт в свой Мариенбург весть о том, как славянское "чело" и вольные гёзы Остбалтии умеют встречную баню ковать! Мы умыли этих лавочников кровью, забрали их лучшие кулеврины и высушили порох! Нам этот весенний заслон самой природой был дан, чтобы силы проверить перед Изломом! Недельку пересидим, раны залижем, а как весеннее тепло окончательно вскроет Быстрицкий фарватер - наш Великий Северный Союз обрушит на их поганую цитадель обещанный Вольный потоп! Мы выжжем Мариенбург, вернём Гдань и заставим весь Континент считаться с нашей волей! Тащите сундуки к ладьям, мужи! Наша победа полная!
Тысячи ушкуйников вместе с канонирами гёзов дружно, с яростным кличем вскинули вверх трофейные мечи и мушкеты, оглашая побережье громоподобным гулом, покуда багровое солнце месяца сухого окончательно не скрылось за верхушками прибрежной тайги....
Двадцать второе число месяца сухого сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Спустя ровно одну седмицу бешеной, изнурительной гонки через раскисшие весенние тайболы и каменистые тракты Остбалтии брат магистр Фредерик фон Белла и трое его выживших Старших сержантов на загнанных, покрытых кровавой пеной конях наконец доскакали до ворот Мариенбурга. В чёрной сланцевой цитадели крестоносцев Огненного излома воцарилась звенящая, зловещая тишина, едва ветераны сожжения Арконы предстали пред очи главы Мариенбурга - Великого Гранд-Маршала и орденского консула Генриха Алеманнского.
Генрих Алеманнский, облачённый в монолитный зеркальный доспех, поверх которого грозно шуршал по гранитным плитам длинный багряный бархатный плащ, подбитый горностаем, выслушал рапорт о разгроме у Ледяного озера и пришел в неописуемую, леденящую ярость. Золотая корона в виде зубчатых стен на его шлеме задрожала, а Вселенское Око на груди кирасы зловеще блеснуло в тусклом свете факелов. Гранд-Маршал со страшной силой обрушил закованный в сталь кулак на мраморный стол, так, что кувшины с готским вином жалобно звякнули, и гортанно взревел на весь замок:
- Слить элитную тысячу кнехтов и братьев-рыцарей в лесном капкане славян?! Потерять пять десятков бочонков сухого пороха и архангелионские кулеврины из-за диких ушкуев Буслаева и портовой черни гёзов?! Анафема! Это вероломный срыв Предвечного договора и прямой вызов Курии Цезариона!
Не теряя ни одной стражи, Великий Гранд-Маршал Мариенбурга в полной ярости тайно написал и запечатал сургучным Крестоциркулем срочную депешу в каменный Вавель, требуя от хорунжого Чурилы Корчинского немедленно двинуть всю шеститысячную регулярную лавину Мазовецкого рушения на упреждающий штурм Кроно-Леца и Хольмгарда.
Депеша через вестовых разъездов Быстрицкого шляха споро дошла до столицы шляхетской республики и легла на круглый стол Коронного Ведомства. Глухой весенней ночью Великий канцлер Сейма, граф Ян Выговский, затворив дубовые двери от шпионов Курии, первым вскрыл орденскую бересту. Престарелый управитель свитков быстро пробежал глазами сухие числовые строки орденского погрома, и его бледное лицо озарилось сытой, торжествующей ухмылкой расчётливого шляхетского чванства.
Канцлер Выговский тихо, едва шевеля губами, заговорщически зачитал текст письма стоявшему подле инкогнито гетману Шуйского, коий хмуро поправлял капюшон дорожного плаща:
- Слушай, Вальдемар, каков разор у Ледяного озера!.. Фредерик фон Белла наголову разбит ушкуйниками на Масленицу, а Гранд-Маршал Алеманнский бьётся в панике, умоляя наши полки о спасении Остбалтского рейла! Ха-ха-ха! Мудрый заговор, Шуйский! Всё сошлось точь-в-точь по чертежам Арво Окаянного! Это нам исключительно на руку!
Гетман Шуйский одобрительно и хищно ухмыльнулся сквозь седые усы, до белизны суставов сжав ладонью кованое навершие сабли:
- Истинно так, Ян! Пускай Генрих Алеманнский теперь умывается горькими слезами и ведает, что без мазовецких мушкетёров и наших Огненных Вагенбургов его пятитысячный Кулак - просто прах перед славянскими топорами! Чурила Корчинский Плёнков думал, что он самый умный, когда скармливал рыцарей Буслаеву, дабы выкупить рабскую лояльность Мидгардии. Но теперь, когда Орден приполз к Сейму на коленях за защитой, лояльность у нас в кармане, а компромат в свитках Канцелярии крепок пуще прежнего! Мы выдержим, соберём улики ртутного подлога Дира, а весной, когда узурпатор увязнет в тайге, предъявим Сейму его измену и раскатаем Новую Унию в тлен! Сабли держать наготове, граф, наш скрытый таран готов к Излому!
Вскоре великий канцлер, граф Ян Выговский, с покорным поклоном донёс эту орденскую депешу до хорунжего Чурилы Плёнкова Корчинского в самом сердце Вавельского замка.
В просторном королевском чертоге, где сырое весеннее марево месяца сухого лениво выползало из каминных палат, узурпатор Запада сидел в резном кресле, небрежно перебирая пальцами белую кожу на рукояти трофейного меча Лёд. Выслушав торопливый доклад канцлера о тотальном разгроме у Ледяного озера и панике Гранд-Маршала Алеманнского, Чурила лишь хищно, сыто улыбнулся. Его тёмные, лисьи глаза зажглись опасным торжеством человека, чей изощрённый шляхетский узел завязался без единого промаха.
Чурила Корчинский Плёнков вальяжно откинулся на бархатные подушки, поправил леопардовую шкуру на латном плече и вкрадчиво, со зловещим удовлетворением произнёс Выговскому:
- Ну а теперь, граф... мы спокойно выжидаем обещанный Вольный потоп на Поморское воеводство и Мариенбург! Всё идёт строго по нашему плану!
Молодой узурпатор медленно поднялся, очерчивая остриём трофейного клинка контуры Остбалтского рейла на раскинутой пергаментной карте:
- Фанатичные псы Ордена Великого Ока сами сунули голову в лесной капкан, как Арво Окаянный и рассчитывал в своём шатре. Пущай ушкуйники Васьки Буслаева и портовое каперское братство гёзов ван Теля теперь всей своей полуночной лавиной обрушатся на пушки Мариенбурга и спалят Коронную армаду галеасов Станислава в Гдане-на-Выше. Пускай они дотла истребят и вырежут силы друг друга в этой приморской бане, освобождая нам дорогу! Они умоют побережье кровью, а мы... мы выдержим эту вынужденную оперативную паузу на Быстрицких рубежах, сбережём коней и по весне двинем наш шеститысячный пушкарский кулак Мазовецкого рушения на всё готовенькое!
Чурила Корчинский зловеще оскалился, хищно зыркнув на запертые двери, за которыми под бдительным конвоем гусар Шуйского томилась пленная княжна Ольга Бурелом:
- Мы отобьём Поморье малой силой, выкупим раненых рыцарей из петли Буслаева и обретём полную, рабскую лояльность всей Мидгардской империи и Курии Цезариона! И с их огнестрельной помощью, под каноничные заговоры епископа Никонея, мы окончательно уничтожим таёжные лесные волости Залесья, выжжем Китеж-Град и намертво затянем петлю на горле всей Тартарии! Внезапность нашего весеннего наката сомнёт этих лесных дикарей в бараний рог!
Великий канцлер Ян Выговский покорно склонил седую голову перед волей Корчинских, маскируя под шляхетским поклоном свой собственный скрытый заговор Канцелярии, пока Новая Уния спешно ковала припасы для грядущей мировой войны за Континент.
Двадцать третье число месяца сухого сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Едва весть о разгроме орденской тысячи у Ледяного озера докатилась до причалов, в Хольмгарде закипел немедленный, яростный сбор всех суверенных сил Севера. Золотокудрый Василий Буслаев решил бить врага на упреждение и не давать Чуриле Корчинскому времени, чтобы укрепить Быстрицкие рубежи.
На Вечевой площади перед деревянными стенами детинца грозно ощетинилась топорами и ружьями сокрушительная лавина Северного Союза. Готовые к весеннему Излому, в единые боевые порядки слаженно вставали дикие вятские ушкуйники, конные ладожские гридни князя Рорика Нордида, охотники-вепсы, саамы-следопыты с тисовыми луками и сто кованых богатырей Ледяной Гипербореи в матовых чёрных доспехах и рогатых шлемах, державших наперевес тяжёлые заморские ружья. Капитан Кайрос ван Тель, его верные помощники - старший мичман Брок, обер-магистр Хенрик Стаг и фенрих-штурман Юрген Штак - неотлучно бдели в доках, распределяя трофейный архангелионский порох по трюмам ладей.
Василий Буслаев, вскинув над головой верную саблю, встал на носу головного ушкуя и громогласно огласил перед притихшим Собранием генеральный план весеннего "Вольного потопа":
- Слушай мою команду, вольница Севера! Час Излома настал! План наш жёсток и разделен строго надвое. Прямо сейчас я, тысяцкий Полкан, моя ушкуйная ватага, наёмные норманны с острова Айсланд и вольные гёзы Кайроса ван Теля со всем его корабельным экипажем садимся на вёсла. Мы по весенней воде плывём крушить и жечь Поморское воеводство шляхты, дабы полностью ликвидировать порт Гдань-на-Выше и пустить ко дну Коронную армаду галеасов Станислава.
Васька лихо ухмыльнулся, указав остриём стали на северо-западный фарватер:
- В это же самое время остальные наши силы - дикая Вятка, ладожане князя Рорика Нордида, вепсы, саамы и рогатые гиперборейцы с ружьями - идут скрытным маршем по суше в Кроно-Лец. Там, за неприступными каменными стенами каперов, их уже намертво ждут каперы Эльриха и наши израненные славянские вожди - князь Радомир Бурелом, воевода Огнеслав, Святогор и Ярополк Клык! Пущай копят силы в одной точке! А вот когда погром Гданя полностью завершится и Поморье шляхты полыхнет огнём, мы со своими ладьями тоже прибудем в Кроно-Лец на генеральное соединение! И оттуда, собрав весь Северный Союз в один сокрушительный кулак, мы лавиной обрушимся на сланцевый Мариенбург рыцарей! Ударим на них сразу с двух сторон - по воде и по суше, зажав крестоносцев в мёртвые тиски!
Капитан Кайрос ван Тель одобрительно улыбнулся, поправив промокшие под весенним дождем поля фетровой шляпы, и веско добавил:
- Мудро мыслишь, Васька! Двусторонний таран согнёт Орден Великого Ока в бараний рог! Мы выжжем их пушкарские заслоны и вернём Остбалтийский рейл!
Первый тысяцкий Полкан громоподобно, раскатисто расхохотался на всю гавань, со страшной силой обрушив древко своего циклопического топора на причальный брус:
- Аза-а-а-а-ха-ха! Добре речёшь, вожаки! Пущай лощёный лех Чурила Корчинский упивается триумфом в Вавеле и думает, будто таёжные волки слепы. По ладьям, мужи! Наш Вольный потоп начинается прямо сейчас!
Сотни вёсел одновременно вспенили тяжёлую весеннюю воду, багряные каперские вымпелы взвились по ветру, и поредевшая, но яростная флотилия Хольмгарда стремительно устремилась к приграничным шхерам, открывая подлинную мировую войну за выживание всей Гардарики.
3. Глава. Вольный Потоп.
Третье число месяца кветеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Наступила Фаза II Весны Священной - Весна Купалы (Очищение водою и огнём).
Пришёл цветущий и туманный месяц кветень - время расцвета первых лесных трав и тёплых болотных испарений, когда грань между миром живых и хтоническими духами тайболов становится тонкой как пергамент. Над каменными зубцами вольного каперского Кроно-Леца висел густой, парной туман Феноскандийского залива, лениво омывая просоленные причалы портовых доков.
В душном полумраке портовой таверны "Ржавый якорь" у жарко разгоревшегося очага сидели славянские вожди. Князь Радомир Бурелом, седобородый исполин Святогор, полесский князь Ярополк Клык и верховный воевода Огнеслав, чьё раненое правое плечо под чистыми весенними бинтами уже шло на поправку, хмуро выверяли карту Остбалтского рейла. Тяжёлая дубовая дверь палаты с грохотом распахнулась, и на пороге вырос бывалый портовый волк Эльрих, счищая капли тёплого весеннего дождя со своего кожаного колета.
Эльрих стремительно шагнул к столу, с глухим стуком опустил на дубовую плаху свежую прибрежную бересту и громогласно, со стальной морской прямотой объявил вождям:
- Живы наши корни, князь Радомир! Наш Остбалтский узел стягивается в сокрушительный кулак! Только что ладейный посыльный бот принёс ведомость из Хольмгарда: к нашим каменным стенам по суше, форсированным маршем сквозь тающие тайболы, уже идёт огромное союзное войско Севера! Сам Ладожский князь Рорик Нордид со своей Старшей дружиной, дикие вятские ушкуйники, охотники-вепсы, саамы-следопыты с тисовыми луками и сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах и с чёрными ружьями идут на всеобщий сбор в Кроно-Лец!
Радомир Бурелом рывком поднялся с лавки, его серые глаза сверкнули первородным Буреломовым огнём, а ладонь уверенно легла на воронёный эфес меча:
- Подлинно добрая весть, Эльрих! Свежая сталь идёт на межу! А где же сам золотокудрый Васька Буслаев и капер Кайрос ван Тель? Почему они разделили лавину?
Предводитель каперов хищно ухмыльнулся, поправив промокшую шляпу, и его голос опустился до леденящего заговорщического шёпота:
- О, они умом превзошли всю шляхетскую спесь Вавеля! Василий Буслаев, тысяцкий Полкан, их пятисотенная ушкуйная ватага, норманны с Айсланда и Кайрос ван Тель со всем своим корабельным экипажем вышли по весенней воде! Их ладьи и боевые ушкуи на всех парусах плывут крушить и жечь Поморское воеводство шляхты, дабы полностью разграбить порт Гдань-на-Выше и пустить ко дну Коронную армаду галеасов Станислава! А к нам они прибудут по морю сразу после погрома, чтобы вместе, с двух сторон - по воде и по суше - ударить на сланцевый Мариенбург рыцарей!
Эльрих хлёстко сплюнул на солому настила и выдал славянам коронную, самую острую ведомость бересты:
- И пуще прежнего ведайте, славяне: Орден Великого Ока уже умылся своей первой, кромешной кровью! Пятнадцатого числа месяца сухого, в самый разгар Масленицы, Васька Буслаев и Полкан устроили крестоносцам подлинное Ледяное побоище у Ледяного озера! Требушетами они раскололи подтаявший настил лимана, и элитные орденские рыцари в багряных плащах лавиной заживо утонули в полыньях под весом собственных доспехов! Шестьсот кнехтов и девяносто шесть братьев-рыцарей полностью уничтожены в рукопашной бане, а их архангелионский порох и мечи достались ушкуйникам! Брат магистр Фредерик фон Белла с тремя сержантами позорно сбежал в леса, бросив полки на растерзание!
Воевода Огнеслав от такой вести аж громоподобно, раскатисто рассмеялся на всю таверну, превозмогая боль в затягивающемся плече, и со страшной силой припечатал левый кулак к дубовой плахе стола:
- Аза-а-а-а-ха-ха! Ай да Васька, ай да сукин сын! Потопил-таки псов Цезариона в весенней жиже! Насмерть лавочников напугал! Зри, Радомир, пускай Чурила Корчинский Плёнков сыто улыбается на троне Вавеля и думает, что Ольга - его вечный заслон! Ковать нам надо пуще прежнего! Как только гиперборейские ружья и ладьи Буслаева соединятся в Кроно-Леце, наш Пушкарский приказ Ратибора и этот Северный Союз устроят узуратору такую встречную бурю, от коей все их Вагенбурги превратятся в золу! Большая война за Тартарию вступает в законную силу!
Так начался Вольный Потоп на Поморское воеводство.
Пятое число месяца кветеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Над бескрайними свинцовыми разливами Феноскандийского залива, укутав каменистые берега Остбалтии сырыми весенними туманами, лениво занимался хмурый рассвет [INDEX, cite: 95, 100]. Фаза Весны Купалы окончательно вскрыла речные фарватеры, и покорная северным ветрам объединённая ушкуйная флотилия Вольных республик на всех парусах ходко шла на северо-запад, неумолимо приближаясь к шляхетским рубежам Поморья.
Резные славянские ладьи Хольмгарда и широкие боевые ушкуи вятичей шли в плотном кильватерном строю плечом к плечу с быстроходными каперскими шнеками. На палубах, кутаясь в просмолённые шерстяные кафтаны от секущей прибрежной измороси, канониры и матросы споро проверяли фитили, чистили тяжёлые арбалеты и сушили пороховой припас, взятый трофеем в недавнем Ледяном побоище.
Золотокудрый Василий Буслаев стоял на самом носу своего флагманского ушкуя, упрямо подставив лицо холодному ветру. Его лихой, безумный взгляд золотых глаз неотрывно фиксировал далёкий серый горизонт, где за гранитными мысами Остбалтии уже угадывались оборонительные заслоны богатого порта Гданя-на-Выше. Рядом с ним, подобно замшелому таёжному утёсу, высился первый тысяцкий Полкан, тяжело опёршийся ручищами на окованное железом топорище своего огромного топора.
Васька хлёстко сплюнул в бурлящую за бортом пену, повернулся к идущему вровень каперскому шнеку, у штурвала которого бдел Кайрос ван Тель, и весело, раскатисто выкрикнул, перекрывая гул волн:
- Ну что думаешь, брат гёз?! Ходко наши посудины воду режут! Проводим хладного Чернобога по всем канонам славянского коловорота! Калёный свинец в закромах есть, вятичи топоры наточили, а ладожане Рорика уже, небось, зашли в Кроно-Лец с суши и вовсю обнимаются с Радомиром Буреломом! Весна вскрыла просеки, ван Тель! Скоро мы устроим этому мазовецкому павлину Чуриле Корчинскому и Коронной армаде галеасов Станислава такой Вольный потоп, от которого готические шпили Вавеля задрожат!
Кайрос ван Тель, поправив намокшие поля фетровой шляпы и уверенно удерживая штурвал, тонко и хищно ухмыльнулся, но в его пронзительных тёмных зрачках сквозь азарт похода по-прежнему сквозил леденящий приморский расчёт. Капитан гёзов дождался, пока шнек сблизится с ушкуем на расстояние прямого вздоха, и со стальной, тревожной прямотой отозвался в ответ:
- Идёт-то всё на удивление хорошо, Васька... Даже слишком хорошо, Архитектор мне свидетель! Наша регулярная пятитысячная рать Севера подняла вымпелы без сучка и задоринки. Но на сердце у меня - серая изморозь. И эти орденские рыцари Великого Ока... Странно всё это, Васька! Странно пуще прежнего!
Кайрос ван Тель понизил голос, перехватив ремень тяжёлого мушкета за плечом:
- Вспомни рапорт дозорных и Фредерика фон Беллу. Зачем лучшего магистра баталии с целой тысячью кнехтов-аркебузиров погнали в наши лесные овраги прямо на Масленицу? Зачем они полезли напролом в тайгу, оголив фланги в Мариенбурге? Рыцари Мариенбурга - фанатичные, расчётливые псы Курии Цезариона, они сухой контракт и геометрию контрактов чтут превыше жизни и никогда не действуют на авось. Нас умышленно стравили, Васька! Кто-то в Вавеле или Кенугарде аккурат по нашим чертежам разыграл эту карту, чтобы связать наши ушкуи в мёртвые тиски на Севере и расчистить себе шлях! За этим погромом кроется чужой, удушливый заговор, и нам надобно держать ухо востро, покуда наши пушки не заговорили у Гданьских редутов!
Василий Буслаев лишь лихо тряхнул золотыми кудрями и с упрямым Буреломовым бешенством вскинул саблю к свинцовому небу, обрывая купеческие сомнения капера:
- Пущай кроется, Кайрос! Пущай хитрые змеи шипят в своих каменных палатах! Перерезать нам караванные пути у них силёнки сломаются! Мы выжгли их карательный отряд на озере, а сегодня наш Северный союз намертво запрёт Поморское воеводство шляхты! Коли Уния Чурилы Плёнкова сунется на наши межи - мы встретим эту бурю лицом к лицу и раскатаем их Огненные Вагенбурги в тлен! Сабли наголо, гёзы! Гдань впереди!
Первый тысяцкий Полкан громоподобно, раскатисто расхохотался на всю эскадру, подтверждая нерушимую силу славянских топоров, а сотни вольных матросов и ушкуйников дружно подхватили его клич, увлекая флотилию в туманную пену Остбалтского побережья, где уже разгорался генеральный Излом Континента.
В это же самое время над каменными бастионами и корабельными верфями Гданя-на-Выше - великой столицы суверенного Поморского воеводства - висел плотный, парной туман месяца кветеня. Тёплый весенний дождь Весны Купалы лениво омывал причалы, у которых грозной стеной покачивались сорок тяжёлых трёхмачтовых боевых галеасов Коронной армады. Весь северный оборонительный заслон лоялистов замер в зловещем, удушливом ожидании грядущего потопа.
В просторной, сложенной из дикого гранита надвратной башне форпоста, прямо над цепями опущенных решеток, у дубового стола с картами Междуморья собрались хозяева побережья. Пан сотник Станислав, чей суровый шрамированный лик сделался бледным от бессонных ночей, хмуро цедил кафийское вино. Окружённый коронными судьями воеводства и Старшими офицерами разбитого Вавельского Сейма, он непрерывно всматривался сквозь узкие окна-бойницы в туманные разливы Быстрицкого фарватера.
Пан сотник Станислав медленно опустил оловянный кубок на дубовую плаху стола, крутанул длинный седой ус и хмуро, со стальной приморской прямотой нарушил тишину:
- Что-то притих наш новоявленный король-узурпатор Чурила Плёнков в Вавеле, господа паны... Что-то пугающе затих! Семнадцать зим я Остбалтский рейл от речных разбойников берегу, но такой грозовой тишины на межах отродясь не зрил! Странно всё это, паны и братья-рыцари! Страшно пуще прежнего!
Коронный поручик выжившего гусарского разъезда, чьи орлиные перья каркаса бессильно свисали за спиной, воровато огляделся и горько проворчал сквозь зубы:
- Чурила Плёнков упивается триумфом после Мазовецкой резни. Граф Выговский сдал ему ключи от Канцелярии, а Лемберг полностью лёг под Униатский марш. Узурпатор Корчинский теперь единоличный владыка Запада, за его спиной - золото Курии Цезариона и гридни Дира. Чего ему бояться, пан Станислав?
Сотник Поморья резко качнул головой, и его ладонь со скрежетом сжала рукоять шляхетской сабли:
- В том-то и тактический узел, поручик, что Чуриле есть куда спешить! Его шеститысячная регулярная лавина и Огненные Вагенбурги гетмана Шуйского после погрома в Гнезне прочно подчинили себе Люблинские житницы и холмистый Галич. Заговорщики Междуморья забрали под себя все центральные и южные воеводства республики! Но на наше Поморье Чурила почему-то до сих пор не двинул ни единой хоругви! Наша одиннадцатитысячная рать лоялистов Короны намертво заперла просеки на восток, а Сейм Корчинских выжидает в Вавеле, словно морок лесной! Что-то тут не то, паны! Не верю я этой мазовецкой паузе!
Станислав подался вперёд всем своим грузным корпусом, буравя офицеров леденящим взглядом:
- Торгаши из Кроно-Леца везут слухи, будто на далёком Севере, в Хольмгарде, Васька Буслаев и морские гёзы Кайроса ван Теля в один узел связались после смерти Гостомысла. Коли речные анархисты поднимут свои ушкуи - Остбалтский рубеж Мариенбурга полыхнёт огнём. Чурила обязан был лететь сюда во весь опор, дабы спасти орденские плавильни Алеманнского, покуда лёд со Славутича не сошёл! А он сидит в казематах Вавеля и лавки протирает. Нас умышленно держат в неведении, паны! Словно Чурила Корчинский точно знает, в какой именно миг наш Гданьский заслон окажется тоньше всего! Спать вполглаза, воители! Сабли держать наготове! Коронная армада галеасов на рейде должна круглосуточно фитили сухими беречь! Сама природа весеннего пахнет кромешной пороховой усобицей!
Старшие офицеры Сейма согласно и угрюмо закивали, скрепляя этот суровый оборонительный ряд Поморья, совершенно не догадываясь, что в этот самый миг из серой пелены остбалтского тумана на Гдань-на-Выше на всех парусах уже летела сокрушительная и безжалостная ушкуйная лавина Василия Буслаева, готовая превратить шляхетский бастион в кромешный пепел.
Ранним туманным утром упреждающая лавина Вольных республик Севера стремительно и грозно вкатилась в узкий, зажатый скалами фарватер Гданьской бухты. Подобно бессмертной тактике Гангутской балии античных времён, золотокудрый Василий Буслаев и капер Кайрос ван Тель безупречно разыграли приморский гамбит. Пользуясь тем, что штормовой штиль Кветения полностью лишил маневра сорок тяжёлых высокобортных галеасов Коронной армады, сковав их на мелководье, славяне сделали ставку на гребную, манёвренную силу. Сотни вёсел хольмгардских ушкуев и каперских шнеков одновременно вспенили воду, обходя неповоротливые шляхетские левиафаны с флангов и устремляясь на абордажный таран.
На смотровых пряслах гранитных бастионов Гданя-на-Выше воцарился сущий панический ад. Старшие офицеры Вавельского Сейма в ужасе округлили глаза, а один из коронных судей, выронив подзорную трубу на плиты, истошно завопил: "Ушкуйники! Речные волки Буслаева режут фарватер! ".
Пан сотник Станислав, побагровев от ярости, до хруста сжал эфес шляхетской сабли и громогласно гаркнул во весь голос: "Коронная армада, к бою! Батареи, пли! Перетопить этих лесных анархистов в камышах! ".
Но было поздно. Заградительный огонь береговых кулеврин ушёл в пучину из-за плотной серой завесы тумана. Прорвав линию парусов, быстроходная флотилия Севера с грохотом уткнулась в деревянные прясла причалов, и Полкан с рёвом бросил в прорыв свой десант. Одна тысяча сухопутных ополченцев с бердышами и пять сотен конных вятичей Буслаева единым шквальным накатом хлынули на улицы портового города.
Начался тотальный, кромешный погром и разбой. Славяне и гёзы не знали пощады к шляхетскому укладу: ушкуйники споро вскрывали богатые купеческие склады, канониры ван Теля бочками тащили трофейную селитру, а коронные амбары Гданя трещали под топорами ополчения, рассыпая Люблинское зерно по мостовым. Посад горел с четырёх концов, а дым смешивался с низкими весенними тучами.
В самый разгар этой огненной кутерьмы у Ратушной площади вспыхнула яростная, исходящая кровью рукопашная сеча. Пан сотник Станислав и остатки его Крылатых Гусар в изломанных орлиных каркасах насмерть сошлись в сабельном заслоне с десантом гёзов и ушкуйников. Сталь с оглушительным лязгом звенела о латы, а Полкан топором лично выкашивал коронных копейщиков.
Превозмогая раны, сотник Станислав сошёлся лицом к лицу с Василием Буслаевым. Ломая шляхетским клинком славянский натиск, старый помор вдруг истошно, срывая голос на хрип, закричал Ваське прямо в лицо:- Стой, Буслаев! Насмерть стой, безумец! Предали нас, стравили как глупых отроков в оврагах Кенугарда! Я не враг вам, я верный сторонник покойного короля Яна Чернокрыла! Слышишь?! Стойте, фитили гасите! Вашими собственными руками узурпатор Чурила Корчинский расчищает себе шлях сюда, на Север! Ему на руку этот разор!..
Но пан Станислав не успел договорить. Из густой селитренной гари за его спиной бесшумной тенью вырос рослый остбалтский наёмник в потрёпанном жупане - тот самый скрытый лазутчик и тайный шпион Арво Окаянного, внедрённый в гарнизон Гданя. Предатель с размаху, с утробным волчьим рыком всадил длинный засапожный нож прямо под латный наплечник Станислава, пробивая сердце. Коронный сотник захлебнулся багровой сукровицей, выронил саблю и мертвецом рухнул в мазовецкую грязь площади, навеки унеся правду в Навь. Буслаев лишь ошарашенно сплюнул, а изменник мгновенно растворился в панике горящих посадов. К полудню регулярный заслон Поморья был полностью уничтожен, а Гдань капитулировал.
Свыше 1 400 шляхтичей, казаков и гусар пали костью на мостовых, защищая порт от ушкуйников и каперов.
Шестьсот израненных жолнеров сложили оружие.
Коронная армада из 40 галеасов сожжена дотла прямо на рейде Гданя.
Общие потери Севера за сегодняшний штурм: 143 клинка (безвозвратные потери ушкуйников Васьки: 43 вятича и хольмгардца убиты мушкетным огнём со стен, 82 пеших ополченца легли в проломе ворот, 18 матросов и канониров погибли при абордаже галеасов).
Василий Буслаев, тяжело отдуваясь и утирая закопчённое лицо шёлковым подолом трофейного кафтана Станислава, хмуро зыркнул на горы кованых сундуков с золотом и приготовился выдать указ:
- Хорош разор, Полкан!.. Ох, хорош! Сгребайте солиды в лабазы, грузите аркебузы на ладьи и спешно ложимся на курс Кроно-Леца, пора ловить пса Арво...
Вдруг Кайрос ван Тель, неотрывно всматривавшийся в морскую даль через медную зрительную трубу, мертвенно побледнел, а его холёные пальцы судорожно впились в дубовый планширь надстройки шнека. Капитан вольных гёзов испуганно прикусил губу, сплюнул в воду и потрясённо выкрикнул:
- Тьфу ты, сукины дети!.. Это же не ладьи Рорика! Васька, Полкан, глядите на рейд! Из тумана выходит колоссальный, сильный и могучий регулярный флот! Это же боевая кавалерийская эскадра стольного Стагхолма и заморских Западных Полисов! Бевиль и Антвернберг подняли вымпелы, вся купеческая Лига сюда идёт!
- Сюда идут?! А зачем?! - громоподобно насупился Полкан, утирая мокрые усы и вскидывая циклопический топор. - Они же намертво заперли Ратуши и объявили строгий нейтралитет перед Чурилой!
Вместо ответа три головных высокобортных нефа Вольных Полисов, плавно взрезая кильватерную кромку, развернулись бортом и без предупреждения дали оглушительный, шквальный пушкарский залп из всех тридцати бронзовых кулеврин. Огненная вспышка окутала залив едкой селитренной гарью, чугунные ядра с воем обрушились на причалы, и одно точное попадание в упор намертво раскололо и заживо сожгло одну из лучших ушкуйных ладей Василия Буслаева вместе с экипажем. Вода вскипела от осколков бортов.
Кайрос ван Тель мрачно, с леденящим приморским бессилием опустил трубу, и в его тёмных зрачках отразился кромешный крах его купеческого пакта:
- На помощь Чуриле Корчинскому они идут, Полкан... - леденящим шёпотом выдавил капитан гёзов, превозмогая жгучую шляхетскую обиду. - Патрициат Стагхолма окончательно продался за кафийские солиды. Купеческий Великий Рад перепугался Мазовецкой резни и вероломно сдал наши тылы узурпатору, дабы сберечь свои шёлковые кафтаны! Они зажали наш "Вольный потоп" в мёртвые тиски перед самым Мариенбургом! Заряжай мушкеты, Васька, нас ждёт тотальная баня!
Василий Буслаев яростно, безумно оскалил зубы, бешенство Севера вскипело в его жилах пуще прежнего, и он со свистом вскинул саблю, готовый принять этот новый, смертоносный вызов заморского свинца, покуда Гданьская бухта окончательно погружалась в пучину тотальной и беспощадной войны за выживание.
Пока в туманной Гданьской бухте на далёком Севере заморские пушки купеческой Лиги Стагхолма расстреливали в упор прижатые к причалам ушкуи Василия Буслаева и шнеки Кайроса ван Теля, на восточном рубеже Междуморья захлопывался второй, сухопутный капкан Новой Унии. Трёхтысячный регулярный бронекулак узурпатора Чурилы Корчинского, не теряя времени, обрушил свой упреждающий Огненный натиск на последний оплот лоялистов покойного короля Яна III - каменистое Полоцкое воеводство.
Штурмовую лавину заговорщиков вели двое безжалостных вожаков - мазовецкий воевода в зеркальных вестготских латах и одноглазый пан Стефан Смиглы, чей потрёпанный шёлковый жупан ещё хранил бурые пятна славянской крови. Под их общим началом на штурм каменистых редутов Полоцка шло строго два полка коалиции (1 300 боеспособных единиц): восемьсот мазовецких мушкетёров гетмана Шуйского, пеших жолнеров в готических кирасах и конных панцирных казаков, к которым примкнули пять сотен лютых прибрежных сорвиголов и казачьих сабель Смиглого. На буксире кони мазовецкого рушения тащили три Огненных Вагенбурга - тяжёлые окованные железом телеги с шестидесятью медными кулевринами, готовыми выдать сокрушительный свинцовый шторм.
Оборону каменистого Полоцкого бастиона держали суровые, но пребывавшие в полной тактической слепоте воины сводного Полоцко-Подлясского корпуса лоялистов. Изголодавшиеся, оторванные от вестей из Вавеля шляхтичи выставили перед гранитными стенами цитадели глухое оборонительное каре - строго 2 000 регулярных ратников (пешие мушкетёры, копейщики и панцирные казаки), ощетинившиеся стеной ростовых павез и пятиметровых пик. Лоялисты были уверены, что защищают законный Сейм, не ведая о предательстве канцлера Выговского.
Битва, разразившаяся у Полоцких рвов в парном тумане месяца кветеня, пошла под диктовку заговорщиков с первых же минут. Мазовецкий воевода применил излюбленный степной маневр ложного отступления, выученный лехами у кочевников Дикого Поля. Хоругви мазовецких пикинёров пошли на штурм редутов, но встретив плотный огонь, симулировали панику и начали стремительно отходить назад, завлекая спесивых полочан за собой в раскисшую от весенней распутицы низину.
Едва неповоротливое пехотное каре лоялистов растянулось и втянулось в глубину вязкого болотистого месива, ловушка узурпатора захлопнулась с чудовищным скрежетом! С флангов и тыла, отсекая полочан от гранитных стен бастиона, конной лавиной вылетел одноглазый пан Стефан Смиглы со своими казаками. Одновременно с этим канониры заговорщиков развернули Огненные Вагенбурги и в упор дали шквальный заградительный залп из всех шестидесяти кулеврин.
Это был сущий, исходящий пороховой гарью ад. Чугунная картечь и заморский свинец Мидгардии с ужасающей силой ударили по зажатому в болоте каре, напрочь разрывая ростовые павезы, отрывая руки и круша шлемы. Полоцкие копейщики и мушкетёры лоялистов, потеряв всякую возможность маневрировать в тесноте, оказались в полной изоляции. Конница Смиглого с диким улюлюканьем кромсала саблями бегущих, а мазовецкие мушкетёры методично, непрерывными залпами расстреливали шляхту в упор, превращая Полоцкие луги в беспрецедентное побоище. Полоцкий воевода был намертво пронзен пикой и пал в весеннюю грязь. Оборонительный заслон Поморья и востока Междуморья рухнул окончательно.
Полоцкий каменный бастион полностью перешел под Длань Архитектора, открывая Унии прямой путь на Подлясские просеки.
Пан Стефан Смиглы, злобно оскалившись своим единственным глазом и салютуя мазовецкому воеводе окровавленной саблей, глумливо выкрикнул на весь двор взятой цитадели:
- Да здраве будет род Корчинского! Всё прошло хорошо! Восточный бастион лоялистов разбит в пух и прах, Полоцк под нашей полной Дланью! Ха-ха-ха!
Ловушка Междуморья и уния Кенугарда с Лембергом окончательно скрепились воронёной архангелионской сталью.....
- Вперёд! Вперёд, ушкуйники и каперы! - во весь голос, перекрывая гул весеннего прибоя кветеня, закричал Васька Буслаев, лихо взмахнув своей острой саблей.
С ушкуйников и каперов Кайроса ван Теля, которые только что вели яростный бой на Ратушной площади Гданя-на-Выше, вмиг слетела минутная оцепенелость. Поняв, что заморские нефы купеческой Лиги вероломно нарушили нейтралитет ради контракта с узурпатором, вольные ратники стали стремительно пробиваться к кораблям своим, пробираясь через горящие деревянные настилы причалов. Скрывшись за дубовыми бортами ладей и шнеков, ушкуйники и каперы начали на ходу из всех стволов вести плотный, непрерывный огонь по кораблям купеческой Лиги Ютландии, засыпая врага градом стрел и свинца.
Кайрос ван Тель, стремительным прыжком впрыгнув на свой покачивающийся флагман, лично скомандовал к бою. Корабельные канониры гёзов мгновенно развернули орудия, и капер дал мощный, сокрушительный залп из всех бортовых кулеврин по головным судам Стагхолма, Бевиля и Антвернберга. Бах! Огненный шторм прошил палубы и борта передних нефов патрициев, с треском раскалывая их надстройки, выжимая каюты и осыпая воду горящими обломками снастей.
Сеча в гавани вспыхнула яростная и беспощадная. С огромным трудом корабли пиратов и ушкуйников пробились через флот Полисов, налегая на вёсла и прорывая плотную линию заморских парусов. Вокруг грохотали выстрелы, с треском лопались ванты, а багряным пламенем и жирным дымом полыхали страшные взрывы пороховых запасов на палубах.
- Быстрее на Кроно-Лец! Держать курс на северо-запад! - перекрывая гул бомбард, выкрикнул Кайрос, уводя уцелевшие, избитые шнеки и ладьи в плотный весенний туман.
Корабли же купеческой Лиги Ютландии остались стоять без движения близ разгромленного, полностью уничтоженного и полыхающего порта Гданя-на-Выше. Акватория Столичной гавани Поморья представляла собой жуткое зрелище: вокруг дымящихся, обугленных останков сожжённых галеас Коронной армады, которые медленно оседали на дно и исходили маслянистой копотью, в серой воде плавали сотни трупов коронных ратников, казаков сторонников покойного короля Яна Чернокрыла и простых матросов, умывших побережье своей кровью. Великий весенний излом всего Континента перешёл точку невозврата.
Спустя час корабли купеческой Лиги Ютландии стояли без движения посреди гавани Гданя-на-Выше. Вдруг раздался частый, громоподобный топот коней, и в разгромленный, полностью уничтоженный порт прибыла регулярная конница коалиции. Шеренга за шеренгой на настилы причалов выкатывались Крылатые Гусары, конные панцирные казаки, а вслед за ними мерным латным шагом входили тысячи пеших пикинёров и мушкетёров.
Вёл эту скрытую лавину заговорщиков сам гетман Шуйский. Оглядев багровые угли сгоревших посадов, дымящиеся останки Коронной армады галеас и сотни трупов убитых коронных ратников и казаков - сторонников покойного короля Яна Чернокрыла, плавающих в серой воде, гетман Шуйский тяжело усмехнулся в седые усы. "Да, ловушка сработала этого Чурилы и Арво, пока Стефан Полоцк берет... " - подумал про себя Шуйский, вспомнив, как искусно Корчинский и остбалтский перебежчик стравили гёзов с лоялистами Сейма, чтобы их руками расчистить шлях на Поморье.
Продвигаясь вдоль разрушенных редутов площади, гетман Шуйский внезапно придержал коня. Прямо у разбитых причальных палов он увидел труп Станислава - убитого поморского сотника. Пожилой шляхтич тяжело вздохнул, опустив голову под стальной мисюркой, и глухо, с затаённой коронной горечью пробормотал:- Эх... Прости меня... Пан Станислав... Не по умыслу, а ради великого престола Корчинских сие дело учинено...
Затем Шуйский круто развернул жеребца к причалам и говорит с капитаном эскадры купеческой Лиги, который стоял у борта нефа. Командующий сухопутным рушением веско приложил латную рукавицу к груди и громогласно поблагодарил ютландцев за отражение нашествия ушкуйников Василия Буслаева и пиратов Кайроса ван Теля.
Не теряя ни одной версты времени, гетман Шуйский немедленно вызывает к себе самого быстроходного каперского посыльного. Он вручает грамоту, запечатанную сухим числовым слогом, и шлёт гонца в стольный замок Вавель, прямо к Чуриле Корчинскому и Даниле Диру. В рапорте значилось, что Поморское воеводство окончательно освобождено от лоялистов Чернокрыла и при помощи купеческих Полисов отбиты пираты и ушкуйники, бежавшие в туман.
Спустя сутки в белокаменный замок Вавель, окутанный сырым осенним туманом, один за другим ворвались двое быстроходных коронных гончих. Посыльные доставили в Коронную Канцелярию запечатанные сургучом грамоты.
Ян Выговский - Великий канцлер, вынужденно признавший власть узурпатора, остался в палате ведомства один. Под треск догорающих сальных свечей он вскрыл пергаменты и внимательно, строка за строкой, всё читает.
В первом письме от Стефана Смиглого подробно расписывался сокрушительный разгром Полоцка. Одноглазый гетман с глумливой шляхетской спесью докладывал, как Огненные Вагенбурги Шуйского и тактический капкан намертво уничтожили двухтысячное оборонительное каре лоялистов на каменистых рвах, открывая Унии коридор на восток.
Второе письмо, пришедшее от гетмана Шуйского из разгромленного Гданя-на-Выше, открывало ещё более зловещую изнанку переворота. В рапорте сухим числовым слогом значилось, что Поморское воеводство полностью освобождено от Чернокрыловых сторонников, а Коронная армада галеасов Станислава сожжена на рейде. Шуйский открыто благодарил капитанов купеческой Лиги Ютландии, чьи пушки расстреляли в упор и отбили прорвавшихся в гавань пиратов и ушкуйников.
Ян Выговский медленно опустил окровавленные на межах свитки на дубовую плаху стола. Его бледное лицо, иссечённое морщинами, посуровело, а пальцы судорожно сжали золотые казначейские цепи.
- Да, ещё одни компроматы на Чурилу и его шайку... - глухо, леденящим шёпотом произнёс сам себе Великий канцлер, бережно убирая донесения в потайные архивы Канцелярии.
В его уме, привыкшем трезво взвешивать сухие цифры потерь и выгоду удела, картина грядущей Междоусобицы обрёл грозную ясность. Чурила Плёнков, Арво Окаянный и Данило Дир праздновали триумф, зажав Вавель в тиски, но их кровавый подлог против славянских корней и Сейма был полностью зафиксирован рунами на пергаменте.
Выговский медленно подошёл к узкому резному окну-бойнице, выходящему на Быстрицу, и устремил долгий, тяжёлый взгляд на северный горизонт. - Главное теперь... Теперь как поведут себя каперы и ушкуйники после такого вмешательства Лиги? - глубоко и мрачно подумал Ян Выговский.
Опытнейший политик понимал, что вероломный удар стагхолмских нефов в Гданьской бухте не усмирит буйного вожака Ваську Буслаева и капитана Кайроса ван Теля. Позорное золото Ютландии, нарушившее нейтралитет, лишь сильнее стянет Северный узел в мёртвую петлю мести, заставляя ушкуйников и прибрежное братство ковать ответный Огненный шторм.
Вскоре и сам гетман Шуйский вернулся в Вавель, гремя латами и привезя с собой дорожную пыль Поморья. В полумраке Коронной Канцелярии, под высокими каменными сводами, его встретил канцлер Ян Выговский.
Старый граф неспешно поднялся из-за дубового стола, усыпанного тайными свитками, и, буравя прибывшего гетмана леденящим, проницательным взором, вкрадчиво произнёс:
- С возвращением в столицу, воевода. Наслышан о твоих успехах у Славутича и на Гданьских редутах.
Шуйский устало сбросил на руки слугам походный плащ, пахнущий пороховой гарью и речным дёгтем, хмуро ухмыльнулся в седые усы и веско обронил:
- Всё исполнено в точности, пан канцлер. Поморье очищено, Станислав мёртв, а Коронная армада пущена на дно. Прибрежные лавочники знатно помогли нам расправиться с пиратским отродьем. Наш триумвират прочно держит Сейм за горло.
Выговский медленно подошёл ближе, его пальцы судорожно коснулись золотой цепи ведомства, а голос опустился до едва различимого, стального шёпота:
- Всё это так, пан Шуйский... Вон какого дела достигли, пока Чурила набирает силу и малой кровью всего добивается. Ловко ваш Корчинский столкнул лбами ушкуйников и лоялистов, уберегая свои полки! Улики и компроматы на него и на всю его шайку у меня уже есть, береста надёжно спрятана в тайниках... Но почивать на лаврах рано, воевода. Ждём ответку от ушкуйников и каперов! Нешто ты думаешь, что Васька Буслаев и ван Тель проглотят это вероломное вмешательство ютландских нефов?
етман насупился, его рука инстинктивно легла на рукоять сабли, а единственный уцелевший глаз Смиглого будто привиделся ему в этот момент в сумерках палаты. - И каков же, по-твоему, будет их следующий шаг, пан Выговский? - глухо спросил Шуйский.
Канцлер криво ухмыльнулся, устремив тяжёлый, мучительный взгляд в тёмное окно-бойницу, за которым шумел осенний Быстрицкий ветер:
- Насколько знаю я от шпионов и слухов, их цель - Мариенбург! Сводные отряды северной вольницы и гёзов уже уходят на северо-запад, замирая в шхерах. Они копят порох, точат топоры и весной всей своей поредевшей лавиной обрушатся на сланцевые стены орденской цитадели, чтобы отомстить за Гдань и вырезать изменника Арво! И когда этот Огненный излом полыхнёт у Быстрицкого фарватера, Континент содрогнется от подлинной мировой войны.
За это время ушкуи и шнеки Васьки Буслаева и Кайроса ван Теля стремительно уплывали от горящего Гданя-на-Выше. На палубах избитых кораблей матросы и канониры споро латали пробитые борта, смывали кровь со шканцев и угрюмо считали потери от яростных, непрерывных залпов тяжёлых судов купеческой Лиги.
Влажный весенний ветер месяца кветеня лениво трепал обгоревшие снасти флагманского шнека. Кайрос ван Тель, тяжело оперевшись на дубовый планширь и утирая закопчённое лицо рукавом, повернулся к славянским вожакам. Его тёмные, лисьи глаза были полны леденящего бессилия и подлинной каперской, гёзовской обиды.
Кайрос говорил, прерывисто дыша и с трудом сдерживая подкатившую к горлу ярость:- Васька... Полкан... Эх... Вот это, конечно, обман... Рад Стагхолма, видать, совсем обезумел! Чуриле помог!
Капитан гёзов в сердцах ударил ладонью по порванному канату:- Предки наши Семь Провинций от гнёта фротсготов отбивали, а эти лавочники из Ратуши все заветы прибрежного братства за кафийские солиды продали! Трусливая купеческая верхушка перепугалась Мазовецкого разгрома и вероломно сдала наши тылы узурпатору Корчинскому, чтобы свои шёлковые кафтаны уберечь! Их высокобортные нефы расстреляли наши ладьи в упор прямо в гавани, нарушив нерушимое купеческое слово!
Василий Буслаев яростно стиснул зубы, его золотые кудри взметнулись от весеннего ветра, а в глазах зажглось опасное, безумное бешенство Севера. Вождь Хольмгарда намертво перехватил рукоять верной сабли и со стальной ухмылкой процедил сквозь зубы:
- Не кручинься, капер! Лавочники всегда были народом скользким, им векселя в Ратуше считать милее, чем сталью махать! Пусть Чурила радуется купеческой помощи в Вавеле, пускай Шуйский считает трупы коронных ратников у причалов! Скоро весеннее тепло окончательно вскроет все межи, и мы так стянем наш Северный узел, что от их Унии даже щепок не останется
Могучий тысяцкий Полкан тяжело вздохнул, и его шрамированный лик повернулся к туманным поморским далям:
- Истинно так, Васька! Станислав перед смертью на площади верно рек: нас стравили, как глупых отроков, чтобы мы силы друг друга истощили. Но заговор Корчинского мы раскусили. Рорик Ладожский и богатыри Гипербореи уже ждут нас в доках Кроно-Леца. Направляй шнеки, Кайрос! Дойдём по весенней воде до Кроно-Леца, а там устроим Мариенбургу рыцарей такой Вольный потоп, от которого вековой Сейм Междуморья навсегда рухнет в бездну!
И поредевшая эскадра Вольных республик, качаясь на волнах, уходила на северо-запад, скрываясь в плотном белёсом тумане кветеня и унося великую пороховую ярость к каменным стенам Кроно-Леца.
Десятого кветеня 112 года от Основания Великой Тартарии, рассекая весенние волны Феноскандийского залива, поредевшие флоты Васьки Буслаева и Кайроса ван Теля причалили в Кроно-Лец. Парной прибрежный туман укутывал деревянные доки, когда резные ушкуи и шнеки ткнулись в гранитные прясла.
На каменистом берегу их ждала монументальная встреча. Князь Радомир Бурелом, его полесский шурин Ярополк Клык, седобородый Святогор и верховный воевода Огнеслав, бережно прижимавший израненное плечо, вышли к причалам вместе с Рориком Ладожским, сотником Микулой Меньшим, капером Эльрихом и всеми офицерами Кайроса. Позади них грозным заслоном застыли саамы-следопыты, вепсы с тисовыми луками и сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах и с чёрными ружьями.
Василий Буслаев, сойдя по сходням, утрёл копоть с лица и громко рассказывает славянским князьям о каперской бане:
- Гой еси, славяне! Погром удался на славу! Гдань-на-Выше разорван нами в пепел, а Коронная армада галеасов Станислава сожжена до последнего вымпела! Но Ратуша Стагхолма совсем обезумела! Клаус Брок вероломно нарушил нейтралитет ради шляхетских каролюсов и контракта с Чурилой! Их высокобортные нефы ударили нам в упор прямо в гавани, расстреливая ушкуи кулевринами! Стагхолм ударил в тыл, и нам пришлось стремительно и быстро уплывать, прорывая линию парусов! Сто сорок три наших парня костьми полегли на рейде!
Реакция всех собравшихся на берегу была леденящей. Радомир Бурелом до хруста сжал воронёный эфес меча, его мужественное лицо превратилось в суровый гранитный монолит, а в серых глазах вспыхнуло первородное бешенство. Огнеслав яростно заскрежетал зубами, а великаны Гипербореи глухо зашумели, крепче перехватывая заморские стволы. Ярополк Клык хищно прищурился, осознав масштабы измены Лиги. Славянские роды и каперы Остбалтии поняли, что Чурила Корчинский пытается зажать их в тиски руками прибрежных лавочников.
Но Васька Буслаев лихо вскинул голову, и его золотые кудри взметнулись от весеннего ветра. Он обвёл взглядом рогатые шлемы и ладожские щиты, и его безумный взгляд зажёгся опасным огнём:
- Не время выть по сожжённым снастям, мужи! Завтра выдвигаемся на Мариенбург! Ждать весеннего тепла некогда, покуда изменник Арво Окаянный прячется за орденскими аркебузами! Действуем слаженно и жёстко: мы пойдём по воде на уцелевших ушкуях и шнеках, а вы - по суше, быстро и напрямик через тайные просеки Кар-Карока! Зажмём эту чёрную сланцевую цитадель рыцарей в двойные тиски и выжжем её до самого тлена!
Радомир Бурелом веско кивнул молодому вожаку, одобряя этот стремительный весенний план. В мыслях князя Залесья крепла суровая, непреклонная решимость: "Пусть Чурила думает, что обвёл таёжных волков вокруг пальца. Пока Ратибор куёт в Китеж-Граде наши исполинские таёжные бомбарды, этот упреждающий марш на Мариенбург станет началом нашего великого славянского реванша! ".
Одиннадцатого кветеня 1112 года ОВТ, колоссальная Армия Северного Союза направилась в сторону Мариенбурга на запад. В этот туманный, пахнущий талой водой рассвет славянские правители, прибрежные мятежники и полярные великаны выступили единым, сокрушительным фронтом, чтобы раздавить орденский экспедиционный кулак и покарать изменника Арво Окаянного. Коалиция Севера безупречно реализовала тактику одновременного сходящегося удара, разделив свои силы на два потока.
По весенним волнам Феноскандийского залива, взрезая вёслами парной туман, шла маневренная гребная эскадра гёзов и хольмгардцев. Во главе этого грозного кильватерного строя шёл флагманский шнек под красным вымпелом, у штурвала которого намертво застыл капитан Кайрос ван Тель. Вместе с ним на палубах бдели старый обер-магистр баталии Хенрик Стаг, старший мичман Брок, молодой фенрих Юрген Штак и коронный инженер Олаф Цепной, готовый вернуть Лиге её утерянный Огненный щит. Рядом, вспенивая воду, летели резные славянские ладьи и широкие боевые ушкуи, на носу которых стояли золотокудрый вождь Василий Буслаев и его первый тысяцкий - таёжный исполин Полкан. Численность водного отряда: строго 4 857 боеспособных каперов и ушкуйников (включая хольмгардцев, вятичей и норманнов Айсланда, за вычетом 143 павших в Гданьском погроме). Они вели за собой уцелевшие шнеки и ладьи, доверху забитые трофейным орденским порохом и калёным свинцом.
Напрямик через вековые пралеса, скрытые топкие просеки и тайные тропы, открытые Костяным Царём Кар-Кароком, стремительным маршем двигалось сухопутное войско. Во главе этой колонны на конях ехали выжившие славянские вожди: князь Радомир Бурелом, его шурин - правитель Полесья Ярополк Клык, седобородый Святогор и верховный воевода Огнеслав. Вместе с ними на запад полки вёл Ладожский князь Рорик Нордид и сотник Микула Меньшой.
Численность сухопутного отряда: строго 1 374 воина. В этот монолитный кулак вошли:
500 кованых ладожских витязей - уцелевший полк князя Рорика Нордида, вовремя ушедший из Кенугардского капкана.
300 диких вятских ушкуйников с тяжёлыми боевыми топорами.
70 конных следопытов Передового полка Микулы Меньшого.
100 монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах, бесшумно скользящих на широких походных лыжах и держащих наперевес заморские чёрные ружья.
200 лесных охотников-вепсов со своими промысловыми топорами и рогатинами.
200 саамов-следопытов с заговорёнными ножами и упругими тисовыми луками, расчищавших шлях впереди авангарда.
В груди каждого воина горела первородная, леденящая ярость. Василий Буслаев и Кайрос ван Тель на палубах упрямо всматривались в серую водяную гладь, выверяя Быстрицкий фарватер......
Тринадцатого кветеня 112 года ОВТ сухопутный кулак армии Северного союза вышел из туманной прибрежной чащи и с ходу атаковал ту самую укреплённую орденскую заставу у Огненного излома. Именно здесь на межах осенью, в сенокос, сотник Микула Меньшой и его Передовой полк в ожесточённой стычке убили двух кнехтов и тяжело ранили стрелой в забрало одного Старшего офицера-рыцаря. Мщение за пролитую орденскую кровь и засаду, в которую тогда попали славяне, вспыхнуло с новой силой.
Бой у деревянных затворов форпоста был стремительным, яростным и сокрушительным. Закованные в стёганые гамбезоны пешие кнехты в багряных жилетах и Старшие офицеры в чёрных сланцевых латах выкатили на частокол медные кулеврины, готовясь выжечь просеку шквальной картечью. Но в этот раз заставе противостояли не одинокие следопыты, а неодолимый Северный таран.
В авангарде сухопутного "чела" лавиной шли триста диких вятских ушкуйников и пятьсот коронных ладожских витязей князя Рорика Нордида, которые мощным лобовым ударом смяли пики кнехтов прямо у надвратных створов. Точку в штурме поставили сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи: встав плотным строем на каменистой гряде, они вскинули свои заморские чёрные ружья и дали одновременный, оглушительный залп. Свинцовый шторм гиперборейцев и калёные стрелы саамов начисто срезали орденских канониров на вышках до того, как фитили бомбард успели затлеть. Князь Радомир Бурелом и воевода Огнеслав первыми ворвались в пролом форта, серебрёная секира Святогора расколола дубовые затворы, и гарнизон Огненного излома был безжалостно вырублен накоротке.
Пало сорок пеших кнехтов и девять Старших офицеров-рыцарей, оборонявших форт. Оставшиеся в живых одиннадцать сержантов бросили спаты и сдались в плен. Все медные кулеврины и крепостные припасы Мариенбурга заблокированы и захвачены славянами.
Благодаря внезапности и шквальному залпу гиперборейских ружей потери оказались минимальными. Убито семеро вятских ушкуйников и двое ладожских гридней, принявших на себя первый копейный удар у ворот. Получили ранения четырнадцать человек (включая двух саамов-стрелков), они оставлены в форте под присмотром вепсов.
Укреплённый приграничный форт рыцарей у Огненного излома пал за полчаса сечи, а багряные орденские штандарты со Вселенским Оком были сорваны и брошены в промокшую весеннюю грязь. Дорога на запад, к самому каменистому сердцу сланцевой цитадели Мариенбург, была намертво очищена от вражеских заслонов.
Затем сухопутный кулак двинулся дальше на запад. Впереди была небольшая деревянная деревня вокруг крепости Мариенбург и прямо причал. И вот одновременно подошли корабли Северного союза по Быстрицкому фарватеру.
- Вперёд, в бой! - раздался громогласный клич над весенними волнами.
Обе стороны союза - и сухопутное "чело" Радомира, и водный отряд Буслаева - яростно атаковали Мариенбург. Не ожидавшие одновременного сокрушительного наката с суши и воды рыцари поначалу растерялись, заметавшись по каменистому побережью. Рорик и его дружина ладожских витязей на конях первыми ворвались на приграничные межи, они быстро рубили кнехтов в багряных жилетах, пробивая дорогу к посаду. В ту же секунду десант с кораблей - Васька Буслаев и капер Кайрос ван Тель, ведя за собой прибрежное братство, - ворвались на берег и крушили деревянные укрепления и частоколы деревни, ломая баррикады.
- Убивать, не давать им встать к пушкам! Лупи обслугу! - яростно кричал Васька через плечо.
Норманны с острова Айсланд и дикие вятичи, вооружённые тяжёлыми секирами, безжалостно убивали кнехтов-аркебузиров, не позволяя орденским расчётам раздуть фитили осадных кулеврин. Не выдержав шквального натиска, закованные в чёрную сталь рыцари же бежали в сторону крепости, стремясь укрыться за циклопическими сланцевыми стенами цитадели.
- Быстрее на крепость! Не давать затворить створы! - неслись крики по полыхающим улицам деревни.
Но израненные рыцари и Старшие офицеры всё же успели там скрыться и намертво запереться изнутри, опустив железные герсы и задвинув дубовые балки ворот. Едва славяне и гёзы подскочили к глубокому рву, с каменных стен крепости пошёл плотный, непрерывный огонь орденских батарей. Бам! Бам! Тяжёлые осадные орудия Мариенбурга рявкнули пороховым громом.
- Назад! В укрытие! Назад! - закричал Васька, увлекая ратников под защиту разрушенных домов посада.
Орденские чугунные ядра и шквальная мушкетная картечь с каменных прясел в один миг выкосили до десятка воинов Северного союза. Несколько вятичей и ладожских гридней упали замертво на прибрежную гальку, прошитые свинцом, а двое каперов получили тяжёлые ранения осколками гранита. Первая попытка взять Мариенбург с ходу захлебнулась под огнём цитадели, и заговорщики Междуморья заперлись в своём главном Остбалтском бастионе.
Олаф спустя десять минут, подсчитав потери союза и убитых рыцарей на прибрежной гальке, подошёл к Ваське и Кайросу. Проводя строгую воинскую выверку, старый коронный инженер хмуро оглядел циклопические сланцевые стены цитадели и веско говорит:
- Окружим их! Крепость-то большая, крепкая, вон видите - в лоб не пробьём! Будем потихоньку выманивать! Сделаем плотную осаду, отрежем их от Быстрицкого фарватера и подождём, покуда заморский порох и сухари у заговорщиков не закончатся!
- Хорошо, - коротко отрезал Васька, загоняя верную саблю в ножны и признавая правоту ветерана Сухих болот. - Будем держать капкан, пока Орден Великого Ока сам не взвыет за своими воротами.
Радомир же гуляет вокруг разрушенных деревянных укреплений посада и отрешённо смотрит на циклопический сланцевый монолит, возвышающийся над весенними волнами. В груди залесского князя закипело горькое, первородное Буреломово бешенство, смешанное с невыносимой болью. Он замер, заворожённо глядя на чёрные каменные шпили, уходящие в багровое небо кветеня, и потрясённо прошептал:
- Боже... Это же наша Аркона... Что с ней сделали?.. Священный город-остров предков, вековые дубовые кумиры Святовита - всё пороховым громом спалено и закатано под этот чужеродный готический сланцевый замок...
Огнеслав же, тяжело опираясь на окованную булаву и бережно поправляя весенние бинты на израненном плече, подошёл со спины. Старый рында сурово положил латную рукавицу на плечо своего князя и глухо говорит:
- Ничего, княже... Ничего. Мы уже мстим за неё. Сперва Кенугард умылся кровью, вчера Гданьский порт в пепел разнесли, а сегодня у этих стен сорок кнехтов и девять Старших офицеров-рыцарей навеки костьми в грязь легли. Наша славянская сталь только начала собирать свою жатву. Мы дорубим этот Униатский узел до самого основания и вернём землю пращурам!
Залесский князь молча и веско кивнул верному рынде, скрепляя этот суровый кронский заговор мести под непрерывным прицелом орденских кулеврин. Великая осада Мариенбурга началась....
В это же самое время на высоких каменных пряслах сланцевой крепости, укрывшись за монолитным зубцом над амбразурой кулеврины, напряжённо всматривался в весенний туман гранд-маршал Генрих Алеманнский. На его зеркально отполированных воронёных латах багровыми бликами отражалось пламя факелов, а тяжёлый бархатный плащ Чина I зловеще шуршал по гранитным плитам.
Рядом с ним, испуганно прижимаясь к камням, замер комтур Фредерик фон Белла - тот самый магистр, что с тремя сержантами позорно сбежал с Ледяного побоища, бросив свои полки на растерзание хольмгардцам. Его суконный плащ был иссечён стрелами, а холёное лицо покрывала липкая бледность страха.
Вглядываясь сквозь серую дымку в полыхающие хижины деревни, фон Белла вдруг резко округлил воспалённые глаза. Увидев у подножия стен, прямо среди разбитых баррикад, золотокудрую голову Буслаева и зеркальный нагрудник капера ван Теля, он судорожно схватил гранд-маршала за латную перчатку и испуганно шепнул:- Это они... Те, что нас забили?!?!?! Это те самые речные упыри и мятежники, что пустили под лёд моих братьев-рыцарей и сокрушили форт у Огненного излома!
Реакция гранд-маршала Генриха была леденящей, суровой и полной командирского презрения. Он стальным движением сбросил руку дрожащего комтура со своего наплечника, даже не повернув головы в его сторону. Его ясные, фанатичные глаза из-под золочёного забрала шлема налились свинцовой стужей, а челюсти плотно сжались.
- Ну и что делать будем? - сухо, с тяжёлым презрением процедил сквозь зубы гранд-маршал, и его леденящий шёпот заставил Фредерика вздрогнуть. - Мы в меньшинстве, кретин! Из-за твоей трусости на лимане и вероломного наскока этих дикарей у нас осталось четыре тысячи клинков против их шеститысячной лавины!
Генрих веско опустил закованную в железо десницу на рукоять двуручного фламберга и хмуро посмотрел на запертые дубовые створы ворот:
- Нам на рожон лезть негоже, в чистом поле их пики и гиперборейские ружья сомнут наши хоругви. Садись на затворы, Белла, и пускай кнехты ни на шаг не отходят от осадных бомбард. Мы запрём герсы намертво и будем сидеть за сланцевыми стенами цитадели, покуда сухой контракт Унии не сработает и Чурила Корчинский не ударит этим славянским псам в беззащитный тыл. Держать оборону!
Фанатичные защитники Мариенбурга притихли на стенах, наводя кулеврины на лагерь осады...
Вскоре началась яростная дуэль. Оглушительный грохот разорвал туманную тишину кветеня, когда пушки, требушеты, луки, заморские ружья и орденские аркебузы одновременно слились в один непрерывный, шквальный обмен залпами.
Земля вокруг Мариенбурга ходила ходуном. Со сланцевых крепостных стен Мариенбурга Гранд-Маршал Генрих приказал открыть огонь из всех пятнадцати тяжёлых кулеврин. Чугунные ядра и осадная картечь со свистом и воем летели в сторону деревни, круша бревенчатые избы и взрывая прибрежную гальку. Из-за ростовых павез орденские кнехты в багряных жилетах вели плотную стрельбу из фитильных аркебуз.
Северный союз ответил сокрушительным, упреждающим пушкарским заслоном. Каперы Кайроса ван Теля и хольмгардцы развернули на берегу и палубах шнеков трофейные пушки и кулеврины, засыпая цитадель ядрами. Тяжёлые осадные требушеты Олафа Цепного слаженно метали в гранитные прясла циклопические валуны и бочки с горючим дёгтем, которые с треском раскалывались о камень. В это же время сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи, выстроившись ровными шеренгами у рва, вели непрерывный, прицельный огонь из своих длинных чёрных ружей. Алхимический свинец гиперборейцев и стрелы саамов-следопытов находили малейшие щели в орденских бойницах, выкашивая рыцарей и аркебузиров прямо на вышках.
Селитренный дым и горькая пороховая гарь плотным саваном окутали Мариенбург. Ровно два часа длился этот беспощадный тактический обмен огнём.
Залпы гиперборейских ружей, стрелы и пушечные ядра союза нанесли защитникам ощутимый урон. Пало строго сорок восемь пеших кнехтов и шестеро братьев-рыцарей, дежуривших у бойниц. Ещё две кулеврины на крепостных пряслах были разбиты прямыми попаданиями ядер Олафа Цепного. Получили ранения двенадцать сержантов.
Ответный артиллерийский шторм Генриха Стимота оказался смертоносным для открыто стоявших полков. Погибло ровно пятнадцать воинов союза (восемь диких вятских ушкуйников, четыре ладожских гридня князя Рорика и три капера-матроса эскадры Кайроса). Раненых оказалось двадцать два человека (включая трёх саамов-лучников и одного гиперборейца, задетого осколком сланца).
Дуэль утихла лишь к сумеркам, когда багровый закат Купалы утонул в тумане. Обе стороны ушли на передышку: рыцари намертво заперлись в казематах цитадели, а израненные, но непреклонные полки союза выставили круговой заслон в разрушенной деревне, готовясь к долгой и изнурительной осаде.
Глубокая ночь кветеня плотным саваном укутала полыхающие посады вокруг Мариенбурга. В просторном походном шатре, наспех разбитом среди разрушенных деревянных изб деревни, висела тяжёлая, грозовая тишина осады. У догорающего костровища, где едкий селитренный нагар смешивался с речной сыростью Быстрицкого фарватера, Василий Буслаев устало опустился на дубовый бочонок. Его золотые кудри были испачканы копотью недавней дуэли, а пальцы лениво перебирали рукоять верной сабли.
Напротив него, методично очищая ветошью кованую деталь тяжёлого осадного требушета, сидел Олаф Цепной. В неверном, багровом отблеске углей его иссечённое глубокими шрамами лицо казалось высеченным из гранита.
Васька неотрывно всматривался в суровый облик старого инженера, сузил свои лихие золотые глаза и негромко, нарушая безмолвие ночной стражи, спросил:
- Слышь, Олаф... А правда, что ты тот самый ветеран Семидневной войны? Тот пушкарь, про коего наши речные деды на ладьях былины слагали?
Олаф Цепной медленно отложил ветошь, и его тяжёлая, огрубевшая от пороха и железа ладонь легла на колено. Он тяжело вздохнул, устремив хмурый, проницательный взор в чернеющий проём шатра, туда, где за рвами высились неприступные сланцевые стены орденского замка.
- Истинно так, Васька, - глухо, словно из-под земли, отозвался старый мастер, и его надрывный бас заставил ушкуйников у палатки притихнуть. - Давнее дело, шестнадцать зим с того Огненного лета пронеслось, а будто вчера кровь на Быстрицких рвах лилась. Да, я лично руководил строительством и обороной того циклопического Вагенбурга у Каменного Волока в девяносто пятом году.
Глаза ветерана сузились, воскрешая в памяти багровые страницы летописи:
- Три сотни тяжёлых, окованных болотным железом телег мы тогда стянули в нерушимое круговое кольцо, намертво заперев выходы Лиги. Мои канониры мушкетами и медными пушками косили лавины лавочников, и два дня Сейм Междуморья не мог пробить наш щит. А потом пришёл Ян III Чернокрыл со своими Крылатыми Гусарами... Король тогда тактически выверил наш заслон, морил нас жаждой трое суток, отведя лесные ручьи, а на рассвете восьмого серпеня казаки на всём скаку забросали наши телеги бочками с горючим дёгтем.
Олаф до крови закусил губу, сжав кулаки до белизны суставов от застарелой, горькой обиды:
- Всё полыхнуло в один миг, Васька! Ослепнув в удушливом дыму, мои пушкари падали в огонь, а гусары Чернокрыла на конях перемахнули через горящие колёса и умыли Вагенбург нашей кровью. Гранд-Пан Клаус Брок тогда сдал Лигу, а весь мой осадный парк и чертежи окованных телег достались шляхте Междуморья. С тех пор паны и Клаус Брок считают себя гениями сухопутной силы, оковав свои Вагенбурги моим же собственным изобретением.
Старик медленно повернул голову к Буслаеву, и в его воспалённых глазах блеснул дикий, гёзовский огонь реванша:
- Меня взяли в плен, держали в Вавельских подвалах, но я отказался гнуть спину на чужих менял и бежал к морским гёзам Кайроса. И вот теперь, шестнадцать зим спустя, эти украденные у меня Вагенбурги стоят под началом Шуйского и Смиглого на Быстрице! Но я знаю каждую спицу в тех телегах, Васька. Я знаю, как их сокрушить! Пусть Генрих сидит за своими сланцевыми герсами - весной мой Скаткорпс и требушеты раскатают орденскую спесь в щепки! Мы вернём Остбалтию под Вече!
Василий Буслаев весело, лихо расхохотался под сводами шатра, и его пальцы со скрежетом вогнали саблю в ножны, скрепляя этот ночной заговор мести.
Наступило утро, и над Мариенбургом снова разразилась яростная, беспощадная дуэль. Рассветные туманы кветеня мгновенно разорвало грохотом осадных и крепостных орудий, а воздух наполнился свистом стрел и треском выстрелов. Обе стороны без промедления обрушили друг на друга всю накопленную огневую мощь, превращая побережье в ревущее селитренное пекло.
Гранд-Маршал Генрих приказал орденским расчётам на стенах цитадели открыть шквальный огонь. Уцелевшие тринадцать тяжёлых кулеврин Мариенбурга рявкнули одновременно, окутывая каменные зубцы сизым дымом и швыряя чугунные ядра в сторону разрушенной деревни. Из-за ростовых павез кнехты в багряных жилетах непрерывно вели огонь из фитильных аркебуз, осыпая редуты осады горячим свинцом.
Северный союз ответил сокрушительным встречным заслоном. На берегу и палубах покачивающихся шнеков канониры Кайроса ван Теля и хольмгардцы без устали засыпали порох, отвечая рыцарям ядрами трофейных пушек. Тяжёлые осадные требушеты Олафа Цепного слаженно взводили вороты: циклопические валуны и бочки с горючим дёгтем с воем летели по крутой траектории, с грохотом раскалываясь о сланцевые стены и поджигая деревянные настилы на пряслах. Из окопов у самого рва сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи вели непрерывную, тактически выверенную стрельбу из своих длинных чёрных ружьев, выкашивая аркебузиров на вышках. Саамы-следопыты и вепсы из укрытий осыпали бойницы тучами стрел, заставляя сержантов в коротких плащах вжиматься в гранитные плиты.
Едкая гарь и дым заволокли всю бухту, а пороховая дуэль шла без остановки два часа, методично перемалывая силы обеих фракций.
Прицельный огонь чёрных ружей Гипербореи и удары валунов из требушетов Олафа нанесли заговорщикам новые потери. Пало строго сорок два пеших кнехта и пять братьев-рыцарей. Ещё одна крепостная кулеврина была разбита прямым попаданием ядра союза, а на восточной башне вспыхнул пожар. Ранены девятнадцать сержантов.
Плотный крепостной огонь Генриха собрал свою кровавую жатву среди открытых позиций на побережье. Погибло ровно двенадцать воинов союза (шесть диких вятских ушкуйников, четыре ладожских витязя из полка Рорика и два капера-матроса). Получили ранения двадцать один человек (включая трёх вепсов и двух гиперборейцев, посечённых осколками камней).
Когда утренний шквал утих, над изрытым побережьем снова повисла тяжёлая, обманчивая тишина осады. Рыцари заделали проломы и заперлись в казематах, а поредевшие, но непреклонные полки союза застыли на редутах, намертво удерживая Мариенбург в железных тисках.
После утренней дуэли над изрытым побережьем Мариенбурга повисла тяжёлая, пропитанная пороховой гарью тишина. Васька Буслаев, тяжело ступая по влажной весенней гальке кветеня, подошёл к Кайросу ван Телю и князьям Залесья и Полесья - Радомиру Бурелому и Ярополку Клыку. Золотые кудри ушкуйного вожака были густо покрыты селитренной копотью, а лицо исказила суровая, непреклонная гримаса.
Васькина ладонь со скрежетом легла на эфес сабли, и он, зло сплюнув в морскую пену, горько и хрипло заговорил, обводя вожаков яростным взглядом:
- Ну так дело не пойдёт! У нас уже больше десятка раненых и убитых! Чё мы, так и будем торчать и стреляться?! Сами рассудите: наши парни под орденской картечью костьми ложатся, а эти псы в багряных плащах за своими сланцевыми герсами только ухмыляются! Одной пушечной перестрелкой Олафа этот гранитный мешок не расколоть!
Кайрос ван Тель хмуро опустил ствол мушкета, и в его тёмных, лисьих глазах отразился холодный приморский расчёт. Капитан гёзов тяжело вздохнул, поправив намокший кожаный колет:
- Уймись, Василий. Олаф Цепной дело говорит: в лоб Мариенбург не взять, там пятнадцать кулеврин каждый метр рва выжигают. Если мы сейчас бросим людей на стены без лестниц и заслонов - Орден нас прямо на валах в капусту искромсает, и от нашей регулярной рати ничего не останется.
Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо оставалось суровым гранитным монолитом, скрывающим Буреломово бешенство, пронзительно взглянул на молодого бунтаря. Залесский правитель веско положил тяжёлую руку на плечо Васьки и леденящим, стальным шёпотом произнёс:
- Васька прав в одном - время дорого. Пока мы здесь обмениваемся ядрами, Униатская армия Чурилы Корчинского и Данилы Дира прочно зажимает, насаждая свои порядки. Нам нельзя увязнуть под Мариенбургом до самого лета. Мы должны выверить слабое место в их чертежах, выманить рыцарей из нор и раздавить этот экспедиционный кулак, покуда шляхетские Вагенбурги Шуйского не повернули на Север.
Ярополк Клык, опершись на фамильную гарду, хищно прищурился в сторону крепостных бойниц, замыкая этот суровый весенний спор вожаков Севера:
- Будем крепить осаду и засылать лазутчиков-саамов к рвам. Коли Генрих думает, что таёжные волки слепы и умеют только в лоб биться - мы заставим его совершить роковую ошибку. Сабли держать наготове, мужи, Излом только разгорается.
На третьи сутки осады, ранним утром, запертые за герсами рыцари Ордена Великого Ока решились на отчаянную вылазку. Тяжёлые окованные медью дубовые ворота сланцевой цитадели Мариенбург внезапно распахнулись, и на каменистые межи побережья лавиной хлынула тяжёлая конница. Хоругви Братьев-рыцарей и Старших офицеров в чёрных латах и багряных плащах обрушились на передовые заслоны союза, а за ними, прячась за копытами жеребцов, бежали пешие кнехты. Орденская пехота без доспехов, одетая в стёганые гамбезоны, яростно закидывала редуты осады горшками со зловещей алхимической зажигательной смесью, сотворённой в лабораториях Вертограда.
Славянское "чело" и каперы встретили вылазку шквальным огнём гиперборейских ружей и сабельным ударом вятичей. Потеряв коней и людей под градом свинца, рыцари отступили назад за герсы, но сотворённый ими алхимический огонь мгновенно сожрал сухой сухостой и перекинулся на лагерь. Начался страшный, ревущий пожар. Ядовитое пламя охватило деревянные конструкции, и один тяжёлый осадный требушет Олафа Цепного, собиравшийся крушить стены, сгорел до самого тлена, рухнув обугленной грудой балок. В ту же секунду огонь добрался до прибрежных складов, где пушкари хранили трофейный порох, и пара бочек рванули с ужасающей силой.
Взрыв! Ба-ам!!! Громоподобный раскат содрогнул весь Быстрицкий фарватер, взметнув к багровому небу кветеня циклопический столб чёрного дыма и горящих щепок. В итоге лагерь Северного союза вспыхнул с четырёх концов. На изрытой поляне и палубах воцарился сущий ад: повсюду выли и метались сотни горящих, падающих на гальку, жестоко обожжённых, убитых и разорванных взрывной волной воинов. Пары горящего дегтя и алхимической гари выжигали лёгкие ратникам.
Василий Буслаев, шатаясь от оглушительного удара, устоял на ногах. Его золотые кудри обгорели, а лицо покрывала чёрная копоть. Он тяжело опёрся на закопчённую саблю, дико огляделся вокруг и потрясённо говорит:
- Ужас... Вот это бабахнуло... Мать сыра земля, такого раската эти шхеры отродясь не слыхали!
Неподалёку, среди полыхающих палаток, Радомир Бурелом, превозмогая удушливый дым, споро помогает Огнеславу подняться с земли. Старый верховный воевода Залесья, шатаясь от жгучей боли в израненном плече, стоически встал во весь свой богатырский рост. Тот стоит с опалённой седой бородой, тяжело отдуваясь и утирая рукавом закопчённый шрам на щеке:
- Ух! - хрипло и утробно выдохнул старый рында, злобно глядя на сланцевые стены Мариенбурга. - Измором нас взять вознамерились, псы ряженые! Бороду опалили, да сердце славянское не сожгли! Буреломы в огне не горят!
Горящие обломки требушета и искры от бочек долетели до причалов, отчего пара кораблей - резные славянские ладьи ушкуйников - вспыхнули тоже, лениво оседая на мелководье в клубах пара. Огненный излом Севера собрал свою страшную жатву.
Уничтожен 1 тяжёлый осадный требушет Олафа Цепного и полностью сгорели 2 славянские ладьи хольмгардцев. Пороховой припас в лагере уменьшился на 2 взорвавшиеся бочки.
Взрывная волна и алхимический пожар нанесли коалиции самые тяжёлые потери за всё время осады. Намертво убито и разорвано 84 воина (34 диких вятских ушкуйника, 28 ладожских витязей Рорика, 12 каперов-матросов Кайроса и 10 охотников-вепсов). Число обожжённых и раненых выросло на строго 110 человек, которые заполнили прибрежные лазареты с тяжёлыми ожогами и ранами от щепок.
Славянская сталь и чёрные ружья гиперборейцев успели срезать нападавших до затвора ворот. Уничтожено 30 пеших кнехтов и 14 Братьев-рыцарей, чьи тела чёрными грудами лат остались лежать у рва.
Северный союз понёс горький урон, но капкан вокруг Мариенбурга не разжался. Канониры Кайроса ван Теля и уцелевшие гиперборейцы плотнее сомкнули обозные цепи, готовясь душить орденскую цитадель с удвоенной яростью.
Глухой ночью, когда удушливый дым от разорванных пороховых бочек и сгоревшего требушета наконец рассеялся над приморской галькой, Василий Буслаев делает обход лагеря с ранеными. Вождь Хольмгарда, чьи золотые кудри были опалены алхимическим огнём, тяжело ступал среди стонущих бойцов, зажав в кулаке рукоять потемневшей сабли.
У одной из тлеющих палаток к нему подходит судовой лекарь гёзов из Кроно-Леца и саамский знахарь Передового полка. Оба лекаря, чьи руки были по локоть измазаны кровью и живицей, устало утерли липкий пот. Саамский знахарь, хмуро оглядев ряды обожжённых вятичей, бесстрашно сделал шаг вперёд и прямо, со всей лесной прямотой бросил вожаку в лицо:
- Васька, снимайся отсюда! Сдавай просеки! Провалился твой Вольный Потоп - что с Гданем, где нас купеческая Лига в упор расстреляла, что тут! Много раненых, более сотни мужей в бреду мечутся, а осадный щит Олафа сожжён! Мы все костью под этими сланцевыми герсами ляжем!
Васькины золотые глаза вмиг налились диким Буреломовым бешенством, а желваки на закопчённых скулах ходили ходуном. Он резко, со свистом взмахнул саблей, едва не задев плечо лекаря, и утробно, на весь лагерь рявкнул:
- Цыц! Язык прикусить, лекарь! На Кроно-Лецком Вече измену не сеют! Слово Хольмгарда крепче кованого железа, и назад ушкуи не повернут!
Буслаев тяжело перевёл дыхание и обернулся к костру, у которого впотьмах сидел весь цвет Северного союза:
- А что думают другие?! Что скажете, славянские князья и каперы Континента?
Из тени прибрежного ветльника размеренным, тяжёлым шагом вышел князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо в багровых отсветах углей казалось высеченным из серого гранитного монолита. Залесский правитель веско опустил ладонь на фамильный эфес из воронёной стали и стальным шёпотом произнёс:
- Таёжные волки межу не бросают. У нас нет пути назад, Васька. Моя Ольга в казематах Вавеля, а Кенугард залит ртутным предательством. Если мы снимем осаду сейчас - шляхетская лавина Чурилы Корчинского весной выжжет наши Суходольские житницы. Стоять насмерть!
Полесский князь Ярополк Клык хищно прищурился, побарабанив пальцами по эфесу клинка:
- Поддерживаю. Мы убрали людей из кенугардского капкана, и Полесье свою сталь не спрячет. Потери горькие, но корни наши землю держат крепче, чем их кафийские векселя.
Тяжело поднялся с дубового бочонка верховный воевода Огнеслав, чья борода была опалена взрывом. Превозмогая жгучую боль под весенними бинтами, он злобно ухмыльнулся и прогудел глубоким басом:
- Ух! Мы уже мстим за сожжённую Аркону! Да давись этот поп Никоней своим Крестоциркулем! Наш славянский блок крепок, сабли наготове!
- Мои следопыты изменника Арво Окаянного из-под земли достанут! Пусть рыцари палят из кулеврин, мы обновим кровные заговоры и запрём им выходы!
Старый коронный инженер Олаф Цепной, хмуро разглядывая обугленные балки своего сгоревшего требушета, зло сплюнул в прогоревшую траву:
- Я шестнадцать зим ждал этого реванша! Я знаю каждую спицу в Вагенбургах Шуйского! Сгорел один требушет - завтра из обломков ладей новые машины сотворю! Мариенбург в лоб не взять, крепость крепкая, но измором мы их выжмем!
Капитан морских гёзов Кайрос ван Тель и все его уцелевшие офицеры шнеков синхронно обнажили каперские сабли, и зеркальная сталь зловеще блеснула в ночной мгле. Двадцатьвосьмилетний вожак прибрежного братства сделал шаг вперёд, и его голос опустился до леденящего стального шёпота:
- Лига Стагхолма предала гёзов, но море не принадлежит лавочникам! Мы потеряли две ладьи, но у нас в кулаке строго четыре тысячи восемьдесят пятьдесят семь штыков! Если мы отступим - пять великих фракций Запада сотрут Кроно-Лец. Мы обновим патенты гёзов кровью этих рыцарей!
Яростный, разноголосый спор вожаков Севера затих под каменными сводами пралеса. Семь великих фракций Пакта Варяжского Берега сплотились в один монолитный, грозовой узел осады. Решение было единогласным: стоять у стен Мариенбурга насмерть, покуда весеннее тепло не взорвёт Континент тотальной пороховой войной.
Новое утро 112 года ОВТ принесло на Быстрицкий фарватер очередную, ещё более зловещую и разрушительную дуэль. Едва весенний туман кветеня приподнялся над побережьем, запертые за сланцевыми стенами рыцари Ордена Великого Ока намертво развернули свои тяжелые орудия.
Старшие офицеры Гранд-Маршала Генриха стали при помощи мощных крепостных катапульт и требушетов прицельно сбрасывать взрывные бочки с алхимической смолой прямо на пороховые склады союза, наспех обустроенные гёзами у самой кромки причалов. Алхимический огонь Вертограда, пахнущий серой и ядом, мгновенно добрался до укутанных парусиной закромов. И с огнём - баб! Ба-ам! - один за другим грянули три оглушительных, циклопических взрыва, содрогнувших каменистые межи! Камни, горящие щепки и алхимическая гарь взметнулись к небу.
В итоге один маневренный корабль каперов - тяжёлый трёхмачтовый шнек эскадры Мариехавна - полностью вспыхнул и затонул на рейде, лениво уходя под воду в клубах жирного дыма. Весь лагерь осады превратился в кромешное, полыхающее пекло. Вокруг, оглашая шхеры истошными, предсмертными криками, металась ещё одна сотня раненых и убитых. На окровавленной, изрытой гальке чернели обугленные тела, валялись оторванные взрывной волной ноги и руки славянских и гёзовских ратников.
У самых причалов, прямо на дымящихся досках настила, разыгралась страшная трагедия. Обер-магистр баталии, седоглавый ветеран Сухих болот Хенрик Стаг упал без руки, начисто оторванной чугунным осколком бочки. Старый воитель хрипел, захлёбываясь багровой сукровицей, а подбежавший к нему фенрих Юрген Штак судорожно пытался зажать сочащуюся рану.
Сам молодой капитан гёзов Кайрос ван Тель, заваленный горящими обломками снастей своего шнека, тяжело ловил ртом воздух. Его кожаный колет был разорван, лицо покрывала чёрная копоть, а из пробитой груди хлестала кровь. Глядя на панику бюргеров, Кайрос ван Тель хрипло прошептал, теряя сознание:
- Я умираю... Архитектор мне свидетель... Прорвите... Прорвите Униатский заслон...
Не пощадил Огненный излом и славянских вождей. У края прогоревшей траншеи, где Старшая дружина держала "чело", верховного воеводу Огнеслава осколком зацепило. Чугунный кусок разорвавшейся кулеврины вскользь прошёл по его здоровому левому бедру и распёр кольчугу на боку, заставив исполинского рынду Буреломов с глухим стоном рухнуть на колено.
Реакция всех уцелевших вожаков союза была яростной, дикой и отчаянной. Василий Буслаев, чьи золотые кудри полностью обгорели, безумно взревел, до хруста сжав рукоять сабли и бросаясь тушить уцелевший припас. Князь Радомир Бурелом и Ярополк Клык, вытаскивая раненых из огня, люто скрежетали зубами, а сто богатырей Гипербореи в рогатых шлемах, превозмогая гарь, слаженно вскинули чёрные ружья, открывая шквальный заградительный огонь по орденским вышкам, чтобы прикрыть отступление. Гнев Севера закипал в их жилах.
Полностью уничтожен и затонул 1 каперский шнек гёзов. В лагере взорваны последние 3 пороховых склада, лишая осаду доброй половины селитренного припаса.
Взрывы трёх складов унесли жизни строго 42 воинов (18 каперов-матросов, 14 вятских ушкуйников, 6 ладожских гридней Рорика и 4 саамов-лучников). Число тяжелораненых, покалеченных и обожжённых выросло на ровно 58 человек (включая Хенрика Стага, Кайроса ван Теля и воеводу Огнеслава). В лазаретах теперь стонут 204 человека.
Защитники замка потерь убитыми в этот час не понесли, укрывшись за сланцевыми плитами герс, но потратили треть запаса зажигательной смолы Вертограда.
Капкан вокруг Мариенбурга омылся страшной кровью, Хенрик Стаг искалечен, а Кайрос ван Тель при смерти. Но ярость славянских корней и гёзовского братства не угасла! Олаф Цепной и Полкан перехватывают командование поредевшими шнеками, уводя людей из-под обстрела и готовя Униатской коалиции Чурилы Корчинского мстительный, кромешный Огненный потоп!
На следующее утро после страшного утреннего взрыва в лагере осады Кайрос ван Тель оклемался быстро благодаря крепости молодого каперского организма и заботам саамских знахарей, а однорукий обер-магистр Хенрик Стаг еще нет - старый ветеран Сухих болот лежал в глубоком беспамятстве, бредя и истекая липким потом в лазаретной палатке.
И вот на рассвете Васьки Буслаев лично обходит войска, чтобы свести воедино гроссбух потерь и тактически выверить, сколько осталось в строю боеспособной заговорённой стали перед сланцевыми стенами Мариенбурга. Золотые кудри ушкуйного вожака были опалены алхимическим огнём Курии, а на закопчённом лице застыли суровые, глубокие думы. Василий шёл вдоль редутов, тяжело опираясь на эфес сабли, и его безумный золотой взор фиксировал каждую поредевшую хоругвь Семистороннего союза.
Строгая и горькая воинская математика Пакта Варяжского Берега на это утро зафиксировала следующие силы:
Каперы-гёзы и прибрежное братство Кайроса: строго 2 970 штыков и сабель (минус 30 канониров и марсовых, разорванных намертво у причалов за двое суток дуэлей). Они угрюмо чистили замки мушкетов, косясь на затонувший шнек.
Норманны с ледяного острова Айсланд и феноскандийские викинги: строго 480 лютых бойцов (в оврагах и при штурме посада они потеряли 20 удальцов, павших под стенами цитадели). Норманны молча точили секиры, жаждя крови комтуров.
Полярные великаны Ледяной Гипербореи: строго 98 богатырей в рогатых шлемах (двое получили тяжёлые ранения гранитными осколками, но остальные были готовы вести огонь). Они монолитно стояли на лыжах, проверяя затворы длинных чёрных ружей.
Саамы-следопыты и лесные охотники-вепсы: строго 393 стрелка (изначальный отряд в 400 луков потерял 7 братьев от мушкетного заслона рыцарей). Саамы беззвучно крепили наконечники калёных стрел.
Дикие вятские ушкуйники и хольмгардское ополчение Полкана: строго 716 топоров (самый тяжёлый урон от взрыва бочек со смолой пришёлся на них - 41 вятич и хольмгардец погиб на месте).
Кованая ладожская рать князя Рорика Нордида: строго 489 конных витязей (за два дня генеральных штурмов и перестрелок мушкетная картечь выкосила 11 ладожских гридней).
Разведполк сотника Микулы Меньшого: строго 70 лёгких следопытов Залесья (полк Микулы уцелел полностью, охраняя тылы орудий и требушетов Олафа Цепного).
Итоговый боеспособный остаток сил Северного Союза составил ровно 5 214 регулярных клинков, мушкетов и топоров, готовых намертво держать Мариенбург в тисках осады. Около двух сотен раненых и обожжённых воинов стонали в палатках.
В голове Василия Буслаева в этот утренний варился раскалённый узел. Мнения и мысли славянского вожака были суровыми, лишёнными былого юношеского озорства. "Обман купеческой Лиги Стагхолма знатно проредил наши ладьи, а алхимическая смола Генриха сожгла требушет Олафа, - мрачно размышлял Васька, провожая взглядом дымящиеся руины посада. - Измена Арво Окаянного и ртутный подлог Данилы Дира зажали нас на этом побережье. Но отступать к Хольмгарду по весенней воде нельзя. Князь Радомир и Огнеслав правы - корни Буреломов землю держат крепче шляхетских каролюсов. Мы заставим рыцарей Мариенбурга заплатить за каждую каплю славянской крови, покуда Пушкарский приказ Ратибора не выкатит из лесов свои таёжные бомбарды! "
Василий веско поправил рукоять сабли, повернулся к Полкану и Эльриху и остальным, леденящим шёпотом отдал приказ крепить круговую оборону. Излом Тартарии продолжался, и Север не собирался гнуться перед Дланью Архитектора.
Вот пошёл шестой день осады. В удушливом тумане весеннего кветеня, когда ратники Севера только успели перевязать раны после утренней дуэли, со стороны южного шляха вдруг раздался протяжный, зловещий звук шляхетского горна. Земля под копытами коней задрожала, и из марева лесостепи, поднимая серые тучи пыли, стремительно приближалась огромная регулярная армия.
Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль в пробитой груди, судорожно вскинул к глазам медную зрительную трубу. Едва его пронзительный взор зафиксировал сверкание лат, капитан гёзов смертельно побледнел как саван, а труба едва не вывалилась из дрожащих пальцев:
- Боже... Это... Это шляхта... Гусары... Казаки... И впереди Стефан Смиглы!!!! Ужас, их много, слишком много!!!
И правда, к Мариенбургу на полной тактической скорости шла сокрушительная армия Чурилы Корчинского. За то время, что славяне и гёзы осаждали сланцевый замок, отряды Чурилы, гетмана Шуйского и мазовецкого воеводы окончательно подчинили себе все до единого воеводства Междуморья. Смиглы на марше набрал свежие коронные силы, присоединив к коалиции Люблинские хоругви и галицкую пехоту, и теперь этот сокрушительный Униатский таран лавиной двинулся на Мариенбург, чтобы зажать Северный союз в мёртвый капкан.
Василий Буслаев, вскинув закопчённую саблю, пронзительно всматривался в накатывающий зеркальный вал:
- Боже... Свыше десяти штандартов... Больше десяти тысяч, мы не выстоим в чистом поле против такого лобового наката!
В лагере осады мгновенно вспыхнул яростный, панический взрыв. Ситуация стала смертельной.
- Так! Живее! Быстро сдвигаем телеги в редуты! Строить глухой Вагенбург! - громогласно, перекрывая гул шляхетских горнов, скомандовал Васька. - Раненых немедленно эвакуировать на уцелевшие ладьи и шнеки! Самые сильные - Передовой полк, вятичи и гиперборейцы - на валы! Держим оборону! Давайте вперёд, Буреломы!
Реакция славянских вождей и каперов на приближение войск Чурилы была леденящей, суровой и полной отчаянного Буреломова бешенства.
Князь Радомир Бурелом стальным движением обнажил фамильный воронёный меч, встав в пеший строй:
- Таёжные волки межу не бросают, Васька! Пусть Чурила привёл хоть всю шляхту Континента - корни наши землю держат крепче, чем их кафийские солиды! Сомкнуть щиты внахлёст! Встретим эту бурю грудь в грудь!
Полесский князь Ярополк Клык хищно прищурился, помогая ратникам разворачивать повозки:
- Пазл завязался кровавый. Половина наших людей полегла в оврагах, но Полесье не согнётся перед этим павлином! Запереть редуты цепями!
Седобородый исполин Святогор веско обрушил циклопическую секиру на бруствер, и его бас покатился громом:
- Мой топор ещё не всё мазовецкое железо переломал! Костью за пращуров ляжем, но измену им не простим!
Коронный инженер Олаф Цепной лихорадочно разворачивал уцелевшие пушки гёзов во фланги:
- Я знаю каждую спицу в их Огненных Вагенбургах! Мы устроим им встречный свинцовый шторм, от которого их Сейм затрещит!
А в это же время на высоких каменных пряслах сланцевой крепости Мариенбург разыгралась противоположная сцена. Гранд-Маршал Генрих и трусливый комтур Фредерик фон Белла заворожённо смотрели на юг сквозь амбразуры.
Фредерик фон Белла безумно, радостно округлил глаза и восторженно закричал, указывая перстом на багряные стяги Корчинских:
- Гранд-Маршал! Зрите! Это же Уния! Это Чурила и Смиглы ведут десять тысяч мазовецких мушкетов и саблей гусарских нам на выручку!
Гранд-Маршал Генрих лишь холодно и сурово ухмыльнулся под воронёным забралом шлема:
- Наконец-то... Сухой контракт Ордена будет исполнен. Батареи, приготовиться к бою! Как только шляхетская конница Смиглого ударит славянам в тыл - мы откроем ворота и обрушим на них весь наш четырёхтысячный латный таран! Выкосить эту северную заразу до самого основания!
Шляхетский капкан Междуморья затягивался на горле поредевшего Северного союза с чудовищной силой.
Начался бой! Казаки и гусары с наскока прыгали на редуты, вагенбург и телеги Северного союза, взрывая копытами жеребцов каменистую гальку. Одновременно с этим рыцари тоже открыли огонь по тылам из крепостных кулеврин, и в лагере осады был сущий хаос, пороховая гарь и непрерывные взрывы. Сзади наступающих гусар и казаков грозной стеной шли пикинёры и мушкетёры шляхты, набранные из всех воеводств Междуморья. Стефан Смиглы на коне, перемахнув через передний ров и углядев в гуще сечи Радомира и Огнеслава, злобно оскалился:
- Ага! Вот мы и снова встретились, Радомир, Огнеслав! Старая засека Медвежьей Топи вам больше не укрытие!
В это время, завидев Униатский наскок, рыцари пошли снова из крепости в атаку, открывая окованные медью ворота и обрушивая свой латный таран на славянские фланги. Завязалась кромешная, беспощадная бойня. В тесноте редутов сшиблись копья, пики, мечи, бердыши, гремели ружья, полыхал огонь и рвались алхимические снаряды. Вскоре свежие, кованые пикинёры шляхты числом опрокинули деревянные редуты, прорвали цепи повозок и давили дружину Рорика и вятичей, безжалостно убивая и кромсая славянских воинов. Положение на берегу стало катастрофическим. Тяжёлые орудия крепости пали по отплывающим кораблям с ранеными, коих Олаф Цепной пытался эвакуировать, и ещё два корабля Северного союза вспыхнули тоже, лениво оседая на мелководье в клубах пара. В разгар этой уличной кутерьмы вражеские выстрелы попали в ноги Огнеслава, заставив израненного великана Буреломов с глухим стоном повалиться навзничь на окровавленный мох.
Васька же, ведомый Буреломовым бешенством, саблей уже троих шляхтичей заколол наповал, пробивая дорогу сквозь латы. Саамы-следопыты и гиперборейцы в рогатых шлемах жёстко сражались у Вагенбурга, ведя непрерывный огонь из чёрных ружей, но под лавиной Унии тоже теряли людей десятками. Это был ад: везде полыхал огонь, стояла удушливая гарь, пороховой дым, лилась кровь и лежали горы трупов славян, шляхты, рыцарей и косматой чуди прапрадеда Кар-Карока.
Понимая, что Вагенбург рухнул, Полкан, побивая наседавших жолнеров тяжёлым топором, прыгнул на ладью с Васькой. Вдруг впереди, прямо на выходе из бухты, показались корабли, преграждая фарватер. Кайрос обернулся из орла, судорожно вскинув трубу, и в ужасе прошептал:
- Боже, это... это флот Стагхолма...
Огнеслав, превозмогая невыносимую, жгучую боль в пробитых пулями ногах, превозмог слабость и с трудом поднялся. Старый верховный воевода Залесья тяжело опёрся на окванное железом топорище своей шипастой булавы, и из-под его опалённой взрывом седой бороды вырвался глухой, надрывный бас.
Он устремил на побратимов свой суровый, леденящий взгляд и слёзно, прощаясь навсегда, крикнул через пороховую гарь:
- Микула! Радомир! Ярополк! Святогор! Уходите! Я... Я всё... Мой век закончен... Уходите, спасайте кровь рода!
Радомир Бурелом, чьё сердце разрывалось от Буреломова бешенства и невыносимой родительской боли за Ольгу, замер на мгновение, но Огнеслав властным жестом велел им бежать. Понимая, что Униатский накат вот-вот сомнёт последние заслоны, Радомир, Ярополк и Святогор прыгнули на ладью к Ваське и Полкану. И за ними, едва ушкуй отвалил от склизких брёвен причалов, с оглушительным грохотом опять пошли взрывы, взметая в воздух багровые столбы алхимического огня и щепок.
На изрытом, окровавленном берегу Мариенбургского посада ещё оставались очаги сопротивления, где горстка израненных вятичей и саамов-следопытов намертво держала круговую оборону. Но кольцо шляхты Междуморья и орденских рыцарей сжималось со страшной, неумолимой силой, безжалостно убивая и кромсая попавших в плен северян. Повсюду лилась кровь.
Кайрос ван Тель, превозмогая смертельную рану в пробитой груди, преданно стоял у кулеврин своего флагмана. Видя это страшное зрелище и гибель братьев на берегу, капер дал залп с кораблей по полыхающему берегу. Бах! Тяжёлые ядра и калёный свинец в упор ударили по наступающим Униатским шеренгам, и этот встречный залп выкосил до десятка шляхты и рыцарей, разорвав их воронёные латы.
Тем временем корабли купеческой Лиги Стагхолма, Бевиля и Антвернберга начали прицельно и непрерывно палить из всех тридцати бронзовых орудий по уцелевшим, избитым флотам союза. Вода вскипела от осколков бортов. Понимая, что Быстрицкий фарватер заперт намертво, Кайрос ван Тель пошёл на безумный, дерзкий таран флагманского нефа Лиги.
Его шнек на полном ходу протаранил окованный борт Стагхолма. И... Бам! Мощный взрыв пороховых запасов содрогнул бухту, и он, накрытый горящими обломками грот-мачты, погрузился в полное, беспамятное беспамятство, теряя сознание в клубах жирного чёрного дыма. Последние корабли Северного союза, отстреливаясь, уходили в весенний туман кветеня, унося израненных вожаков на северо-восток.
Капкан вокруг Мариенбурга омылся страшной кровью: Гдань сожжён, Огнеслав в плену у Смиглого, Хенрик без руки, Кайрос ван Тель при смерти, а уцелевшие ладьи Радомира и Васьки прорываются сквозь туман к Кроно-Лецу.
Спустя час, когда трупы коронных ратников, казаков и матросов купеческой Лиги убрали с изрытого весеннего берега, тяжелые кованые ворота сланцевой цитадели со скрипом распахнулись. Из крепости вышел гранд-маршал Генрих Алеманнский, а с ним шествовал комтур Фредерик фон Белла.
Навстречу им по каменистой гальке, шурша леопардовой шкурой на зеркальном нагруднике, размеренным и властным шагом двинулся сам Чурила Плёнков. Вождь новой шляхетской империи окинул взором дымящиеся останки сгоревших ладей, хищно прищурился и победоносно провозгласил:
Околели! Все до единого в туман сбежали, бросив свои кости на рейде!
Гранд-маршал Генрих хмуро оглядел пепелище Мариенбургского посада, поправил воронёную перчатку на эфесе двуручного фламберга и сухо хмыкнул:
- Да, король Чурила... Однако вы не спешите радоваться. Вы ведь знаете, что у нас потери большие.. Сперва на озере, затем на заставе, а теперь и эти уличные балии унесли жизни сотен наших лучших братьев-рыцарей и кнехтов! Мариенбург знатно омылся кровью.
Чурила Корчинский высокомерно рассмеялся, откинув голову, и его тёмные глаза алчно блеснули:
- Скажите спасибо Арво Окаянному! Это его шпионы-ворожбиты вовремя доложили, что вы осаждены шайкой пиратов, каперов и северян! Аха-ха! Без его тайного донесения и упреждающего Униатского наскока наши Огненные Вагенбурги Шуйского не успели бы раздавить этот Вольный Потоп!
Чурила Плёнков сделал театральную паузу, поправив фамильную гарду меча Лёд, и вкрадчиво продолжил, чеканя каждое слово:
- А теперь вы приводите себя в порядок. Очищайте казематы, латайте разбитые кулеврины и перевязывайте раненых. А после мы подробно обсудим дальнейшие планы. Я надеюсь, после того, как мы вырезали славянское "чело" на побережье, будет ли официальное разрешение от Курии Цезариона на Остбалтский крестовый поход?
Гранд-маршал Генрих Алеманнский веско приложил латную перчатку к Священной Длани на воронёной груди и стальным голосом отрезал:
- Это точно! Уж безусловно! Священная Курия и легаты Цезариона выдадут епархиям Никонея любые буллы, дабы навсегда стереть славянскую дикость Залесья с карты Континента!
Затем из-за цепей трофейного Вагенбурга стражники-казаки Смиглого грубо ведут раненого воеводу Огнеслава. Старый рында Буреломов, чьи ноги и бок были намертво пробиты свинцом, шёл тяжело, со скрежетом зубовным превозмогая жгучую боль, но упрямо держал богатырскую спину прямой. Его седая борода была опалена пороховым огнём, а в свинцовых глазах по-прежнему горело первородное бешенство предков.
Чурила Корчинский, заметив пленного великана, притворно вздохнул, вальяжно зашагал навстречу и криво, хищно оскалился в лицо Огнеславу:
- О, старый зануда... Ну привет, Огнеслав, сын Огнеяра! Я помню, ты всё время меня упрекал во время похода до самого съезда. Всё за булаву свою хватался, таёжной дикостью грозил да перья мои шляхетские честил! Смотри, какая ирония, а? Твой князь Радомир бежал как побитый пёс, Ольга чахнет в казематах Вавеля, а ты сам стоишь в кандалах у моих ног! Где же теперь твоя дедовская спесь?
Реакция Огнеслава была леденящей, монолитной и полной нечеловеческого презрения. Старый рында даже не повёл бровью под шляхетской издёвкой, высокомерно глядя на узурпатора сверху вниз своей исполинской массой. Он яростно, со стальным хрустом сплюнул багряную сукровицу прямо под зеркальные сапоги Чурилы Корчинского и утробно, рокочущим басом выдохнул ему в самое лицо:
- Ишь, распелся, павлин мазовецкий... Смейся, Чурила, пока рот не зашили! Думаешь, раз взял меня в цепи, так и корни Буреломов под твой геометрический Крестоциркуль согнутся? Ошибаешься, лех ряженый! Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! Мой князь Радомир выжил, Васька Буслаев ушёл в туман, а в Китеж-Граде Ратибор уже раздувает горны Пушкарского приказа! Скоро наши таёжные бомбарды заговорят на межах, и вот тогда твоя Униатская армия и Огненные Вагенбурги Шуйского превратятся в пепел! Тайну Залесья славянские ратники унесут в курганы! Буреломы не гнутся!
Чурила лишь сильнее сжал челюсти от такой таёжной дерзости, и по его знаку стража яростно уволокла закованного в кандалы Огнеслава в трюм кареты, увозя пленного ветерана на Юг - в глубокие подземелья Вавельского замка, где Остбалтийский узел Междоусобицы затягивался перед решающим весенним взрывом.
Спустя время весть эта дошла до Вавеля, где снова гетман Шуйский и канцлер Ян Выговский встретились в просторных, укутанных весенней сыростью покоях канцлера.
Командующий сухопутным рушением, гремя воронёными наплечниками, уверенно шагнул к дубовому столу Коронного Ведомства. На его суровом лице играла торжествующая шляхетская ухмылка.
- Слыхал, Выговский?.. - громко, с гордостью заговорил гетман Шуйский, победоносно опустив ладонь на свежую карту Остбалтского рейла. - Потоп-то Чурила покоцал! Разбил эту северную шваль в пух и прах! И рыцарей спас! План Чурилы и Арво сработал безупречно! Флот Лиги Стагхолма расстрелял ушкуи Буслаева прямо в гавани, а наши полки намертво зажали остатки мятежников у рвов Мариенбурга!
Ян Выговский внимательно выслушал гетмана, но его иссечённое морщинами лицо оставалось бледным и холодным, словно гранитный монолит. Великий канцлер медленно опустил взгляд на принесённые рапорты, и в его мыслях одна за другой вспыхивали зловещие, расчётливые думы.
"Так... - мрачно думает про себя Выговский, бережно пряча Униатские донесения в потайные архивы Канцелярии. - И это новые улики, что Чурила знал, что будет матка на рыцарей! Последний Корчинский умышленно подбросил анархистам орденский маршрут, чтобы стравить их лбами и их же руками расчистить себе шлях на Поморье! Все компроматы на эту змеиную шайку теперь у меня под рукой".
Канцлер медленно повернулся к Шуйскому, судорожно поправляя золотые цепи ведомства, и вкрадчиво, леденящим шёпотом спросил:
- Вести веские, воевода. Но каков будет их следующий шаг?
- Насколько я знаю от шпионов и слухов, они хотят крестовый поход на восток... На Кроно-Лец! Чтобы окончательно выжечь каперские шхеры, покуда избитые ладьи Васьки зализывают раны! Мариенбургский Гранд-Маршал Генрих уже дал безусловное согласие на Огненный натиск, как только легаты Курии Цезариона подпишут буллу!
Ян Выговский внешне остался неподвижен, но внутри него всё ликовало. "Это нам на руку! - быстро пронеслась острая мысль в разуме канцлера. - Пускай Чурила основные силы свои уводит подальше! Пусть тащит свои Огненные Вагенбурги и мазовецких мушкетёров в дикие приморские болота, оголяя Вавельские тылы! "
Канцлер тяжело вздохнул, устремив хмурый взгляд на раскинутую карту Континента:
- Да, все воеводства, к сожалению, теперь под его властью... Но есть те, кто ещё не забыл покойного короля Яна Чернокрыла и пленённого Болеслава Ягеллона! Шляхетская спесь не ослепит истинных патриотов Сейма.
Выговский подошёл вплотную к Шуйскому, и его голос опустился до стального, пронизывающего до костей шёпота:
- Да, мы будем потихонечку собирать кулак против шайки Чурилы. Пока Корчинский воюет на Севере, мы тайно сплотим уцелевшие хоругви лоялистов в Поморье, поднимем недовольных магнатов Вавеля и нанесём упреждающий удар в самый разгар его похода! Долг крови за растерзанный Сейм будет уплачен!
Гетман Шуйский хмуро промолчал, соглашаясь с тактической выверкой канцлера, а глубоко под землёй, в сырых гранитных казематах Вавеля, пленная Ольга Бурелом продолжала намертво держать оборону духа, приближая час неминуемого славянского взрыва.
Кайрос открыл глаза, превозмогая жгучую, острую боль в пробитой груди. Солнечные лучи весеннего кветеня слепили зрение, а в ушах всё ещё стоял громоподобный, оглушительный гул недавнего порохового взрыва. Он лежал на обломке дерева, полузатопленном в склизкой береговой тине. Сильным штормовым прибоем его прибило к какому-то безымянному, затянутому парным туманом острову Феноскандийского залива.
Капитан гёзов тяжело, прерывисто выдохнул, и багряная сукровица выступила на его закопчённых губах. Медленно повернув голову, он обвёл мутным взором пустынную каменистую гальку. Рядом лежали разбитые парусные бочки, обгоревшие канаты и прочий хлам из моря. Тут же рядом, скорчившись на мокрых валунах, сидел старший мичман Брок. Старый ветеран, потерявший в уличной кутерьме свою фетровую шляпу, судорожно держался за голову обеими руками, а сквозь его пальцы сочилась кровь. Тут же водой выплёскивало на прибрежные камни изуродованные трупы моряков - верных канониров и матросов эскадры Мариехавна, - и прочий хлам затонувшего судна. Полыхающий остов флагманского шнека, намертво расколотый безумным тараном, уходил на дно далеко на рейде.
"Боже... Сколько часов я был отключён?.. " - с удушливым предчувствием катастрофы подумал Кайрос ван Тель, тщетно пытаясь тактически выверить время по угасающему багряному диску солнца. Первородный ужас Остбалтийского разгрома леденящей стужей отозвался в его разуме: Вольный Потоп захлебнулся, Гданьск сдан, а купеческая Лига Стагхолма вероломно расстреляла их тылы.
Услышав тяжёлый стон своего командира, мичман Брок судорожно вздрогнул. Превозмогая слабость и шатаясь на израненных ногах, старик поспешно поднялся с камней. Упал к нему, подбежал мичман, едва не рухнув подле обломка дерева, бережно приподнял Кайроса за латный наплечник порванного кожаного колета и сиплым, сорванным шёпотом выдохнул прямо в туман:
- Капитан!.. Жив, Архитектор мне свидетель! Оже где мы?! Где наши уцелевшие ладьи Буслаева, и какая прибрежная черта нас приняла после этой шляхетской бани?!
Кайрос ван Тель лишь крепче сжал челюсти, превозмогая жгучую боль под разорванным сукном, и устремил проницательный, мёртвый взгляд в непроглядную серую пелену Феноскандии, маскирующую их поредевший Остбалтийский кулак от нефов купеческой Лиги.
Мичман и Кайрос вскоре пошли вдоль пустынной прибрежной гальки, превозмогая жгучую боль от свежих ран. Пробиваясь сквозь серую пелену парного весеннего тумана кветеня, они поднялись на невысокую гранитную гряду и увидели, что за островком есть ещё острова, уходящие узкой цепью вглубь Феноскандийского залива.
Кайрос ван Тель тяжело опёрся ладонью на обгоревший ствол прибрежного ветльника, устремил свой проницательный, лисий взгляд на чернеющие вдали скалистые шхеры и говорит:
- Я знаю, где мы... Мы на перешейке, на юге Феноскандии, отделяющем нас от Ютландии! Там, на северо-востоке, находится Свейберг! Который отказался подчиниться Стагхолму! Нам надо до него дойти, о боги... Пойдём!
Мичман Брок хмуро выверил взглядом узкие гранитные проходы между прибрежными скалами, поправил грязную повязку на разбитой голове и сиплым, сорванным шёпотом отозвался:
- Да, капитан... Свейборжцы - мужи лютые, они купеческие штандарты Лиги и долги перед Кафией ещё зимой к чёрту слали. Раз Ратуша Стагхолма предала гёзов, только там мы сможем обновить наши патенты и подлатать раны. Но шлях к Свейбергу изнурительный, а копыта орденских рейтаров могут рыскать на межах. Опирайтесь на моё плечо, сеньор ван Тель, надо спешить, покуда Униатский заслон нас не зажал.
И два израненных, закопчённых вожака гёзов, шатаясь от слабости и увязая сапогами в мокром прибрежном мху, медленно двинулись на северо-восток через каменистые межи. В их разуме, превозмогающем удушливую гарь Гданьского разгрома, крепла одна-единственная тактическая мысль: дойти до Свейборга, сплотить уцелевшее прибрежное братство и весной вместе с ушкуями Василия Буслаева и скрытыми бомбардами Ратибора раздавить Униатскую лавину Чурилы Корчинского до самого тлена!
4. Глава. Триумф крыс, змей и коршунов.
21 кветеня 112 года ОВТ.
Почти двое суток шли Кайрос ван Тель и мичман Брок по суровым, обветренным скалам на северо-восток Феноскандийского полуострова. Ледовитый весенний ветер Кветения нещадно сёк лица путников, а липкий приморский туман волочился за ними следом, скрывая поредевший каперский отряд от рыщущих орденских дозоров Мариенбурга. Кругом простиралась дикая, первородная глушь. Вскоре среди серых гранитных круч стала появляться редкая прибрежная живность: из туманных лощин группами выходили косматая лесная скотина, дикие козлопары и массивные северные яки, испуганно прядавшие ушами при приближении людей.
- Ещё немного, мичман Брок... Самую малость продержаться осталось, - хрипло проворчал Кайрос, глотая из помятой, порванной в недавней абордажной сече фляги остатки крепкого ячменного эля. Капитан гёзов, чья грудь была туго стянута грязными окровавленными бинтами, едва переставлял ноги, но упрямо опирался на плечо своего верного соратника.
Вдруг тишину каменистой просеки разорвал частый, сухой стук копыт. Ппрямо из-за высоких холмов, взрывая подковами мокрый мох, выскочил конный разъезд. Железный заслон из полусотни всадников мгновенно взял каперов в плотное кольцо. Одеты всадники были по строгому ютландскому укладу, но хоругви и сукно их камзолов горели не сине-бело-жёлтыми штандартами Стагхолма, а суверенными сине-жёлтыми цветами Севера. Они намертво перекрыли межу, держа мушкеты наперевес.
Конный строй слаженно расступился, и вперёд на великолепном белоснежном жеребце величаво выехала женщина. То была правительница этих полуночных шхер - баронесса Ингрид Бергман. Облик её внушал подлинное воинское почтение: стройная, высокая, с тонкими аристократическими чертами лица, высокими скулами и длинной белоснежной косой, плавно качавшейся на латном плече. Облачена баронесса была в монолитные, зеркально отполированные доспехи Свейбергской выделки, а её пронзительный взгляд из-под полей фетровой шляпы тяжело придавливал всякого, кто смел поднять глаза.
Кайрос ван Тель, заметив сине-жёлтый заслон и фамильный герб на кирасе всадницы, превозмогая жгучую боль в пробитой груди, впервые за марш тонко и облегчённо ухмыльнулся:
- О боги... Так это же баронесса Ингрид Бергман! - едва слышно, леденящим шёпотом прошептал капитан гёзов, утирая копоть со лба. - Правительница непокорного Свейберга!
Баронесса Ингрид, обвежав внимательным взором израненных, закопчённых путников и зафиксировав лицо молодого вожака прибрежного братства, лучезарно и хищно улыбнулась из-под полей шляпы. Она плавно осадила белоснежного жеребца, легко соскочила из седла на гальку и, гремя стальными латными сапогами, сделала несколько шагов навстречу:
- О! Кого я вижу на своих рубежах! - звонко, со шляхетской гордостью провозгласила Ингрид Бергман. - Это же сам Кайрос ван Тель, бывший лучший моряк и батарейный канонир Великого Рада, коий пустил купеческие патенты менял на пороховой пыж! Здравствуй, капитан гёзов!
Она примирительно опустила ладонь на эфес верной сабли, выражая почтение Пакту Варяжского Берега, в то время как её воины Свейберга продолжали намертво держать круговую оборону у холмов, завязывая новый узел вокруг наших гёзов.
Кайрос ван Тель, тяжело опираясь на верного мичмана Брока и превозмогая жгучую, острую боль в пробитой груди, сделал несколько неуверенных шагов вперёд по каменистой гальке. Капли тёплого весеннего дождя смывали селитренную копоть с его бледного лица. Обведя туманные шхеры изнурённым, но по-прежнему пронзительным взглядом, капитан гёзов остановился в трёх шагах от баронессы, прижал ладонь к разорванному кожаному колету и заговорил, открывая Ингрид всю страшную изнанку Поморской катастрофы.
Кайрос рассказал правительнице Свейборга обо всём без утайки: о вероломном перевороте Чурилы Корчинского в Кенугарде, о ртутном убийстве Гостомысла Мудрого и о том, как заговорщики вырезали славянскую Раду. Но пуще прежнего его голос дрожал от леденящей душу обиды, когда он заговорил про Гданьский разгром. Капер во всех тактических деталях описал, как их объединённая лавина Севера штурмом взяла Гдань-на-Выше и сожгла сорок галеасов Коронной армады, и как в самый разгар триумфа из тумана внезапно вышла эскадра купеческой Лиги Ютландии. Стагхолм, Бевиль и Антвернберг вероломно нарушили нерушимое купеческое слово, продавшись за кафийские солиды узурпатору, и пушками расстреляли ладьи Буслаева и шнеки гёзов прямо на мелководье гавани. Их Вольный Потоп провалился под Мариенбургом, Хенрику Стагу чугунным осколком начисто оторвало руку, сам Кайрос едва выжил при взрыве, а изрубленные остатки флота ушли в Кроно-Лец под непрерывным огнём нефов.
Баронесса Ингрид Бергман внимательно выслушала капера, ни разу не перебив его путаную от изнурительного марша речь. По мере того как пазл шляхетского подлога Корчинского и измена Лиги завязывались в её разуме в единый зловещий узел, её утончённое лицо каменно бледнело, а высокие скулы сурово заострились. Ингрид хмуро опустила поля своей широкой шляпы, с которой стекала штормовая вода, крепче сжала холёными пальцами серебряную гарду сабли и леденящим, пронизывающим до костей тоном нарушила звенящую тишину шхер:
- Да, я уже слышала про это позорное, трусливое решение Гранд-Пана Клауса Брока, минхер ван Тель! - гневно и властно отрезала баронесса, и её сине-жёлтый конный конвой за её спиной яростно зашумел мушкетными замками. - Патрициат Ратуши Стагхолма перепугался Мазовецкой резни и кабальных долгов перед Кафией, решив укрыть свои шёлковые кафтаны за глухим нейтралитетом! Они предали наше прибрежное братство ради сухих казначейских контрактов!
Ингрид Бергман сделала решительный шаг вперёд, её доспехи Свейбергской выделки зловеще звякнули, а в пронзительных синих глазах вспыхнул первородный огонь северного реванша. Она твёрдо положила латную перчатку на плечо сокрушённого Кайроса, заставляя мичмана Брока благодарно приложить кулак к груди:
- Но ведай, Кайрос, ведай, мужественный вожак: Свейберг, Кроно-Лец, Готсберг и Мариехавн с тобой, минхер ван Тель! С тобой до самого последнего мушкета и пики! Наш народный Тинг Свейборга давно сорвал купеческие штандарты Лиги и слал к чёрту кафийские векселя! Свободные бонды и викинги на Тинге единогласно приняли решение выдать мушкеты бюргерам и портовым рабочим. Пусть Чурила Корчинский упивается триумфом в Вавеле и марширует на Люблинские житницы. Наша сине-жёлтая лавина Континента не согнётся под Униатский марш!
Баронесса круто развернулась к своим офицерам, вскидывая обнажённую саблю к свинцовому небу Феноскандии:
- Направлять коней к Кроно-Лецким докам! Мы везём гёзам свежий свейборжский порох, свинец и пятиметровые пики. Мы соединим наши уцелевшие клинки с ладьями Василия Буслаева и чёрными ружьями Гипербореи! Мы стянем Северный узел в один монолитный кулак, и наш сокрушительный удар заставит всю шляхетскую спесь заговорщиков захлебнуться собственной кровью!
И сине-жёлтая кавалькада Свейборга вместе с израненными вожаками споро тронулась в путь через обледенелые межи, растворяясь в серой пелене весеннего тумана и унося великую пороховую ярость к каменным стенам Кроно-Леца, где уже ковался подлинный, беспощадный финал Междоусобицы.
Спустя несколько часов форсированного марша сквозь весеннюю изморось Феноскандии, Кайрос ван Тель и мичман Брок в сопровождении сине-жёлтого конвоя наконец добрались до неприступных гранитных круч Свейборга. Графская цитадель, высеченная прямо в скалах, дышала суровым воинским укладом северных бондов. На обширном замковом плацу, усеянном обломками ядер от старых осад, баронесса Ингрид Бергман с гордостью продемонстрировала израненным каперам свой первый полк Скаткорпса, набранный по чертежам самого ван Теля. Свободные бонды и ополченцы в толстых кожаных куртках монолитными шеренгами чеканили шаг, намертво сжимя в руках новенькие мушкеты и пятиметровые пики. Чуть ниже, в глубоком скалистом ковше гавани, лениво покачивалась её суверенная флотилия - десяток маневренных шнеков и коггов Свейборга, готовых по первому зову Тинга развернуть паруса.
Вдруг мирный гул кузниц разорвал отчаянный, частый набат надвратной вежи! По дощатому настилу причалов, скользя на мокрых камнях, к вожакам вихрем подбежал запыхавшийся дозорный воин Тинга. Он испуганно округлил глаза, срывая шапку, и истошно закричал:
- Баронесса! Капитан! На внешнем рейде Феноскандийского залива идёт эскадра Бенвилля! Сине-бело-жёлтый штандарт лавочников Стагхолмской Лиги горит на реях!
Ингрид Бергман яростно насупилась, её ладонь со скрежетом легла на серебряную гарду сабли:
- Военные нефы купеческого Бевиля на моих межах? - леденящим шёпотом процедила правительница. - И чего же они хотят от непокорного Свейборга теперь, когда Гданьский порт сожжён Буслаевым?
Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль в груди, хмуро проверил запал своего мушкета:
- Сначала поговорим, Ингрид... Купцы Великого Рада без тактической выгоды пушками греметь не станут. Прижмём их к причалам, покуда их канониры фитили не раздули.
К деревянным склизким пряслам Свейборгского порта, рассекая парной туман, плавно и грозно причалил флагманский большой неф эскадры Бенвилля. На его грот-мачте лениво полоскался шёлковый штандарт Лиги, а вдоль бортов зловеще скалились медные стволы кулеврин. На дощатый настил гавани, гремя коваными сапогами и поправляя расшитый золотом сине-бело-жёлтый камзол, сошёл командующий эскадрой - обер-магистр баталии Матиас Дрелль. Высокопоставленный офицер Лиги обвёл суровым, воспалённым взглядом сине-жёлтый заслон свейборжцев, шагнул вперёд и звучно, с леденящей купеческой гордыней выкрикнул:
- Приветствую тебя, вольный полис Свейборг! И тебя, баронесса Ингрид! - Дрелль демонстративно положил ладонь на эфес гранёного кортика. - Я, обер-магистр Матиас Дрелль, официальной волею Военной Торговой палаты Стагхолма требую немедленно выдать нам беглых каперов - Кайроса ван Теля и мичмана Брока! Сии мятежники пустили на дно Коронную армаду в Гдане! Верните нам изменников, баронесса! Иначе Ратуша признает Тинг нарушителем пакта, и против Свейборга начнётся открытая, сокрушительная агрессия Лиги!
Баронесса Ингрид Бергман высокомерно и хлёстко рассмеялась прямо в лицо купеческому послу, и её синие глаза сверкнули первородным гневом викингов. Она сделала решительный шаг вперёд, заслоняя Кайроса латной кирасой, и яростно плюнула под копыта его коня:
- Полно скулить, лавочник Бенвилля! - громоподобно, на всю гавань отрезала Ингрид. - Твой Клаус Брок за кафийские солиды продал Остбалтский рейл узурпатору Чуриле! Свейборг свободен, и честью бондов на Тинге мы не торгуем! Вон с моих причалов, покуда я не велела пушкарям Скаткорпса пустить твой флагман на дно! Мятежников ты здесь не сыщешь!
- В таком случае - огонь! - взревел Матиас Дрелль, стремительно бросаясь назад к шлюпкам. - Накажем пиратов!
И грянул над Свейборгской гаванью сокрушительный, леденящий душу пороховой шторм! Три больших нефа Бенвилля одновременно дали шквальный залп из всех тридцати бортовых кулеврин. Огненная вспышка окутала залив сизым селитренным дымом, и чугунные ядра с рёвом обрушились на деревянные причалы, в щепки разнося портовые лабазы.
Но Тинг Свейборга ответил без промедления. По приказу Ингрид пушкари Скаткорпса развернули береговые батареи и требушеты Олафа Цепного. Свободные бонды её Охранного корпуса из-за ростовых павез открыли шквальный огонь из мушкетов, выкашивая ютландских матросов на реях. Начался яростный, исходящий кровью и гарью морской бой прямо в тесноте скалистых шхер. Сталь звенела, ядра сокрушали борта нефов, а весенние волны Купалы окрашивались багряной кровью вестготских наёмников и свободных бондов Севера.
Свободный Свейборг принял сокрушительный вызов купеческой Лиги.
Эскадра Бенвилля состояла из 3 больших высокобортных нефа стагхолмской выделки ("Орел Бевиля", "Золотой солид", "Купеческий залог") и 3 мелких парусно-гребных шнека приграничного каперского патента. Всего 6 вымпелов, ощетинившихся шестьюдесятью медными кулевринами и вертлюжными мушкетами. На борту - 500 вестготских наёмников и профессиональных канониров в сине-бело-жёлтых камзолах.
Флот Свейборга насчитывал до 10 маневренных судов (2 широких купеческих когга, приспособленных под пушечные батареи, и 8 быстроходных свейборжских шнеков Тинга). Всего 10 вымпелов, уступающих врагу в калибре орудий, но превосходящих его в маневренности среди скал. Экипаж - 600 свободных бондов, викингов и пушкарей Скаткорпса.
Кайрос ван Тель, зажав рану на груди, поднялся на капитанский мостик головного когга "Свободный Бонд". Его тёмные глаза сверкнули хладнокровным гением великого канонира. Увидев, как нефы Дрелля выстраиваются в классическую оборонительную линию, намереваясь запереть гавань и расстрелять Свейберг шквальными бортовыми залпами, Кайрос применил тактику "двойного латного тарана", ломающую все каноны заморских уставов.
- Разрезайте их строй! Идите прямо на них! - перекрывая свист ветра, зычно скомандовал Кайрос, и мичман Брок споро продублировал приказ рогом. - Разделим их эскадру надвое, зажмём флагманы в тиски и расстреляем в упор с двух бортов, покуда их канониры не успели переложить пушки!
Свейборжские шнеки двумя узкими, стремительными колоннами - одну вёл Кайрос на когге, вторую возглавляла сама баронесса Ингрид на быстроходной шнеке - пошли в перпендикулярный лобовой таран на сине-бело-жёлтую линию Бенвилля.
- Безумцы! Анархисты лесные! - в ярости взревел обер-магистр Матиас Дрелль на кормовом кастле нефа "Орел Бевиля", завидев безумный славянско-гёзовский манёвр. - Они подставляют свои носы под наши бортовые залпы! Батареи левого борта... Пли!
Бум! Бум! Ба-бах! Тридцать медных кулеврин Бенвилля рявкнули одновременно, окутав фарватер сплошным дымом. Тяжёлые чугунные ядра с воем обрушились на наступающие когги, в щепки разнося фальшборты и ломая вёсла. Один свейборжский шнек от прямого попадания бомбарды раскололся пополам и мгновенно ушёл на дно в клубах пара, увлекая за собой двадцать свободных бондов.
Но колонны союза прорвали огненный заслон. "Свободный Бонд" Кайроса на полном ходу врезался прямо между кормой флагманского "Орла Бевиля" и носом нефа "Золотой солид", разрывая цепь вражеского строя. Оказавшись в мёртвой зоне, где заморские пушки не могли повернуться, гёзы и викинги открыли ураганный огонь с обоих бортов.
Началась страшная, хаотичная баня. Заряженные гёзовской картечью и свейборжским свинцом кулеврины союза в упор, с расстояния десяти шагов, расстреливали палубы Бенвилля. Свинцовый шторм подчистую выкашивал вестготских наёмников, а оперённые стрелы свободных бондов намертво пригвоздили марсовых к реям.
В самый разгар этой резни Кайрос ван Тель, шатаясь от потери крови, лично навёл вертлюжный мушкет на кастль "Орла Бевиля". Обер-магистр Матиас Дрелль как раз заносил кортик для новой команды, когда пуля Кайроса пробила его зеркальный нагрудник насквозь. Дрелль захлебнулся кровью и рухнул на палубу.
Потеряв командующего, эскадра Лиги смешалась. Шнека баронессы Ингрид Бергман обошла "Золотой солид" с тыла, а пушкари Скаткорпса с береговых редутов забросали неф бочками с горючим дёгтем, подорвав его пороховой погреб. Взрыв! Ба-ам! Циклопический столб огня взметнулся к небу, и второй большой неф Бенвилля догорающей грудой обломков осел на скалы. Третий неф, лишившись мачт, покорно выбросился на гранитную отмель, а мелкие каперские шнеки Лиги в панике порвали флаги и бросились врассыпную.
Фракция Бенвилля потерпела полное поражение, из 6 вымпелов уничтожено 5 (два больших нефа взорваны и сожжены, один выбросился на мель, два мелких шнека пущены на дно). Обер-магистр Матиас Дрелль и 340 вестготских наёмников убиты. 120 выживших матросов взяты в плен и закованы в цепи Тинга. Один уцелевший мелкий шнек каперов позорно сбежал в туман.
•Флот Свейборга из 10 вымпелов потеряно 3 (два шнека разорваны ядрами в щепки, один когг полностью лишился левого ряда вёсел и мачты). Погибло строго 64 свободных бонда и пушкаря Скаткорпса. Получили ранения 42 человека (включая мичмана Брока, которого повторно посекло щепками).
Кайрос ван Тель, тяжело опираясь на дубовый планширь победоносного когга, провожал взглядом тонущие обломки "Орла Бевиля". Из его пробитой груди снова сочилась багряная кровь, но лихой взгляд золотых глаз горел опасным торжеством.
Баронесса Ингрид Бергман, поднявшись на его палубу и бережно подхватив слабеющего капера под руку, сурово утёрла пот с высоких скул и звучно произнесла:
- Мы выстояли, минхер Ван Тель! Слышишь?! Мы раскололи Униатскую лавину Бенвилля на наших межах!
Кайрос криво и хищно улыбнулся, теряя силы, но твёрдо запечатал победу:
- Это... это лишь первый заслон, Ингрид... Ратуша Стагхолма умоется кровью за этот вероломный налёт. Завтра же... завтра же наши уцелевшие шнеки ложатся на курс Кроно-Леца. Там нас ждёт Васька Буслаев и Старшая Дружина Радомира! Мы соединим пушкарский припас Свейборга со славянскими бомбардами, и этот Великий Излом сожжёт чертежи Курии до самого тлена!
Вскоре поредевшая, избитая, но триумфальная эскадра Свейборгского Тинга под прикрытием плотного весеннего тумана медленно двинулась на северо-запад, унося израненных вожаков и трофейный порох Бенвилля к нерушимым гранитным докам Кроно-Леца....
За то время, пока Кайрос ван Тель и мичман Брок мучительно пробивались сквозь гранитные шхеры полуострова к Тингу Свейборга и помогали бондам баронессы Ингрид Бергман громить карательную эскадру Бевиля, остатки Северного союза держали свой скорбный путь на восток. Уйдя по весенней воде от циклопических сланцевых стен Мариенбурга и уклонившись от непрерывных, вероломных залпов купеческой Лиги, поредевшая флотилия Василия Буслаева ходко шла вдоль серого каменистого побережья Остбалтии. Курс лежал прямиком к спасительной гавани Кроно-Леца.
На палубе тяжело покачивающегося флагманского ушкуя, иссечённого осколками и покрытого чёрной пороховой гарью, стоял золотокудрый Васька. Его лихой безумный взгляд угас, золотые кудри, опаленные алхимической смолой Ордена, уныло трепал сырой приморский ветер Кветения, а сам вождь Хольмгарда отрешённо всматривался в набегающие свинцовые волны.
Сзади к нему, бесшумно и тяжело ступая коваными поршнями по окровавленному настилу палубы, подошёл Полкан. Могучий тысяцкий устало опустил огромные ручищи на топорище своего циклопического топора, шумно выдохнул в густые, покрытые копотью усы и глухо, словно из-под земли, прогудел:
- Да не кручинься ты так, Васька! Не грусти, друже! Ну... да, не свезло нам в этот раз, Перун их задери, псов заморских!
Таёжный исполин сурово прищурил шрамированные веки, устремив тяжёлый взгляд на чернеющую в тумане береговую кромку, и веско продолжил, проводя горькую воинскую выверку:
- Пойми, Васька: одно дело - удалой ватагой громить супостата на честной земле, на торгах кулаками махать или в чистом море купеческие шнеки на абордаж брать! Тут нам равных нет. А совсем другое дело - брать штурмом неприступную каменную крепость врага, ощетиненную пятнадцатью кулевринами со стен. Тут уж одной нашей пятисотенной ушкуйной ватагой никак не обойдёшься. Для такой осады нужен подлинный, регулярный корпус обученных солдат, а пуще прежнего - хитрые учёные мужи: картографы, чтобы ведать каждую щель в гранитных герсах, землекопы для подкопов и умелые инженеры, вроде Олафа Цепного. Спесью и саблей эти сланцевые башни не расколоть, а Васька?
Василий Буслаев даже не обернулся, продолжая мёртвым взглядом провожать бегущую за бортом пену залива. Голос молодого бунтаря прозвучал тихо, сухо, с затаённой, леденящей душу надрывной тоской:
- Сколько?..
Полкан тяжело вздохнул, и его широкие богатырские плечи под кольчужным хауберком горько поникли. Он утирал закопчённое лицо рукавом кафтана и глухо обронил, сверяя последние сухие цифры поредевшего строя:
- Пока мы от Мариенбурга к дому шли, с других уцелевших кораблей нашей эскадры ещё двадцать пять человек умерло, Васька... От жгучих ожогов алхимической смолы да от ран глубоких лекари их выходить не сумели. Тела их, как вековые заветы предков велят, парни безмолвно сборили в холодные воды Остбалтии, прямо в пучину... Смертельная баня вышла.
Василий Буслаев медленно повернулся, его лицо превратилось в суровый гранитный монолит, а в золотых глазах вновь заиграло опасное Буреломово бешенство. Решительным шагом он направился вглубь палубы, к юту, где укрытые парусиной от секущего дождя сидели славянские вожди.
Князь Залесский Радомир Бурелом, седобородый Святогор и полесский князь Ярополк Клык сидели на бочках из-под пороха, мрачно уставившись в доски настила. Тут же подле них, непрерывно проверяя замки самопалов, устроился сотник Передового полка Микула Меньшой со своими уцелевшими следопытами.
Васька подошёл почти вплотную к славянским правителям, опёрся ладонью на фамильный эфес сабли и горько, без лишних обиняков выплеснул всю изнанку их общего разгрома:
- Да, господа славяне! Настоящая беда пришла в наш дом! Кто бы мог подумать, что мы вот так позорно бежать будем с Остбалтского побережья... Воинство наше знатно поредело, корабли потрепаны мушкетным огнём Лиги, а пороховые припасы наполовину взлетели на воздух! А хуже всего то, что наш верный друг из морских гёзов, капитан Кайрос ван Тель, и его старший мичман Брок вообще пропали где-то в штормовой пучине! Их шнек взорвался на наших глазах при безумном таране нефа, и неизвестно теперь, живы ли они вообще или их тела прибоем на скалы выкинуло!
Радомир Бурелом медленно поднял на него тяжёлый, леденящий взгляд своих серых глаз, ладонь князя намертво сжала воронёную сталь эфеса, а Святогор Полесский угрюмо перехватил древко секиры, готовясь в тишине Кроно-Лецких доков перевязать раны и выковать новый, жестокий план.
Радомир Бурелом медленно поднял голову. В багровых отсветах угасающей свечи его суровое, покрытое пороховой копотью лицо казалось высеченным из тёмного гранитного монолита. Ладонь залесского князя до белизны суставов сжалась на эфесе фамильного воронёного меча, а голос, пропитанный леденящей таёжной хмурью, заставил притихнуть раненых в трюме:
- Меня больше волнует мой верный воевода и старший рында Огнеслав... - глухо, с затаённой родительской болью процедил князь Залесья. - Старик хоть и исполин богатырский, но в Кенугардской кутерьме и так был знатно потрёпан. И снова этот одноглазый пёс Смиглы был во главе Униатской атаки на редутах... Перун, о Перун! Ну почему мы тогда на Кенугардском шляхе не прирезали этого Чурилу и этого Стефана, когда их регулярный след петлёй вокруг обоза ложился?! Зачем мы давили им улыбки, покуда они кровь рода в торфяных болотах топили?!
Могучий первый тысяцкий Полкан тяжело вздохнул, и его шрамированный лик посуровел в наступающем полумраке. Он веско положил циклопическую руку на плечо сокрушённого Бурелома и прогудел глубоким басом, гася его опасную вспышку:
- Легко судить о прошлых ранах из тихого терема, княже. На Кенугардском съезде у вас не было ни единого твёрдого факта, кроме конских подков. Напади вы на Корчинского в степи - Данило Дир со своими ландскнехтами зажал бы твой полк в тиски в ту же минуту, и Залесье легло бы костьми под ковылём на сто вёрст раньше. Выжидать идеальный миг - это тоже лесная мудрость.
Ярополк Клык, хмуро опершись на длинный клинок, хищно прищурился в сторону чернеющего фарватера и сурово добавил:
- Полкан правду речёт, брат Радомир. Спесью и гордостью шляхетский накат не переломить!
Василий Буслаев яростно, злобно сплюнул в бурлящую за бортом свинцовую морскую пену, лихо тряхнул обгоревшими золотыми кудрями и с бешенством вогнал саблю в ножны:
- Да что поделать, коли так повернулось, мужи! Прошлого в ладью не воротишь, саблю о заморское железо мы ещё знатно потупим! Наше дело - Северный узел крепить да топоры точить к новой сече!
В этот самый момент из густой пелены наползающего с моря тумана к костру на юте стремительно вышел бывалый капер Эльрих. Его промокший кожаный колет был расстёгнут на груди, а лицо казалось серым и осунувшимся от страшных вестей, принесённых ладейными дозорными. Эльрих тяжело опёрся ладонями о дубовый борт ушкуя, обвёл притихших вожаков леденящим взглядом и глухо, со стальной приморской скорбью выдохнул:
- Беда, воители Севера!.. Кровью и тленом пахнет фарватер. Только что с уцелевшего каперского шнека эскадры Мариехавна пришла весть: умер обер-магистр баталии Хенрик Стаг! Старый ветеран, которому чугунным осколком бочки начисто оторвало руку у причалов Мариенбурга, не перенёс этой весенней лихорадки... Умер, почил намертво, ушёл к праотцам в холодную пучину! Из всего славного командного чина морских гёзов Кайроса ван Теля на ногах остался только молодой фенрих Юрген Штак, коий сейчас в трюме до убойного блеска сжимает кулаки и латает обгоревшие снасти! Прибрежное братство Кроно-Леца обезглавлено, пока судьба Кайроса и мичмана не узнана!
В лагере отступающего обоза воцарилась звенящая, грозовая тишина, а единственный выживший командир гёзов Юрген Штак жаждал тотального возмездия за кровь павших ветеранов.
Весенний туман месяца кветеня плотным парным саваном волочился за избитыми кораблями Северного обоза, когда поредевшая флотилия Василия Буслаева наконец миновала приграничные скалы и легла на финальный тактический курс. Свинцовые волны Феноскандийского залива лениво бились о деревянные, осевшие по самый планширь борта ушкуев. На палубе флагмана, среди стонов теснящихся в трюмах раненых воинов и едкого селитренного нагара, вожаки союза сурово всматривались в чернеющий на горизонте Остбалтский берег.
Василий Буслаев, утерев рукавом кафтана закопчённый лоб, резко повернулся к Эльриху. В золотых глазах ушкуйного вожака, ослеплённых недавней приморской бойней, зажёгся голодный, расчётливый огонь подлинного военачальника:
- Слушай, Эльрих! - хрипло, с нажимом выдохнул Васька, намертво перехватив рукоять потемневшей сабли. - Коль Хенрик Стаг почил в пучине, а Кайрос пропал, мы должны твёрдо ведать, на какую сталь у причалов обопрёмся. В Кроно-Леце какие силы регулярные сейчас стоят? Сколько клинков и стволов удержат заставы, коли мазовецкие пушки Шуйского весной хлынут на наши просеки?
Эльрих, хмуро застегнув пряжки промокшего кожаного колета, подошёл к борту и веско обронил, проводя строгий подсчёт наличных сил прибрежного братства:
- Сила у нас в доках крепка как гранит, Василий! Прямо сейчас за каменными стенами города намертво заперта ровно тысяча пик и мушкетов регулярного гарнизона. Мужи надёжные, просоленные, заморский порох Лиги знают крепко. И ведай ещё: как только наши ладьи бросят чалки на причальные палы, как только мы прибудем в гавань - я незамедлительно велю местному народному Вече Кроно-Леца объявить тотальный сбор и собрать полный полк регулярного Скаткорпса из бюргеров и судовых плотников!
Капер хищно ухмыльнулся, поправив намокшие поля широкой шляпы, и заговорщически подмигнул славянским князьям:
- Но пуще прежнего зри на лесные тылы, князь Радомир! К весеннему сбору, вполне возможно, из прибрежных тайбол под нашу руку придут местные племена эстов и дикой чуди Остбалтии! Да-да, те самые лесные жители, которые лютой, первородной ненавистью ненавидят фанатичных рыцарей Великого Ока и спесивую шляхту Междуморья, выжегшую их священные Арконские Капища! Они костью ложиться за Вавельские контракты не станут, но за вольные просеки принесут свои топоры и рогатины! Вот каков наш встречный щит!
Великий князь Радомир Бурелом веско, с глухим металлическим скрежетом опустил воронёный эфес на дубовую плаху борта. Суровое лицо правителя Залесья, превратившееся в холодный гранитный монолит, впервые за марш озарилось грозовой, леденящей уверенностью:
- Добре речёшь, Эльрих! Сия лесная рать свяжет Униатский марш в мёртвую петлю!
Ладьи обоза, плавно переваливаясь на свинцовых волнах Кветения, врезались в густую пелену прибрежного тумана, унося вожаков союза к деревянным причалам Кроно-Леца....
Глухие, укутанные сырым весенним маревом казематы белокаменного Вавельского замка намертво хранили свои зловещие тайны. С того самого дня, как Мазовецкая резня захлестнула Быстрицкие луга и умыла Континент кровью, юная шестнадцатилетняя княжна Ольга Бурелом оставалась запертой в одиночной камере глубокого подземного капкана. Дубовые окованные двери, покрытые плесенью каменные своды и глухой давящий полумрак стали её нерушимым узилищем.
На девушку давили каждый день, безжалостно пытаясь сломать гордую таёжную волю Буреломов. Ей давали мало еды, морили жаждой и постоянно угрожали страшными кандалами Сейма, надеясь выверить у неё расположение засечных рубежей Залесья. Особенно усердствовал верховный воевода Добрыня Любечанин. Кенугардский богатырь, бережно зажимая раненное Радомиром бедро, регулярно приходил в камеру под конвоем гусар. Он громко, хладнокровно хохотал прямо в лицо бледной княжне, потрясая серебрёным бердышом, и издевательски бахвалился, что её отец и Старшая Дружина навеки полегли в грязи. Ольга, бледная как саван, искусывала губы до крови, но расправляла хрупкие плечи и не выдавала заговорщикам ни единого вздоха, мысленно молясь пращурам за выжившего батюшку.
И вот однажды глубокой ночью, когда удушливая тишина казематов прерывалась лишь шагами стражи на переходах, Ольга вдруг услышала тихий, сиплый возглас, донёсшийся сквозь трещину в смежной каменной стене:
- Ольга Бурелом... княжна... дочь Радомира... Жива ли ты, девица? - глухо, прерывисто позвал незнакомый мужской голос из соседней камеры.
Ольга испуганно встрепенулась, зябко кутаясь в изодранный дорожный плащ, подползла к растрескавшимся плитам кладки и, затаив дыхание, робко прошептала:
- Я здесь... Я жива. О боги, кто вы?! Кто говорит со мной во тьме?
Из сырой глубины соседней палаты раздался горький, надрывный вздох, сопровождаемый глухим, металлическим скрежетом тяжёлых обозных цепей:
- Болеслав Ягеллон... - со страшной, вековой обидой в голосе отозвался невидимый узник. - Лидер магнатов Сейма, пленённый коронными заговорщиками после той проклятой Мазовецкой резни. Ох, Ольга... Какими же мы были слепыми, горделивыми идиотами... И я, и покойный король Ян III Чернокрыл! Спесь затмила наш разум, три года мы резали друг друга на Быстрицких рвах ради амбиций и пустой казны, покуда этот хитрый лех Чурила Плёнков Корчинский стягивал змеиную петлю за нашей спиной!
Ягеллон тяжело, хрипло закашлялся, звеня оковами в темноте, и леденящим шёпотом выдал Ольге последнюю тактическую ведомость канцлера:
- Сейчас всё кончено. Все до единого воеводства Междуморья, от пахотного Люблина до каменного Полоцка, уже находятся под полным контролем этого Униатского Триумвирата. Вавель капитулировал, плавильни Гнезна захвачены, а его пятитысячный пушкарский кулак и Вагенбурги Шуйского намертво зажали границы. Уния Корчинского победила, и Конфедерация стёрта с пергамента истории...
Ольга замерла, потрясённая услышанным. В её мыслях образ рушащегося Континента обрёл зловещую, окончательную форму. Но славянская Буреломова кровь не знала страха перед узурпаторами, и девица, крепче сжав хрупкие кулаки, приготовилась хранить тайну пращуров.
Двадцать четвёртого кветения 112 года от Основания Великой Тартарии весенняя сырость Вавеля окончательно смешалась с удушливым зноем, проникавшим сквозь узкие бойницы замка. В глубокие, покрытые плесенью казематы, где долгие дни томились юная княжна Ольга Бурелом и связанный цепями Болеслав Ягеллон, внезапно ворвался тяжёлый грохот кованых сапог.
Тяжёлые дубовые двери с треском распахнулись, и в сырой полумрак камер, гремя доспехами, вошёл верховный воевода Добрыня Любечанин. За его спиной монолитной стеной выстроились мазовецкие жолнеры, держа мушкеты наперевес.
- Эй вы... на выход! - громогласно и хладнокровно рявкнул Добрыня, и его глубокий бас раскатистым эхом покатился по каменным переходам.
Тяжёлые казематы открылись. Изнурённую Ольгу и закованного в кандалы Болеслава грубо вытащили жолнеры Унии, заставив узников зажмуриться от непривычно яркого света факелов. Кенугардский богатырь, хмуро оправив серебряный Крестоциркуль на груди, оглядел их растерзанный вид и высокомерно усмехнулся:
- Вас приказали немедленно омыть и накормить, - леденящим тоном произнёс Добрыня, бережно перенося вес на здоровое бедро. - Вечером в главном зале Сейма будет великий пир в честь окончательной победы нашего неподражаемого короля Чурилы Плёнкова Корчинского! Смирите свою спесь, покуда сталь не заговорила снова.
Под грубыми толчками стражи Ольгу и Ягеллона повели по длинным, прохладным коридорам в верхние покои. В мыслях княжны, ошеломлённой новостью о грядущем пире, вновь вспыхнули слова покойного боярина о ртутном подлоге, а сердце бешено заколотилось в предчувствии неизбежного излома.
В это же самое время на верхних ярусах Вавельского замка, укутанного весенним туманом, гетман Шуйский решительным шагом зашёл в просторные, богато убранные палаты Коронного канцлера. Там полным ходом шла суматошная подготовка к торжеству: семья графа Выговского уже облачалась в парадные, расшитые золотом шёлковые одежды. Супруга канцлера, пани Ксения, и их юная тонкая дочь, Ядвига, бережно поправляли кружевные воротники кафтанов.
Завидев вошедшего гетмана, гремящего поморской латной бронёй, знатные женщины испуганно притихли и низко, уважительно поклонились Шуйскому.
- Пани... - степенно, с суровой воинской учтивостью кивнул гетман, поправив стальную мисюрку, а затем перевёл тяжёлый, проницательный взгляд на хозяина комнат. - Ян... э-э... пан канцлер, можно вас на пару слов? Дело не терпит отлагательств.
Граф Ян Выговский, как раз затягивавший парчовый пояс своего тёмно-бордового кафтана, медленно спустился с резного теремного крыльца палат. Его худое, иссечённое морщинами лицо оставалось бледным и собранным.
- А, Вольдемар... - негромко, сдержанно отозвался канцлер, бережно потирая затекшие пальцы. - Рад видеть. Я-то думал, мы встретимся уже непосредственно на коронном пире, в Сеймовой палате... Что-то случилось на Быстрицких рубежах?
Шуйский воровато огляделся по сторонам, проверил, не притаились ли за шёлковыми портьерами лазутчики Арво Окаянного, наклонился к самому уху Выговского и заговорил леденящим, заговорщическим шёпотом:
- Да, пан канцлер, случилось. Но я хочу упредить тебя заранее, чтобы ты на пиру ничему не удивлялся: будь спокоен! Что бы ни произошло за столом Собрания - прошу тебя, не спрашивай ни о чём, помалкивай и дави лыбу Чуриле! Сам всё увидишь, как только кубки с хмельным мёдом наполнятся. И поверь моему слову - это будут новые, неопровержимые улики против всей этой зловещей ртутной шайки Чурилы и Данилы! Наш скрытый таран готов, и вскроет их измену подчистую.
Ян Выговский молча, веско кивнул старому соратнику, скрывая Униатские донесения и затаённое бешенство в глубине своих серых глаз. Опытнейшие политики Сейма безмолвно скрепили этот тайный заговор Конфедерации, готовые встретить наступающий коронный пир с саблями наготове, покуда Кроно-Лецкий узел Севера стягивал петлю вокруг Вавельского Стола.
И вот начался великий коронный пир в Главном зале Вавельского Сейма. Раскалённый, удушливый весенний вечер кветения 112 года от Основания Великой Тартарии плотным маревом висел над белокаменными сводами замка, но прохлада каменных плит приятно освежала разгорячённые лица пирующих. За колоссальным подковообразным столом Собрания, увенчанным шёлковыми багряными драпировками, сидел весь цвет новой Униатской империи.
Во главе стола, на высоком дубовом помосте в резном королевском кресле, вальяжно восседал сам Чурила Плёнков Корчинский. На его зеркальном нагруднике, иссечённом шрамами старых сеч, зловеще плясали багровые отсветы сотен сальных свечей, а леопардовая шкура небрежно свисала с латного плеча. По правую и левую руку от узурпатора расположились его верные соратники по Триумвирату и воеводы: рослый одноглазый гетман Стефан Смиглы, непрерывно поглаживающий эфес сабли, чернолесский перебежчик Арво Окаянный, Великий князь Кенугардский Данило Дир, обмахивавшийся шёлковым платком, верховный воевода Добрыня Любечанин, тяжело опиравшийся на бердыш, и мазовецкий воевода Парамчук.
Чуть ниже по правую сторону сидел Великий канцлер Коронной Канцелярии граф Ян Выговский со своей семьёй - пани Ксенией и юной Ядвигой, а подле них хмуро и сосредоточенно бдел гетман Шуйский. За длинными дубовыми плахами стола теснились выжившие магнаты Вавеля и шумная шляхетская молодёжь - отпрыски богатых мазовецких воротил, которые буквально боготворили Чурилу, считая его гением Огненного натиска. Из компании графа Выговского за столом сидели знатные коронные роды - Володыевские, Собеские, а также бледные, притихшие остатки разгромленной фракции Ягеллонов, покорно опустившие глаза в тарелки. Пленённая княжна Ольга Бурелом и закованный в тяжёлые цепи Болеслав Ягеллон сидели на самом краю стола под бдительным надзором стражи.
Пир был хороший, обильный, устроенный по последней купеческой моде Запада. На циклопических серебряных блюдах дымился запечённый в алхимических печах сочный поросёнок с хрустящей корочкой, горами высились мочёные огурцы, пряная дичь, добытая в мазовецких лесах, и ковшами лилось ледяное ячменное пиво. Из погребов слуги непрерывно тащили кувшины с крепкой горилкой, ароматной зубровкой и хмельным мёдом, а на десерт были поданы калёные орехи и сладости.
В самый разгар этого яростного людского гула и звона кубков Чурила Плёнков Корчинский величаво и резко встал во весь свой кованый рост. Он высоко поднял над головой золочёную чашу, наполненную кафийским вином, и его красивое, холёное лицо озарилось сытой, хищной шляхетской ухмылкой. Зал мгновенно притих, Собрание замерло, и узурпатор громогласно, на всю палату Сейма, провозгласил:
- Паны воеводы! Славные гетманы Сейма Конфедерации и мужи Кенугардской земли! - Чурила выдержал театральную паузу, обводя пирующих испепеляющим, гордым взглядом. - Я пью за нашу великую, окончательную победу! Мы прочно вернули под свой контроль все до единого воеводства республики и переломили хребет смуте! И прямо сейчас, каноничным правом крови Дома Корчинских, я официально объявляю реставрацию старой Конфедерации и провозглашаю рождение новой, объединённой империи - Коронной Речи Междуморья!
Мазовецкая молодёжь и шляхта в восторге повскакали со своих мест, ударяя кулаками по столу, но Чурила властным жестом велел им дослушать:
- Также я пью за нашу Предвечную, нерушимую Унию с Кенугардским княжеством и Лембергским уделом! К огромному сожалению, наш верный брат, Лембергский князь Лев Рык, сейчас вместе с епископом Никонеем не может присутствовать на этом пиру - они ведут круглосуточное, суровое дежурство в златоглавом граде Кенугарде, оберегая Стол от лесной дикости Залесья! А ещё, паны... - глаза Чурилы алчно, зловеще сверкнули багровым огнём свечей. - Я пью за полный и сокрушительный разгром сил мятежников под Мариенбургом! Мои верные Вагенбурги и орденский свинец намертво раздавили Вольный Потоп ушкуйников Буслаева и пиратов ван Теля, умыв Остбалтийский рейл их кровью! Смерть язычникам! Виват Коронной Речи Междуморья!
Вспыхнул сумасшедший, разноголосый, триумфальный взрыв! Мазовецкие магнаты, Володыевские, Собеские и сотни глоток Собрания дружно захлопали, вздевая вверх кубки и яростно крича: "Виват Королю! Виват Унии! ". Чурила самодовольно улыбнулся и плавно сел обратно в кресло, ласково поглаживая белую кожу рукояти меча "Лёд".
В этой кутерьме и грохоте коронный канцлер Ян Выговский даже не шелохнулся, лишь его иссечённое морщинами лицо превратилось в суровый гранитный монолит. Граф незаметно наклонился к самому уху сидящего подле гетмана Шуйского и стальным, леденящим шёпотом пренебрежительно процедил:
- И что?.. Ну объявил он Коронную Речь Междуморья и разгром Васьки... Я это и так без него знаю, Вольдемар. В чём же твой скрытый таран, воевода? Где улики?
Гетман Шуйский, хмуро крутя седой ус и не сводя своего глаза с ухмыляющегося Арво Окаянного, едва заметно шевельнул губами, запечатывая спор:
- Да тише ты, Ян... Остынь. Дальше смотри! Дождись, измена Корчинского только начинает вскрывать свои истинные клыки...
Затем Чурила Плёнков Корчинский лучезарно и хищно улыбнулся, обведя затихшее Собрание леденящим взором своих тёмных глаз, и вальяжно повёл холёной ладонью в сторону края стола:
- Паны воеводы! Славные гетманы Коронной Речи Междуморья! - картинно, с театральной паузой возгласил узурпатор, и на его зеркальном нагруднике зловеще заплясали отсветы свечей. - У нас тут присутствуют особые, знатные гости! Зрите - это Ольга Бурелом, дочь залесского князя Радомира, и Болеслав Ягеллон, бывший лидер мятежного Сейма! А теперь - сюрприз для всего нашего Собрания!
Чурила громко и хлёстко хлопнул в ладоши, и тяжёлые, окованные медью двери Сеймовой палаты с глухим стуком распахнулись. Реакция всех пирующих была потрясённой: в Главный зал Сейма под свист шляхетской молодёжи двое рослых Крылатых Гусар выволокли избитого, израненного и закованного в тяжёлые цепи Огнеслава.
Реакция юной Ольги Бурелом была отчаянной: девица мертвенно побледнела, сорвалась со скамьи и истошно, на всю палату Сейма закричала, прижимая ладони к лицу:
- Огнеслав... Дядечка... О боги, живой!
Великий рында Залесья был страшно изранен после кромешной бани у редутов Мариенбурга. Его правое предплечье и широкое бедро были туго стянуты потемневшими от сукровицы холщовыми бинтами, ноги прострелены орденским свинцом, а густая окладистая борода, помнившая заговоры стали, наполовину обгорела от алхимического пламени кулеврин. Богатырь едва держался на ногах, превозмогая жгучую боль, но его массивная фигура по-прежнему казалась высеченным из тёмного дуба монолитом.
Услышав звонкий голосок племянницы, Огнеслав с трудом поднял свою тяжёлую седую голову, отыскал её глазами среди шёлковых кафтанов магнатов и хрипло, задыхаясь багровой пеной, прохрипел через силу:
- Олечка... Олечка... Прости старого волка... Не уберёг тебя, дочка... Прости...
Чурила Корчинский брезгливо ухмыльнулся, демонстративно поглаживая белую кожу рукояти трофейного меча "Лёд", и громогласно провозгласил, указывая перстом на пленного великана:
- Сие существо - язычник! И не просто безродный тать, а дикий рында Рындинского Круга, верховный воевода беглого князя Залесского! Мы должны были бы судить его согласно нашей Вселенской вере Архитектора и по тому, что строго прописано в священных Номиконах Небесного Зодчего! Но... он лесной дикарь, и славянские Буреломы вероломно не приняли предписания законов Крестоциркуля! А это значит, господа паны, что судить его можно только по суровым законов войны! Внести дыбу!
Чурила снова хлёстко хлопнул в ладони. Ольга Бурелом побелела пуще прежнего, её дыхание перехватило от липкого первородного ужаса, а Болеслав Ягеллон, судорожно звеня цепями, вкрадчиво прошептал ей на ухо:
- Не смотрите туда, княжна... Закройте глаза, не смотрите...
Великий канцлер граф Ян Выговский застыл на своей лавке, превратившись в холодный гранитный монолит, а его пальцы до хруста сжали кубок. Но шляхетская молодёжь Мазовии и купленные за солиды магнаты в зале Сейма впали в фанатичное неистовство - они дружно захлопали, вскидывая кубки с зубровкой и дико, кровожадно закричали на всю палату:
- Убей! Убей его! Смерть язычнику! Убей!
Тяжёлым шагом слуги и кнехты внесли на середину настила Сеймовой палаты зловещие орудия излома - циклопическую деревянную дыбу с железными воротами и полого Медного Быка Кафии, сотворённого южными мастерами для искоренения ереси.
Гетман Стефан Смиглы, ухмыляясь, медленным шагом подошёл к сокрушённому Огнеславу. Одноглазый мясник Междуморья хлёстко сплюнул под копыта связанных ног рынды, нагло похлопал великана по раненому наплечнику и хрипло, со страшным презрением процедил прямо в лицо старому воину:
- Ну что, старый пень Залесский?.. Отыгралась твоя лесная карта! Помираем?
Огнеслав лишь яростно заиграл желваками на покрытых копотью скулах, и его леденящий, свинцовый взгляд налился такой богатырской стужей, что Смиглы инстинктивно отступил на полшага, а Собрание Сейма замерло.
Наступил истинный, кромешный ужас под каменными сводами Главного зала Сейма. Пан Стефан Смиглы с диким оскалом выхватил из-за пояса длинный засапожный нож и с хлёстким размахом всадил его в плечо Огнеслава. Сталь вошла глубоко, но не смертельно - одноглазый гетман умышленно берёг жизнь богатыря для долгой, изощрённой потехи. Славянский воевода лишь глухо, утробно зарычал, а мазовецкие жолнеры по команде Добрыни Любечанина тут же подтащили израненного исполина к деревянным брусьям и намертво подвесили его на железных цепях дыбы.
Стефан Смиглы повернулся к пирующим столам, вытирая окровавленные пальцы о потрёпанный жупан, и потешно, глумливо провозгласил на весь зал:
- Эй, коронные хорунжие! Шляхта и паны! Подходи по одному, не бойся таёжного мяса! Воткни нож в тело этого лесного еретика, покуда его Перун не явился на Быстрицкие рвы!
Шляхетская молодёжь Вавеля - пьяные от зубровки и горилки отпрыски богатых воротил, боготворившие Чурилу, - с диким, неистовым гоготом повскакали со своих мест. Давай один за другим, сменяя друг друга, десяток молодых шляхтичей под хмельной гул Собрания подходили к дыбе. Громко смеясь и бахвалясь перед девками, они методично втыкали короткие ножи в израненное тело Огнеслава, срезая мясо с его широких богатырских плеч и груди. Великий рында Залесья страшно, надрывно хрипел, его челюсти со скрежетом сжимались до крови, а по кованым бляхам пояса густо текла багровая сукровица, но он не заплакал и не закричал ни единого раза. Его леденящий, свинцовый взгляд сквозь пороховую копоть видел лишь плачущую Ольгу.
Юная шестнадцатилетняя княжна уже безумно рыдала, заходясь в истошном крике, и в полном отчаянии билась в латных руках стражников, пытаясь вырваться на середину зала. Пленённый Болеслав Ягеллон, гремя тяжёлыми обозными цепями, судорожно пытался обнять девушку, прижать её к груди и заслонить своим телом от этого кровавого излома. Гетман Шуйский при виде этой бани мертвенно побледнел, его седые усы задрожали от праведного гнева ветерана, а Великий канцлер Ян Выговский поспешно и сурово закрыл широкой ладонью глаза своей плачущей дочери Ядвиги. Коронные роды из компании канцлера - Володыевские и Собеские - в немом ужасе синхронно закрыли глаза руками, не в силах выносить скотское неистовство мазовецкой черни. Чернолесский изменник Арво Окаянный алчно, довольно смеялся у стола, смакуя гибель славянского воеводы, а Великий князь Данило Дир, обливаясь липким потом, испуганно и нервно сглотнул, судорожно комкая в пухлых пальцах шёлковый платок.
После долгих, мучительных пыток Чурила Плёнков Корчинский небрежно взмахнул. Изрезанного, полуживого Огнеслава сняли с дыбы и с глухим металлическим стуком положили внутрь большого, полого Медного Быка. Едва тяжёлая кованая створка на боку идола захлопнулась, запечатывая вождя, Огнеслав изнутри, сквозь медное чрево, в последний раз прохрипел:
- Олечка... прощай... Береги корни Буреломов...
Кнехты швырнули под брюхо Медного Быка горящие факелы, сухостой вспыхнул в один миг, и чудовищное южное орудие подожгли. Спустя несколько минут металл раскалился до багрового пламени Огненного Рарога. Огнеслав внутри глухо, ужасно захрипел, и по Главному залу Сейма мгновенно разнёсся удушливый, тяжёлый запах палёной человечины. Старый рында в судорогах забился о раскалённые медные стенки, металл зловеще загудел, и спустя мгновение воевода рухнул замертво, заживо сгорев в кабальном калкане Вавеля.
Великий князь Данило Дир не выдержал этого хтонического кошмара. Кенугардский правитель резко встал со своего кресла, его холёное лицо исказилось от дикой тошноты, и он, судорожно схватившись пухлой рукой за рот, в панике выбежал из зала Сейма под издевательский хохот мазовецких хоругвей.
Ольга Бурелом от всего пережитого ужаса без чувств упала на каменные плиты, её сознание погрузилось в спасительную мёртвую темноту, а Болеслав Ягеллон бессильно опустил голову на цепи, роняя горькие слёзы бессилия на окровавленный настил палат. В Главном зале завязался последний узел Униатской измены.
Великий канцлер Ян Выговский медленно открыл глаза, и в глубине его зрачков отразился багровый огонёк догорающего под брюхом Быка пламени. В его уму, привыкшему к строгим выверкам, ворочались мучительные, грозовые думы:
"Идиот Чурила... Обезумевший, опьянённый скорой победой лех, - мрачно размышлял канцлер, бережно укрывая плачущую Ядвигу. - За кафийские солиды и признание Мидгардии он заживо сжёг верховного воеводу Залесья на глазах у Сейма. Он думает, что этим мясом напугал Радомира и заставил Китеж-Град трепетать перед Дланью Архитектора. Ошибаешься, король Речи Междуморья. Ты породил такую кровную усобицу, которую не затушить всеми твоими Вагенбургами. Улики и компроматы на твою ртутную шайку у меня в тайниках, а славянские и северные силы еще превратят твою Мазовию в пепел".
Гетман Шуйский со скрежетом сжал кулаки под столом, его взор налился леденящей свинцовой стужей:
"Смерть Огнеслава сожгла последний мост к миру, - угрюмо думал гетман, косясь на хохочущего Смиглого. - Залесье встретит нас не берестой, а ураганным огнём. Пора тайно собирать коронный кулак лоялистов. Коли Чурила уйдёт маршем на Кроно-Лец - мы ударим ему в тыл и растопчем эту Униатскую гарь до самого основания".
Коронный пир Унии продолжался под удушливый запах горелой плоти, неумолимо приближая расколотый Континент к тотальному взрыву всей империи.
Затем зажаренного, сочащегося гарью Огнеслава спешно унесли из палаты Сейма мазовецкие солдаты, наспех смывая кровь и копоть с гранитных плит. Чурила Плёнков Корчинский вальяжно перешагнул через дымящиеся багровые угли, картинно оправил леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике и с леденящей, сытой шляхетской жестокостью громко возгласил:
- Ну, что сказать, паны... Сгорел на службе! Аха-ха-ха-ха-ха!
Вся мазовецкая молодёжь и купленные за солиды магнаты Междуморья подняли дикий, неистовый смех, ударяя кубками по столу Собрания. Чурила же неторопливо подошёл к самому краю стола, где в оцепенении застыла бледная княжна. Хорунжий с ухмылкой выхватил у слуги чарку, хлёстко плеснул крепкой шляхетской водкой прямо в исплаканное лицо Ольги и вкрадчиво, с хищной издёвкой прошептал:
- Эй, красная девица!.. Я тебе всё ещё нравлюсь? Да, рыцарь из твоих тупых романтичных свитков или виршей, кои ты читала? А может, обузумимся вместе, а? А то старый зануда Огнеслав постоянно ворчит, всё о корнях славянских говорит...
Ольга Бурелом, смахивая с лица обжигающие капли водки, превозгласила несломленную волю своего рода. Она расправила хрупкие плечи, сплотившись в кольце стражи, и звонко, на всю палату Сейма выплюнула узурпатору в лицо:
- Слово Буреломов крепче кованой стали, Чурила! И честью мы не торгуем! Наш род землю держит крепче, чем твои контракты!
Тут в разговор вмешался Болеслав Ягеллон. Прикованный к цепям, магнат Юга яростно зазвенел тяжёлыми оковами, подался всем своим израненным корпусом вперёд и со страшным презрением выкрикнул:
- Чурила, я знал, что ты лицемер и тиран, но ты ещё и подонок! Ты хуже, чем лесные тати и каперы!
Чурила Корчинский лишь лучезарно и хищно улыбнулся, небрежно коснувшись рукояти меча "Лёд". Он высокомерно взмахнул, гася спор, и ледяным тоном скомандовал страже:
- Увести назад в казематы!
Под грубыми толчками мазовецких жолнеров Ольгу и Ягеллона вновь поволокли в подземелья Вавельского замка. Зал Сейма захлопнулся за ними, а пир продолжался. Арво Окаянный и гетман Стефан Смиглы алчно, во весь голос охохотали у стола, смакуя гибель рынды.
Великий канцлер Коронной Канцелярии граф Ян Выговский медленно перевёл тяжёлый, леденящий взгляд на сидящего подле соратника. Граф до хруста сжал кулак, наклонился к самому уху гетмана Шуйского и стальным, заговорщическим шёпотом произнёс:
- Вольдемар... Это скандал... Настоящий скандал! Этот выродок Корчинских нарушил все каноны, устроив мясную баню прямо на коронном пиру! Шляхта Юга и Володыевские не простят ему этой крови.
Выговский незаметно кивнул в сторону смеющегося Арво Окаянного, запечатывая тайный сговор:
- Улики и компроматы на его ртутную шайку у меня в тайниках, а залесские превратят его Мазовию в пепел. Мы перережем этой ртутной шайке горло изнутри, когда они меньше всего будут ждать. Дави лыбу Чуриле, Вольдемар, но саблю держи наготове.
Гетман Шуйский хмуро и веско кивнул канцлеру. Ночной заговор Вавельских лоялистов окончательно зафиксировал новые, смертоносные намерения против Триумвирата, утягивая Коронную Речь Междуморья в бездну неминуемого излома.
К самому концу коронного пира, когда безумный шляхетский хохот и звон кубков под закопчёнными сводами Главного зала Сейма начали лениво затихать, а удушливый запах палёной плоти Огнеслава окончательно смешался с селитренной гарью свечей, Чурила Плёнков Корчинский подозвал к себе своих главных военачальников. Повелительным жестом руки в латной перчатке узурпатор заставил приблизиться гетман Шуйского, Арво Окаянного, одноглазого Стефана Смиглого, кенугардского Добрыню Любечанина и мазовецкого воеводу Парамчука.
Король Коронной Речи Междуморья вальяжно откинулся на резную спинку трона, лениво прокрутил в пальцах инкрустированный бирюзой кубок с недопитой зубровкой и, хищно прищурив свои тёмные, лисьи глаза, заговорил спокойным, но леденящим, стальным тоном:
- Шуйский... Арво... Стефан... Добрыня... Парамчук... - Чурила выдержал театральную паузу, обводя своих тактиков проницательным взором. - Слушайте моё коронное распоряжение: ровно через неделю мы всей нашей регулярной армией собираемся в Остбалтский крестовый поход! Я сегодня утром официально получил полное добро от легата из Вавельского епископства, и у меня на руках уже есть священная булла, которую скрепил печатью легат из самого Мариенбурга! Дело решённое, господа паны. Законы небесной геометрии на нашей стороне. Нам осталось только завтра тайно переговорить с Гранд-Маршалом Генрихом Алеманнским - и всё! Мы получим орденские пороховые арсеналы и двинемся на Восток.
Узурпатор лучезарно, с сытой шляхетской издёвкой посмотрел на притихшего чернолесского перебежчика, и его безусый холёный рот исказился в победоносном оскале:
- Мы идём на восток - прямо на Чернолесье! Хватит славянским уделам трястись перед северными просеками! Арво мне в деталях рассказал, что этот зловещий Кар-Карок, коего в Залесье со страху кличут колдуном и Сумрачным Вороном - обычный шарлатан и хитрый алхимик! Никаких упырей, волколаков и восставших оборотней в тех дебрях отродясь не водилось! Это лишь самые обычные ряженые дикари из чуди, мазанные светящимся фосфором, да ящерицы-переростки, дохнущие от честной вестготского свинца! Аха-ха-ха-ха-ха!
Мазовецкий воевода Парамчук и Стефан Смиглы дружно подхватили издевательский хохот своего короля, ударяя рукоятями сабель по столешнице, а Данило Дир, бледный как саван, безмолвно кутал трясущиеся пальцы в шёлковые полы кафтана.
Великий канцлер граф Ян Выговский, сидевший чуть поодаль, незаметно обменялся леденящим взглядом с угрюмым гетманом Шуйского. Заговор за кулисами Сейма завязывался все больше.
Шуйский, услышав сие самонадеянное коронное объявление из уст Чурилы, лишь сильнее крутанул седой ус. Его глаз зловеще блеснул в полумраке Главного зала Сейма, отражая багровые отсветы догорающих свечей. Дождавшись, пока мазовецкая молодёжь и Парамчук вновь разразятся яростным, хмельным хохотом, заглушающим любой сторонний шёпот, старый гетман Шуйский медленным, размеренным шагом отошёл от помоста.
Он бесшумно, словно огромная серая тень, приблизился к дубовой лавке, где у залитого вином пергамента застыл Великий канцлер. Шуйский незаметно наклонился к самому уху графа Яна Выговского и стальным, леденящим шёпотом произнёс, чеканя каждое слово своего скрытого расчёта:
- Вот смотри, Ян... Смотри, как удачно всё вышло! Этот сумасброд Чурила сам уводит свои главные регулярные силы на Северо-восток! И этих фанатичных орденских рыцарей Мариенбурга он тоже за собой в лесные дебри утягивает. Это чертовски хорошо для нашей Канцелярии, Выговский! Чем дальше они уйдут в бескрайние остбалтийские болота и чем больше они там потеряют людей под топорами чуди и стрелами ушкуйников - тем нам здесь, в оголённом Вавеле, легче будет перерезать этой ртутной шайке горло! Наш скрытый таран наберёт полную силу, пока Корчинский ломает зубы о мифы Чернолесья.
Канцлер Ян Выговский медленно перевёл на побратима суровый, пронзительный взгляд своих иссечённых морщинами глаз. Его бледное лицо оставалось неподвижным гранитным монолитом, но пальцы крепче сжали золотые казначейские цепи ведомства, скрепляя этот тайный, изнутри кованый сговор двух старых шляхтичей против Триумвирата. Ловушка за кулисами Сейма захлопывалась, приближая Коронную Речь Междуморья к неминуемому краху, покуда хмельной пир продолжал шуметь под давящими каменными сводами замка.
Тридцатое кветения сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Наступил последний день второй фазы Весны Священной - Весны Купалы, когда талые воды Остбалтии окончательно очистились от ледяного покрова. Над бескрайней свинцовой гладью Феноскандийского залива висел густой, сырой туман, скрывавший движение маневренной свейборжской флотилии.
По морю ходко шёл отряд, насчитывавший до 10 уцелевших вымпелов. В кильватерном строю плечом к плечу двигались широкие купеческие когги, приспособленные под пушечные батареи, и маневренные шнеки Свейборга. На борту судов, звеня воронёной сталью, разместились два полных полка регулярного Скаткорпса, набранные из свободных бондов по решению Тинга. В глубоких трюмах были надёжно укрыты осадные орудия, тяжёлые бочки со свейборжским порохом, запасы провианта, калёный свинец и длинные пятиметровые пики. Силы союза укрепили новые наёмники - суровые норманны и вольные феноскандийские викинги, жаждущие коронной доли в будущих трофеях.
Сама баронесса Ингрид Бергман осталась в гранитном Свейборге. Она приняла решение неотлучно следить за перемещениями уцелевшего флота купеческой Лиги Ютландии, поскольку стагхолмские нефы вероломно нарушили нерушимое слово и в любой момент могли нанести новый, упреждающий удар по её вольным берегам.
Кайрос ван Тель, тяжело опираясь на дубовый планширь флагманского когга, всматривался в серую водяную пелену. Его пробитая в недавней абордажной бане грудь была туго стянута свежими холщовыми бинтами, но лихой взгляд тёмных глаз по-прежнему горел опасным, гёзовским огнём реванша. Мичман Брок, чья раненая голова была обмотана сукном, бдел рядом у штурвала, уверенно удерживая перегруженное судно на курсе.
Кайрос медленно повернулся к соратнику, и его голос, приглушённый шумом прибойной волны, прозвучал со стальной, леденящим прямотой:
- Скоро прибудем в Кроно-Лец, мичман Брок... Самую малость пройти осталось. Там, под защитой каменных стен и заслонов Эльриха, мы будем немедленно готовить новые, сокрушительные силы для грядущего Излома Континента! Местное народное Вече и дикая чудь Остбалтии уже куют встречный свинцовый шторм, и вскроет шляхетский подлог Чурилы Корчинского до самого тлена!
Перегруженная свежим порохом эскадра Свободных полисов, плавно рассекая волны, окончательно растворилась в прибрежном тумане, устремляясь к Кроно-Лецким причалам на соединение с ладиями Василия Буслаева.
В это же самое время в вольном каперском Кроно-Леце, под надёжной защитой его гранитных бастионов, уцелевшие вожаки союза собрались снова. В просторной ратуши у иссечённой ножами дубовой плахи стола стояли золотокудрый Василий Буслаев, первый тысяцкий Полкан, молодой фенрих Юрген Штак, великий князь Радомир Бурелом, седобородый Святогор, полесский князь Ярополк Клык, сотник Микула Меньшой и коронный мастер-инженер Олаф Цепной. Вся сухая тактическая математика поредевшей после Мариенбургских боёв рати была строго пересчитана: общие уцелевшие боеспособные силы теперь насчитывали до четырёх тысяч регулярных клинков, мушкетов и топоров. Почти триста тяжелораненых и искалеченных воинов, выхаживаемых лекарями в трюмах, Буслаев официально отпустил по домам на поправку, а Ладожский князь Рорик Нордид со своей оставшейся дружиной спешно отправился обратно в Ладогу, дабы собрать там свежее пополнение для грядущей сечи.
Тишину Собрания нарушил уверенный шаг Эльриха. Предводитель Кроно-Лецкого гарнизона решительно подошёл к столу и во всеуслышание зачитал тайную вестовую бересту, только что доставленную ладейным посыльным отроком прямиком из Китеж-Града. То было официальное письмо от дьяка Федьки:
"Радомиру Бурелому и мужам Севера! Пишет вам дьяк Федька из Пушкарского приказа Китеж-Града. Уведомляю: в сию Фазу Весны Купалы старшему княжичу Ратибору аккурат исполнилось восемнадцать лет, и он официально принял Стол удела по праву крови! Горны Железной волости раздуты круглосуточно, кузнецы не смыкают глаз от чужих лазутчиков. Настоящим рапортую: уже две исполинские таёжные бомбарды полностью готовы в литейной палате, а кузнецы скоро третью отольют из калёного железа! Как только пушкарский припас остынет на межах - Ратибор лично поведёт до двенадцати тысяч кованых сил, ополчения и Чермошных сотен сюда, под Кенугардский шлях и стены Кроно-Леца! Нам осталось ещё ровно неделю подождать, покуда полки Буреломов форсированным маршем пробивают просеки! "
Вот такая была весть, грозовым эхом раскатившаяся под каменными сводами детинца. Услышав о совершеннолетии сына и рождении первых славянских пушек, Радомир Бурелом веско опустил ладонь на воронёный эфес, а в его серых глазах вспыхнуло первородное бешенство мести. Олаф Цепной довольно ухмыльнулся, понимая, что Униатская армия Чурилы окажется в идеальном огненном мешке.
Не теряя ни одной версты времени, Эльрих тут же объявил, что местное купеческое Вече полностью выполнило уговор: прямо у Кроно-Лецких причалов был окончательно собран и укомплектован один полный регулярный полк Скаткорпса, состоявший из бюргеров, матросов и судовых плотников, намертво сжимавших в руках мушкеты и пятиметровые пики. Остбалтийский узел окончательно завязался в сокрушительный кулак, и поредевшие славянские вожди приготовились удерживать заставы эту последнюю неделю, выжидая таёжного грома двенадцати тысяч Буреломов.
Тяжёлая, удушливая темнота вавельских казематов казалась Ольге Бурелом вечной. После чудовищной, бесчеловечной казни воеводы Огнеслава в раскалённом чреве Медного Быка юная княжна пребывала в глубоком, оцепеневшем беспамятстве. В её мыслях, разорванных первородным ужасом, непрерывно плясали багровые языки адского Униатского пламени и стоял предсмертный, леденящий душу хрип любимого дядечки. Образ прекрасного шляхетского рыцаря из книжных романтичных свитков окончательно выгорел в её душе, оставив лишь пепел, лютую ненависть и омерзение к Чуриле Корчинскому. Ольга лежала на сырых, покрытых скользким мхом плитах одиночной камеры, её хрупкое тело непрерывно дрожало от лихорадочного озноба, а пальцы в кровь раздирали камни кладки. Но сквозь этот кромешный душевный ад в её разуме упрямо горел нерушимый завет погибшего рынды - Буреломы не гнутся, и тайна засечных рубежей Залесья никогда не будет выдана палачам Сейма.
Рядом, в соседней камере, отделённой лишь узкой трещиной в каменной толще стены, мелко и глухо звенел тяжёлыми обозными цепями Болеслав Ягеллон. Пленённый магнат Юга, превозмогая собственное бессилие, двое суток подряд не смыкал глаз, неотлучно прислушиваясь к каждому прерывистому вздоху девицы. Он ласково, с глубоким отцовским состраданием звал её через растрескавшиеся плиты, пытаясь утешить и рассеять давящий могильный полумрак узилища.
- Слышишь ли меня, Ольга... Слышишь ли, дочка? - сиплым, надрывным шёпотом позвал Ягеллон, судорожно прижимаясь лицом к холодному камню. - Прошу тебя, не молчи, отзовись... Излей эту багровую гарь из груди, покуда она разум твой в прах не обратила.
Ольга прерывисто вздохнула, утирая горькие слёзы рукавом изодранного плаща, и робко, едва слышно пролепетала:
- Я здесь, пан Болеслав... Я слышу. Но в глазах моих всё ещё горит этот страшный Бык, а в ушах звенит шляхетский хохот Чурилы... За что они так с ним? За что пращуров наших жгут за заморское золото Кафии?
Болеслав Ягеллон горько, со скрежетом зубовным качнул седой головой, и его оковы зловеще звякнули в темноте:
- Измена и алчность ослепили их, княжна... Чурила мнит себя владыкой Коронной Речи, но этот Медный Бык ещё аукнется его Унии. Не плачь, девица, и не падай духом перед этой шляхетской падалью. Твой батюшка Радомир выжил на прибрежных редутах, а старший брат твой, Ратибор, у Стола бдит. Покуда корни Буреломов держат землю - излом Континента не завершён. Закрой глаза, Ольга, забудь про Вавельские костры и спи спокойно. Тьма отступит, истинно тебе говорю.
Ольга послушно прикрыла глаза, согретая верным словом пленённого магната, и в её затихающих мыслях образ раскалённой меди медленно уступил место величественному, забытому лику Солнца и Луны, коий её брат Ратибор обязательно защитит от Униатской скверны.
Тут в казематы Вавельского замка тихо, безмолвной лесной тенью вошёл гетман Шуйский, чтобы накоротке переговорить с Болеславом Ягеллоном. Тяжёлая сабельная броня воеводы глухо звякнула в могильной тишине подземелья, а его единственный уцелевший глаз хмуро выверил темноту камер. Подойдя к ржавым решёткам, за которыми в цепях томился лидер мятежников, гетман сурово опустил ладонь на пояс и негромко произнёс:
- Здрав буде, пан Ягеллон...
Болеслав Ягеллон, со скрежетом сдвинув оковы на израненных руках, яростно оскалился и со страшным презрением выплюнул прямо под сапоги вошедшего:
- Ой, явился пёс чурильный! Что, пришёл, курва смрадная, поглумиться над остатками Сейма, как твой Корчинский на пиру глумился?!
Гетман Шуйский резко вскинул руку, стальным жестом велев пленнику понизить голос, и воровато огляделся на тёмный переход, проверяя, не косятся ли со стен кнехты Парамчука. Он придвинулся к самым прутьям решётки и леденящим, заговорщическим шёпотом выдохнул:
- Да подожди ты зубы скалить, Болеслав! Остуди голову и выслушай. Я это... ну, в общем, пришёл говорить, а не лаяться. Мы с канцлером Яном Выговским... ну, собираем улики на Чурилу и на всю его ртутную шайку Корчинских!
Шуйский во всех деталях, чеканя слова Коронного Ведомства, открыто рассказал Болеславу Ягеллону всю правду. Гетман признал, что вся коалиция была слепа и глубоко неправа, идя на поводу у этого выродка.
Болеслав Ягеллон выслушал его, и его измученное лицо подёрнулось болезненной, горькой гримасой. Он тяжело вздохнул, роняя цепи на плиты, и хрипло ответил:
- Чего же теперь извиняться, Вольдемар... Что сделано, то сделано, назад ладью не воротишь. Король Ян III Чернокрыл пал тогда на Быстрицких лугах, и ты был тогда во главе Униатского наката! Ты лично руководил и ведал всей этой проклятой Мазовецкой резнёй, Вольдемар Шуйский... Дедовскую честь Сейма в грязь втоптали.
Гетман Шуйский угрюмо опустил седую главу, и его голос прозвучал с тяжёлым, затаённым покаянием ветерана:
- Да, знаю я, Болеслав... Знаю. Мы все были круглыми, спесивыми дураками. Гордыня ослепила наши хоругви, покуда Корчинский за нашими спинами ковал свой геометрический излом. Но покуда заветы Междуморья живы - мы исправим сию кривду сталью. Чурила через неделю уводит свои полки в Остбалтский поход на Чернолесье, и в этот самый миг мы с Выговским перережем его Униатской шайке горло изнутри. Сиди тихо, Ягеллон, береги девицу, но саблю держи наготове. Великий переворот в Вавеле начнется скоро.
И Шуйский, шурша тёмным плащом, бесшумно растворился в сырой пелене вавельских переходов, оставляя узников в зловещей темноте казематов.
В это же самое время в Военной палате Вавельского замка, увенчанной багряными шёлковыми знамёнами, за дубовым тактическим столом собралось верховное руководство коалиции. Под тусклыми отсветами настенных факелов сидели великий князь кенугардский Данило Дир и его верховный воевода Добрыня Любечанин, хмуро поглаживающий серебряный Крестоциркуль. С ними также сидел Гранд-Маршал ордена Великого Ока Генрих Алеманнский, закованый в зеркально отполированную воронёную сталь, а во главе стола вальяжно восседали Чурила Плёнков Корчинский и мазовецкий воевода Парамчук.
Чурила медленно перевёл свои тёмные, лисьи глаза на кенугардинцев, крутанул на пальце перстень и веско, со стальной шляхетской гордостью произнёс:
- Через неделю мы всей регулярной армией выходим в Остбалтский поход на Восток. А что же касается тебя, мой дорогой друг Данило... Хочешь службу мне сослужить и делом доказать верность новой Унии? Тогда вот что: я тебе, как законный владыка всей Гардарики и король Коронной Речи Междуморья, официально приказываю взять свои уцелевшие кенугардские силы и идти войной на Готию!
- Эта купеческая республика была когда-то под полной властью шляхты, и всё Червонное море исстари было нашим, покуда Дом Корчинских не потерял южные плавильни! Ступай же, Данило, и верни Юг под Длань Архитектора!
Великий князь Данило Дир поспешно и подобострастно наклонился в глубоком поклоне, утирая пот с холёного лица шёлковым платком, и заискивающе выдохнул:
- Будет исполнено, владыка! Кенугардская дружина не подведёт корону!
С этими словами Данило Дир вместе со своим грозным воеводой Добрыней Любечанином покинули Военную палату, гремя сапогами по плитам детинца. Едва медные двери за ними затворились, Чурила коротким жестом подозвал из тени Арво Окаянного и, хищно прищурившись, обратился к оставшимся за столом Гранд-Маршалу Генриху и Парамчуку:
- Значит так, паны! Мои тайные шпионы и крылатые оглядатаи доносят из шхер ведомости, что лесные мятежники Радомира и каперские пираты Буслаева сейчас усердно зализывают раны в Кроно-Леце. Они выставили Гуляй-городище и явно ждут нашего шквального наката именно там! А мы их обхитрим, паны! Мы схитрим! Вместо лобового штурма Кроно-Леца мы всей нашей лавиной двинемся обходным путём прямо на Чернолесье! Мы с ходу разгромим силы этого лесного мошенника, алхимика и фокусника Кар-Карока, спалим его девственные чащобы, а уже потом, зайдя с тыла, намертво зажмём Кроно-Лец в каменный мешок!
Мазовецкий воевода Парамчук довольно захохотал, одобряя изощрённый Униатский манёвр, а Гранд-Маршал Генрих Алеманнский леденяще кивнул, соглашаясь бросить орденские аркебузы на Огненное очищение Востока.
Великий князь Данило Дир и его верховный воевода Добрыня Любечанин уже оседлали своих выносливых, обвешанных золотом коней. Конный полк кенугардских гридней под началом Добрыни гремящим, кованым строем выехал из медных ворот Вавельского замка. Пыльный весенний вихрь Кветения закружился под копытами скакунов на пыльном тракте.
Добрыня Любечанин хмуро осадил чалого жеребца, воровато огляделся по сторонам, проверяя, не косятся ли со стен мазовецкие мушкетёры Парамчука, и глухо, из-под сурово сдвинутых бровей пробурчал:
- Княже... Мы что, в самом деле пойдём войной на Готию? Там же, на южных рубежах, нас наверняка этот Мстислав Соловей со своими червонными полками и алхимическими пушками будет ждать...
Данило Дир, резко побледнев от липкого страха, боязливо обернулся в седле, прижал шёлковый платок к дрожащим губам и стальным, леденящим шёпотом прошептал прямо в лицо воеводе:
- Пойдём... Только не войной, Добрыня, а за помощью!
- В смысле, княже? Как это - за помощью к тем, чьи соляные варницы Чурила приказал нам отобрать?
Данило Дир судорожно перехватил шёлковые поводья, его холёное лицо исказилось от невыносимого омерзения и ужаса:
- В прямом, Добрыня! Ты видел, что вытворяет этот безумный лех Чурила на коронном пиру?! Ты видел, как он заживо зажарил Огнеслава в Медном Быке на глазах у всего Сейма?! Завтра этот Корчинский нас с тобой точно так же зажарит или в кандалах по Вавелю повесит, едва мы Суходольские житницы не сожжём! Ой, какой же я дурак... Кому я доверился ради священного Стола Антея...
Добрыня Любечанин тяжело вздохнул, и его суровое, иссечённое шрамами лицо подёрнулось мрачной, вековой думой ветерана:
- Мой княжич... Да нас самих в той Готии и Червонном княжестве первыми на виселицах повесят! Учитывая то, что мы - подлые предатели в глазах других славянских князей и уделов! Радомир Бурелом и Ярополк Клык нам ртутное отравление Гостомысла никогда не простят!
Данило Дир угрюмо буркнул в короткую бороду, направляя коня на размытый ливнями южный шлях:
- Поэтому я и иду в Готию к Совету Банкиров Кафии, а не к Залесью и Полесью, где таёжные волки нас накоротке в капусту искромсают! Южное золото - наш единственный тактический щит. А Лембергского князя Льва Рыка с собой брать не будем! Он фанатик, под Длань Архитектора намертво лёг и сразу нас Корчинскому сдаст! Вот так вот, Добрыня. Спать вполглаза, полк держать в готовности. Скачем на Юг!
Поредевший кенугардский полк, тайно замышляя измену против Новой Унии, стремительно унёсся в белёсый весенний туман, увлекая Свитки Тартарии к новому, непредвиденному излому.
В это же самое время далеко на благословенном Юге, близ белокаменного приморского города Херсонес - южной жемчужины Республики Готии, царил умиротворяющий весенний покой Кветения. Тёплый южный дождь, только что пролившийся над побережьем, напитал влагой обширные мандариновые и лавровые сады резиденции, и в воздухе стоял густой, пряный аромат цветущих трав и морской соли.
По мощёным мраморным дорожкам тенистого сада, лениво оглядывая накатывающие на гранитные утёсы лазурные волны Червонного моря, неторопливо прогуливались двое. Князь Червонный Мстислав Соловей, накинувший поверх парчового кафтана простой дорожный плащ, и правитель купеческого казначейства - Дож Паоло II ди Кавалли, вальяжно перебиравший пухлыми пальцами золотые звенья своей массивной цепи.
Паоло II ди Кавалли бережно придержал полу шёлкового тога, сорвал с ветки спелый плод, хищно сощурил тёмные зрачки и вкрадчиво нарушил тишину сада, переводя проницательный взгляд на славянского заговорщика:
- Смотри, князь Мстислав... Ты ведь мудрый, тактичный, рациональный и стоически собранный вождь! Твой тактический ум безупречен, а Червонный Гамбит, коим ты освободил свои соляные варницы от векового кредита Всеслава Храброго, доказал твою подлинную расчётливость. Так почему бы тебе, сеньор Мстислав, не стать единоличным главой всей Гардарики и верховным владыкой пустующего Стола Антея в великой Тартарии? Зачем тебе эти северные дикари Залесья и Полесья, зачем эти буйные лесные жители вроде Радомира Бурелома и анархиста Васьки Буслаева? Ведь именно ты, по праву ума и крови, должен править этой бескрайней империей! Подумай, какой идеальный, сухой купеческий порядок наступил бы тогда на торговых дорогах!
Мстислав Соловей остановился у края террасы, и на его тонком, хищном лице отразилась глубокая, опасная соловьиная душная дума. Князь криво и горько ухмыльнулся, глядя на пенящуюся у скал воду:
- Ты красиво поёшь, Паоло, истинно по-кафийски... Но Антей ковал империю топорами и кровью, а за Чурилой Корчинским в Вавеле сейчас стоит шеститысячный бронекулак, латные плавильни Гнезна и пороховые закрома Ордена Великого Ока. Ты спрашиваешь, как мне взойти на этот престол? У меня нет сил для лобового тарана против Мазовии.
Дож Готии оглушительно, хлёстко рассмеялся, ласково потрепав Червонного князя по плечу, и в его глазах зажёгся алчный огонь южного золота:
- Ха-ха-ха! Ты спрашиваешь, как? Так мы тебе в этом с делом поможем, Мстислав! Республика Готия и Совет Банкиров предоставят тебе всё необходимое: мы дадим тебе и звонкое золото Кафии, и новые алхимические пушки с кристаллами недр, и лучшую наёмную пехоту Вальтера-младшего! И к тому же, не забывай - у тебя у самого в лагерях Дикого Поля осталась нетронутая, верная кованая дружина в пятьсот витязей и даже два полных полка червонных вепрей, коих ты вовремя увёл из кенугардского капкана! Из усобицы ты вышел без единой царапины. Вот, дорогой Мстислав, подумай над моим словом, покуда Униатская армия Чурилы вязнет в болотах и лесах! Трон Гардарики стоит того, чтобы заключить этот контракт!
Мстислав Соловей глубоко, прерывисто вздохнул, устремив тяжёлый, выверенный взгляд на сиреневый горизонт моря. Великий Червонный Гамбит закручивался в совершенно новый, грандиозный мировой узел, где южные лавры Кафии были готовы огнём и золотом выжечь шляхетскую Речь Междуморья руками самого хитрого славянского князя.
И вот весна окончательно закончилась. Тридцатое число месяца кветеня безвозвратно прошло, и на Континентальном Западе наступила первая фаза лета Сияющего Сокола - первое число месяца травеня. Воздух над Остбалтским побережьем уже был плотным, парным и пропитанным предчувствием кромешной пороховой усобицы.
Прямо близ циклопических сланцевых стен Мариенбурга, в лесистых оврагах и на прибрежной гальке, грозно и монолитно собиралось колоссальное регулярное войско Унии, готовое двинуться на восток. Верховный Гранд-Маршал ордена Великого Ока Генрих Алеманнский, закованный в зеркально отполированную воронёную сталь, страстно мечтал намертво отомстить славянским родам и гёзам за позорное Ледяное побоище на лимане и недавний дерзкий набег на Мариенбургский посад. В этот карательный поход Чин I вывел из каменной цитадели до двух тысяч орденских солдат - просоленных кнехтов-аркебузиров, братьев-рыцарей в коротких суконных плащах и артиллерийскую обслугу кулеврин, включая лично магистра-комтура Фредерика фон Беллу, жаждущего смыть кровью свой масленичный стыд.
К этому орденскому железному заслону непрерывным кованым потоком подходили сокрушительные силы короля Чурилы Корчинского. Под его коронным знаменем накапливалась лавина численностью до 9 тысяч регулярных штыков и сабель. На межах Остбалтии слаженно выстраивались в боевые каре мазовецкие жолнеры в готических кирасах, хоругви мушкетёров Парамчука, Крылатые Гусары в орлиных каркасах, конные панцирные казаки гетмана Стефана Смиглого и перекупленные за солиды мидгардские наёмники-ландскнехты. Следом за ними, сминая придорожный ковыль, вливались свежие Униатские полки, пригнанные из захваченного Люблина, холмистого Галича, Полоцкого бастиона и самого Вавеля. Подле них монументально выстроился полк тяжёлых лембергских гридней под началом самого князя Льва Рыка из Лемберга. В авангарде этой лавины, алчно скаля зубы, гарцевал Стефан Смиглы, подле него тени следовал ушкуйник Арво Окаянный со своей дикой косматой сотней остбалтов и мазовецкий воевода Парамчук. На Остбалтский рубеж, горя гордыней, выдвигался и сам король Чурила Корчинский, решивший лично возглавить поход, чтобы дорубить славянский узел.
В златоглавом замке Вавеле управлять столицей и тылами империи на время отсутствия короля остались Великий канцлер граф Ян Выговский и гетман Шуйский, кои официально были объявлены правой рукой Чурилы.
В тишине опустевшей Сеймовой палаты Вавеля, устремив тяжёлый, леденящим взгляд в узкое окно-бойницу вслед уходящим на восток полкам, граф Ян Выговский медленно повернулся к побратиму и стальным, заговорщическим шёпотом произнёс:
- А теперь, Вольдемар... давай помолимся старым богам, чтобы вся эта гнилая Униатская ватага была намертво разбита в шхерах каперами Кайроса, ладьями Буслаева и Радомиром! Я ибо не выдержу очередного позорного триумфа этих вавельских крыс, змей и коршунов, кои за кафийские солиды сожгли Огнеслава в Медном Быке! Пущай таёжные бомбарды выжгут их спесь в прах!
Шуйский со скрежетом сжал кулак на сабле, скрепляя этот скрытый лоялистский заговор Канцелярии перед лицом грядущего излома.
Тем временем на шляхе, у самого подножия Мариенбургских редутов, Гранд-Маршал Генрих Алеманнский на могучем жеребце подскакал к Чуриле Корчинскому, коий лично возглавлял авангард армии. Рыцарь вскинул закованную в сталь десницу с раскрытой Священной Дланью и гортанно, со страшной орденской прямотой выкрикнул под рокот барабанов:
- Nun, mein König... Drang nach Osten!
И эта свора в свыше девяти тысяч клинков, гремящая броней армия коалиции пришла в движение, уходя обходным путём на Чернолесье и Кроно-Лец......
Из десятого свитка "Истории Континента" мудреца Гериона из Ольвии:
Летописный список Свободных Городов.
Уложение о Вольных Полисах Ютландии.
Вольные Полисы (в хрониках Цезариона - Купеческая Лига Стагхолма) - суверенная торговая республика, раскинутая по берегам Остбалтского моря и Феноскандийского залива. Векселя патрициев и пушки наёмников веками оберегали их порты от шляхетской спеси.
Союз Семи Восставших Провинций (211 г. ВК / 200 лет назад):
Ровно два века назад, восемнадцатого числа месяца Торрида, три первых полиса - Стагхолм, Бевиль и Антвернберг - намертво заперли свои ворота, восстав против гнёта Анжуйской династии фротсготов из империи Дангеланд. К ним тут же примкнули Свейберг, Готландберг, восточный Кроно-Лец и суверенный Мариехавн на Иландских островах, сформировав нерушимую Лигу. Фротсготы захлебнулись кровью, и границы их империи ограничились лишь проливом Ле-Марш.
На десятый год независимости (четвёртого числа месяца Солиса 221 г. ВК) к союзу Семи Провинций официально примкнула славянская Аркона, став Восьмым Полисом купеческой Лиги.
Этнический круг Лиги (Семь Народов Свободных Городов):
Вольные Полисы никогда не знали единой крови, и Ратуша Стагхолма диктует волю пёстрому купеческому союзу, в коем сошлись семь коренных народов Континента:
• Ютландцы - исконные бюргеры и лавочники Стагхолма, Бевиля и Антвернберга, ведающие тайны кафийских векселей.
• Свеи - суровые, непокорные северные бонды Свейберга, чтящие решения вольного Тинга и презирающие долги Ратуши перед южным золотом Кафии.
• Остбалты - приморские жители, рыбаки и упрямые корабелы Кроно-Леца, чьи святилища Перкунаса веками душили заморские епископы Курии Цезариона.
• Вестготы - беглые ремесленники, металлурги и наёмные аркебузиры, стекавшиеся в Западные полисы из пограничных мидгардских земель.
Феноскандийцы - мореходы и канониры Кроно-Лецкого рейла, чьи быстроходные шнеки веками держали Остбалтское море.
• Славяне - ушкуйники и бродники Арконы и приморского Озерца Рижского, хоронящие мёртвых под одними курганами с витязями Залесья.
Канцелярский регистр Великой Библиотеки Цезариона (Департамент Хранителя Ока).
Резолюция No892-ВК. Настоящим актом духовное ведомство Курии Цезариона официально утверждает, ратифицирует и скрепляет высшей сургучной печатью Архитектора Вселенной прошение Коронной Речи Междуморья.
• Разрешение: Высшей властью Вселенской веры и законами небесной геометрии, коронному Чуриле Плёнкову Корчинскому выдаётся безоговорочное духовное и тактическое разрешение на проведение Превентивного Остбалтского крестового похода на северо-восток Континента. Выдвижение регулярных сил Сейма и орденских хоругвей санкционировано ровно через 7 суток после подписания настоящего декрета.
• Цель похода: Тотальное Огненное очищение северо-восточных рубежей Континента. Основными директивами кампании провозглашаются: полное уничтожение и ликвидация объекта "Чернолесье", зачистка и взятие под контроль вольного каперского порта Кроно-Лец, а также принудительный демонтаж славянских капищ и перевод пограничного населения под устав законов Крестоциркуля.
Кодексохранитель Первого Ранга Великой Библиотеки Цезариона, Магистр курии, имперский писец, брат Кесарий.
[ МЕСТО ВЕЛИКОЙ ВСЕЛЕНСКОЙ ПЕЧАТИ: На багровом сургучном оттиске строгий Крестоциркуль Вселенской веры, окаймляющий раскрытую Священную Длань Архитектора Вселенной. Печать скреплена кручёным шёлковым шнуром цвета имперского пурпура ]
5. Глава. Стальной марш рыцарей на Чернолесье.
Спустя сутки форсированного марша по пыльной колее Кенугардского шляха, к продвигающейся на северо-восток девятитысячной регулярной армии короля Чурилы Корчинского присоединилось новое подкрепление. Со стороны окраин Славутича навстречу авангарду Смиглого и орденским хоругвям Гранд-Маршала Генриха Алеманнского монолитным строем выкатился карательный отряд - до тысячи фанатиков епископа Никонея. Ошалелые от религиозного излома погромщики, набранные Никонеем в дебрях Заморской слободы, несли багряные суконные хоругви с вышитым золотом Крестоциркулем и были готовы штыками выжигать чермошные просеки, завязывая последний Униатский узел вокруг Чернолесья.
В это же самое время далеко на Юге, у северных границ купеческой Республики Готии, раскинувшихся на каменистом стыке земель суверенного Червонного княжества и Мазовии Междуморья, в белёсом тумане показался конный разъезд. Загоняя коней, к пограничной меже по выжженным летним зноем трактам Дикого Поля доскакали Великий князь Данило Дир, воевода Добрыня Любечанин и его кованая дружина из пятисот кенугардских гридней. Позади них остался Вавельский замок и кромешный страх перед кандалами Сейма.
Кенугардинцы резко осадили взмыленных жеребцов перед колоссальным каменным фортом - укреплённым приграничным заслоном Готии, перекрывавшим шлях на юг. Из-за монолитных плит бастиона и надвратных бойниц навстречу славянам слаженно выдвинулись наёмные остготские аркебузиры и кафийские арбалетчики, набранные Советом Банкиров. Медные стволы кулеврин зловеще уставились в упор на конницу, а канониры уже занесли тлеющие фитили над запалами.
Завидев нацеленный заморский свинец и натиск южан, Данило Дир окончательно лишился всякой стойкости. Объятый первородным ужасом, кенугардский правитель буквально упал со своего обвешанного золотом коня прямо в придорожную сухую пыль меж. Теряя остатки княжеской спеси, Данило на коленях подполз к каменным уступам заставы, судорожно вскинул пухлые руки к кастлям и истошно, сорванным на хрип голосом закричал прямо в лицо остготским стражникам:
- Прошу... умоляю, не стреляйте! Не губите рать, воители! - запричитал Дир, обливаясь липким потом страха под леденящим взглядом Добрыни. - Я пришёл с миром! Я хочу немедленно переговорить с вашим светлым Дожем Паоло II ди Кавалли!
Добрыня Любечанин хмуро опустил серебрёный бердыш к луке седла, его шрамированное лицо перекосила суровая, горькая гримаса. Кенугардская дружина безмолвно застыла в тумане, предав Новую Унию Чурилы и отдавая свои жизни на милость кафийского казначейства, покуда призрак Медного Быка продолжал зловеще полыхать за их спинами в Вавеле.
Третье число месяца травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. На каменистом побережье вольного Кроно-Леца, укутанном густым парным туманом Фазы Сияющего Сокола, вовсю кипела тактическая работа. Рассекая прибрежную зыбь, к деревянным докам города успешно причалила и бросила чалки на причальные палы поредевшая эскадра из десяти уцелевших шнеков и коггов Свободных Провинций. На суверенную землю Остбалтии торжественно сошли два полных полка регулярного Скаткорпса из Свейборга, прибывшие под сине-жёлтыми знамёнами Тинга со всеми своими осадными орудиями, свейборжским порохом и пятиметровыми пиками.
У самых гранитных прясел причалов разыгралась монументальная и волнительная встреча. Предводитель гарнизона Эльрих, великий князь Радомир Бурелом, седобородый Святогор, полесский князь Ярополк Клык, коронный мастер-инженер Олаф Цепной, сотник Микула Меньшой и молодой фенрих Юрген Штак вышли встречать прибывшие суда. На палубе головного когга, тяжело опираясь на дубовый планширь, стоял израненный, но выживший капитан Кайрос ван Тель вместе со своим верным мичманом Броком, чья разбитая голова была туго стянута сукном.
Эльрих решительным шагом выступил вперёд, приветственно вскинул латную рукавицу к полям широкой шляпы и с гордостью указал каперам на выстроившиеся у надвратных застав монолитные шеренги:
- Живы наши корни, минхер ван Тель! С прибытием в Кроно-Лец! Зри на межу - местное народное Вече полностью выполнило коронный договор! Перед тобой наш собственный, доверху укомплектованный полк Скаткорпса из Кроно-Леца! Тысяча местных бюргеров и портовых плотников уже намертво сжимают в руках мушкеты и пики, готовые ломать Униатский натиск!
Кайрос ван Тель криво и хищно улыбнулся, превозмогая жгучую, острую боль в пробитой груди, и с трудом сошёл по деревянным сходням на мокрую гальку. Он крепко пожал руки Радомиру и Святогору, а затем, хмуро оглядев притихшие редуты и Гуляй-городище Полкана, подошёл к золотокудрому Василию Буслаеву. Тёмные, лисьи зрачки великого канонира налились тревожным приморским расчётом:
- Рад видеть тебя в строю, Васька... Свежий порох мы привезли, и Скаткорпс готов к бане. Но растолкуй мне, друже, одну вещь: а где же силы врага? Наши дозорные шнеки ещё на перешейке чётко зафиксировали колоссальное регулярное войско Унии и орденские хоругви, идущие прямо от Мариенбурга на восток! По всем выверкам чертежей, они уже трое суток как должны штурмовать наши передовые заставы, а на межах тишина.
Василий Буслаев яростно сплюнул в морскую пену, хмуро потрепал опалённые золотые кудри и со стальной, упрямой прямотой выдохнул в ответ:
- Не знаю, Кайрос... Сами в полной слепоте сидим, ни единого вымпела на трактах не видно! Странно всё это, капер... Пугающе странно пуще прежнего! Мои вятичи все просеки обшарили - Униатская лавина словно в воздухе растворилась, не дойдя до наших редутов.
Радомир Бурелом до хруста сжал воронёный эфес меча, и его мужественное лицо превратилось в холодный гранитный монолит. Славянские вожди и мятежные каперы замерли у причалов в зловещем, удушливом ожидании, совершенно не догадываясь, что карательный кулак Чурилы Корчинского и Гранд-Маршала Генриха уже обхитрил их заслоны и скрытным маршем обходит Кроно-Лец, устремляясь в беззащитный тыл - прямо на священные просеки Чернолесья.
Четвёртое число месяца травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Наступили первые летние рассветы фазы Сияющего Сокола. Плотный полуденный зной лениво разгонял парные испарения над каменистыми северными рубежами Чернолесья, где вековые лесные чащобы вплотную сходились с границами Остбалтии.
Здесь, на пограничной меже, намертво запертая среди столетних дубов, высилась скрытая дозорная засека Передового полка Костяного Царя Кар-Карока. Патрулирование черты вели немногочисленные лесные воины из племени чуди и пара хладников - тех самых прибрежных бойцов, чья кожа для ночной охоты в шхерах была измазана светящимся фосфорным составом. В воздухе висела звенящая, предвещающая беду тишина пралеса.
Внезапно тишину чащи разорвал оглушительный, шквальный рокот! Из непроглядной зелени, ломая кусты и взрывая копытами жеребцов лесной мох, лавиной хлынул Униатский конный авангард сержантов. Без предупреждения, прямо на ходу, орденские кнехты-аркебузиры и мазовецкие мушкетёры дали одновременный залп из всех стволов. Свинцовый шторм в упор прошил деревянные затворы. Дозорные чуди и хладники, пробитые картечью, пачками падали навзничь на окровавленные брёвна, а налетевшие Крылатые Гусары с ходу в щепки разнесли и порвали заставу.
Следом за свинцом из оврагов полетели бочки со зловещей алхимической зажигательной смолой Вертограда. Пламя мгновенно разгорелось с четырёх концов, с рёвом пожирая сухой сухостой, оборонные прясла и вековые сосны. Жирный, едкий селитренный дым плотным саваном заволок всё пограничье.
А на вершинах соседних холмов, укрывшись за цепями трофейных Вагенбургов, грозной стеной стояли артиллерийские расчёты регулярной армии короля Чурилы Корчинского и рыцарей Великого Ока. Обер-канониры слаженно взводили вороты тяжёлых кулеврин, направляя медные стволы вглубь полыхающей тайги. Верховный Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, ласково поглаживая фамильную гарду двуручного фламберга и торжествуя за Ледяное побоище, безумно оскалился из-под золочёного забрала шлема и громогласно, на весь рейд, заорал:
- Feuer! Das ist gut! - эхом разнёсся его гортанный орденский крик под рокот осадных барабанов, и крепостные пушки рявкнули встречным шквальным залпом чугунных ядер.
Прямо у разбитых ворот, умывая склизкие камни багровой сукровицей, лежал один из тяжелораненых хладников. Превозмогая жгучую боль от ожогов и свистящего свинца в груди, остбалтский воитель судорожно сорвал с головы костяной шлем-маску. Под ним открылось красивое, молодое, но уже страшно обгоревшее от алхимического дёгтя лицо приморского следопыта. Собрав последние силы и преданно сжав зубы до крови, хладник сполз в траншею, быстро оседлал своего верного вороного коня и диким, бешеным галопом помчался вглубь пралеса, растворяясь в селитренной гари. Израненный дозорный мчался на восток, к цитадели Сумрачного Ворона, дабы вовремя донести Костяному Царю Кар-Кароку страшную весть об упреждающем обходном марше Униатского Триумвирата.
Вскоре воинство Костяного Царя стремительным ураганом вышло из глухих пралесов, чтобы встретить карательный Униатский натиск грудь в грудь. На опушку, оглашая кроны столетних дубов утробным рыком, грозным заслоном выстроились 8 кинокефалов - циклопических остбалтских богатырей в жутких костяных масках, подле них ощетинились сталью пять сотен хладников со светящейся фосфорной кожей, выкатились сотни боевых волков и ящериц-василисков, а следом плотным строем выдвинулось около одного полка пеших лесных стрелков - эстов, чуди и свободных остбалтов. Сам Костяной Царь Кар-Карок, облачённый в тёмный доспех, величаво ехал впереди авангарда на бронированном чёрном коне, чья морда была скрыта глухой кованой маской в форме черепа ворона.
"Проклятый Арво... Предатель шелудивый... " - с леденящим бессилием думал Кар-Карок, выверяя глазами холмы, с которых вероломно были сорваны вековые лесные заслоны прадедов.
Едва славяно-остбалтское войско вышло из пралеса и направилось в сторону каменистых холмов, узурпаторы Междуморья ввели в действие свой главный пушкарский припас. Из-за цепей Огненных Вагенбургов с грохотом выкатились медные кулеврины и алхимические бомбарды армии Унии и рыцарей Великого Ока. Чугунные ядра и разрывные бомбы со свистом полетели по крутой траектории, с ужасающей силой круша оборонные павезы и в упор убивая первые ряды лесных воинов. Взрывы выворачивали с корнем столетние дубы, а хладники и стрелки чуди пачками падали на раскалённый летний мох, прошитые картечью.
Но настоящий ад развернулся мгновением позже. Пользуясь донесениями Арво, коалиция Чурилы реализовала идеальный маневр окружения: в самый тыл армии Кар-Карока шквальным накатом ударили пешие мидгардские наёмники-ландскнехты Данилы Дира, тысячная лавина фанатиков епископа Никонея с бердышами и сам изменник Арво Окаянный со своей дикой косматой сотней остбалтов!
Увидев за своей спиной Униатские Крестоциркули и зеркальный нагрудник перебежчика, Кар-Карок и все его уцелевшие воины истошно, с Буреломовым бешенством закричали сквозь пороховую гарь:
- Арво! Предатель! Шелудивый пёс! Ответ за сожжённые корни предков накоротке примешь!
Началась тотальная, исходящая кровью и селитренным дымом бойня, выстроенная Чурилой Корчинским на основе беспощадных исторических крестовых походов в древности. Летний пожар, раздуваемый алхимической смолой, яростно выкашивал и перемалывал воинство пралеса, но и наёмники Мидгардии вместе с дикой сотней Арво падали десятками под тяжёлыми топора чуди. Король Чурила Корчинский и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский сидели на конях у Вагенбургов и хладнокровно, без малейшей жалости бросали в это ревущее пекло и вестготских наёмников, и лояльных Унии дикарей, умывая побережье чужой кровью ради сухой купеческой прагматики.
В финале сечи, когда лесное войско Кар-Карока окончательно смешалось и дрогнуло, магистр-комтур Фредерик фон Белла по приказу Гранд-Маршала повёл в прорыв сокрушительный железный кулак кавалерии. Хлынувшая с холмов лавина из орденских братьев-рыцарей и Крылатых Гусар Чурилы вместе с гетманом Стефаном Смиглым и панцирными казаками принялась беспощадно добивать потрёпанные, изнурённые силы Костяного Царя. С громоподобным, шляхетским хохотом Стефан Смиглы на всём скаку кромсал саблей несчастных пеших эстов и чудь, а орденские рыцари копытами жеребцов топтали фосфорных хладников и безжалостно рубили спатами головы боевым волкам и василискам.
Воинство Чернолесья понесло тотальный погром. Из 8 кинокефалов пало 6, уничтожено до 300 хладников и более половины боевых василисков. Полк эстов и чуди полностью смят, потеряв свыше 600 ратников убитыми и пленными. Костяной Царь Кар-Карок с горсткой израненных следопытов и волколаков отступил вглубь дымящихся гарей на восток.
Армия Чурилы потеряла до 180 мидгардских ландскнехтов и 40 наёмников из косматой сотни Арво Окаянного. Чурила и Генрих сохранили нерушимым свой регулярный кулак Междуморья и Ордена.
Капкан вокруг Чернолесья захлопнулся с чудовищным скрежетом, а узурпаторы Междуморья праздновали первую кровь летней кампании, намертво блокируя просеки Остбалтского рейла.
Пятого числа месяца травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Пыльный и душной летний полдень Фазы Сияющего Сокола неподвижно завис над обугленной опушкой Чернолесья, где ещё дымились растерзанные позиции воинства Кар-Карока. Изрубленный пралес был полностью зафиксирован карательным кулаком Унии.
В самом центре своего временного лагеря, разбитого среди вековых обугленных дубов, король Чурила Плёнков Корчинский устроил чудовищный, леденящий кровь марафон. По его монаршему распоряжению мазовецкие жолнеры Парамчука выстроили в один монолитный ряд взятых в плен хладников со стёртой фосфорной кожей и искалеченных воинов из племени чуди. Около полусотни несчастных, закованных в кандалы, были грубо поставлены на колени в сухую придорожную пыль.
Чурила и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, упиваясь быстрой победой, решили прилюдно поупражняться в отсечении голов, устроив циничное ратное состязание на скорость - кто быстрее и чище обезглавит обречённых лесных жителей. Секундантом со стороны короля выступил ухмыляющийся гетман Стефан Смиглы, бережно державший наготове королевские песочные часы, а со стороны Ордена Великого Ока время по секундным чёткам выверял магистр-комтур Фредерик фон Белла. Шляхетская молодёжь и орденские кнехты тесным, орущим кольцом обступили место казни.
Чурила вальяжно сбросил с латного плеча леопардовую шкуру, поправил зеркальный нагрудник и с хищной, сытой ухмылкой перехватил рукоять меча "Лёд". Напротив него встал Гранд-Маршал Генрих, с металлическим скрежетом обнаживший свой двуручный фламберг.
- Ну что, Генрих, проверим, чья сталь имеет более безупречную геометрию линий? - хладнокровно, с леденящим шляхетским превосходством провозгласил Чурила, делая пробный взмах клинком. - Засекайте время, паны!
- Auf die Plätze! Los! - зычно скомандовал Фредерик фон Белла, переворачивая секундные чётки. Стефан Смиглы хлёстко хлопнул в ладоши, открывая смертный счёт:
- Погнали, мой король! Руби лесное мясо!
Сверкнула холодная сталь. Королевский "Лёд" и орденский фламберг со свистом рассекли горячий летний воздух, и первые две седые головы дозорных чуди с глухим стуком покатились по выжженному мху. В лагере коалиции вспыхнул сумасшедший, кровожадный шляхетский хохот. Пленники стояли монолитно, сжимая зубы до крови и безмолвно умирая один за другим, но не прося пощады перед лицом Вселенского Крестоциркуля. Чурила двигался ходко, со шляхетской спесью, а Генрих Алеманнский брал циклопической мощью своего двуручника, выкрикивая орденские догматы после каждого сокрушительного удара....
Пока в полыхающих оврагах Чернолесья король Чурила Плёнков Корчинский и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский хладнокровно рубили головы пленным наперегонки, далеко на Юге, в самом сердце благословенной Готии, решалась тактическая судьба Кенугардского Стола. В парадной палате великолепного белокаменного замка Ласточкино Гнездо, чьи террасы намертво врезались в гранитные кручи над лазурными волнами Червонного моря, воцарилась звенящая, грозовая тишина.
За резным столом из чёрного готского дуба сидели Дож Паоло II ди Кавалли и суровый князь Червонный Мстислав Соловей. Напротив них, под прицелом взведённых самопалов наёмных остготских аркебузиров, застыли незваные гости - бледный, задыхающийся от пережитого позора Великий князь Данило Дир и его верховный воевода Добрыня Любечанин, кои чудом уговорили пограничную стражу форта дать им срочную аудиенцию у правителей Кафии.
Завидев вошедшего в залу Дира, Мстислав Соловей яростно вскочил со своего места, а его худое, хищное лицо исказилось от бешенства. Червонный князь с глухим скрежетом до половины выхватил из ножен фамильную саблю, едва не убив кенугардского предателя на месте за его ртутное участие в отравлении Гостомысла Мудрого и вырезке Рады. Данило Дир испуганно зажмурился, втянув голову в плечи, а Добрыня Любечанин инстинктивно перехватил древко бердыша, заслоняя своего малодушного сюзерена.
- Стой, Мстислав, остынь! Сдержи сталь, сеньор, контракт крови нам сейчас не выгоден, - леденящим, сухим тоном остановил побратима Дож Паоло II ди Кавалли, властно опустив пухлую ладонь на золотую цепь казначейства. - Пущай беглый кенугардец скажет своё слово, покуда фитили наших кулеврин не прогорели.
Тяжело дыша и утирая липкий пот с холёного лица, Мстислав Соловей со скрежетом вогнал саблю обратно в ножны, медленно опустился в кресло и леденящим, соловьиным взором уставился на Дира, приготовившись выслушать изнанку Вавельского раскола.
Данило Дир, шагнув вперёд и судорожно сминая в пухлых пальцах подол расшитого шёлкового кафтана, заговорил надрывным, дрожащим от первородного ужаса голосом:
- Ясный князь Мстислав!.. И вы, великие мастера и банкиры Готии, умоляю, выслушайте! - взмолился Данило, едва не падая на колени перед столом. - Этот коронный хорунжий Чурила Корчинский... он не человек, он подлинный, хтонический монстр! Он прямо на коронном пиру в Вавеле заживо зажарил великого рынду Огнеслава в недрах Медного Быка, заставив нас всех смотреть на сию плавильную баню! Он чудовище, потерявшее всякий рациональный расчёт! Чурила умышленно столкнул ладьями вольных пиратов-гёзов, ушкуйников Буслаева и рыцарей Веливого Ока у причалов Мариенбурга, зная изнанку подлога! Он специально творит сей излом, дабы запугать Сейм Конфедерации и подчинить Континент за заморские ружья Курии!
Данило Дир боязливо оглянулся на Добрыню, ловя его хмурый, одобряющий кивок, и поспешно продолжил, выдавая последние ведомости Триумвирата:
- А сейчас, буквально три дня назад, Чурила лично повёл всё своё регулярное войско обходным маршем на Восток, прямо в глубь Чернолесья! О подробных картах и целях его маневра я не ведаю, ибо Плёнков скрыл от меня свитки Канцелярии. Мне же этот безумный лех перед самым выходом приказал: "Коли хочешь мне служить и Кенугардский Стол удержать - бери полк и немедленно верни под нашу Длань суверенную Готию! ". Но я... я не хочу больше служить этому ртутному узурпатору! Не хочу сгореть в калкане его амбиций! Я дезертировал, паны! Я пришёл к вашим каменным фортам за политическим убежищем и помощью! Всё, что у меня осталось - это верный воевода Добрыня и наша кованая дружина из пятисот уцелевших гридней. Прошу, ясный князь Мстислав, и вы, великие мастера Готии, помогите! Защитите нас от Униатского наката, а мы мечами докажем верность вашему Червонному Гамбиту!
В великолепной палате Ласточкина Гнезда воцарилась гробовая, расчётливая тишина. Дож Паоло II ди Кавалли хищно, понимающе улыбнулся, многозначительно переглянувшись с Мстиславом Соловьем. Великая уния Чурилы Корчинского окончательно раскололась изнутри, и Южный Кластер Кафии получил идеальный тактический таран для упреждающего удара в оголённый тыл Коронной Речи.
Мстислав Соловей медленно опустил ладонь на эфес сабли, и его лицо окончательно превратилось в леденящий, соловьиный монолит. Червонный князь хладнокровно, с выверенным испепеляющим презрением оглядел дрожащего узурпатора и заговорил тихим, звенящим голосом, коий эхом раскатился под каменными сводами Ласточкина Гнезда:
- Да, Данило... "Ясный князь", говоришь?.. - процедил Мстислав, и в его глазах зажглись опасные, багровые угли. - А те, кого ты подло убил? А те славянские роды, кого ты вероломно обманул ради заморских векселей? А юная Ольга Бурелом, коя по твоей милости сейчас гниёт в сырых казематах Вавеля?! А Огнеслав... Боже, Огнеслав, сын Огнеяра, старый богатырский исполин, коего ты живьём скормил Медному Быку?! Данило, ты не князь. Ты чудище и тать преисподняя! А теперь ты, поджав хвост, приполз сюда, на благословенный Юг... Да, Данило, у тебя кишка тонка - вот так открыто прийти в Залесье, Полесье или на Север в Хольмгард! Да там тебя и слушать не станут - без лишних разговоров накоротке повесят на первой же сосне или срубят голову с плеч! Так какого же Чернобога ты вообще связался с этой мазовецкой шляхтой и Курией?! Объясни мне, ответь!
Данило Дир, бледный как саван, резко вскинул голову. Омерзительный первородный страх в его глазах вдруг сменился безумной, копившейся годами алчной спесью уязвлённой гордыни. Он судорожно рванул ворот шёлкового кафтана, его холёное лицо исказилось в диком оскале, и он истошно, срываясь на хриплый визг, закричал прямо в лицо Мстиславу:
- Я связался с ними, потому что чётко знал: за меня никто не отдаст своего голоса на Кенугардском съезде уделов! Все вы смотрели на меня как на пустое место! Но я - Данило Дир, прямой потомок Дира Предвечного! Я, и только я должен единолично править на Кенугардском Столе! Я-а-а! Я! Слышишь ты, Соловей?! Я, а не эти грязные варвары Антея, не дикие северные ушкуйники Буслаева и не вы, пришедшие из дремучих лесов и диких степей! А помощь шляхты Междуморья, латные плавильни Гнезна и полки епископов из Мидгардии - это был единственный луч света на фоне казнокрадов из нашей славянской Рады! На фоне бесконечных долгов Кенугарда перед южными ворами... прошу прощения у мастеров, перед почтенными банкирами Кафии! И на фоне жутких последствий полного разгрома Червонного Вепря под Червонными Бродами! Вот тебе мой тактический ответ, князь Соловей! Вот моё право крови!
Данило тяжело, прерывисто задышал, обливаясь липким потом и обессиленно опустив пухлые руки, а воевода Добрыня Любечанин за его спиной лишь горько заиграл желваками, безмолвно принимая этот страшный родовой позор своего князя перед лицом готского казначейства.
Мстислав Соловей хладнокровно выдержал безумную тираду кенугардского князя, даже не поведя бровью. Когда визг Данилы Дира окончательно затих под мраморными сводами, Червонный вождь неторопливо поправил дорожный плащ, вальяжно откинулся на резную спинку кресла и леденящим, соловьиным тоном прервал затянувшуюся тишину:
- Успокойся, потомок Дира, а то лопнешь наболевшим от своей спеси, - ровно и пренебрежительно произнёс Мстислав, кивком приказав слуге наполнить чарки. - На, отпей вина хорошего, остуди нутро. Вот что я тебе скажу, Данило: я тебе помогу уберечь шкуру от Вавельских костров и Медного Быка. Но у меня есть жёсткое условие. Я лично встану во главе всей Гардарики и единолично приму Стол великой Тартарии! Ты будешь законно править своим Кенугардом как великий князь, но верховным владыкой всего Континента буду я! Понял меня?! За это наши, как ты выразился, "южные воры" и мастера купеческого казначейства дадут тебе и провиант, и свежих солдат, и алхимические пушки недр. Согласен на такой контракт, потомок Дира?
Данило Дир, судорожно схватив кубок с кафийским вином трясущимися пальцами, поспешно и подобострастно закивал холёной головой, теряя остатки княжеской чести:
- Да... да, согласен! Я готов пойти под кого угодно, под любую длань, лишь бы законно править в Кенугарде! Стол предков должен быть моим!
Затем кенугардский князь резко осекся, его глаза испуганно округлились, и он боязливо прошептал, косясь на Добрыню:
- А как же... а как же Север? Что делать с Буреломами, с Полесьем и этой ушкуйной вольницей Буслаева, коли они Кроно-Лец удержат?
Мстислав Соловей хищно и тонко улыбнулся, и в его глазах отразился багровый закат Червонного моря. Князь Червонный перевёл расчётливый взгляд на Дожа Паоло II ди Кавалли и сурово отчеканил, запечатывая южный заговор:
- Подождём, Данило... Будем выжидать идеальный миг. Как ты сам только что сказал, туда сейчас марширует армия орденских рыцарей и карательная шайка Чурилы Корчинского. Пускай шляхта Междуморья и славянские роды Севера до убоя режут друг друга в остбалтских оврагах. Мы подождём, кто из них победит в этой пороховой бане... А когда тот, кто выживет, останется полностью обескровлен и изнурён - мы придём со всеми нашими свежими червонными полками и наёмниками и накоротке добьём уцелевших! Да, дож?
Дож Республики Готии Паоло II ди Кавалли довольно, оглушительно рассмеялся, ласково перебирая пухлыми пальцами золотые звенья своей цепи, и весело закивал, одобряя сухую купеческую прагматику Червонного Гамбита:
- Gracio, сеньоры! Gracio! Превосходный тактический расчёт! Мы запрём их всех в один идеальный геометрический мешок!
Южный Кластер Кафии окончательно скрепил этот тайный контракт на крови, утягивая расколотую империю антов к финальному, сокрушительному излому, покуда армия Чурилы продолжала выжигать просеки Чернолесья.
Данило Дир тяжело, с глухим стоном поднялся со своего места, бережно поправляя измятые полы шёлкового кафтана. В этот момент верховный воевода Добрыня Любечанин, до этого безмолвно хранивший суровую воинскую выверку у стены, сделал решительный шаг вперёд. Кенугардский богатырь крепче сжал древко серебрёного бердыша и, устремив тяжёлый, проницательный взгляд на правителей Кафии, глухо спросил:
- А если одна армия всё же уцелеет, паны? Коли Чурила Корчинский или лесной заслон Пакта Варяжского Берега выйдет из этой Остбалтской бани победителем, сохранив коронный регулярный кулак? Что тогда предпримет казначейство Готии, если победитель двинет свои Вагенбурги на Юг?
Дож Республики Готии Паоло II ди Кавалли мгновенно замер, и его пухлая ладонь застыла на золотой цепи ведомства. Южный меняла хищно прищурил тёмные зрачки, и на его холёном лице отразился леденящий, глубокий расчёт. Выдержав томительную купеческую паузу, дож вкрадчиво обронил:
- Тогда... в таком случае я незамедлительно напишу одному, скажем так, давнему и весьма влиятельному другу в заморских уделах...
Мстислав Соловей от этих слов резко замер в своём кресле, а его соловьиный взор налился опасной, грозовой думой. Червонный князь подался вперёд и стальным шёпотом процедил:
- Это кто, Паоло? Чьи хоругви ты хочешь тайно вписать в наш суверенный контракт?
Дож лишь таинственно, высокомерно ухмыльнулся, ласково потирая перстни:
- Узнаете скоро, сеньор Мстислав... Очень скоро. Континент имеет много скрытых граней, о коих шляхта Междуморья даже не догадывается.
После этой леденящей беседы Данилу Дира и Добрыню Любечанина по приказу Паоло II вежливо увели из парадной палаты Ласточкина Гнезда в нижние терема резиденции, дабы под охраной остготских аркебузиров как следует накормить, напоить и дать изнурённой кенугардской дружине краткую передышку перед маршем.
Едва дубовые двери за ними закрылись, Мстислав Соловей резко повернулся к дожу. Лицо Червонного вождя превратилось в суровый гранитный монолит, а голос прозвучал с первородной славянской ненавистью:
- Пока эти дезертиры полезны нашему гамбиту в качестве легитимного тарана - пускай живут, едят и пьют наше вино, Паоло... Но ведай моё твёрдое слово: Кенугардом этот трус Данило больше точно править не будет! Я намертво запру его на Юге. Он ведь пёс смердящий, предавший заветы Антея и умывший детинец кровью наших родов!
Дож Кафии Паоло II ди Кавалли лишь согласно кивнул.
Спустя час, когда густые летние сумерки Фазы Сияющего Сокола окончательно укутали лавровые сады Кафии, Дож Паоло II ди Кавалли неторопливо покинул парадную палату замка Ласточкино Гнездо и удалился в свои глубокие личные покои. В его уединённом кабинете, укрытом от чужих ушей тяжёлыми шёлковыми портьерами, горела лишь одна сальная свеча, тускло освещавшая разложенные на конторке пустые пергаменты купеческого ведомства.
Дож тяжело опустился в кресло, огляделся по сторонам и хриплым, леденящим шёпотом вызвал из потайной двери личного старшего писца из Высшей Коллегии казначейства. Молодой чиновник в тёмном суконном колете беззвучно предстал перед правителем, споро достав серебряную чернильницу и гусиное перо.
Паоло II ди Кавалли подался вперёд, его холёное лицо исказилось от глубокого, опасного расчёта, а пухлые пальцы до белизны суставов сжали золотую цепь. Склонившись к самому уху писца, дож заговорил вкрадчивым, заговорщическим тоном, чеканя каждое слово секретной директивы:
- Срочно... Срочно пиши и отправляй верных степных гончих прямо на Юго-Восток, в бескрайнее Дикое Поле! Держи курс прямиком в Степную Ставку Шаруканя! Пиши лично в кочевую орду Калина-царя скифского и верховного вождя андрофаговского! Передай им моё тайное слово: пускай незамедлительно поднимают коней и вовсю готовят свои тумены к упреждающему летнему накату на северные рубежи!
Дож Республики Готии зловеще прищурил потемневшие зрачки и намертво запечатал приказ, предопределяя грандиозный излом Континента:
- Отправляй свитки немедля! Но помни, писец: делай всё тише воды, ниже травы, чтобы ни одна живая душа в Кафии об этом контракте на крови не ведала! Особенно... Особенно зри, чтобы наши славяне, этот хитрый Мстислав Соловей и беглый трус Данило Дир, до поры до времени ничего не прознали! Степная лавина Шаруканя - наш самый главный скрытый козырь, коий запрёт всю Тартарию в калкане, если коронные полки Чурилы устоят на Остбалтском рейле! Ступай и храни тайну казначейства!
Писец из Коллегии испуганно кивнул, поспешно свернул пергамент с нанесёнными знаками и бесшумной тенью выскочил за дверь. Паоло II ди Кавалли остался один в темноте покоев, хищно улыбаясь багровым отсветам догорающей свечи. Тайная, хтоническая ось между южным золотом и дикими степными ордами Шаруканя была окончательно выкована в стенах Ласточкина Гнезда, утягивая расколотый Континент к новому нашествию орды....
Глубокая, душная ночь Фазы Сияющего Сокола плотным селитренным саваном опустилась на разбитый лагерь коалиции. Прямо посреди изуродованных, свежевырубленных и сожжённых вековых деревьев пралеса, где ещё вчера держала заставу лесная чудь Кар-Карока, ярко полыхали десятки огромных костров. Вокруг огня, звеня кубками со шляхетской водкой и заморским вином Мариенбурга, бесшабашно и шумно праздновала победу захмелевшая мазовецкая шляхта и орденские кнехты. Раскатистый пьяный хохот и хвастливые коронные песни грохотали над обугленной просекой, полностью заглушая ночные шорохи тайги.
В самом центре лагеря, вальяжно откинувшись на трофейные обозные мешки подле Огненных Вагенбургов, восседал сам король Чурила Плёнков Корчинский. На его зеркальном нагруднике багровыми углями плясали отсветы пламени, а леопардовая шкура небрежно сползла на растоптанный летний мох. Чурила, громко смеясь и жадно жуя жирную запечённую ножку лесной курицы, повернулся к сидящим рядом соратникам. Его холёное безусое лицо озарилось сытой, хищной ухмылкой узурпатора, коий уже уверовал в свой окончательный триумф на Континенте.
- Слушайте сюда, паны, и ведайте мою коронную волю! - весело, с хмельным нажимом возгласил Чурила, махнув обглоданной костью в сторону полыхающих рубежей. - А когда мы окончательно победим в этом Остбалтском походе и сотрём Китеж-Град в пепел, я перепишу все свитки Канцелярии! Я сделаю тебя, мой верный Стефан Смиглы, самым главным гетманом всей моей обновлённой короны! Вот! Твои панцирные казаки заслужили это право крови у редутов!
Гетман Стефан Смиглы от столь щедрого посула победоносно оскалился, хохоча во всю глотку и лихо опрокидывая в себя очередную чарку хмельного мёда. Чурила же, алчно прищурив тёмные лисьи глаза, перевёл проницательный взгляд на притихшего в тени перебежчика и продолжил делёж Континента:
- А наш доблестный Арво Окаянный за свои безупречные донесения официально станет верховным воеводой самого Вавеля! Пущай его лесные оглядатаи стерегут казематы столицы. Наш же мазовецкий воевода Парамчук займёт Стол графа Выговского и будет провозглашён новым Великим канцлером Коронной Речи Междуморья! Хватит старым пергаментным занудам путать казначейские выверки. Наш преданный лембергский князь Лев Рык отправится на Восток и будет единолично править в златоглавом Кенугарде по законам Крестоциркуля! Вот так вот, паны!
Чурила Корчинский величаво поднялся во весь свой кованый рост, высоко вздернув золочёный кубок в сторону сидящего напротив Гранд-Маршала Генриха Алеманнского, чья воронёная броня тускло отсвечивала багрянцем:
- А мои дорогие, предвечные друзья из Ордена Великого Ока получат под свои алтари всю суверенную землю на месте разбитого Кроно-Леца! Они заложат там новую неприступную каменную цитадель и назовут её по уставу - Кроно-Штаг! Виват Коронной Речи!
В лагере коалиции вспыхнул сумасшедший, разноголосый Униатский взрыв! Хорунжие Парамчука и ландскнехты дружно захлопали, вздевая вверх сабли и дико крича здравицы своему королю. Хмельные заговорщики Междуморья безудержно праздновали мнимую победу, совершенно не подозревая, что Кенугардский фланг Унии уже гол как колено из-за побега Данилы Дира, в самом оголённом Вавеле канцлер Выговский и Шуйский тайно куют упреждающий переворот, Дож Кафии Паоло II за их спинами шлёт степных гончих в Ставку Шаруканя.....
Спустя сутки после зловещего лагерного пира, где Чурила и его сообщники праздновали разорение окраин Чернолесья, над пограничными просеками Континента зависло душное, предгрозовое марево месяца травеня. Фаза лета Сияющего Сокола вступала в свои права, иссушая лесные межи и поднимая над топями тяжёлые, парные туманы.
Далеко на северо-западе, взрывая копытами жеребцов влажную таёжную землю, стремительным маршем продвигалось объединённое войско Севера. Сам Ладожский князь Рорик Нордид, выведя свои хоругви из приморских доков Хольмгарда, форсированным путём вёл рать к общему сбору у каменных стен Кроно-Леца, как велел уговор Пакта. Воинская математика его авангарда была строгой и монолитной - до тысячи отборных полуночных клинков, готовых костью лечь за славянские корни. В едином строю, звеня кованой сталью, споро маршировали пятьсот тяжелобронированных ладожских витязей Старшей дружины Рорика, триста диких вятских ушкуйников с боевыми топорами и две сотни суровых наёмных норманнов, приплывших ради кровного реванша. Возглавлял норманнов легендарный варяжский вожак - Эрик Бурый, шрамированный исполин в чешуйчатом хауберке, чей тяжёлый меч накоротке не знал промаха. Рать шла безмолвно, ладони с заговорённых рукоятей не снимая.
В это же самое время удушливый селитренный дым от костров коалиции всё ещё поднимался над обугленной опушкой пралеса. За дубовым тактическим столом шатра Чурила Корчинский, небрежно накинув леопардовую шкуру на зеркальный нагрудник, лениво цедил зубровку, когда полог чертога с грохотом распахнулся. Внутрь, задыхаясь от бешеного бега, влетел воевода Арво Окаянный. Потрёпанный жупан изменника был густо покрыт копотью, а его цепкие, пугающе живые глаза алчно блеснули в полумраке:
- Мой король! Излом ковался прочно, Архитектор нам свидетель! - запричитал Арво, торопливо утирая липкий пот со лба прямо перед Чурилой, Смиглым и Парамчуком. - Мои крылатые шпионы-ворожбиты только что принесли ведомость: здесь недалеко, по приграничной просеке, идут ладожские мятежники! Сам князь Рорик со своей дружиной, вятичи и норманны пробивают шлях в сторону Кроно-Леца, надеясь соединить клинки с Васькой Буслаевым! Их у устья не более тысячи, и они идут в полной слепоте, не ведая о разгроме Чернолесья!
Чурила Плёнков Корчинский медленно опустил золочёный кубок на дубовую плаху, и на его красивом холёном лице проступила сытая, хищная шляхетская ухмылка реставратора павшего Дома. Пальцы узурпатора ласково погладили белую кожу рукояти трофейного меча. Поняв, что подвернулся идеальный миг для превентивного удара, Чурила хищно прищурился и высокомерно возгласил:
- Великолепно, воевода! Чертовски удачный капкан! Выдвигаемся немедля! Парамчук, Смиглы, трубите Униатский сбор! Мы зажмём этих полуночных волков в такие тиски между орденским свинцом и мушкетами, что их Северный союз захлебнётся собственной кровью! В ружье, паны!
Тем временем полк Рорика Нордида уже миновал глубокие лесистые овраги и шёл мимо гранитных круч по самой кромке Чернолесья. Ладожский правитель, мерно покачиваясь в седле могучего жеребца, хмуро всматривался в зелёное марево тайболов. Правая ладонь князя привычно покоилась на эфесе фамильного меча, готовая переломить любую лихость шляха.
Вдруг Рорик резко придержал поводья, его густая бровь удивлённо приподнялась, а взгляд устремился к кронам вековых деревьев. Над непроглядными чащами, застилая Сияющее Сокол-Солнце, лениво поднимался густой, жирный шлейф чёрной копоти.
- Что это?.. - насупился Рорик Нордид, воровато оглядываясь на Эрика Бурого. - Чую, недоброе ковалось на меже. Со стороны зарослей Чернолесья идёт дым... Словно Капище древнее горит или застава пограничная омылась кровью.
Варяг Эрик Бурый, тяжело опираясь на дубовое топорище, сурово прищурился из-под шлема на дымящиеся кроны пралеса, но ответить не успел.
- Пли! Пожирай их, Архитектор! - раздался дикий, фанатичный клич из перелесков, и Униатский пушкарский заслон сработал без промаха. Из густых зарослей Чернолесья накоротке, с расстояния полусотни шагов, по славянскому строю ударил свинцовый шторм и тучи калёных стрел.
Картина боя за секунды окрасилась кровью. Несколько отборных ладожских витязей сразу пали навзничь, намертво пробитые мушкетной картечью, а двое коней повалились на мох, кувырком влетая в придорожный ров. Но самый страшный, коварный удар принял на себя варяжский вожак. Тяжёлый орденский арбалетный болт с гранёным стальным наконечником с ужасающей силой пробил кольчужный ворот Эрика Бурого, насквозь прошивая горло. Исполин судорожно схватился рукой за рану, из-под его латных перчаток густо хлынула багровая пена; варяг захлебнулся собственной кровью и тяжёлым кулем рухнул с седла прямо на мокрую прибрежную гальку, мгновенно испустив дух.
Следом за дымом из лесной чащи, оглашая окрестности яростными гортанными воплями, лавиной выскочили нападавшие. Это были полки епископа Никонея - безумная, ошалелая от религиозного излома чернь в багряных жилетах, потрясающая бердышами и Крестоциркулями, а подле них, алчно оскалив зубы, бежали безжалостные прибрежные наёмники Остбалтии из косматой сотни Арво Окаянного. Ловушка Корчинского захлопнулась с чудовищным металлическим скрежетом.
- Засада! - яростно взревел Рорик Нордид, чьё лицо мгновенно налилось северным бешенством. Князь стремительно выхватил меч из ножен, заслоняя фланги, и громогласно, на весь пралес, скомандовал: - Смыкайте чело, мужи! Назад к граниту! Быстро создать стену щитов внахлёст! Встретим Униатскую погань грудь в грудь, покуда вятичи топоры не расчехлили! Сабли наголо!
Поредевший, застигнутый врасплох, но непокорный авангард Ладоги споро начал выстраивать железный оборонительный купол среди полыхающих зарослей, принимая этот жестокий бой лицом к лицу.
Начался в пограничных дебрях Чернолесья страшный, беспощадный бой накоротке. Едва фанатики епископа Никонея и косматая суверенная орда Арво Окаянного завязли в глухих славянских щитах, как из порохового марева лавиной пошли регулярные полки шляхты Междуморья и вестготские наёмники Корчинского. Железный заслон из сотен мушкетов и длинных пятиметровых пик Мазовии плотным сомкнутым натиском двинулся на северян, на ходу выстраивая огнестрельную стену. Воздух разорвало удушливым дымом.
Видя, как шляхетская петля заговора намертво стягивается вокруг поредевших хоругвей, и уловив вероломный раскол рубежей, Ладожский князь Рорик Нордид впал в первородное яростное бешенство своего рода. Его лицо превратилось в холодный гранитный монолит, а серые глаза налились свинцовой стужей.
- Род славянский! Витязи Ладоги, норманнские братья! - истошно, сорвав голос на громовой хрип, закричал Рорик, вздымая окровавленный меч к багровому небу. - В лоб нас зажали, тылы порублены! Нам не удержать межу под этим пушкарским заслоном! На прорыв! Всю сталь в один кулак! На прорыв, костьми за Вече ляжем!
Князь Рорик отчаянно и яростно ринулся вперёд, увлекая за собой остатки Старшей дружины и осиротевшие хоругви норманнов Айсланда. Ладожский правитель рубил вслепую, ведомый слепой гордыней и упрямым бешенством стали. Его фамильный клинок со свистом взрезал душный воздух, кромсая кольчуги: накоротке Рорик уже снёс головы двум погромщикам и саблей пробил зеркальный нагрудник жолнера. Правитель прорубал себе шлях сквозь безумную, кипящую толпу врагов, умывая остбалтскую грязь кровью.
Ежели фанатиков Никонея и дикарей Арво в кожаных колетах бить было легко - их нерегулярные лавы быстро рассекались лесной сталью славян, - то прорываться сквозь монолитный Униатский заслон пикинеров и непрерывный огненный шторм аркебуз Ордена Великого Ока было невероятно тяжело и горько. Заговорщики Междуморья и кнехты Мариенбурга выставили глухую оборонительную стену. Мушкетные выстрелы и пятиметровые ясеневые пики в упор косили северян, пробивая богатырские доспехи насквозь и калеча выносливых ладожских коней.
Один из суровых норманнских наёмников, чьё лицо было иссечено шрамами былых Тронхеймских сеч, яростно ухмыльнулся и совершил безумный тактический прыжок в самую гущу вражеского каре. Своим тяжёлым двуручным мечом он с неистовым скрежетом накоротке перерубил древки трёх наступающих пик, расчищая шлях дружине. Круша щиты и не ведая пощады, норманн в этой рукопашной бане замертво убил четверых регулярных жолнеров шляхты и одного закованного в полулаты кнехта Ордена. Но пороховая машина Генриха сработала без промаха: сразу три орденские аркебузы громыхнули в упор, и отважный варяг, сражённый свинцовыми пулями в грудь, замертво повалился навзничь на окровавленный мох.
Сквозь этот кромешный, исходящий гарью ад князь Рорик Нордид, весь залитый чужой и собственной сукровицей, тяжело дыша и захлебываясь от предельной усталости, наконец вырвался из петли окружения. Вслед за своим вождём из капкана дикой молнией вырвались сотни и сотни уцелевших, израненных северян - ладожские гридни и яростные вятичи, не снимая ладоней с рукоятей, неслись на северо-запад к спасительным шхерам Кроно-Леца.
Но шляхетская погоня не ослабляла накат. Вдогонку уходящему полку с каменных редутов и из заросших холмов летели тяжёлые стальные болты арбалетов с воротовым механизмом и мушкетные выстрелы Унии. Железный град со свистом прорезал туман пралеса, в упор убивая и калеча славянских витязей, прошивая кольчуги и кося изнурённых коней на полном скаку. Из начальной тысячи бойцов заслоны Смиглого и пушки выкосили добрую треть, устилая просеку телами павших.
Копыта жеребцов взрывали пыль тракта, пока Рорик Нордид уводил поредевший конвой под сень вековой тайги, унося Кроно-Лецу чёрную весть о том, что Униатская лавина Чурилы Корчинского начала генеральный поход на уничтожение Севера.
В это же самое время на Чернолесой заставе Залесья, намертво запиравшей северо-западные таёжные рубежи Буреломова удела, царило суровое, грозовое безмолвие. С момента того вероломного и ложного наступления дикой чуди, случившегося накануне Кенугардского съезда, здесь уже произошли коренные перемены и важные тактические изменения.
После того как княгиня Ярославна со своим Пушкарским приказом выжгла набег и заключила с Костяным Царем мирный пакт до весны 112 года ОВТ, стены форпоста были отстроены прочнее прежнего. По приказу Ратибора израненный, но непреклонный воевода Твердислав, чьё лицо пересекал свежий рваный шрам, прочно удерживал засечную черту. На бревенчатых вышках, за цепями обновлённого славянского Гуляй-городища, в полной боевой готовности застыли тридцать два выживших гридня и тридцать пушкарей столицы. Фитили десяти таёжных огнеруниц и тридцати скорострельных арбалетов с круговым воротом береглись сухими под навесами, ладони с заговорённых мечей ратники не снимали.
Ппрямо из густой чащи елового леса на поляну перед заставой выбежал раненый хладник - один из тех суровых остбалтских воителей Чернолесья, чья кожа была густо покрыта поблёскивающим фосфорным составом. Облик его был ужасен: заговорённый воронёный доспех был иссечён шляхетскими саблями, из глубокой рубленой раны на груди толчками хлестала багряная сукровица, а светящаяся краска на лице смешалась с чёрной копотью и грязью. Воин шатался от предельной усталости и потери крови, едва удерживая в слабеющих пальцах обломок кривой секиры.
Реакция воеводы Твердислава и залесских витязей была мгновенной и тактически выверенной. Гридни на стенах инстинктивно вскинули скорострельные арбалетов, Пушкарский приказ развернул огнеруницы в сторону просеки, а сам Твердислав, стальным движением выхватив тяжёлую боевую секиру, стремительно соскочил с теремного крыльца на землю. Ратники Передового полка окружили пришельца плотным кольцом, ладони с топорищ не снимая.
- Опустить арбалетов, мужи! Это вестовой хладник Вороньего удела! - громогласно, на всю заставу, рявкнул Твердислав, подхватывая падающего на колени воителя под латный наплечник чешуйчатой полулаты.
Израненный хладник судорожно ухватился закованной в железо рукой за воротник воеводы, его ясные, полные первородного ужаса глаза дико округлились, а дыхание перехватило от клокочущей в горле крови. Захлёбываясь и устремив воспалённый взор прямо в измученное лицо Твердислава, он отчаянно, сорванным на хрип шёпотом прокричал:
- Рыцари... Шляхта... Они зажали нас в мёртвые тиски! Униатская армия Чурилы и воронёная сталь Ордена Великого Ока наголову разбили регулярное войско Кар-Карока на меже! Нас предали... Нас вероломно предали изнутри! Это Арво... Воевода Арво Окаянный взял золото Сейма, привёл ландскнехтов Данилы Дира и фанатиков Никонея прямо нам в беззащитный тыл! Костяной Царь Кар-Карок тяжело ранен шляхетской саблей в рукопашной бане, остатки нашей чуди беглого Арво уходят на восток! О боги... Они жгут пралес! Алхимическая смола Вертограда и пушки Вагенбургов превращают вековые дубравы в пепел! Всё полыхает, Огненный излом катится к вашим воротам! Спасайте удел!
С этими словами измученный вестник без чувств рухнул на руки залесцев, его сознание погрузилось в мертвенную темноту, а обломок секиры со звоном покатился по деревянным настилу площади.
Лицо воеводы Твердислава в один миг побелело как саван, а шрам на его щеке налился Буреломовым бешенством. Пазл шляхетского подлога, о котором предупреждала княгиня Ярославна, окончательно и зловеще замкнулся в его разуме.
Воевода Твердислав резко повернулся к самому молодому и быстрому отроку-следопыту своей сотни:
- Скачи во весь опор в Китеж-Град! Загони коня, но донеси Ратибору и Ярославне: Арво - пёс и изменник! Костяной Царь разбит, а на наши просеки прёт карательный латный кулак шляхты и Ордена! Пусть столица форсирует литьё пушкарского приказа! Живее в седло!
Отрок чёрной молнией взлетел на поджарого коня и унёсся на восток, а Чернолесая застава Залесья, наполнившись яростным людским гулом и металлическим лязгом взводимых затворов, замерла в ледяном ожидании....
В это же самое время далеко на северо-западе, у каменных застав вольного каперского Кроно-Леца, над заливом клубился густой, сырой туман. На каменистом прибрежном тракте послышался частый, тяжёлый стук копыт и хрип взмыленных коней. Из непроглядного марева пралеса к окованным железом дубовым воротам наконец вышли израненные остатки ладожского войска - поредевший конвой Ладожского князя Рорика Нордида.
Из начальной тысячи профессиональных воинов Севера сквозь шляхетские пики и аркебузный огонь вырвалось всего до шестисот боеспособных мужей. Ладожские витязи Старшей дружины были изранены, их полулаты покрывала грязь, вятичи угрюмо опирались на зазубренные топорища, а уцелевшие норманны бережно вели под уздцы изнурённых жеребцов. Каменные створы вольного полиса с грохотом распахнулись, впуская избитую рать под защиту каперов.
В просторной, прохладной палате Кроно-Лецкого форпоста Рорик Нордид бессильно опустился на дубовую лавку. Его дорожное сукно было густо залито кровью, а лицо казалось серым от предельной усталости. Слуга торопливо принял у воина шлем и протянул князю тяжёлую оловянную кружку с ледяной колодезной водой. Рорик жадно, судорожно выпил её до самого дна, шумно выдохнул, утирая капли со смоляной бороды, и хмуро, со стальной прямотой заговорил, чеканя страшные цифры Униатского наката:
- Насмерть зажали на меже, братья... - хрипло, прерывисто процедил Рорик, и его пальцы до белизны суставов сжали край стола. - Замес завязался кровавый. Полно унывать, но Чурила Корчинский Плёнков собрал против нас сокрушительную, монолитную лавину. На Кенугардском шляхе их регулярная армия выросла колоссально - Чурила и его шайка ведут на Кроно-Лец около десятка тысяч профессиональных заморских стволов и сабель!
Услышав это, вожаки застыли в звенящей, грозовой тишине. Рорик Нордид перевёл дыхание и продолжил, проводя строгую воинскую выверку вражеского заслона:
- Изголодавшиеся Униатские полки Междуморья и Лембергский бронекулак Льва Рыка встали в один нерушимый кулак под Дланью Архитектора. И пуще прежнего ведайте: в составе этой грозной лавины строго около двух тысяч закованных в монолитное железо орденских братьев-рыцарей и Старших офицеров в багряных плащах! Из Архангелиона выкатили все пороховые арсеналы. А в авангарде строя, идут разрозненные отряды остбалтов Арво Окаянного и вестготские наёмники-ландскнехты, готовые выкашивать наши просеки картечью! Кони их сыты, а Вагенбурги намертво заперли шлях на восток!
Реакция собравшихся вожаков была яростной и леденящей. Золотокудрый Василий Буслаев стремительно вскочил, его лихие золотые глаза сверкнули диким, безумным огнём, а кудри взметнулись волной:
- Ах он пёс кенугардский, выродок ртутный! - со страшным презрением выкрикнул Васька, с треском вонзил саблю в дубовую плаху. - Выкупил-таки шляхетский павлин Чурила Плёнков суверенную власть у Стола! Десять тысяч клинков на наши шхеры гонит!
Кайрос ван Тель, чья пробитая грудь была туго стянута бинтами, тяжело выдохнул, и его тёмные, лисьи зрачки налились суровым приморским расчётом:
- Это тактический капкан, Василий... Купеческая Лига Стагхолма сдала наши тылы, а теперь Униатский пушкарский натиск готов согнуть нас в бараний рог. Две тысячи рыцарей - это сокрушительный латный таран.
- Нам не выстоять против такого калибра в чистом поле!
Мужественное лицо князя Радомира Бурелома превратилось в холодный монолит, гасящий опасную вспышку стойкости, а его полесский шурин Ярополк Клык хищно прищурился, коснувшись эфеса меча из воронёной стали:
- Корни наши землю держат крепче шляхетских каролюсов, Радомир. Но математика горькая. Против десятка тысяч заморского свинца у нас едва пять тысяч сабель.
Могучий первый тысяцкий Полкан со страшной силой обрушил свой топор на настил, заставив вздрогнуть бояр:
- Ну, Васька... Думаешь ты широко, да только Униатская лавина Смиглого близко! Сабли держать наготове, мужи!
Молодой фенрих Юрген Штак, стискивая кулаки до белизны суставов у стены, лихорадочно прошептал:
- Боже... Две тысячи орденских плащей... Шестнадцать зим я спал и видел, как мы пустим ко дну их нефы, а теперь они идут выжигать наши верфи!
Рорик Нордид, превозмогая жгучую боль под доспехом, тяжело поднял руку, принуждая всех к тишине, и выдал славянам финальную, самую скорбную ведомость бересты:
- Но пуще прежнего слушайте, славяне... Армия Костяного Царя Кар-Карока полностью и тотально разбита в Чернолесских гарях! Из-за измены Арво Окаянного их лесной заслон смят, хладники и кинокефалы вырезаны в упор, а сам старик Кар-Карок тяжело ранен шляхетской саблей в рукопашной бане и бежит на восток! Огненный излом сожрал пралес, Униатские Вагенбурги Шуйского превращают вековые дубравы в пепел!
Едва эти слова затихли под каменными сводами палаты, вперёд из-за дубового стола решительно шагнул сотник Передового полка Микула Меньшой. Его ясные глаза налились первородной славянской тоской, а ладонь до хруста сжала топорище боевого топора. Молодой вожак почтительно склонил голову перед Радомиром и Ярополком, и его голос прозвучал с глубоким, надрывным покаянием:
- Это моя вина, княже... Государь Радомир! - со стальным хрипом выдохнул Микула, и его шрам на щеке побледнел. - Если бы я тогда, на каменистых межах Озерца Рижского или у застав Мариенбурга, настиг и прирезал этого пса Арво Окаянного... Не было бы сейчас этого Униатского наката в тылу! Не было бы Мазовецкой резни, и Костяной Царь не истекал бы кровью в лесах! Я упустил изменника, и шляхетская петля завязалась по моей оплошности! Карта Остбалтии горит по моей вине...
Радомир Бурелом веско положил тяжёлую рукавицу на плечо молодого сотника, гася его кручину:
- Уймись, Микула. Остынь. Спесью и гордостью тут делу не поможешь. На одних речах Арво Сейму горло не перерезать, за подлогом Корчинского стоят чертежи всей Курии Цезариона. Ты сберёг полк, и это твоя верная служба.
Василий Буслаев лихо ухмыльнулся, откинув обгоревшие золотые кудри, и властным жестом велел вожакам сблизиться. Лихой вождь Хольмгарда тайно отвёл князя Радомира, Ярополка Клыка и раненого капера Кайроса ван Теля в самую глубокую, затенённую нишу каменного перехода, подальше от ушей дозорных гридней и портовой черни.
Васька сузил свои безумные золотые глаза, опустил ладонь на фамильное топорище и заговорил леденящим, заговорщическим шёпотом, чеканя каждое слово своего подозрения:
- Послушайте меня, господа... Ухо держи востро! Чую я своим таёжным нутром: у нас в самом стане, прямо здесь, в Кроно-Леце, завёлся скрытый Униатский шпион Арво! Какая-то крыса коронная намертво сидит у наших костров! Иначе все наши тактические неудачи, погром на озере и вероломный налёт ютландских нефов в Гданьской бухте никак не объясняются! Шляхта Междуморья точно знает каждый наш шаг! Походу, все наши скрытые перемещения полков, выверка клинков и ладейные маршруты Пакта так и проникают прямиком к Чуриле в Вавель! Нам нужно немедля поймать шпиона, покуда орденский заслон не зажал наши шхеры в мёртвые тиски!
Кайрос ван Тель судорожно перехватил ремень мушкета, и на его бледном лице отразился суровый приморский расчёт:
- Василий правду речёт... Архитектор мне свидетель, Лига Стагхолма узнала о нашем десанте в Гдане быстрее, чем кони Сейма скачут по межам. Чертежи наших шнеков узурпатор читает как открытую бересту.
Ярополк Клык хищно прищурился, побарабанив тонкими пальцами по эфесу меча:
- Поддерживаю. В Кроно-Леце сейчас слишком много пёстрого сброда из беглых скопилось. Лавировать надо аккуратно, чтобы крыса Униатская не сорвалась с крючка.
Князь Радомир Бурелом медленно опустил ладонь на холодную сталь фамильного эфеса из воронёной стали, и его серые глаза превратились в леденящие гранитные щели:
- Мудро мыслишь, Васька. Буреломы умеют выслеживать хищников в тайге. Каков твой план, вождь Хольмгарда? Как вскрыть Униатский подкорм?
Василий Буслаев лихо, зловеще усмехнулся под нос, и в его золотых глазах заиграл огонь. Он наклонился к самому уху славянских князей и стальным шёпотом отчеканил:
- Сделаем так, господа! План прост и жёсток. Сегодня же на общем Военном Вече, прямо при всех хоругвях, купцах и беглых, мы официально объявим ложный тактический выказ! Во всеуслышание объявим, будто завтра на рассвете вся наша пятитысячная регулярная рать Севера выходит из доков и направляется в одно конкретное место - скажем, на перехват Унии к самому подножию Чернолесья, чтобы прикрыть израненного Кар-Карока! Пусть Униатская крыса спишет сию ведомость на пергамент. А на самом деле, тайно, обмотав копыта коней ветошью и зачехлив кулеврины, весь наш полк пойдёт глубоким обходом совсем в другую сторону - на Гринвальдские холмы! И вот тогда, по скорой реакции мы точно и намертво узнаем, кто именно сливает наши чертежи Вавелю! Ложное Вече захлопнется перед самым рассветом!
Славянские правители и каперский вожак Кайрос ван Тель безмолвно, веско кивнули друг другу, скрепляя этот новый, отчаянный заговор мести скупыми кивками предков, покуда Кроно-Лецкий узел затягивался перед решающим пороховым взрывом всей империи....
6. Глава. Битва За Остбалтию.
Поздним вечером, едва багряный диск солнца месяца травеня утонул в свинцовых водах залива, железные затворы вольного форпоста Кроно-Леца с глухим, раскатистым скрипом распахнулись. Сияющее Сокол-Лето дышало парной таёжной прохладой, когда регулярное воинство Северного Союза монолитным, грозно выдвинулось в поход.
Колею приморского тракта крушили выносливые кони и кованые сапоги внушительной рати. В авангарде строя маршировали три полка вольных гёзов - один отборный полк Кроно-Леца и два свежих полка Свейборга, пришедших под сине-жёлтыми знамёнами баронессы Ингрид Бергман. Следом за ними, ладони с заговорённых рукоятей не снимая, двигался избитый в недавних сечах, но непокорный полк князя Рорика Нордида. Посередине гремела боевым железом буйная пятисотенная ватага Василия Буслаева и таёжное ополчение. В центре конного конвоя, окружённые верными ратниками, ехали славянские вожди Залесья и Полесья - князь Радомир Бурелом, Ярополк Клык и седобородый великан Святогор. Рядом с ними, превозмогая жгучую боль в пробитой груди, уверенно держал поводья капитан Кайрос ван Тель, подле коего бдели фенрих Юрген Штак, Эльрих, старший мичман Брок и инженер Олаф Цепной, чьи мастера на тяжёлых быках тащили пару уцелевших медных орудий. Арьергард намертво перекрывали отряды саамов-следопытов и сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах и с чёрными ружьями.
Отряд в полной темноте взял курс на северо-восток, двигаясь якобы в сторону сожжённого пралеса Чернолесья, как было во всеуслышание объявлено днём на площади. Но едва Кроно-Лецкие межи остались позади, а колонна углубилась в глухую низину, Василий Буслаев резко осадил своего взмыленного жеребца прямо посреди пыльного тракта. Он рывком взмахнул обнажённой саблей, принуждая полки к остановке, и его лихой, безумный голос громом раскатился над притихшими шеренгами:
- Стой, рать полуночная! Внимание всем хоругвям и вожакам! Мы умышленно пустили Униатскую крысу по ложному следу! Наше настоящее "чело" меняет маршрут накоротке! Мы идём не в Чернолесье, мужи! Наш марш ложится в противоположную сторону - прямо на Гринвальдские холмы! По коням!
В ту же секунду по рядам ратников пронёсся глухой, ошеломлённый ропот. Вятичи, норманны и ладожане удивлённо переглянулись, зашуршав доспехами, а пушкарские расчёты Олафа Цепного стали споро разворачивать упряжки быков по новой колее.
Но не успело эхо Васькиного крика затихнуть в кронах деревьев, как из густой тени придорожного куста терновника бесшумной серой молнией выскочил одинокий силуэт. Лазутчик в потрёпанном кожаном колете, осознав, что Униатский подкорм раскрыт, рванулся накоротке в чащу, надеясь скрыться в тумане и донести бересту Чуриле.
- Вон она, гниль вавельская! Зрите, воины! - истошно, перекрывая гул голосов, закричал капитан Кайрос ван Тель, указывая мушкетом на беглеца. - Вот он, шпион Арво Окаянного! Ловите крысу! Не давать ему уйти на межу!
Раздался сухой, хлёсткий выстрел вертлюжного самопала и свист калёной стрелы саама. Заговор волхвов сработал без промаха: пуля накоротке пробила бедро лазутчика, и стрела со свистом попала шпиону прямо в ногу. Предатель со страшным, диким воплем кулем рухнул на влажный мох, захлёбываясь от боли. Прежде чем он успел дотянуться до засапожного ножа, из подлеска вылетели двое рослых норманнских наёмников и мёртвой, железной хваткой скрутили шпиона по рукам и ногам, звеня цепями.
Израненного, измазанного в грязи изменника выволокли на середину освещённого факелами тракта и бросили под копыта княжеских коней. К нему размашистым, леденящим шагом подошли вожаки Северного союза: Василий Буслаев, Кайрос ван Тель, князь Радомир Бурелом, тысяцкий Полкан, великан Святогор, сотник Микула Меньшой и Олаф Цепной. Их лица, выхваченные из предвечной темноты багровым пламенем факелов, казались высеченными из серого гранитного монолита, а ладони намертво лежали на рукоятях сабель, мечей и топоров.
Васька Буслаев со скрежетом вогнал саблю в землю прямо перед лицом пленного, присел перед ним на корточки и, хищно прищурив безумные золотые глаза, утробно процедил сквозь зубы:
- Ну что, крыса Униатская? Добегался на наших просеках? - вождь Хольмгарда цепко ухватил шпиона за липкие от крови волосы, заставляя его поднять голову. - Ты кто такой, пёс смердящий?! Чьих кровей будешь и за чьё золото Сейма ты наши ладейные чертежи и планы Чуриле Корчинскому и Смиглому сливал? Отвечай прямо перед нами, у нас лавировать не принято!
Шпион, кривясь от жгучей боли в пробитой ноге и кашляя кровью, злобно, волком оскалил зубы, зыркнув из-под лба на славянских князей и северян:
- Тьфу ты, лесные волки... - хрипло, со страшным презрением выплюнул он под сапоги Васьки. - Думаете, перехитрили Сейм своими Гринвальдскими холмами? Ошибаетесь, варвары! Коронный хорунжий Чурила уже прочно держит Вавель, а за его зеркальными латами стоит вся тридцатитысячная мощь Ордена Великого Ока! Вы все костью здесь ляжете, покуда Стужа межи не заперла! Я - вольный шляхтич Мазовецкого рушения, тиун По посольскому ведомству пана Парамчука! И за кафийские солиды и шляхетские каролюсы я свято фиксировал каждый ваш шаг, чтобы умотать ваши ушкуи в мёртвые тиски!
Радомир Бурелом медленно перевёл на тиуна леденящий, пронизывающий взгляд своих серых глаз, его мужественное лицо окаменело, а ладонь сильнее впилась в воронёный эфес:
- Ишь, как запел, пес мазовецкий... Значит, это по твоим донесениям Лига Стагхолма расстреляла наши ладьи в Гдане? Это ты навёл Вагенбурги Шуйского на редуты Мариенбурга, из-за чего мой Огнеслав сейчас гниёт в кандалах?!
Полесский великан Святогор веско обрушил кулак на древко секиры, и его рокочущий бас заставил вздрогнуть дозорных:
- Предать кровь славянскую ради южного золота менял Кафии! На дыбу пса, Радомир! Пускай по велению пращуров шкура его полыхнёт огнём Перуна, покуда он всю Униатскую ведомость Чурилы не выложит!
- Говори, крыса! Где сейчас стоят Вагенбурги Шуйского и какой шлях Чурила Корчинский Плёнков наметил для своего десятитысячного наката?! Отвечай!
Кайрос ван Тель и Олаф Цепной молча переглянулись, фиксируя признание шпиона. Пазл Униатского подлога Междуморья окончательно замкнулся на Гринвальдских холмах, увлекая поредевший Северный союз в самую генеральную и кровавую пороховую бездну Междоусобицы.
Василий Буслаев брезгливо посмотрел сверху вниз на хрипящего в мазовецкой грязи тиуна. На его закопчённом лице, иссечённом багровыми всполохами факелов, не дрогнул ни один мускул. Медленно убрав саблю в ножны, вождь Хольмгарда повернулся к застывшим за его спиной угрюмым наёмникам с далёкого ледяного острова Айсланд.
Васька набрал воздуха в грудь и резко, хлёстко выкрикнул несколько гортанных слов на их древнем варяжском наречии - предвечном северном говоре, отзвуки которого веками наводили ужас на приморские фактории Ютландии:
- Takið þennan hund! Setjið hann á fallstykkið! Breytið holdi hans í ösku!
Норманнские воины сурово и понимающе хмыкнули, поправляя рукояти боевых секир. Двое коренастых витязей, не проронив ни единого звука, подхватили обмякшего от ранений шпиона за латные наплечники и поволокли его по мокрому таёжному мху в арьергард колонны - прямо к пушкарскому расчёту Олафа Цепного.
Шляхетский тиун, почуяв неминуемую и страшную расплату, безумно округлил глаза и истошно, сорвав голос на пронзительный визг, закричал, пытаясь упереться израненными ногами в колею:
- Стой! Стой, Буслаев! Не имеешь права по канонам Сейма! Я - коронный чиновник ведомства пана Парамчука! Курия Цезариона предаст вас анафеме! Чурила... Чурила Плёнков выжжет ваши Кроно-Лецкие верфи до самого тлена!
Но норманны даже не взглянули на его угрозы. Они грубо швырнули шпиона на лафет одной из медных кулеврин Олафа Цепного. Поморы Остбалтии споро и безжалостно обмотали его тело тяжёлыми обозными цепями, намертво привязав Униатского заговорщика спиной к самому медному жерлу орудия. Старший пушкарский мастер, злобно оскалив зубы, подкатил бочонок с густой, пахучей приморской смолой и густо, с ног до головы облил изменника липкой чёрной жижей, намертво запечатывая его шляхетский кафтан.
Инженер Олаф Цепной, хмуро огладив седую бороду, лично шагнул к орудию. В его воспалённых глазах плясал дикий огонь гёзовского реванша. Олаф выхватил из рук канонира длинный, ярко тлеющий фитильный запал, занёс его над пороховой полкой кулеврины и леденящим шёпотом произнёс прямо в безумное лицо тиуна:
- Передай Архитектору в своём Цезарионе, крыса: Олаф Цепной свои Вагенбурги шляхте назад не отдаст. Пли!
Громоподобный раскат выстрела содрогнул всю Гринвальдскую низину, окутав прибрежные скалы плотным облаком едкого сизого дыма. Раскалённая струя порохового пламени и сокрушительный удар многофунтового чугунного ядра в один миг буквально разорвали Униатского лазутчика в клочья. Облитый горючей смолой шляхетский кафтан вспыхнул яростной багровой вспышкой, и серая селитренная гарь мгновенно развеяла чёрный пепел изменника по туману травеня. От шпиона на лафете не осталось даже тлена - след намертво сгорел в огне выстрела вольницы.
Реакция ратников Северного Союза на казнь была монолитной, суровой и полной отчаянной боевой гордости. Буйная ватага ушкуйников Хольмгарда и дикие вятичи Полкана дружно, с яростным кличем вскинули вверх обнажённые сабли и топоры, оглашая кроны дубрав громоподобным гулом. Саамы-следопыты и охотники-вепсы довольно зашумели, крепче перехватывая древки рогатин, а сто богатырей Ледяной Гипербореи синхронно ударили прикладами чёрных ружей о щиты, одобряя тактическую волю своих вожаков. Капер Эльрих и фенрих Юрген Штак победно улыбнулись среди дыма: Униатский подкорм в лагере был ликвидирован полностью.
Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо оставалось суровым гранитным монолитом, медленно перевёл взгляд на Василия Буслаева и веско положил тяжёлую рукавицу на его плечо:
- Мудро рассудил, Васька. Крыса выжжена до основания, и Чурила теперь на Гринвальдских холмах встретит наш хитрый заслон!
Кайрос ван Тель, придерживая заживающую грудь и устало улыбаясь сквозь копоть, сурово добавил:
- Пазл завязался кровавый, славяне. Шпион Арво мёртв, а наш марш ложится по правильным чертежам.
Силы Северного Союза, плотнее сомкнув ряды и укрывая медные пушки, широким, стремительным галопом устремились дальше на Гринвальдские холмы, неся узурпатору Корчинскому встречный свинцовый шторм грядущего Великого излома.
Утро сокольничего травеня, сменившее ночные туманные страхи, ворвалось в Китеж-Град душным, иссушающим зноем. В ворота детинца, взмылив поджарого коня и загоняя его до предсмертного хрипа, влетел отрок-следопыт - посыльный гонец от воеводы Твердислава с Чернолесой заставы.
В просторной, прохладной гриднице княжеского терема, пахнущей речным дёгтем и хмельным суслом, мгновенно воцарилась зловещая, грозовая тишина. Навстречу упавшему на колени вестнику с высокого крыльца поспешно сбежали княгиня Ярославна, восемнадцатилетний Ратибор, сжимающий рукоять меча деда Духобора Второго, худой дьяк Федька, едва не выронивший чернильное писало, и семилетний Изяслав. Подле них, тяжело опираясь на заговорённый дубовый посох, застыл верховный волхв Берлогов, мрачно оглядывая зелёные дымы Капища.
Гонец, судорожно глотая поднесённую Федькой колодезную воду и утирая грязный пот со шрама на щеке, надрывно, сорванным на хрип голосом закричал прямо в лицо вожакам Залесья:
- Беда, владыки!.. Нет больше Предвечного пакта Антея, шляхетскими саблями он в Навь пущен! Вековая засека в Чернолесой волости омылась кровью, хладники и великаны-кинокефалы Костяного Царя разбиты в пух и прах! Алхимическая смола Вертограда, заморский свинец Мидгардии и пушки Вагенбургов превращают вековые дубравы пралеса в пепел! Всё полыхает! Вероломный воевода Арво Окаянный взял золото Сейма, предал Кар-Карока и впустил на наши просеки карательный латный кулак шляхты и Ордена! Сам Костяной Царь тяжело ранен шляхетской саблей в рукопашной бане, остатки его чуди бегут на восток!
Ярославна смертельно побледнела, её ладонь инстинктивно впилась в рукоять полесского ножа, а Федька испуганно замер, судорожно стиснув в пальцах гусиное перо. Гонец же, прерывисто дыша через силу, выдал самую страшную ведомость Униатского марша:
- Но пуще прежнего ведайте: Униатская армия Чурилы Корчинского и воронёная сталь Ордена, выжиг пралес, не идут напрямую на Китеж-Град! Их войска хотят идти на вольный каперский Кроно-Лец! По слухам от приморских беженцев, именно там сейчас, укрывшись в гранитных шхерах, зализывают раны князь Радомир Бурелом, полесский шурин Ярополк Клык, богатырь Святогор, Васька Буслаев со своими хольмгардскими ушкуями, Полкан и гёзы Кайроса ван Теля! Ловушка Сейма стягивается к Остбалтии, заговорщики хотят зажать наших вожаков в мёртвые тиски!
В гриднице детинца вспыхнул яростный, разноголосый тактический спор! Бояре Думы и старый упрямый Венхолд в панике зашумели, требуя глухой осады стен Китеж-Града, а дьяк Федька лихорадочно покачал седой головой, утирая пот со лба:
- Это же Вселенский натиск Запада у ворот! - заикаясь от ужаса, прошептал старик. - Как мы защитим Суходольские житницы, коли гонцы до наших лесов не доскачут, а Радомир отрезан в шхерах?
Ратибор Бурелом, до этого молча сжимавший фамильную сталь деда, решительно шагнул на середину гридницы. В этот утренний час его юношеская нерешительность сгорела без остатка, а ясные глаза сверкнули первородным, гордым огнём предков:
- Тихо быть! - от его зычного, богатырского крика бояре и сотники мгновенно прикусили языки. - Матушка! Федька! Довольно лавировать на Военном Вече и трястись за амбары! Нам нельзя упустить Униатский марш! Пиши указ, Федька, и готовь силы Пушкарского приказа! Бери две наши новые, калёные таёжные бомбарды, отлитые из болотного железа в секретных палатах! Третью бомбарду отлить до рассвета мы по времени просто не успеваем!
Ратибор яростно вонзил остриё меча в дубовую плаху княжеского Стола, взвешивая каждое слово сокрушительной мобилизации:
- Мы соберём по всем двенадцати волостям до двенадцати тысяч сил, и я лично поведу славянское "чело" в сторону Кроно-Леца на помощь нашему батюшке и полуночным братьям! За Ольгу и Огнеслава ответят кровью! Из двенадцати тысяч под моей рукой пойдёт пять тысяч лесного ополчения с бердышами и рогатинами, сто Старших и Младших рынд Рындинского Круга со стягами человека-медведя для охраны Стола, и пять сотен отборных кованых дружинников Старшей Дружины! Мы выкатим на позиции две тяжёлые таёжные бомбарды и пустим в авангарде пять сотен стрелков с калёными самопалами и залесскими огнеруницами!
Молодой княжич пронзительно обвёл взглядом притихшую Думу и властно указал мечом на чертёж нового полка:
- И пуще прежнего слушайте, мужи: в этот поход с нами выступает наш совершенно новый полк - строго одна тысяча воинов Залесья, обученных и вооружённых на манер регулярного строя Запада! Сии ратники пойдут в бой совершенно без тяжёлых латных доспехов, дабы не увязать в таёжных топях. Их защита - лишь небольшие железные каски-шапки и стёганые гамбезоны, а оружием их станут пятиметровые ясеневые пики для удержания конных хоругвей и дальнобойные фитильные пищали! Мы встретим шляхетский накат железным монолитом!
Боярин Венхолд и старейшины Думы удивлённо и одобрительно загудели, поражённые воинской математикой молодого вожака. Волхв Берлогов веско стукнул костяным посохом о половицы, объявляя волю пращуров, а дьяк Федька, лихорадочно скрипя гусиным пером по бересте, споро вносил тактические распоряжения Ратибора в тайные книги Залесья, готовя империю антов к великому этапу смуты....
Двенадцатого травеня, когда иссушающее марево Лета Сияющего Сокола достигло своего раскалённого пика, в лагере коалиции узурпаторов Междуморья царила душная, выжидающая тишина. Девятитысячная регулярная армия короля Чурилы Корчинского, намертво перекрыв тайные лесные просеки, застыла на обгорелой опушке полыхающего пралеса.
Под прохладными шёлковыми сводами королевского шатра, у дубового тактического стола, беглый чернолесский воевода Арво Окаянный нервно мерил шагами земляной настил. Потрёпанный жупан изменника испускал тяжёлый запах гари и свежей славянской крови. Арво хмуро взглянул на вальяжно откинувшегося в кресле Чурилу Корчинского, коий лениво поглаживал белую кожу рукояти меча Лёд, и со скрытой, грызущей тревогой процедил сквозь зубы:
- Странно... Всё это чертовски странно, мой король!. Мой остбалтийский осведомитель в Кроно-Леце, коий свято фиксировал каждый вздох Пакта Варяжского Берега, замолчал!. Замолк начисто, не прислав со вчерашнего рассвета ни единого пергамента! Паутина заговора дала трещину, и я шкурой чую, что лесные волки Буслаева что-то затевают в своих шхерах.
Чурила лишь хищно прищурил свои тёмные глаза, на безусом холёном лице узурпатора заиграла сытая шляхетская ухмылка, но ответить воеводе он не успел.
Тяжёлый полог шатра с сухим металлическим скрежетом распахнулся, и внутрь, грозно шурша багряным бархатом длинного плаща, вошёл Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский. Зеркально отполированная воронёная сталь его монолитной кирасы тускло отсвечивала багрянцем, а на шлеме-армэ зловеще скалилась чеканка Вселенского Ока. Орденский консул Чина I решительно шагнул к столу, веско обрушил латную перчатку на карту уделов и гортанным, леденящим тоном объявил:
- Король Чурила! Только что дошли подлинные, верные вести! - Генрих Алеманнский пронзительно уставился прямо в лицо Корчинскому. - Армия мятежников в полном составе покинула Кроно-Лец! Пираты гёзов, ладожане Рорика и ушкуйники Хольмгарда сняли свои заслоны, но пошли не в Чернолесье! Их пятитысячная сводная рать Севера прямо сейчас стоит лагерем близ Гринвальдских холмов!.
Услышав это, Чурила Плёнков Корчинский стремительно вскочил со своего кресла. В его зрачках вспыхнул опасный, фанатичный огонь реставрации Дома. Узурпатор победоносно вскинул подбородок и яростно скомандовал Парамчуку и Смиглому:
- Выдвигаемся!!! - лучезарно и хищно улыбнулся Чурила. - Смыкайте строй! Коли славянские дикари сами вылезли из каменистых шхер под наши Вагенбурги - мы Гринвальдские холмы умоем их кровью до последнего мужа!.
Спустя ровно один час, когда походные горны Унии разорвали тишину тайги, колоссальная армия Чурилы двинулась в сторону Гринвальдских холмов. Звеня кованой сталью, мушкетами и Огненными Вагенбургами, грозный Униатский кулак уходил на северо-запад, утягивая расколотый Континент к генеральной, исходящей и переломной точке этого конфликта....
И вот перед взором раскинулись Гринвальдские холмы. На их каменистых склонах, намертво перекрывая просеки на восток, раскинулся обширный оборонительный лагерь войск Северного Союза. Вокруг позиций слаженно стояли свежие укрепления: ратники до белизны суставов стягивали железными цепями сдвоенные обозные телеги Вагенбургов, превращая холмы в неприступную таёжную твердыню. В амбразурах редутов грозно целились в чистое поле медные пушки мастера Олафа Цепного и один уцелевший после недавних дуэлей тяжёлый осадный требушет.
Повсюду кипела суровая, исходящая предчувствием близкой бани ратная работа. Саамы-следопыты, укрывшись в тени навесов, споро и бесшумно чистили свои упругие тисовые луки, крепя наконечники калёных стрел. Монументальные богатыри Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах, не отражавших свет костров, сосредоточенно проверяли затворы своих длинных чёрных ружей. Три полка Скаткорпса - один кроно-лецкий и два свейборжских - монолитной стеной выстроили свои пики и мушкеты стагхолмской выделки. Преданные норманнские наёмники и витязи ладожского полка до убоя точили тяжёлые мечи и боевые секиры, а ушкуйная ватага хольмгардцев латала кольчуги.
У главного костровища, вокруг которого плотно сели вожаки Пакта Варяжского Берега, царила звенящая, грозовая тишина. Василий Буслаев, Олаф Цепной, фенрих Юрген Штак, князь Радомир Бурелом, тысяцкий Полкан, великан Святогор, капитан Кайрос ван Тель, сотник Микула Меньшой, полесский князь Ярополк Клык, капер Эльрих и Ладожский князь Рорик Нордид внимательно вглядывались в карту Остбалтского рейла.
Василий Буслаев резко вонзил остриё верной сабли в растрескавшуюся дубовую плаху стола, его лихие золотые глаза сверкнули диким, безумным огнём, а кудри взметнулись золотой волной:
- Я уверен, чертяка мазовецкий Чурила будет здесь через пару дней! - гортанно, со стальной прямотой выкрикнул Васька, обводя проницательным взором мужей.
- Наша Униатская крыса, кою мы сожгли из пушки, уже не донесёт ему бересту, но их карательный кулак прёт напролом сквозь гари! Считайте сами, мужи, математика у нас горькая. Нас - всего пять тысяч воинов в этом лагере! А Униатская армия Чурилы на Кенугардском шляхе выросла свыше девяти тысяч регулярных стволов и сабель! Плюс наёмники заморские, плюс воевода Арво Окаянный со своими дикими остбалтами, да фанатичный орденский заслон крестоносцев! Таким образом, против нас движется свыше десяти тысяч кованой регулярной стали! Лобовая атака в чистом поле для нашего поредевшего отряда - это верная смерть! Будем стоять и держать оборону на этих холмах насмерть! Будем бить их из Вагенбургов, ладони с рукоятей не снимая!
Кайрос ван Тель, тяжело опираясь на мушкет и превозмогая жгучую боль в пробитой груди, сурово кивнул, одобряя тактическую волю хольмгардца.
Затем из-за дубового стола выступил бывалый капер Эльрих. Накинув кожаный колет и поправив широкую шляпу, с которой стекали капли тёплого весеннего дождя, он хмуро указал пальцем на донесения приморских беженцев:
- Говорят люди, что среди них нет Данилы Дира и Добрыни Любечанина! Кенугардский князь испугался смуты и вместе со своим богатырём дезертировал, удрав с дружиной в степи Дикого Поля! Против нас на Гринвальдские межи Чурила ведёт лишь часть Униатского Триумвирата: только лембергский князь Лев Рык, изменник Арво Окаянный, пан Стефан Смиглы и воевода Парамчук!
Поморы и ополченцы Скаткорпса алчно зашевелились у пушек, а Эльрих выдал самую острую ведомость бересты:
- Также среди них, по точным слухам Остбалтского рейла, зафиксирован тот самый орденский комтур-магистр, которому мы недавно на Масленицу на Ледяном озере знатно наддавали и утопили его полки в полыньях под весом доспехов! Сей брат Фредерик фон Белла чудом уцелел, сбежав с тремя сержантами, а ныне командует ещё и сам Верховный Гранд-Маршал Ордена Великого Ока - Генрих Аллеманнский, коий за кодекс Курии и кровь кнехтов готов выжечь наш Север до самого тлена!
Радомир Бурелом медленно перевёл на капера суровый, пронзительный взгляд своих серых глаз:
- Лесная мудрость подсказывает: Эльрих правду речёт. Собрали заговорщики всю свою Униатскую погань под куполом собора. Но Гринвальдские холмы - наш законный заслон. Пусть Чурила Плёнков Корчинский упивается своей изменой и ведёт десять тысяч мушкетов на наши редуты. Мы запечатаем этот уговор на крови предков, и таёжные волки Залесья встретят заморский свинец лицом к лицу!
Ярополк Клык, великан Святогор и фенрих Юрген Штак синхронно обнажили сабли, и зеркальная сталь зловеще блеснула в мареве травеня, скрепляя этот новый, отчаянный рывок перед грядущим сражением.
И вот спустя пару дней, четырнадцатого травеня Лета Сияющего Сокола, над горизонтом Гринвальдских холмов взвилась колоссальная туча серой дорожной пыли. Накатывая стремительной железной лавиной, на меже показалась регулярная карательная армия узурпатора Континента.
Василий Буслаев, князь Радомир Бурелом, Ярополк Клык, богатырь Святогор, капитан Кайрос ван Тель, первый тысяцкий Полкан, мастер Олаф Цепной, сотник Микула Меньшой, фенрих Юрген Штак и Ладожский князь Рорик Нордид плотным кованым рядом выстроились на вершине передового земляного редута. Затаив дыхание, вожаки Северного Союза через бойницы окованных Вагенбургов пристально и мрачно смотрели на приближающуюся сокрушительную силу врага. Зрелище то было пугающим и зловещим: сколько хватало взора, под багряными знамёнами Сейма чеканили марш бесчисленные шляхетские полки, монолитные шеренги мазовецких пикинёров, хоругви мушкетёров и пеших жолнеров в зеркальных латах. На флангах, зловеще шурша орлиными каркасами, гарцевали Крылатые Гусары и конные панцирные казаки. Славянские гридни князя Льва Рыка также двигались хищно, став в один ряд с гусарами Сейма. В арьергарде, звеня монолитной сталью, двигался Остбалтский экспедиционный кулак - закованные в полулаты орденские братья-рыцари в багряных плащах под началом Гранд-Маршала Генриха Алеманнского. А в самом авангарде строя, потрясая топорами, алчно выла косматая чудь Арво Окаянного и вестготские наёмники-ландскнехты Данилы Дира. Более десяти тысяч регулярных стволов и сабель зажимали Гринвальдские высоты в мёртвые тиски.
Реакция вожаков Севера на сию лавину была леденящей и стойкой. Радомир Бурелом до хруста сжал воронёный эфес своего меча, его мужественное лицо окаменело, превратившись в холодный гранитный монолит, а серые глаза налились свинцовой стужей предков. Василий Буслаев яростно прикусил губу, Полкан и Святогор крепче перехватили древки циклопических секир, а Кайрос ван Тель и Олаф Цепной молча зафиксировали взглядами осадные кулеврины врага. Вятичи, норманны и ополченцы Скаткорпса за изгородями телег сомкнули щиты внахлёст, ладони со стали не снимая.
Вдруг Униатский конный строй в авангарде слаженно расступился. Выехав вперёд на могучем вороном жеребце, прямо посреди ковыля нейтральной полосы остановился сам Чурила Плёнков Корчинский. Леопардовая шкура небрежно свисала с его зеркального доспеха, а в холёных пальцах он картинно, с леденящим превосходством держал меч "Лёд". Заговорщик Междуморья вальяжно приподнял подбородок, окинул взглядом редуты союза и, завидев славянских правителей, лучезарно и хищно улыбнулся. Его безусый красивый рот исказился в сытой шляхетской издёвке, и хорунжий громогласно, на всю Гринвальдскую равнину, возгласил:
- О, знакомые лица! Радомир!!!!! Рорик!!!!! Эй, эй, что, Радомир, скучаешь по дочке?.. Да, Олечка, она жива... сидит в Вавельском замке под надёжной Дланью моих коронных судей! Я вообще планирую на ней жениться после того, как вас всех уничтожу и растопчу Предвечный договор Антея! Превосходная будет уния двух великих родов! Аха-ха-ха-ха!
От этих слов Радомир Бурелом побледнел как саван, его сердце бешено заколотилось от подступившей к горлу родительской боли, а в груди огненным пожаром вспыхнуло опасное первородное Буреломово бешенство. Микула Меньшой и Ярополк Клык яростно заскрежетали зубами, сдерживая рвущихся в бой ратников.
Чурила Плёнков, упиваясь ментальным разгромом славян, театрально выдержал паузу, поправил леопардовый мех на плече и с диким сарказмом выкрикнул в лицо онемевшему князю:
- А может, я и твою жёнушку Ярославну возьму... Второй женой в свой королевский чертог! Она баба ого-го, на Чернолесой заставе чешуйчатой полулатой знатно звенела, Клыковская порода! Из неё выйдет отличная служанка для новой коронной шляхты Междуморья! Аха-ха-ха-ха!
По рядам славянских витязей пронёсся глухой, рокочущий гул праведного гнева. Святогор Полесский со страшной силой обрушил кулак на бруствер, а в зрачках золотокудрого Васьки Буслаева зажглись багровые угли мести. Ярополк прорычал, сжимая меч, за сестру он готов был всех рвать и резать.
Узурпатор Междуморья не унимался. Он хлёстко взмахнул мечом "Лёд" в сторону сланцевых бастионов Мариенбурга, бросая вожакам самую страшную Униатскую ведомость:
- Что, Огнеслава потеряли, аха-ха?! Да, бедный пень старый, старый пень, Радомир! Он со своей спесью и гордостью на редутах Мариенбурга накоротке сгорел! Зажарили мы его на Медном Быке прямо в Сеймовой палате Вавеля ради законов нашей небесной геометрии! Ох, как он хрипел внутри раскалённого чрева, а Олечка твоя... Олечка так плакала, так билась в кандалах у моих ног, глядя на этот Униатский костёр! Скоро и ваши кости украсят курганы Гринвальда! Аха-ха-ха-ха!
В лагере Северного Союза воцарилась гробовая, леденящая душу тишина Великого Излома Континента. Лицо Юргена Штака и мичмана Брока перекосило от омерзения к Чуриле-убийце, а Полкан утробно, по-волчьи зарычал из-под закопчённых усов. Масштаб Кенугардской трагедии и ртутного подлога заговорщиков обрёл своё финальное зловещее лицо.
В этот драматический миг тишину разорвал частый, сухой свист. Из-за ростовой павезы кроно-лецкого Скаткорпса со свистом вылетела калёная стрела, пущенная из заговорённого тисового лука саама-следопыта. Оперённый болт с гранёным стальным наконечником прорезал душный марево травеня и с глухим стуком вонзился в землю прямо под копыта вороного жеребца Чурилы, едва не задев шёлковую попону коня.
Узурпатор Междуморья резко отпрянул, его холёное лицо исказилось от внезапного удушливого гнева, а "Лёд" в пальцах зловеще звякнул. Он хлёстко, яростно сплюнул на растоптанную грязь, круто развернул коня и злобно выкрикнул напоследок:
- Ну, вы всё решили, варвары лесные! Коронный Сейм ошибок не прощает!
Чурила Плёнков Корчинский во весь опор размашистым галопом поскакал обратно, уносясь вглубь Униатского строя к гетману Смиглому и своей регулярной армии, дабы готовиться к бою. Гринвальдский лагерь за его спиной снова погрузился в зловещее, выжидающее безмолвие, приближая переломную битву за наследия великого Антея.
Едва хорунжий Чурила Плёнков, злобно сплюнув под копыта жеребца, круто развернулся и размашистым галопом ускакал к своему Униатскому войску, на земляных редутах Гринвальдских холмов воцарилась звенящая, леденящая тишина. Яростный зной месяца травеня, казалось, намертво выжег воздух Континента, маскируя Буреломово бешенство, колыхавшееся в груди залесцев.
Полесский князь Ярополк Клык, чьё худощавое лицо пожелтело от праведного гнева, медленно повернулся к Радомиру Бурелому, Василию Буслаеву и оцепеневшим вожакам Севера. Ладонь полешанина до хруста сжала серебряные кольца оголовья, а его голос, сорванный на хрип от удушливой боли за родичей, леденящим шёпотом разрезал полумрак окопов:
- Вы слышали это?.. Вы слышали, что этот Униатский выродок говорил про Ольгу и про матушку Ярославну?! А Огнеслав... Бедный, верный Огнеслав! Непохоже, чтобы этот павлин мазовецкий врал накоротке, у меня шкура измену за версту чует! Братья-славяне, каперы Остбалтии! Мы все костьми здесь ляжем, до единого мужа в этой грязи сдохнем, но будем стоять насмерть за Огнеслава! За Ольгу, за измученного обер-магистра Хенрика и за всю нашу поруганную северную вольницу! Давайте, други и братья, смыкайте шеренгу щитов!
- Да! Да! Истинно речёшь, Клык! - яростно, утробным рыком отозвался первый тысяцкий Полкан, и его седые усы зловеще дёрнулись от ярости. - Раздувайте фитили орудий, пущай лавочники своей кровью за Огнеслава заплатят!
Вся пятитысячная рать Семистороннего союза ответила монолитным, громоподобным кличем, от которого задрожали Гринвальдские кручи. Витязи, норманны и ополченцы Скаткорпса намертво перехватили топорные древки и взвели затворы мушкетов, ладони со стали не снимая.
Вскоре тишину равнины разорвал дикий, гортанный Униатский вой - началась первая волна штурма. Чурила, умышленно уберегая регулярные коронные полки Мазовии, бросил в прорыв свои менее стойкие хоругви. Свыше тысячи сил врага - ошалелая от религиозного излома чернь епископа Никонея с бердышами, косматая орда изменника Арво Окаянного и вестготские ландскнехты-аркебузиры Слободы единым шквальным накатом ринулись на славянские редуты.
Воздух разорвало оглушительным селитренным гулом, началась яростная заградительная перестрелка. Залпы орденской картечи и свинцовый град аркебуз окутали окопы едкой гарью, а в ответ со склонов со свистом полетели тучи калёных саамских стрел и тяжёлые болты скорострельных арбалетов. Каменистая почва холмов ходила ходуном от непрерывных выстрелов, и чугунные ядра кулеврин Олафа Цепного с рёвом пробивали ряды наступающих.
Бам! Ба-бах! Под чудовищным натиском косматой толпы один из передовых деревянных редутов Скаткорпса был вероломно прорван. На оборонные позиции славян, перемахивая через связанные цепями телеги, с диким улюлюканьем выскочили свирепые дикари Арво Окаянного. В первые же секунды прорыва они безжалостно, намертво убили нескольких кроно-лецких гёзов из полка Скаткорпса, пронзив их стёганые гамбезоны рогатинами.
Началась хаотичная, исходящая кровью рукопашная сеча в удушливой тесноте редута. Сталь с оглушительным металлическим лязгом зазвенела о сталь, каперские тесаки и топоры вятичей сшиблись в мёртвых тисках с костяными дубинами погромщиков, умывая Гринвальдские доски багряной кровавой рекой.
В самый разгар рукопашной резни в пролом редута яростно вбежал сам воевода Арво Окаянный, поправляя окровавленный топор. Увидев зеркальный нагрудник и потрёпанный жупан беглого изменника, сотник Передового полка Микула Меньшой побледнел как саван, а шрам на его щеке налился Буреломовым бешенством.
- Арво-о-о! - со страшным, сорванным на громовой хрип криком огласил просеку Микула, вскидывая боевой топор. - Он мой! Не трогать изменника, мужи! Моё мщение!
Славянские витязи и каперы Кроно-Леца слаженно отступили, и вокруг дерущихся вожаков мгновенно образовался плотный, ощетинившийся пиками круг. По бокам, тяжело дыша среди порохового дыма, застыли кованые ладожане, северяне Рорика, князь Радомир Бурелом, золотокудрый Васька Буслаев, а с другой стороны стены держала дикая чудь Арво и фанатики епископа Никонея, не смея вмешиваться в дуэль.
Началась жестокая, беспощадная дуэль накоротке. Микула Меньшой и Арво Окаянный со свистом скрестили оружие, сталь с лязгом и искрами рассекала влажный воздух. Микула, рыча от упрямого бешенства своего рода, яростно обрушивал топор, пробивая блоки врага, и громогласно, на весь лагерь, выкрикивал в лицо перебежчику:
- Ты предатель предков! Ты предал славянские корни и за золото каролюсов Сейма продал пралес! Ты убил Огнеслава, ты сжёг его на Медном Быке в Вавеле! Ты убил обер-магистра Хенрика, лишив его руки у причалов Мариенбурга! Ты гад лесной, холоп позорный, Архитектор тебе судья!
Арво Окаянный лишь алчно оскалил зубы, тяжело дыша через ноздри, и со страшным презрением хрипел в ответ:
- Спесь ослепила твой разум, сотник! Ваша старая Тартария мертва, и Чурила выжжет Кроно-Лец до самого тлена!
Дуэль достигла генеральной точки. Арво занёс топор для сокрушительного Униатского удара, но Микула Меньшой проявил чудеса лесной ловкости - ловко увернулся на противоходе, и его калёный клинок со свистом пронзил правое плечо изменника. Арво, хрипя и воя от невыносимой боли, выронил оружие и в панике бросился бежать обратно в туман. Его отступающую, израненную фигуру мгновенно и плотно прикрыли своими телами вестготские ландскнехты Слободы и косматая чудь, засыпая славян стрелами.
- В атаку, волки Севера! - лихо взмахнул саблей Василий Буслаев.
Северяне и вятичи Полкана лавиной пошли в сокрушительную контр-атаку, штыками и секирами выкашивая ряды дрогнувшего противника. Славянские клинки безжалостно добили остатки Униатских сил в проломе редута, полностью зачистив окопы от погромщиков. Сам Васька Буслаев, весело хохоча среди трупной гари, хлёсткими сабельными выпадами накоротке добил троих фанатиков Никонея в багряных жилетах.
Когда первая волна штурма окончательно стихла, а Униатские пехотинцы отступили к холмам, Василий Буслаев тяжело опёрся на заговорённый эфес сабли, смывая копоть с лица. Он сурово посмотрел влево, туда, где за Вагенбургами Шуйского разворачивались основные полки регулярной армии, и негромко, но веско произнёс:
- Чурила просто проверяет нас, мужи... - Васька хищно прищурился, фиксируя Гринвальдские дали. - Слил этот Корчинский пехоту и дикарей, дабы тактически выверить наши слабые места и пушки Олафа. Но редуты мы удержали!
Спустя час загрохотала, извергая пламя и дым, тяжёлая артиллерия регулярной армии Чурилы и осадные пушки мидгардских рыцарей. Равнина Гринвальдских холмов содрогнулась от непрерывных, бьющих в упор залпов.
Ба-бах! Ба-бах! Взрывы чугунных ядер и разрывных бомб, сотворённых в лабораториях Вертограда, обрушились на славянские редуты с чудовищной, сокрушительной силой. Десятки отборных ладожских витязей, вятичей Полкана и кроно-лецких гёзов Скаткорпса взлетали на воздух, падая на растрескавшийся от зноя мох изуродованными грудами тел. Всюду кипела кровь, ревело яростное пламя, густо пахло палёной мертвечиной и фитильным нагаром. Оторванные взрывной волной ноги и руки славянских воителей валялись среди изломанных брёвен Гуляй-городища, а некоторые тяжело обгоревшие, обезумевшие от яда смолы ратники в панике бегали по окопам, пытаясь сбить огонь с плащей. Пороховой шторм коалиции грозил полностью стереть лагерь Севера с лица земли.
Старый коронный инженер Олаф Цепной, превозмогая грохот и летящие в лицо гранитные осколки, тоже вёл непрерывный, тактически выверенный ответный огонь из пары своих уцелевших медных орудий. Но численный и калиберный перевес пушек и артиллерийского парка на холмах был явно на стороне Чурилы Корчинского и Ордена Великого Ока.
Но всё же Северный Союз огрызался люто. Спустя пару залпов точный снаряд из медной кулеврины Олафа с колоссальным гулом угодил прямо в плотную, наступающую шеренгу мазовецких пикинёров и мушкетёров Парамчука. Тяжёлое ядро с лёгкостью пробило воронёные латы до самого третьего ряда Униатского строя: пятерых регулярных жолнеров Сейма сразу искромсало в кровавую кашу в тесноте шеренг, а ещё двум мазовецким шляхтичам начисто оторвало головы кованым железом. Второй сокрушительный снаряд Олафа Цепного долетел до орденских позиций и накрыл центральный артиллерийский расчёт мидгардцев - взрыв намертво убил одного пешего кнехта Ордена у порохового ящика и тяжело ранил осколками двоих сквайров-оруженосцев в кожаных колетах.
Коронный хорунжий Чурила Корчинский, стоявший у Вагенбургов и вальяжно поправлявший леопардовую шкуру на нагруднике, лишь хищно, сыто ухмыльнулся, глядя на дымящиеся славянские окопы через медную трубу:
- Огрызаются дикари лесные! - издевательски процедил сквозь зубы король Коронной Речи Междуморья, поглаживая эфес меча "Лёд". - Хватаются за свои старые заговоры предков, да только против чертежей Курии их медные пищали - просто прах!
Затем осадные пушки на холмах стихли, и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, зловеще шурша багряным бархатом длинного плаща Чина I, круто повернулся к своему тыловому конвою. Глава Мариенбурга устремил леденящий взгляд на Фредерика фон Беллу и гортанно, со страшным орденским презрением рявкнул на весь лагерь:
- А теперь, Фредерик, вперёд! Искупай свой позор! Искупай то позорное Ледяное побоище на лимане, где твои хоругви ушкуйники под лёд пустили! Веди лавину на стены!
Комтур-магистр брат Фредерик фон Белла, бледнея от застарелой масленичной обиды и жажды крови, рывком обнажил спату. Он повёл за собой в бой строго одну тысячу закованных в чёрную воронёную сталь орденских братьев-рыцарей и Старших офицеров Чина II в шёлковых багряных плащах до самых шпор, а следом за ними, потрясая бердышами, яростной стеной ринулись остатки фанатичного ополчения и погромщиков епископа Никонея. Силы коалиции сокрушительным латным тараном обрушились на изрытый картечью редут Северного Союза, утягивая Гринвальдские холмы в пучину тотальной и беспощадной резни.
Начался страшный, беспощадный бой в разбомбленном, пылающем лагере на Гринвальдских холмах. Натиск врага был яростным: закованные в чёрные латы рыцари магистра Фредерика фон Беллы пошли плотным железным строем "вепрем", с сокрушительной силой ломая оборонительный заслон хольмгардских ватажников и вятичей своими тяжёлыми мечами. Воздух разорвало металлическим скрежетом накоротке. Славянское "чело" дрогнуло, но в этот тактический миг в бой яростно вступили два полка Скаткорпса Свейборга. Свободные бонды баронессы Ингрид Бергман, обнажив длинные пятиметровые пики и выставив мушкеты, зажали орденскую кавалерию в стальные тиски, и здесь уже рыцари в багряных плащах тали падать на окровавленный мох.
Сеча перешла в стадию тотальной резни. По флангам Униатского "вепря", вспенивая копытами жеребцов грязь, сокрушительным ударом ударили кованые ладожские витязи Старшей дружины Рорика и уцелевшие следопыты Передового полка Микулы Меньшого, а в самом центре рубились Василий Буслаев и могучий тысяцкий Полкан.
- Вот же фанатики смрадные! - утробно, раскатисто рычал Полкан, с чудовищной силой круша бердышом орденские шлемы-армэ.
В этой тесной толчее орденский сержант накоротке нанёс хлёсткий скользящий выпад, и Полкан получил глубокий удар мечом по щеке. Кровь брызнула на доспех, но таёжный исполин лишь яростно оскалился, срывая изломанный шлем с головы, взмахнул топором и одним страшным ударом замертво убил наглого сквайра-оруженосца. Повсюду свистел калёный свинец: тяжёлые мушкеты свейборжского Скаткорпса залпами в упор пробивали воронёные латы крестоносцев, нанося им страшные потери.
Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, наблюдая за этим разгромом с вершины холма у Вагенбургов, багровел от удушливого гнева. Он яростно обернулся к Чуриле Плёнкову и леденящим, гортанным тоном крикнул узурпатору в лицо:
- Ты чего медлишь, Корчинский?! Контракт Сейма силу теряет, моих людей в овраге режут в капусту! Ну?! Вводи свои мазовецкие полки, покуда славяне нам фланги не изломали!
Чурила лишь хищно и сыто ухмыльнулся под леопардовой шкурой, спокойно поглаживая белую кожу рукояти меча "Лёд":
- Спокойно, Гранд-Маршал! - процедил сквозь зубы король Коронной Речи. - Пусть лесные недорубки выпотрошат свои последние стрелы.
Тем временем на передовой магистр Фредерик фон Белла бился на передовой, ведомый Униатским бешенством. Своим полуторным мечом он хладнокровно убил двоих вятичей в рукопашной, а вторым хлёстким выпадом намертво пронзил ладожского дружинника из полка Рорика.
- Ну что, лесные язычники?! Получили по зубам?! - дико, со страшным сарказмом зарычал Фредерик, упиваясь кровью славян. - Это вам за Ледяное побоище на лимане! За позор Ордена!
С этими словами комтур в ярости кованым латным сапогом хлёстко ударил по голове ещё одного раненого, лежащего на земле северянина.
Но Униатский триумф длился недолго. В этот самый драматический миг со своими мечами и топорами в тыл рыцарям атаковали суровые норманны с далёкого ледяного острова Айсланд. Их неожиданный стремительный налёт накоротке пробил арьергард крестоносцев, обращая в паническое бегство добрую часть орденских сержантов и погромщиков Никонея.
В итоге Униатское каре было полностью расколото надвое, и сам брат Фредерик фон Белла оказался в одиночестве, намертво окружённым плотным кольцом яростных вятичей, гёзов Эльриха и Старшей Дружины. Из порохового дыма размашистым шагом к нему вышел сам золотокудрый Васька Буслаев, чьи опаленные алхимическим огнём кудри взметнулись от ветра. Вождь Хольмгарда лихо, зловеще прищурил свои золотые глаза, перехватил рукоять острой сабли и со стальной усмешкой крикнул прямо в лицо комтуру:
- Ну привет, рыцарь заморский! Рад встрече! Помнишь меня, павлин из Цезариона?! Помнишь, как мы тебя тогда на озере Ледяном топили, а?! Отыгралась твоя карта!
Началась ещё одна яростная и беспощадная дуэль накоротке. Фредерик фон Белла с криком бросился на вожака, но Василий Буслаев, ведомый дикой первородной яростью, слаженно уклонился от выпада. Васька сокрушительным ударом пудового кулака выбил тяжёлый меч из рук Фредерика, а вторым молниеносным взмахом сабли наотмашь отрубил узурпатору часть кисти правой руки. Комтур взвыл от невыносимой боли, валясь в грязь, но Буслаев властно вскинул десницу, останавливая топоры вятичей:
- Живьём взять пса! В кандалы его! Связать обозными цепями и взять в плен, Вече за этого магистра с Курии Цезариона дорогой тактический выкуп спросит!
Бой был окончен. Поредевшие орденские рыцари и Старшие офицеры в панике поспешно отступили назад к холмам под прикрытие кулеврин, а фанатичные погромщики епископа Никонея в багряных жилетах все до единого полегли костью в проломе редута, полностью уничтоженные славянской сталью. Пограничный заслон Севера выстоял.
Изнурённые, залитые кровью, но непреклонные полки славян и каперов плотнее сомкнули ряды щитов на Гринвальдских холмах, спешно готовясь встретить новый накат врага.
Чурила Плёнков Корчинский, несмотря на яростные протесты и гневные крики Гранд-Маршала Генриха Алеманнского, чей латный таран только что понёс урон в окопах, высокомерно взмахнул рукой. Лучезарно и хищно улыбаясь, узурпатор снова приказал оставшимся в строю рыцарям, уцелевшим кнехтам и беглым фанатикам Никонея идти на штурм славянского "чела". И снова началась бешеная Униатская атака. На этот раз, дабы пробить Гуляй-городище накоротке, артиллерия Чурилы и медные кулеврины Вагенбургов ввели непрерывный, шквальный обстрел полыхающего редута.
Когда на валах редутов снова завязалась хаотичная, исходящая кровью рукопашная сеча, спесь ослепила мазовецких пушкарей. Тяжёлая артиллерия Чурилы вела огонь так неистово, что ядра начали падать прямо по своим же шеренгам! Вот сокрушительный Униатский снаряд с гулом ударил в гущу наступающих, намертво убив орденского сквайра-оруженосца в кожаном колете. В ту же секунду второе ядро разорвало кнехта Ордена без доспехов, а следом картечью скосило целый взвод фанатиков Слободы, коих раскидало по промёрзшим колымагам.
Северный Союз намертво оборонялся. Три полка регулярного Скаткорпса Свейборга и Кроно-Леца монолитным железным заслоном шли вперёд, выставив пятиметровые ясеневые пики и буквально нанизывая, насаживая наглых фанатиков Никонея на острия. Раненый капитан Кайрос ван Тель шёл в первых шеренгах вместе с бюргерами, непрерывно палил из тяжёлого мушкета и громогласно, на всю гавань, кричал:
- Ломайте Униатский накат, гёзы! Добить фанатиков в проломе! Живее!
Князь Радомир Бурелом и Ладожский князь Рорик Нордид, ведомые упрямым бешенством предков, яростно рубили мечами на передовой. Сплотив вокруг себя уцелевших кованых гридней Старшей дружины, Радомир и Рорик начали методично теснить, опрокидывать и гнать орденских рыцарей в багряных плащах назад к оврагам. Идти славянам было невероятно тяжело: вся земля Гринвальдских холмов превратилась в изрытое месиво, всюду чернели глубокие воронки от взрывов пороховых бочек, валялись изуродованные трупы, лилась кровь, стояла удушливая селитренная гарь и невыносимая вонь палёной мертвечины.
Старый мастер Олаф Цепной, утирая копоть с седого лица, продолжал непрерывно вести из окопов встречную пушкарскую стрелу, засыпая Вагенбурги ядрами. И тут - БА-АХ! Коварный, тактически точный выстрел осадной кулеврины Чурилы на полном лету попал прямо в последний тяжёлый осадный требушет Олафа. Сильнейший взрыв порохового припаса разнёс деревянные балки машины в щепки, а самого старого инженера воздушной волной отнесло на несколько шагов назад, бросив на растрескавшийся мох.
В этот же самое драматический миг сотник Передового полка Микула Меньшой и двадцать конных следопытов Залесья совершили безумный, дерзкий манёвр. Скрывшись в густом тумане Кветения, они попытались лесостепными оврагами обойти фланги и ударить в тыл по позициям артиллерии Чурилы. Но их скрытое движение вовремя зафиксировали дозоры: наперерез славянам из засады вылетели Крылатые Гусары в орлиных каркасах. В итоге, после жестокой, накоротке исходящей кровью сабельной стычки, Микула Меньшой потерял двоих витязей и был вынужден поспешно отступить обратно под защиту редутов.
И всё же, когда солнце Сокола окончательно скрылось за таёжными увалами и на Континент опустились глухие сумерки, бой завершился. Обе стороны, совершенно обессилев от удушливой четырёхчасовой резни, ушли на вынужденную передышку. Заговорщики Чурилы отошли за линии Вагенбургов, а потрёпанная рать Северного Союза заперлась за цепями Гуляй-городища.
Гринвальдский узел замер в зловещем безмолвии. В гетманском шатре Чурила Корчинский, вытирая меч "Лёд", приказал Смиглому спать вполглаза, готовясь на рассвете дотла сжечь славянские хоругви. А далеко на востоке, сквозь марево травеня, к холмам уже пробивалось двенадцатитысячное ополчение молодого Ратибора Бурелома с первыми таёжными бомбардами...
Глубокая, душная ночь после кровопролитного дневного боя опустилась на Гринвальдские холмы. В просторном походном шатре коалиции, занавешенном от сырого лесного тумана, царила леденящая, зловещая тишина. В бронзовых жаровнях тускло догорали угли, выхватывая из темноты хмурые, покрытые пороховой копотью лица заговорщиков.
Коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский вальяжно сидел во главе стола, но былая сытая ухмылка исчезла с его холёного лица. Напротив него, грозно звеня зеркальной воронёной сталью, взад и вперёд мерил шатёр Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский. Огненное Вселенское Око на его кирасе багрово мерцало в полумраке. Рыцарь в ярости со скрежетом сжал латную перчатку и, резко обернувшись к Чуриле, гортанным, леденящим тоном выкрикнул прямо в лицо королю:
- Ты слишком много думаешь, король! Слишком много лавируешь на пергаменте! А у меня под этими проклятыми холмами - колоссальные, немыслимые потери! Мой лучший магистр-комтур Фредерик фон Белла тяжело ранен, лишился кисти и позорно томится в плену у Буслаева! Половина моих кнехтов и сержантов разорвана картечью и насажена на гёзовские пики! Завтра, едва рассвет вскроет просеки, мы обязаны бросить в бой всё уцелевшее каре на генеральный, большой штурм, дабы выжечь эту лесную ересь до самого тлена! Медлить нельзя ни часа!
Реакция раненого воеводы Арво Окаянного была измученной и алчной. Сидевший на лавке остбалтский изменник, чьё пробитое Микулой Меньшим правое плечо было туго стянуто окровавленным холстом, хрипло и утробно процедил сквозь зубы:
- Гранд-Маршал дело речёт... - Арво Окаянный криво оскалился, превозмогая жгучую боль. - Их Сокол сейчас в небе, но если мы увязнем под Гринвальдскими редутами, Васька Буслаев и ладожане Рорика перережут нам караванные пути к морю. Бейте их завтра на рассвете!
Угрюмый князь Лев Рык Лембергский, тяжело опершись на эфес меча, согласно качнул закованной в готическую броню головой, подтверждая готовность своего бронекулака идти в авангарде строя. Новый будущий Великий канцлер, мазовецкий воевода Парамчук, хмуро разглядывал раскинутую карту уделов, оценивая тактическую выгоду лобового удара. Лишь одноглазый гетман Стефан Смиглы злобно, хлёстко сплюнул на земляной настил шатра, и его единственный уцелевший глаз безумно зажёгся первородной жаждой мести:
- Ха-ха-ха! Полно скулить по Фредерику, Генрих! - хрипло расхохотался мясник Междуморья. - Мои панцирные казаки завтра сами вклинятся в их Вагенбург и саблями дорубят остатки Старшей Дружины Рорика и самого Радомира!
Чурила Корчинский медленно поднялся, его тёмные глаза налились свинцовой стужей, а пальцы до хруста сжали фамильную гарду:
- Будь по-твоему, Гранд-Маршал. Завтрашний рассвет станет концом их Северного союза....
В просторном походном шатре Северного Союза, наспех разбитом среди разрушенных обозных телег Вагенбурга, висела тяжёлая, грозовая тишина. В бревенчатом очаге тускло догорали угли, выхватывая из темноты хмурые, покрытые пороховой копотью лица вожаков: Василия Буслаева, князя Радомира Бурелома, Ярополка Клыка, первого тысяцкого Полкана, великана Святогора, мастера Олафа Цепного, капитана Кайроса ван Теля, фенриха Юргена Штака, сотника Микулы Меньшого и капера Эльриха.
Василий Буслаев, чьи золотые кудри были густо покрыты селитренной копотью недавней дуэли, тяжело опустился на дубовый бочонок. Он сурово сузил свои лихие золотые глаза и глухо прогудел собравшимся:
- Ну так дело не пойдёт, господа! Потери у нас от этой Униатской бомбёжки и рукопашного боя горькие, страшные! Но дух крепок, Буреломову кость ландскнехтам не сломать! Завтра на рассвете Чурила двинет все свои клинки на штурм, и мы обязаны стоять на этих холмах насмерть, ладони со стали не снимая!
Князь Радомир Бурелом медленно опустил голову:
- Таёжные волки межу не бросают, Васька. У нас нет пути назад. Чурила Плёнков упивается своей Униатской изменой, но Гринвальдские холмы - наш законный заслон. Мы запечатаем этот уговор на крови предков, и славянские корни выдержат натиск!
- Поддерживаю. Кенугардский капкан нас научил выжидать, и Полесье свою сталь не спрячет. Прорвали мы их "вепря", удержим и холмы!
Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль под окровавленными бинтами, сурово добавил:
- Скаткорпс Свейборга выстоял, и прибрежное братство патенты Корчинского кровью умоет. Ложное Вече шпиона выжгло, а теперь Олаф новые укрепления цепями латает!
Мастер Олаф Цепной, хмуро огладив седую бороду, зло сплюнул в прогоревшую траву:
- Из обломков ладей новые машины сотворю, Васька, а медные кулеврины к рассвету сухим порохом засыплем!
Микула Меньшой, Юрген Штак, Полкан и великан Святогор согласно кивнули, скрепляя этот суровый ночной заговор Гринвальдских высот.....
Едва первые лучи утреннего солнца прорезали душное марево над Гринвальдскими холмами, раздался оглушительный рёв походных рогов - Униатская армия пошла в решительное наступление. Это был массированный, беспощадный штурм. Сверкающей грозной лавиной на славянские укрепления рванулись Крылатые Гусары, конные казаки Смиглого, закованные в воронёную сталь орденские рыцари, пешие полки Парамчука, мазовецкие пикинёры, уцелевшие ратники Лемберга, мушкетёры и заморские наёмники-ландскнехты.
Вся эта огромная Униатская сила с ходу обрушилась на редуты, сминая и опрокидывая передовые линии изнурённых норманнских наёмников, саамов-следопытов и полярных богатырей Гипербореи. Защитников вдавливали в землю, но полки регулярного Скаткорпса стояли намертво! Выставив стену длинных ясеневых пик, вольные гёзы приняли сокрушительный удар вражеской кавалерии в лоб, умывая каменистые склоны кровью и кишками.
Разразилась настоящая, страшная кровавая баня и кромешная куча-мала. Всё смешалось в безумной человеческой сече. Забыв об усталости, в самой гуще врагов отчаянно рубились раненый капитан Кайрос ван Тель, князь Радомир Бурелом, Ярополк Клык, тысяцкий Полкан и великан Святогор. Кровь летела брызгами на доски телег, пот заливал глаза, а над полем боя стоял непрерывный, леденящий душу звон ломающихся клинков, хруст костей и сминаемых доспехов.
Прямо в этот критический миг, когда славянское "чело" уже начало гнуться под натиском тяжелой заморской конницы, сзади, из-за лесных просек, отсекая Чурилу от путей отступления, показалась другая, огромная армия! Это пришла на штурм долгожданная двенадцатитысячная рать Залесья! Восемнадцатилетний Ратибор, ладно выпрямившись в седле рослого жеребца, яростно вскинул над головой меч деда Духобора Второго и громогласно закричал:
- В бой, мужи Залесья! Ломайте заморскую погань грудь в грудь!
В ту же секунду воздух разорвал оглушительный, сокрушительный грохот - грянули одновременные, шквальные залпы двух первых калёных таёжных бомбард Пушкарского приказа! Ба-бах! Ба-бах! Тяжёлые чугунные ядра в упор ударили по беззащитным Униатским обозам и Вагенбургам, превращая телеги заговорщиков в щепки! Свежие силы удела - пять тысяч ополчения, сто рынд Рындинского Круга, пять сотен дружинников и полк пищальников в касках - стремительным накатом атаковали тылы и обозы армии Чурилы.
Войско заговорщиков Междуморья оказалось намертво зажато в стальные тиски! Потеряв всякую возможность маневрировать в узких оврагах, орденские кнехты и шляхтичи смешались в кровавое месиво под встречным славянским натиском. Поняв, что тактический подкорм полностью уничтожен, коронный хорунжий Чурила Корчинский в панике круто развернул коня и вместе с верными Крылатыми Гусарами бросился спасаться поспешным бегством на Запад. Видя крах лавины, Гранд-Маршал Генрих Алеманнский тоже рванул поводья коня, уносясь прочь с редутов.
Но на передовой кипели жестокие дуэли вожаков. В самом центре рукопашной бани одноглазый гетман Стефан Смиглы со свистом скрестил мечи с князем Радомиром Буреломом.
- За Огнеслава!!! - в первородном бешенстве истошно взревел Радомир, и его воронёный клинок молниеносным тактическим выпадом насквозь пронзил грудь Стефана Смиглы. Мясник Междуморья захлебнулся кровью и замертво рухнул на мох.
Подле обозов воевода Парамчук пытался развернуть мушкетную хоругвь, но меткий, хлёсткий выстрел из пищали раненого Кайроса ван Теля настиг заговорщика. Калёная пуля пробила шлем, и Парамчук тоже погиб на месте, уткнувшись лицом в грязь. Израненный, истекающий кровью предатель Арво Окаянный, потеряв оружие в суматохе, с позором попал в плотный славянский плен.
В то же время на левом фланге лембергский князь Лев Рык сошёлся в рукопашной схватке с полесским вожаком Ярополком Клыком.
- Предатель рода славянского! - неистово закричал Ярополк, наотмашь закалывая Льва своим длинным мечом. Пробитый сталью Униат, слабея, прошептал свои последние, полные скорби слова: - Излом... ковался прочно... Архитектор... жди... - и испустил дух.
Кольцо объединённых сил северян Рорика, Скаткорпса гёзов и двенадцатитысячной рати Залесья безжалостно сжималось вокруг попавших в полное окружение остатков армии Чурилы, коих насчитывалось до шести тысяч упрямых клинков. Славяне яростно кромсали вражеские каре пиками и боевыми топорами, не ведая пощады. В это время храброе ополчение Залесья с ходу захватило все уцелевшие артиллерийские орудия и кулеврины врага и развернуло их назад, открыв шквальный, упреждающий огонь по отступающим силам униатов, буквально выкашивая и стирая в пепел бегущих рыцарей и шляхту.
Золотокудрый Василий Буслаев пленных в этой финальной бане принципиально не брал. Его ватага безжалостно резала всех заговорщиков, прорывавшихся к лабазам. Весь залитый чужой и своей багровой кровью, с изломанной саблей в деснице, Васька монолитно стоял посреди этого дымящегося погрома и лихо, безумно улыбался, празднуя триумф Севера. Вскоре Великая битва на Гринвальдских холмах окончательно затихла, оставив после себя лишь горы мёртвого заморского железа и гари.
Потери всех сторон в этом решающем Изломе Континента были колоссальными и горькими:
Армия Чурилы понесла большие потери - погибли на поле боя, разорваны бомбардами и дорублены свыше пяти тысяч воинов (включая вожаков Стефана Смиглы, Парамчука и Льва Рыка). Около четырёх тысяч человек из окружённого шеститысячного кольца сдались в плен ополчению Залесья. Воевода Арво Окаянный захвачен раненым. С Чурилой на Запад вырвались лишь жалкие сотни конных беглецов, также Генрих с уцелевшими рыцарями и кнехтами.
Потери Северного Союза были почти до тысячи убитых (в основном ватажники, вятичи, гридни Рорика и гёзы Кайроса). Также почти полтысячи раненых. Потери же армии Залесья до сотни убитых и раненых.
Дым над Гринвальдскими холмами медленно рассеивался, обнажая жуткие шрамы растерзанной земли. Тяжёлый, удушливый зной травеня смешивался с запахом пороховой гари, железа и остывающей крови, которая густой багровой жижей затапливала изрытые колеи.
Князь Радомир Бурелом, тяжело шатаясь от предельной усталости, шёл по колено в крови среди гор убитых за заморское золото воинов. Его воронёный доспех был иссечён шляхетскими саблями, плащ превратился в обгорелые лохмотья, а с рассечённого лба на суровое лицо стекали тёмные струйки. Он опирался на зазубренный, потемневший от сечи клинок, едва заставляя себя передвигать ноги в этом страшном месиве тел.
И тут, посреди разгромленного Униатского обоза, у застывших жерл захваченных кулеврин, Радомир внезапно увидел своего сына.
Восемнадцатилетний княжич Ратибор Бурелом, расправив широкие плечи, сидел на взмыленном, покрытом грязью и гарью вороном жеребце. Облик юноши изменился: в его ясных серых глазах больше не было прежней мальчишеской нерешительности - в них горело то самое упрямое, леденящее Буреломово бешенство, а в пальцах он крепко держал наследный меч деда Духобора Второго.
Их взгляды встретились. Радомир на миг замер, его гранитное лицо дрогнуло, а в груди вспыхнула дикая, первородная гордость за свой род. Мальчик, которого он оставил беречь Китеж-Град, привёл за собой карательную лавину и спас Северный Союз от верной гибели. Ратибор же, завидев израненного, но живого отца, мгновенно соскочил с седла прямо в багряную жижу тракта и сделал широкий шаг навстречу. Они молча, до хруста костей в латах, обнялись, скрепляя победу славянских корней скупыми мужскими слезами.
Вслед за Радомиром сквозь гарь к Ратибору подошли полесский князь Ярополк Клык и седобородый великан Святогор. Положив тяжёлую руку на плечо племянника, Ярополк хмуро посмотрел на юношу, а Святогор веско стукнул топорищем, приветствуя нового будущего Великого князя Залесья.
Когда объятия разомкнулись, Радомир Бурелом тяжело посмотрел в глаза сыну. Радость встречи мгновенно сменилась леденящей, вековой тоской, и его голос прозвучал глухо, со стальной скорбью:
- Наша победа омылась горьким пеплом, Ратибор... Шляхта Междуморья сломала все каноны. Твоего дядю, верного воеводу Огнеслава, зажали у Мариенбургских ворот, заковали в цепи Сейма и... зажарили накоротке на Медном Быке прямо в Вавельском замке! Чурила Плёнков выжег его до самого тлена, а светлая Олечка стояла подле в кандалах и навзрыд плакала.
Услышав это, Ратибор Бурелом побледнел как саван. Фамильный меч Духобора едва не выскочил из его онемевших пальцев. Княжич застыл, тяжело и часто задышав через ноздри, а его лицо исказилось от чудовищного удушливого гнева. Ведь он - как и все ополченцы, пришедшие из Залесья - до этого самого мига вообще ничего не знал о страшной участи Огнеслава! Вся столица верила, что засечный воевода держит рубежи, а его вероломно сожгли в тылу. Дьяк Федька и подошедшие сотники Пушкарского приказа испуганно зашумели, а в глазах молодого Ратибора заиграли багровые угли такой неистовой мести, что бояре инстинктивно попятились назад.
В этот самый драматический момент тишину разорвал металлический лязг обозных цепей. Сквозь дымящиеся обломки Вагенбургов, грубо толкая в спину пленного, размашистым шагом шли раненый капитан Кайрос ван Тель и Василий Буслаев. Они волокли за собой израненного, иссечённого саблями воеводу Арво Окаянного. Изменник хрипел, волоча пробитую Микулой ногу, а его потрёпанный жупан был липким от пота и крови.
- Попался, предатель лесной! - со страшным презрением выкрикнул Васька Буслаев, швыряя перебежчика на колени прямо к сапогам Радомира. - Зрите, князья, Униатский подкорм! Вот она, гниль шляхетская, из-за которой пралес полыхнул Огненным Подлогом!
Вокруг пленного мгновенно сомкнулось грозное, ощетинившееся топорами кольцо вожаков союза. Ратники Залесья и каперы Скаткорпса яростно зашумели, и среди командиров вспыхнул тактический спор, что делать с изменником.
- На дыбу пса! - утробно зарычал тысяцкий Полкан, утирая кровь со щеки. - Пущай хрипит в кандалах, покуда всю ведомость Чурилы в Вавеле не выдаст!
- Нет, Василий, в Кроно-Лец его вести надо, под суд каперского Тинга! - хмуро предложил Эльрих, перехватывая тесак. - За казнь гёзов Сейм дорогой выкуп золотом Кафии заплатит!
Но Радомир Бурелом не стал лавировать и слушать боярские речи. В его разуме, запечатанном Кенугардом, больше не осталось места для милосердия Курии. Князь молча, с леденящим хрипом шагнул вперёд, гася любые споры. Его серые глаза превратились в гранитные щели. Он занёс свой тяжёлый воронёный меч над склонённой головой изменника.
- Спесь ослепила тебя, Арво, - леденящим шёпотом произнёс Радомир в лицо замершему от ужаса воеводе. - За кровь Огнеслава и пралеса - нет тебе прощения от пращуров.
Клинок со свистом рассёк душный воздух травеня. Один хлёсткий, сокрушительный удар - и Радомир начисто отсёк голову Арво Окаянного! Багряная сукровица фонтаном брызнула на каменистый бруствер, и покатилась по грязи голова изменника. Ополченцы Залесья споро подхватили окровавленные остатки предателя, затолкали их прямо в медное жерло кулеврины Олафа Цепного, засыпали селитренным припасом и - ба-бах! - с грохотом запустили Униатский тлен по ветру, навсегда выжигая память об изменнике на Гринвальдских холмах.
Кайрос ван Тель тяжело опёрся на мушкет и устало улыбнулся сквозь копоть, фиксируя глазами масштабы разгрома. Он обвёл взглядом равнину, заваленную Униатским железом, и со стальной прямотой подвёл итог этой великой баталии:
- Ну что, господа... Это полный, тотальный разгром всех регулярных сил Чурилы! От их огромной лавины на холмах остался лишь пепел. Пробилось и уцелело лишь чуть больше пары сотен мазовецких шляхтичей и около четырёх сотен орденских рыцарей Генриха Алеманнского! Это окончательный крах их карательного похода на наши земли! Уния Междуморья мертва!
Радомир Бурелом медленно вложил меч в ножны и посмотрел на запад, туда, где за таёжными лесами лежал Кенугард и далёкий Вавель. Пазл мировой усобицы был разрублен на Гринвальдских холмах, и впереди славянское "чело" ждал финальный, исходящий пороховым штормом поход ради спасения светлой Ольги.
7. Глава. Червонный гамбит.
Пока на Северо-Западе гремело Гринвальдское побоище, над южными рубежами Залесья нависла кромешная, кровавая тьма. В то самое время, когда карательные полки Ратибора увязли в Остбалтийских болотах, распахнулись предвечные ворота Дикого Поля. На беззащитные, оголённые южные волости славянских земель чёрной саранчой хлынули дикие кочевые скифы и свирепые, дышащие первородным безумием андрофаги-людоеды.
Набег степной орды был яростным, внезапным и чудовищно жестоким. Полуночное солнце травеня багровело от дыма пожарищ: дикари на всём скаку безжалостно палили колосящиеся хлебные посевы, поджигали бревенчатые славянские дома, угоняли и резали прямо в загонах скотину и домашнюю живность. Окраины южных волостей омылись кровью до самого тлена. Кочевники не ведали милосердия: они намертво и изощрённо казнили передовых пограничных гридней, распиная их на дорожных вехах, безжалостно вырезали беззащитных стариков и малых детей, а молодых девушек сотнями заковывали в сыромятные ремни и уводили в глухой степной плен для продажи на невольничьих рынках Кафии.
Реакция залесских гридней из местных пограничных застав была отчаянной, но обречённой. Небольшие, поредевшие после мобилизации сотни местных ратников, завидев степной заслон врага, споро хватали бердыши и взводили затворы старых самопалов. Израненный пограничный сотник, чей полулаты заплыли багровой сукровицей, истошно, сорванным на хрип голосом кричал своим мужам из горящего частокола:
- Смыкайте чело, братцы! Корнями держим межу, за Китеж-Град и за матушку Ярославну стоим насмерть! Не давать людоедам просеки! Пли!
Завязался жестокий, исходящий глухим стоном бой в дыму горящих изб. Славянская сталь с оглушительным скрежетом и звоном столкнулась с костяными луками скифов и кривыми саблями погромщиков. Залесские гридни в тесноте рукопашной бани бердышами рубили коней, выбивали кочевников из сёдел и в упор палили картечью, но численная лавина кочевой орды намертво давила оборонные редуты, пробивая просеки к беззащитным Суходольским житницам.
А далеко на вершине выжженного кургана, возвышающегося над пылающей славянской низиной, за этим тотальным разорением хладнокровно и безучастно наблюдала группа всадников.
Там, ладно выпрямившись в седле орлиного жеребца, холёную ладонь на эфесе меча держал беглый Кенугардский князь Данило Дир, подле коего бдел его верный богатырь Добрыня Любечанин. Рядом с ними, лениво поглаживая рукоять шелковой плети, гарцевал хитрый червонный вожак Мстислав Соловей, коий полностью предал славянские корни ради Червонного гамбита. В центре этой кавалькады, укутанный в парчовый халат поверх золочёного чешуйчатого доспеха, на могучем коне восседал сам повелитель Дикого Поля - Калин-Царь, верховный глава кочевой орды.
Калин-Царь хищно, сыто ухмыльнулся под своими длинными смоляными усами, огладил холёную бороду и с диким степным восторгом, указывая плетью на полыхающие славянские посады, громогласно возгласил:
- Отлично! Отлично, князья Кенугардские! - хрипло, утробно расхохотался степной узурпатор, и в его узких раскосых глазах заиграл яростный огонь пожарищ. - Спесь залесских Буреломов сгорит в этом пламени до самого тлена! Пока их карательный двенадцатитысячный полк Ратибора воюет на Гринвальдских холмах за каменистые шхеры Севера, их южные амбары и житницы завязались в кровавый узел! Мои андрофаги выжрут это Залесье до корней!
Данило Дир лишь леденяще, с суровым расчётом прищурился, побарабанив тонкими пальцами по эфесу:
- План завязался кровавый, Калин... - тихо, со стальной издёвкой процедил беглый князь, фиксируя глазами тактическую гибель пограничных сотен. - Радомир думал, что перехитрил Сейм своим Вагенбургом в Остбалтии. Но Уния Междуморья велика, и за нашими кафийскими солидами стоит чертёж всей Курии. Теперь, когда юг полыхнул, Китеж-Град оголён полностью, и Изиславу с Ярославной не спасти свои палаты!
Мстислав Соловей лихо, зловеще усмехнулся под нос, убирая дорожную трубу:
- Истинно речёшь, Данило. Пусть славянские волки и шляхетские псы режут друг друга на Западе, а наш Червонный гамбит заберёт эти Суходольские земли без единой осечки!
Степная карательная лавина, круша колею тракта, с улюлюканьем катилась дальше вглубь беззащитных волостей, утягивая империю антов в самую жуткую предательскую резню....
В это же самое время, когда дым над Гринвальдскими холмами только начинал оседать, в разгромленном Униатском лагере вспыхнул новый, яростный тактический излом. Повсюду среди разбитых телег Вагенбурга лежали груды покорёженной заморской брони, и суровые норманнские наёмники с далёкого ледяного острова Айсланд, не теряя времени, принялись споро и жестоко казнить пленных орденских кнехтов и сквайров. Они вытаскивали закованных в железо крестоносцев из траншей и безжалостно пускали их под топор, умывая каменистую почву свежей кровавой меткой.
Это кровавое самоуправство началось вопреки яростному протесту свободных гёзов Скаткорпса и славянских князей. Князь Радомир Бурелом и капитан Кайрос ван Тель, опираясь на мушкеты, гневно закричали на наёмников, требуя прекратить резню и соблюдать каноны выкупа. Но Василий Буслаев, вытирая окровавленную саблю холстиной, лишь лихо и зловеще усмехнулся под нос. Он лениво махнул рукой, прерывая споры вожаков, и веско отчеканил:
- Пущай... Нечего лавировать, мужи и гёзы! Пущай норманны режут эту коронную гниль! Особенно пускайте в расход раненых и наиболее фанатичных, от коих на межах один пороховой тлен да Униатский подкорм! Нам в Вавельском походе лишние рты на цепях не нужны, заговор нужно выжигать до самого корня!
Вятичи Полкана довольно зашумели, крепче перехватывая топорища, и норманнские секиры с удвоенной силой зазвенели по шлемам обречённых орденских братьев.
А в это время далеко на Западе, задыхаясь в густом дорожном тумане, во весь опор неслась горстка уцелевших беглецов. Коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский уходил от погони, безумно вбивая шпоры в бока своего изнурённого, взмыленного вороного жеребца. Вокруг него, тяжело стуча копытами по каменистому тракту, скакали уставшие, иссечённые славянскими саблями и сплошь покрытые липкой багровой кровью Крылатые Гусары. От их былой шляхетской спеси не осталось и следа: орлиные перья на каркасах были обломаны и опалены алхимическим огнём бомбард, латы помяты, а многие раненые всадники на полном скаку без чувств падали с коней прямо в придорожную грязь, оставаясь умирать на меже Континента.
Рядом с узурпатором, едва удерживая поводья коня, мчался Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский. Его воронёная кираса была покрыта копотью и грязью, а Чина первого орденского консула больше не внушала страха. Генрих, задыхаясь от ярости и удушливого ветра, круто повернул бледное лицо к Корчинскому и громогласно, перекрывая топот копыт, истошно закричал ему в упор:
- Чурила!.. Ты болван, Плёнков! Ты самонадеянный мазовецкий дурак! Из-за твоих чертежей и глупой спеси Сейма вся моя регулярная армия, весь Остбалтский экспедиционный кулак и лучшие братья-рыцари намертво легли в этих проклятых холмах! Фредерик в плену, Уния разбита в прах! Ты погубил Орден, болван!
Чурила Корчинский лишь яростно оскалил зубы, крепче сжимая меч "Лёд", и продолжал безумно гнать коня на Запад, унося в белокаменный Вавель весть о сокрушительном Гринвальдском погроме.
Вдруг коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский резко, со страшным металлическим скрежетом рванул кожаные поводья, заставляя своего взмыленного вороного жеребца осадить назад прямо посреди пыльного приморского тракта. Конь испуганно взвизгнул, вздымая копытами тучи серого дорожного дёрна, а за ним, едва не врезаясь друг в друга в густом облаке пыли, в панике остановилась горстка уцелевших, израненных Крылатых Гусар.
Чурила тяжело и прерывисто дышал сквозь стиснутые зубы. Его безусое холёное лицо было густо покрыто порохом Гринвальдского погрома, но в тёмных зрачках узурпатора Междуморья вместо отчаяния внезапно снова заиграл яростный, фанатичный огонь. Он круто развернул коня назад, вскинул обнажённый и покрытый запекшейся славянской кровью меч "Лёд", после чего громогласно скомандовал притихшему конвою:
- Стойте! Стойте, паны! Погодите гнать коней в голый Вавель! Рано славянские волки празднуют триумф на наших Вагенбургах, Предвечный контракт Сейма ещё не проигран полностью! У нас есть ещё один, самый последний и сокрушительный морской козырь, господа! Нам надо поворачивать и во весь опор ехать в Мариенбург!
С этими словами Чурила решительно развернул коня на перекрёстке, уводя остатки шляхты на приморский рейл.
Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский, чья воронёная кираса была избита славянскими пиками, тоже хмуро осадил своего скакуна подле Корчинского. Орденский консул Чина первого пронзительно уставился на хорунжего своими воспалёнными от копоти глазами и со скрытым удушливым недоверием истошно спросил:
- В Мариенбург?! Да ты в своём уме, Чурила?! Наша сухопутная девятитысячная регулярная лавина намертво выкошена таёжными бомбардами Ратибора, Фредерик фон Белла без кисти правой руки мается на славянской цепи, а ты предлагаешь скакать в оголённую крепость?! Зачем нам туда, Чурила?! Какой ещё козырь ты надеешься отыскать у причалов Остбалтии?!
Чурила Корчинский лишь лучезарно и хищно, с леденящим шляхетским превосходством улыбнулся сквозь въевшуюся в кожу грязь. Он картинно поправил леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике и веско, чеканя каждое уложение, ответил Гранд-Маршалу:
- Мы соединим наши последние резервы Междуморья в единый железный кулак, Генрих! В портах Мариенбурга сейчас качаются на волнах ваши пятнадцать орденских нефов, полностью оснащённых заморским свинцом и тяжёлыми пушками Курии! Туда же, по моему тайному приказу, пригнали наш десяток отремонтированных нефов из Коронной Армады, кои уцелели после Гданской резни! А главное, Генрих, ведай: в заливе нас уже выжидают наши истинные союзники - объединённая флотилия Стагхолма, Бевиля и Антвернберга! С этим Великим ладейным заслоном Междуморья мы намертво запрём Варяжский берег, отрежем Кроно-Лец от снабжения и пустим все ушкуи Васьки Буслаева на морское дно! По коням, паны! Мариенбург станет нашей новой морской твердыней!
Генрих Алеманнский понимающе, зловеще хмыкнул, одобряя этот морской гамбит на воде, и остатки коронной кавалерии во весь опор размашистым галопом устремились по приморскому тракту в сторону Мариенбурга.
Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский, крепче перехватив поводья своего взмыленного жеребца, веско кивнул. В его воспалённых от пороховой копоти глазах угасла недавняя ярость, уступив место холодному, расчетливому орденскому цинизму. Он обернулся, окинув взглядом потрёпанный, иссечённый славянскими саблями конвой, и зловеще процедил сквозь зубы:
- Хорошо, Чурила... Твой морской чертёж Междуморья звучит убедительно. С поля боя со мной уцелело и спаслось бегством около четырёх сотен верных орденских братьев и сержантов. Кроме того, в самой цитадели Мариенбурга у нас ещё осталось под ружьём до двух тысяч отборных воинов из Ордена, кои не выходили на Гринвальдские межи. Коли мы соединим этот заслон с пятнадцатью нефрами Курии, твоей Коронной Армадой и тяжёлыми кораблями Стагхолма, Бевиля и Антвернберга... Да с такой колоссальной армадой мы обрушимся на Кроно-Лец и весь Феноскандийский залив! Мы сожжём их каперские доки до самого основания!
Чурила Плёнков Корчинский лучезарно и хищно оскалился, его безусое лицо перекосило от безумного, фанатичного восторга. Он яростно взмахнул мечом "Лёд", указывая клинком на Остбалтийские рейды, и громогласно объявил:
- Да! Истинно речёшь, Генрих! Контракт Сейма шутить не любит! Мы не просто запрём Пакту Варяжский берег - мы этой карательной армадой дотла разбомбим мятежный Хольмгард и все непокорные полисы! Свинцовый шторм Курии выжжет их верфи до мёртвого тлена, и Радомиру с его щенком Ратибором будет некуда возвращаться с Гринвальдских высот! Вперёд, паны! Мариенбург ждёт!
И остатки Униатской кавалерии, звеня изломанной сталью, на полной скорости устремились дальше по приморскому тракту.
Двадцать третье число месяца травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Скорое летнее солнце Фазы Сияющего Сокола, раскалившее каменистые колеи Остбалтского рейла, лениво угасало, погружаясь в зловещее, подёрнутое кровью марево.
Изнурённая, покрытая засохшей славянской кровью и дорожной копотью кавалькада беглецов наконец миновала приграничные скалы и вкатилась под сень циклопических сланцевых стен Мариенбурга. То было скорбное и пугающее зрелище, обнажившее масштаб Гринвальдского краха: коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский, Верховный Гранд-Маршал Генрих Алеманнский и четыре сотни израненных орденских братьев-сержантов и уцелевших гусар едва держались в сёдлах взмыленных, хрипящих жеребцов. Все их главные вожаки - Стефан Смиглы, воевода Парамчук и Лев Рык - навеки остались лежать в окровавленной Гринвальдской грязи, а изменник Арво Окаянный был безжалостно казнён славянами. Ошмётки орлиных перьев уцелевшего конвоя уныло волочились по камням, а зеркальные нагрудники победителей Сейма, иссечённые ядрами таёжных бомбард, тускло мерцали в багровых лучах заката.
Прямо посреди цитадели, у медных стволов крепостных кулеврин, беглецов встретил высокопоставленный легат Ордена Великого Ока, прибывший неделю назад из далёкого Цезариона под нерушимым шёлковым вымпелом Священной Курии. То был кардинал-легат Франческо Лойола - сухой, аскетичный старец в багровой сутане и в казначейских цепях, чей леденящий, проницательный взор из-под глубокого капюшона мгновенно зафиксировал разорённый, избитый вид кавалерии. Он опирался на массивный посох с золочёным Крестоциркулем, а его бледное, иссечённое морщинами лицо превратилось в холодный гранитный монолит.
- Король Чурила! Магистр Генрих! - звонко, с суровой орденской прямотой провозгласил легат, делая театральную паузу и даже не склонив седой головы перед побитым шляхетским владыкой. - Священная Курия за куполом неба ждала от вас ведомости о реставрации Коронной Речи, а Мариенбургский шлях встречает меня кровью вестготских наёмников и потерей всего вашего генерального штаба!
Чурила Корчинский лишь хищно и злобно оскалился, спешно пряча в ножны трофейный меч Лёд, а Генрих Алеманнский, со скрежетом сбросив на руки слугам походный плащ, пахнущий пороховой гарью, глухо обронил:
- Всё исполнено по канонам войны, брат Франческо. Чернолесье сожжено. Но на Гринвальдских холмах славянское "чело" Ратибора зажало нас в мёртвые тиски.
Оставив Чурилу отдавать распоряжения уцелевшим гусарам, легат Франческо Лойола решительным движением ухватил Гранд-Маршала за латный наплечник воронёной кирасы и властно отвёл Генриха в глубокую тень крепостной бойницы, подальше от посторонних глаз.
- Ты что творишь, Генрих?! - стальным, пронизывающим до костей шёпотом процедил легат, и его глаза под капюшоном налились свинцовой стужей. - Ты потерял больше половины людей из остбалтского отряда Ордена! Шестьсот кнехтов ушли под лёд на лимане, а сегодня твои лучшие братья-рыцари в багряных плащах пачками легли под топорами вятичей! Зачем ты слушаешь этого дикого леха, Генрих? Зачем ты пускаешь сухой контракт Курии на ветер ради амбиций этого павлина в леопардовой шкуре?
Генрих Алеманнский сурово насупился, его ладонь до белизны суставов сжала серебряную гарду двуручного фламберга, а челюсти плотно сжались:
- Пока нужно, Франческо! Нам нужна регулярная армия Унии и мазовецкие пушки, чтобы удержать побережье. К тому же в плену у славян мается брат Фредерик фон Белла! Я не могу бросить магистра на растерзание анархистам Буслаева. Нам надобно запереть Варяжский берег нашей армадой и выжечь их Кроно-Лецкие верфи до самого тлена!
Кардинал-легат Франческо Лойола горько качнул седой главой, и его пальцы судорожно перебрали архивные свитки ведомства:
- Учти, Генрих: новых солдат Цезарион не даст! Резервы Курии исчерпаны, и геометрия наших контрактов на Континенте дала глубокую трещину.
Легат наклонился к самому уху Гранд-Маршала, и его голос опустился до леденящего заговорщического шёпота:
- Настоящая буря поднялась на далёком Юге Континента, на полуострове Иберия! В суверенные земли лузитан вероломно вторглись дикие, дышащие первородным безумием альмогавры с Варварского берега! Эти степные дикари смогли перейти перешеек аль-Джабар с хитрого и дикого континента Гондваны и лавиной вторглись на наш Континент, предавая всё Огненному очищению. Лузитанский король официально запросил помощь у Священной Курии, и параболаны Альпении уже подняли вымпелы! Поэтому все уцелевшие рыцари и регулярные хоругви Цезариона сейчас там, на Юге, сдерживают натиск людоедов! Остбалтия должна выживать сама.
Генрих Алеманнский мертвенно побледнел, его лицо превратилось в холодный гранитный монолит, отразив леденящее бессилие перед лицом мировой усобицы. Он веско приложил латную перчатку к Священной Длани на воронёной груди, скрепляя ведомость легата, и стальным голосом отрезал:
- Я всё понял, брат Франческо... Да прибудет с нами Архитектор!
Спустя час после тяжёлого, леденящего душу разговора с кардиналом-легатом Франческо Лойолой, Гранд-Маршал Генрих Алеманнский решительным, звенящим латами шагом направился к портовым причалам Мариенбургской крепости. Его кираса, иссечённая славянским свинцом на Гринвальдских холмах, зловеще блестела в багровых сполохах наступающего летнего вечера.
Узурпатор Чурила Плёнков Корчинский вальяжно стоял на гранитном пирсе, небрежно поправляя леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике. Он неотрывно всматривался в серую дымку Быстрицкого фарватера, ласково поглаживая белую кожу рукояти меча.
Генрих Алеманнский остановился в трёх шагах от короля Коронной Речи Междуморья, веско опёрся закованной в железо десницей на эфес двуручного фламберга и хмуро, со стальной орденской прямотой нарушил тишину:
- Итак, наши нефы готовы, король Чурила! - гортанно, чеканя слова, произнёс Гранд-Маршал, и Вселенское Око на его груди зловеще сверкнуло под блёклым солнцем. - Пятнадцать колоссальных орденских кораблей Курии полностью оснащены заморским свинцом и тяжёлыми медными кулевринами. Братья-рыцари и Старшие офицеры - ровно до пятисот отборных стволов и сабель - уже полностью погружены на палубы, не считая артиллерийскую обслугу бомбард и коронных моряков.
Чурила Корчинский лучезарно и хищно улыбнулся, и на его безусом, красивом лице проступила сытая, хищная шляхетская жестокость реставратора павшего Дома. Он победоносно вскинул холёный подбородок и весело выкрикнул, перекрывая гул приморского прибоя:
- Отлично, Генрих! Мои корабли тоже уже подходят! - Чурила вальяжно взмахнул латной перчаткой в сторону южного шляха бухты. - Вон зри на рейд, взрезая кильватерную кромку, идут десять отремонтированных галеасов из уцелевшего кулака нашей Коронной Армады! Они везут мазовецких мушкетёров и калёные припасы. А теперь... а ну-ка посмотри на самый горизонт залива, Гранд-Маршал!
Генрих Алеманнский и уцелевшие Крылатые Гусары синхронно округлили глаза, устремив проницательные взоры в плотную, парную пелену Феноскандийского залива.
Там, плавно раздвигая серый туман, монументальной лавиной всплывала колоссальная, сильная и могучая регулярная эскадра. Под оглушительный рокот боевых барабанов, гордо полоща на влажном ветру шёлковые сине-бело-жёлтые штандарты, на Мариенбургский рейд торжественно входил объединённый флот стольного Стагхолма и двух Западных Полисов - Бевиля и Антвернберга! Высокобортные заморские левиафаны патрициев шли плотным, нерушимым кильватерным строем плечом к плечу, ощетинившись сотнями медных орудий вдоль окованных бортов.
Бывалый коронный инженер Олаф Цепной, останься он в этой гавани, мертвенно побледнел бы от одного вида этой армады. Общее число кораблей объединённой карательной флотилии Унии, Ордена и купеческой Лиги теперь насчитывало ровно сорок вымпелов! К пятнадцати орденским нефам Генриха и десяти кораблям Коронной Армады Чурилы примкнули пятнадцать тяжелых трёхмачтовых судов Ютландии.
Король Чурила Корчинский издевательски, сыто рассмеялся под нос, крепче сжимая гарду меча:
- Ловушка Варяжского берега захлопнулась с чудовищным скрежетом! Патрициат Стагхолма окончательно продался за кафийские солиды, сдавая нам тылы мятежников! С этой сорокапушечной лавиной мы устроим ушкуйникам Буслаева и пиратам ван Теля такой Вольный потоп, от которого Континент содрогнётся, а их Кроно-Лецкие верфи превратятся в золу! Внезапность согнёт пиратво и бунтовщиков Севера в бараний рог! Нам осталось только дождаться рассвета, и наш свинцовый шторм Курии выжжет Остбалтию до самого тлена!
Великая карательная Армада Чурилы и Ордена из сорока нефов готова выйти из гавани Мариенбурга!
В это же самое время, когда над сланцевыми шпилями Мариенбурга стягивался сорокапушечный Униатский узел, на изрытом поле Гринвальдского побоища кипела тяжелая, скорбная работа. Сияющее Сокол-Лето дышало парной, смрадной прохладой травеня. Повсюду на каменистых холмах ратники Северного Союза и свежие полки Залесья разбирали завалы изломанных Вагенбургов, собирали трофейное шляхетское железо и стаскивали в кучи тела павших врагов, предавая их очищающему огню. Жирный, едкий дым костров мешался с дымом зловония, а ладони со стали воины принципиально не снимали.
У главного костровища, где уцелевшие вожаки сводили воедино горькие потери, внезапно послышался частый, надрывный стук копыт. В лагерь, взмылив коня до кровавой пены, влетел первый запыленный гонец прямиком из стольного Китеж-Града.
Вестник буквально рухнул с седла на окровавленный мох и, задыхаясь от предельной усталости, истошно закричал прямо в лицо застывшим князьям:
- Срочно! Великие князья! На южные волости Залесья напал тумен Калина-царя со всего Дикого Поля! Дикари и андрофаги-людоеды жгут хлеба, режут скот и сотнями уводят девиц в кабальный невольничий капкан! Княгиня Ярославна, не дожидаясь вестей, экстренно взяла с собой тысячу лесного ополчения, одну таёжную бомбарду и выдвинулась на юг, дабы намертво сдержать степную лавину!
Реакция вожаков Севера была леденящей. Князь Радомир Бурелом до хруста сжал воронёный эфес, а его мужественное лицо превратилось в суровый гранитный монолит. Полесский шурин Ярополк Клык яростно заскрежетал зубами, вспомнив про сестру Ярославну, а седобородый великан Святогор и тысяцкий Полкан утробно, по-волчьи зарычали, крепче перехватывая рукояти секир. Василий Буслаев и сотник Микула Меньшой хмуро переглянулись, ловя Буреломово бешенство в глазах восемнадцатилетнего Ратибора.
Молодой княжич Ратибор Бурелом-младший, чьё сердце разрывалось от первородного страха за мать и маленького Изяслава, стремительным прыжком подскочил к отцу, упрямо вскинув наследный меч Духобора Второго:
- Отец! Прошу! Нам нужно немедленно идти туда, спасать наши Суходольские житницы! - со стальной, отчаянной прямотой выдохнул юноша. - Залесье горит, матушка в калкане у людоедов!
Но прежде чем Радомир успел вымолвить хоть слово и утвердить марш, со стороны северо-западного тракта, ломая кусты терновника, прискакал второй ладейный гонец - из портового Кроно-Леца.
- Срочно! Срочно! Дошёл страшный слух! - перекрывая гул голосов, запричитал приморский посыльный, едва удерживая поводья. - Остатки орденских братьев и беглый Чурила Корчинский собрали колоссальную, могучую Армаду! Там и отремонтированные галеасы Коронной Армады из Гдани, которую мы жгли, и пятнадцать кораблей Курии Цезариона, а пуще прежнего - объединённый флот Стагхолма и двух Западных Полисов! Сорок вымпелов на всех парусах плывут крушить Кроно-Лец! Наш гарнизон Эльриха не справится один, пушки Лиги спалят верфи до мёртвого тлена!
В лагере Гринвальдского побоища воцарился сущий ад. Сводное войско оказалось зажато в двойной, смертоносный капкан.
Капитан Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую, острую боль в пробитой груди, судорожно вцепился в дубовый планширь разбитой телеги и со стальной обидой хрипло выкрикнул:
- Я не могу бросить своих гёзов и Скаткорпс, Архитектор мне свидетель! Если ютландские нефы сожгут Кроно-Лец - море навсегда закроется для Пакта, и нам некуда будет отступать!
- Но и нельзя кидать наших на растерзание кочевникам в оголённом тылу! - в ярости перебил его Ратибор, и его лицо налилось огнём мести.
Гонец Китеж-Града, воровато оглядевшись на притихших славян, с леденящей кровь прямотой глухо добавил:
- И да... Пуще прежнего ведайте, князья: по слухам от беженцев, среди дикарей и андрофагов Калина-царя замечены Великий князь Данило Дир и... Мстислав Соловей Червонный!
Вот тут истинный, кромешный ужас сковал славянских вождей. Реакция Радомира, Ратибора, Полкана, Ярополка и Святогора превратилась в леденящий гранитный монолит. Измена кенугардского ртутного пса была пугающе ясна, но весть о Мстиславе ударила в самое сердце славянского единства.
Ладожский князь Рорик Нордид, чьё мужественное лицо покрыла бледность, бессильно опустил окровавленный меч и потрясённо прошептал, качая седой головой:
- Да как же так... Мстислав, Соловушка... Вот тебе и брат с южных засеков... Мы же Предвечный договор Антея на крови предков крепили, соляные варницы Кенугарда от кабалы спасали, а он пустил людоедов на наши Суходольские межи...
Василий Буслаев яростно, безумно оскалил зубы, его бешенство Севера вскипело пуще прежнего, и он со свистом выхватил верную саблю, обрывая скорбные причитания:
- Братцы! Давайте так! Не время выть по сожжённым свитками, пока фитили Унии сухи! Сейчас завязывается кровавый тупик, но наш Северный узел крепче их золота! Я, моя пятисотенная ушкуйная ватага, норманны, Ладожский полк князя Рорика и Кайрос ван Тель немедленно идем в Кроно-Лец отражать сорокапушечную Армаду купцов и рыцарей! Олаф Цепной настроит требушетов, Скаткорпс Тинга запрёт фарватер - мы обломаем Чуриле его морские перья! А вы, князь Радомир, Ратибор и Ярополк Клык, со всеми своими двенадцатью тысячами залесских сил, кованой дружиной и таёжными бомбардами идите форсированным маршем на Юг и спасайте свой родной тыл!
Великий князь Радомир Бурелом медленно поднял свой мёртвый, выжженный взгляд на вожаков, и его голос, намертво пропитанный вековой таёжной хмурью, леденящим шёпотом разрезал тишину холмов:
- Будь добре, Васька... Твоё слово веско. - Радомир до хруста суставов перехватил воронёную сталь эфеса, и Буреломово бешенство огненными всполохами зажглось в его серых глазах. - Я с нетерпением лично прирежу Данилу Дира на меже за ртутный подлог и кровь Огнеслава! А Мстислав... Ну как так... Как же так, Соловушка... За кафийские солиды родную землю людоедам сдал... Сабли и мечи наголо, мужи Залесья! По коням! Наш марш ложится на Юг!
Сокрушительный кулак Северного союза окончательно разделился на два стремительных потока: силы Буслаева и Кайроса ван Теля устремились к Кроно-Лецким докам встречать Униатский флот, а двенадцатитысячная лавина Ратибора и Радомира Буреломов чёрной молнией понеслась выжигать степную скверну, уводя Свитки Тартарии к генеральному и беспощадному финалу великого излома на юг.
Спустя час после Военного Веча на Гринвальдских холмах колоссальное объединённое воинство Пакта Варяжского Берега и славянских уделов окончательно разделилось на два сокрушительных потока. Великий излом Тартарии расколол силы Севера надвое, стягивая Континент в удушливые тиски генеральной войны на два фронта.
На северо-запад, к неприступным гранитным кручам портового Кроно-Леца по весенней воде ходко уходила поредевшая, но непреклонная эскадра. На палубах ладей и шнеков, суша чёрный порох и точа боевую сталь, бдели Василий Буслаев, тысяцкий Полкан, Ладожский князь Рорик Нордид, израненный капитан Кайрос ван Тель, капер Эльрих, молодой фенрих Юрген Штак, мастер-инженер Олаф Цепной и старший мичман Брок. С ними шли дикие вятские ушкуйники, норманны, кованая ладожская рать, три полка регулярного Скаткорпса, саамы-следопыты и сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи с длинными чёрными ружьями.
На юго-восток, поднимая серые тучи пыли по разбитым трактам Дикого Поля, стремительным форсированным маршем неслась грозная двенадцатитысячная регулярная лавина Залесья. Эту карательную славянскую тучу вели на конях выжившие вожаки: великий князь Радомир Бурелом, его шурин правитель Полесья Ярополк Клык, седобородый великан Святогор, молодой совершеннолетний Ратибор и сотник Передового полка Микула Меньшой. Привратные цепи Китеж-Града остались позади, а кузнецы и ополченцы на ходу проверяли замки фитильных пищалей и тащили за упряжками быков две первые тяжёлые таёжные бомбарды Пушкарского приказа.
Дьяк Федька, поправляя съехавшие на нос костяные очки и суетливо укладывая в походный сундук летописные пергаменты, горько качнул седой главой, посмотрел на уходящие полки и глухо, со стальной таёжной скорбью пробормотал:
- Всё готово, государи... Эхо-ма, нелёгкая судьбина нам выпала на межах! Сама природа Перуном дышит, но Буреломову кость степным псам не сломать, заветы пращуров устоят!
В это же самое время на юге Залесья, в Суходольской пограничной волости, раскинувшейся на каменистом стыке Дикого Поля и славянских межей, творился кромешный, исходящий кровью ад.
Великая княгиня Ярославна, закованая в чешуйчатую полесскую полулату, с суровым и бледным как саван лицом ехала во главе авангарда на могучем суходольском жеребце. Под её нерушимым командованием на юг, сквозь плотный селитренный дым пожарищ, споро продвигался поредевший отряд: ровно одна тысяча пешего лесного ополчения с бердышами, одна тяжёлая таёжная бомбарда и двое уцелевших белоснежных рынд Рындинского Круга со стягами человека-медведя, оберегавших свою государыню.
Зрелище, открывшееся славянам на разорённой Суходольской земле, было чудовищным и полным глубокого, мучительного отчаяния. Кругом, сколько хватало взора, полыхали вековые дубравы и колосящиеся хлебные посевы, а над засечными столбами волости лениво клубился жирный, чёрный дым палёных человеческих изб. Земля была изрыта копытами скифских лошадей, обильно полита славянской кровью и завалена трупами растерзанных пограничных гридней. Кочевники и андрофаги-людоеды Калина-царя не щадили никого: на дорожных вехах и расщеплённых брёвнах частоколов висели распятые, изрубленные тела стариков, а из лесных оврагов доносился далёкий, леденящий душу плач уводимых в неволю славянских девиц.
Ярославна на ходу придержала поводья коня у края разорённого пожарища, где в дорожной пыли чернели обугленные останки славянского терема. Пальцы княгини до хруста сжали рукоять полесского ножа, а в её серых глазах зажглось бешенство, смешанное с великой материнской скорбью.
Один из рынд, молодой парень с опалёнными русыми кудрями, судорожно перехватил древко стяга и, с трудом сдерживая подступившие слёзы, тихо прошептал княгине:
- Государыня... Матушка Ярославна! Зри, какой разор учинили ироды степные! До самого детинца Китеж-Града докатился Униатский подлог Чурилы, умыли Юг нашей кровью... Как же мы выстоим против целого тумена людоедов с одной бомбардой?
Ярославна медленно повернула к нему свою статную голову. Лицо её превратилось в холодный гранитный монолит, а голос, пропитанный вековой таёжной хмурью, прозвучал со стальной, непреклонной прямотой:
- Уймись, отрок. Остуди нутро, не время выть по сожжённым амбарам, пока сабли в руках. Спесь Калина-царя и измена ртутного пса Данилы Дира завязали здесь мёртвый узел, но корни наши землю держат крепче их кафийских контрактов! Разворачивайте Гуляй-городище прямо на холме, канониры - сушить чёрный порох и готовить бомбарду к бою! Мы встретим эту степную бурю грудь в грудь и задержим орду на межах Суходолья, покуда князь Радомир и сын мой Ратибор не принесут ураганный огонь с Запада! Буреломы в огне не горят и перед людоедами не гнутся!
Лесное пешее ополчение, глухо и яростно зашумев бердышами о железные щиты, слаженно начало закрывать просеки внахлёст, выстраивая нерушимый оборонительный купол перед накатывающей лавиной Дикого Поля. Суходольский рубеж Залесья принимал свой самый страшный и жертвенный вызов, готовый стоять насмерть до последнего вздоха.
Глазам славянских воинов открывались жуткие, леденящие душу ужасы набега Калина-царя. Вся Суходольская волость, бывшая некогда богатой житницей удела, была превращена скифскими всадниками и андрофагами-людоедами в бескрайнее, дымящееся пепелище. Прямо у дороги, на обгоревших брёвнах славянских изб, чернели обугленные тела замученных пахарей; хлебные поля Клеверова луга и Суходолья были сожжены до самого торфа, а на пограничных засечных вехах, распятые и истыканные кочевыми саблями, мертвецами висели славянские караульные гридни. Тяжёлый, удушливый запах палёной человечины и горького селитренного нагара намертво въедался в сукно кафтанов. Кочевники не ведали жалости: они уводили в глухой степной плен молодых девиц, и их далекий плач доносился из оврагов Дикого Поля.
Ярославна резко придержала своего коня у разбитого, растоптанного копытами кочевников частокола. Её статный полесский рост дрогнул, а ясные серые глаза налились леденящей, Буреломовой яростью. Великая княгиня судорожно сжала рукоять засапожного полесского ножа и с затаённой родительской болью леденящим шёпотом произнесла, обращаясь к рындам:
- Зрите, отроки... Зрите, воители лесные, какую кривду сотворили степные псы на наших Суходольских межах! Никого не щадят, ни старцев седых, ни младенцев в колыбелях... Вековые дубы предков омылись кровью рода! Это не просто набег за зипунами, мужи. Это тотальный излом, коий Кенугард и Вавель натравили на наши Суходольские избы ради заморских векселей Кафии!
Пожилой ополченец-десятник, чьё лицо пересекал свежий шрам от скифской стрелы, угрюмо обрушил тяжёлый бердыш на обугленное бревно и глухо прогудел из-под усов:
- Истинно речёшь, государыня Ярославна... Буреломы в огне не горят! Мы пустим коней этих людоедов под топор, но просеки к Китеж-Граду не откроем! Пусть Калина-царь празднует измену со своими андрофагами - наши корни землю держат прочнее их сабель! Пушкари, фитили сухими беречь! Направляй бомбарду к Суходольскому броду, там встретим степную лавину лицом к лицу!.....
Полдень двадцать третьего травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Солнце Фазы Сияющего Сокола, раскалённое степным дыханием, безжалостно выжигало холмистые гряды Южной Суходольской волости.
Отряд Залесья - строго одна тысяча пешего лесного ополчения, два младших рынды со стягом человека-медведя и исполинская таёжная бомбарда на упряжке тяжелых быков - споро продвигался по разорённой, исходящей тленом славянской меже. Привратные дозоры Китеж-Града остались далеко позади. Ярославна ехала в авангарде, судорожно сжимая рукоять засапожного полесского ножа; её серые глаза, унаследовавшие суровый блеск рода Клыков, неотрывно всматривались в селитренное марево горизонта.
Бой вспыхнул мгновенно. Пешее лесное ополчение Залесья, слаженно выставив щиты внахлёст, приняло удар конной лавы грудь в грудь. Бердыши слаженно рубили конские поджилки, а калёная сталь топоров пробивала кожаные доспехи степняков. Скифы не устояли перед кованой яростью лесорубов и поспешно отступили, оставив в плотном славянском кольце одного раненого всадника, сбитого на землю.
Пленный скиф, извиваясь в сыромятных ремнях ополченцев, безумно скалил зубы, харкал кровью и исступленно ругался, выкрикивая дикие степные проклятия прямо в лицо государыне. Ярославна медленно сошла с коня. Её мужественное лицо, покрытое серой копотью пожарищ, превратилось в холодный гранитный монолит, в коем зажглось опасное, первородное полесское бешенство. Ни слова не говоря иноверцу, она решительным шагом подошла к хрипящему дикарю, властной десницей схватила его за сальные волосы и одним точным, хлёстким и безжалостным движением начисто перерезала скифу глотку своим полесским ножом. Тёмная, густая кровь брызнула на сухую траву, кочевник конвульсивно задёргался и в страшных муках испустил дух. Княгиня вытерла окровавленное лезвие о подол плаща, вскинула голову и звонко, на всю просеку, отчеканила:
- "Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! " По коням, мужи! Направляй бомбарду дальше на юг!
И отряд княгини двинулся дальше, сворачивая в глухую, зажатую каменистыми холмами низину. И именно здесь, в этом Богами забытом овраге, славянский заслон угодил в хитрый, мёртвый и заранее выверенный капкан.
С одной стороны, оглашая лесостепь диким утробным воем, на ополчение лавиной обрушился колоссальный тумен кочевых скифов и андрофагов-людоедов Калина-царя. С другой стороны, полностью перекрывая путь отступления к Китеж-Граду, выстроился ровный, безмолвный кованый полк кенугардинцев верховного воеводы Добрыни Любечанина. А с третьей стороны, замыкая мёртвые тиски с тыла, на холмах торжественно взвились багряные соколиные стяги - червонный князь Мстислав Соловей лично вёл пятьсот отборных кованых гридней и свои червонные полки.
Тысяча лесного ополчения оказалась зажата в глухом каменном мешке перед лицом трёхкратно превосходящего врага.
Начался великий, жертвенный и беспощадное побоище. Андрофаги Калина-царя и скифы живыми снарядами бросились на редуты славян, кованые гридни Добрыни Любечанина в упор расстреливали ополчение из луков и лёгких арбалетов, а конница Мстислава Соловья сминала левое крыло ополчения таранным сабельным ударом. Единственная таёжная бомбарда Пушкарского приказа Залесья успела дать лишь один громоподобный, сокрушительный залп, разорвав в кровавое месиво первую шеренгу скифов, прежде чем кочевые всадники пиками закололи пушкарей у лафета.
Это была кромешная, исходящая кровавым дымом бойня. Лесорубы и пахари Суходолья дрались с отчаянием обречённых: бердышами рубили коней, топорами крошили железные доспехи кенугардинцев, умывая Суходольскую землю кровью. Оба младших рынды пали у княжеского стяга, намертво истыканные кочевыми стрелами, но хвойное знамя человека-медведя не опустили, уйдя за грань глубокими мертвецами. За три часа непрерывной, лютой резни вся тысяча славянского ополчения была полностью, до последнего мужа, истреблена в этой Суходольской низине. Потери заговорщиков составили свыше четырёх сотен кочевников и гридней, но славянский заслон пал окончательно.
Полуживая, израненная осколками и оглушённая взрывом, великая княгиня Ярославна была грубо схвачена кочевыми скифами. Её чешуйчатая полулата была иссечена саблями, а расшитый плащ изодран в клочья. Жестокие скифы вытащили окровавленную государыню на вершину выжженного кургана.
Прямо перед ней, горделиво гарцуя на вороном жеребце, остановился червонный князь Мстислав Соловей. На его вытянутом, хищном лице сорокалетнего мужа застыла холодная, зловещая улыбка, а тёмная аккуратная бородка с проседью резко выделялась на фоне походного плаща, ниспадавшего на плечи кованого нагрудника. Поодаль на чалом коне хмуро бдел верховный воевода Добрыня Любечанин.
Ярославна превозмогла жгучую боль, упрямо выпрямилась во весь свой статный полесский рост и, тяжело дыша через ноздри, устремила на всадника взгляд, полный леденящего презрения.
- Ты... предатель... - хрипло, выплёвывая багряную сукровицу прямо под копыта его коня, процедила княгиня. - И Данило твой - тоже пёс смердящий... За гроши родную землю людоедам отдали, кровью братьев Суходольские межи умыли!
Мстислав Соловей лишь снисходительно, тихо рассмеялся, плавно опустив холёную ладонь на золочёную гарду сабли. В его глубоких, проницательных глазах не было ни капли раскаяния - лишь холодный, леденящий расчёт великого Черноморского гамбита. Он неторопливо наклонился с седла к самому лицу пленной княгини и вкрадчиво, со стальной прямотой глухо произнёс:
- Ничего личного, Бурелова жена... Ничего личного. Всеслав Храбрый когда-то погубил одиннадцать тысяч червонных витязей на Лознице ради лесной спеси, загнав мой удел в кабальные долги Кафии! Я умнее. Вы с Чурилой и вашими ушкуйниками Буслаева будете жечь друг друга в Остбалтской пороховой бане, а я за золото Готии верну славу и трон Антея себе!
В этот момент к кургану, гремя золотыми цепями и заморским шёлком кафтана, на взмыленном тяжелом жеребце подскакал сам великий князь Данило Дир, а следом за ним - свирепый и косматый Калин-Царь скифский в звериных шкурах.
Ярославна тяжело перевела дыхание, окинула дезертира мертвенным взглядом и со страшным презрением глухо обронила:
- Последний раз мы виделись, Данило, когда твой полк уезжал из Китеж-Града... Тогда ты пел про вековую дружбу, а сегодня притащил людоедов к моим воротам!
Мстислав Соловей хладнокровно прервал её речь, поправив дорожный плащ, и в его глазах заиграл алчный огонь скрытого заговора:
- Ничего личного! - жестко повторил Червонный князь. - Просто я хочу править всей Тартарией! Свитки Антея будут переписаны моей соловьиной волей!
Данило Дир, сглотнув слюну и воровато покосившись на сурового Калина-царя, поспешно, угоднически подхватил, оправляя измятый кафтан:
- А я хочу быть князем в Кенугарде! Вернуть священный Стол Аскольда Дира и править под южным протекторатом Кафии!
Червонный князь кукруто развернул коня, взмахнув шёлковым рукавом кафтана, и властно скомандовал Добрыне Любечанину:
- Заковать государыню в кандалы и везти на Юг, в глубокие подземелья наших Червонных лагерей под защиту червонного заслона! По коням, витязи! Марш ложится на Юг!
Коварная кавалькада заговорщиков стремительно скрылась в плотном мареве, увозя великую княгиню в глухой, смертельно опасный капкан на Юг Континента, покуда армия Радомира и Ратибора чёрной молнией пробивала шлях с Севера.
Спустя два дня Данило Дир, Мстислав Соловей, Добрыня Любечанин и Калин-Царь сделали остановку близ границы Суходольской волости, у Волока-на-Быстрице - узла, который ведёт в земли Мстислава.
В юрте сидел Калин-Царь, Данило Дир, Добрыня Любечанин и Мстислав. Рядом сидела Ярославна, её охраняло двое остготских наёмников.
Калин-Царь говорил, попивая из чаши с черепом:
- Эх, батыры Гардарики... Слабы вы поодиночке... Нету единства! Я должен править великой Тартарией!
Мстислав сказал:
- А не жирно ли, Калин-Царь? Или ты забыл наш уговор?
Калин-Царь ответил:
- Да шуткую я, славянин! Успокойся!! Мне даром не нужны ваши земли! Земли к югу от Червонного моря и дикой Орды лежат побогаче!
Данило спросил:
- А что за земли к югу?
Калин-Царь сказал:
- Ну купцы говорят: к югу от дикого поля лежат великий хребет - Колхидские горы, на них живут аланы и авары, также арамеи и масагеты. Вдоль берегов Колхидских гор живут остготы и фактории Готии, также колонии эллинов, которые приплыли с западных берегов Червонного моря! А далее на юге лежат равнины и пашни великого Двуречья - земли великой Вавилонии, на западе от неё лежит плодородный полумесяц земель сарацинов!
Вдруг в юрту вбегает скиф, тяжело дыша от бега и испуганно указывая рукой на дымящуюся просеку шляха:
- Там конники! - истошно закричал степняк. - Это Радомир и Ратибор! Рать славян летит на нас лавиной!
Реакция в юрте была молниеносной. Великая княгиня Ярославна, несмотря на сыромятные ремни, гордо вскинула голову, и в её серых глазах вспыхнул огонь Буреломова торжества. Калин-Царь яростно выругался, отшвырнув чашу-череп в ковыльный настил. Князь Данило Дир мгновенно затрясся от липкого, панического ужаса, лицо его посинело до неузнаваемости, а холёные пальцы судорожно вцепились в шёлковый кафтан:
- Ой, только не он!.. Только не Радомир! - испуганно запричитал дезертир, вспомнив воронёный меч Бурелома.
Мстислав Соловей и верховный воевода Кенугарда Добрыня Любечанин со скрежетом синхронно обнажили свои тяжёлые мечи, готовясь к оружию.
Спустя пару минут начался страшный, беспощадный и праведный бой. Копыта тысяч жеребцов взрывали раскисшую землю, когда Старшая Дружина Залесья, совершеннолетний Ратибор с мечом Духобора Второго, уцелевшие сто рынд Рындинского Круга, великий князь Радомир Бурелом, полесский шурин Ярополк Клык, седобородый великан Святогор и сотник Микула Меньшой сокрушительным латным тараном налетели на лагерь орды скифов и андрофагов-людоедов.
Радомир Бурелом, ведомый Буреломовым бешенством, яростно и люто рубил воинов-андрофагов, рассекая их косматый строй воронёным клинком и истошно хрипя сквозь зубы:
- Ищите... Ищите Ярославну! Выжрать эту степную гниль до корней!
Ярополк Клык, мстя за все, пронзал вражеские шеренги копьём, словно неостановимое и острое стальное остриё.
- Ну вот мы снова встретились, Святогор! - зычно, со шляхетской спесью выкрикнул Добрыня, перекрывая гул сечи. - Твой побратим Огнеслав мёртв, заживо сгорел в Медном Быке Вавеля! Теперь пришёл твой черёд, старый пень!
Седобородый великан Святогор, чьи глаза налились кровью славянского единства, утробно, по-волчьи зарычал и со всей сокрушительной силой обрушил свою секиру на его щит:
- Предатель!.. - громоподобным басом взревел полесский исполин. - Предатель земли славянской! За гроши веру предков и Кенугардский Стол продал!
Пока Святогор и Добрыня Любечанин яростно рубились в тесноте пролома, в проходе юрты вперёд вышел косматый Калин-Царь. Степной хан мёртвой хваткой держал израненную Ярославну в кандалах, используя её тело как живой заложнический щит перед славянами. Сзади него, не выпуская оружия из рук, испуганно застыли Мстислав Соловей и трясущийся Данило Дир. Поняв, что при одном неверном движении сабли кочевников перережут княгине горло, Радомир властно вскинул окровавленный клинок, принуждая полки остановиться. Бой стих, и над лагерем повисла звенящая, грозовая тишина.
- Матушка! - истошно, ломая молодой голос от отчаяния, закричал восемнадцатилетний Ратибор, замирая в седле с мечом Духобора Второго наперевес.
Великий князь Радомир Бурелом медленно, тяжело опустил свой воронёный меч и буквально замер, онемев, впервые увидев Ярославну вживую с момента их далёкой, скорбной разлуки седьмого червеня сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Лицо князя превратилось в каменную маску, скрывающую великую таёжную хмурь и боль.
Правитель Полесья Ярополк Клык, завидев родную сестру в сыромятных ремнях кочевников, яростно стиснул челюсти до хруста суставов, и в его проницательном взоре отразилась глубокая, горькая обида Клыковского рода.
Великая княгиня Ярославна, бледная как погребальный саван под изрубленной чешуйчатой полулатой, отрешённо перевела взгляд на своих спасителей. Она устремила ясные серые глаза сперва на Радомира, а затем на брата Ярополка, и в её взоре вековая Буреломова гордость и полесская стойкость смешались с великой материнской верой в то, что корни их рода землю удержат прочнее Униатской измены.
Великий князь Радомир Бурелом медленно, чеканя каждый шаг по окровавленной траве, подошёл к застывшему у юрты Калин-Царю. Он намертво зафиксировал взгляд на кочевнике, державшем Ярославну, и его стальной голос, пропитанный таёжной хмурью, леденящим шёпотом разрезал тишину:
- Отпусти мою жену... мою родную, воитель... если ты воин... - веско, со всей славянской прямотой отчеканил Радомир, не снимая десницы с эфеса воронёного меча.
Вместо ответа вокруг стоявшие дикие скифы и тяжёлые остготские наёмники оглушительно, хрипло загоготали, оскалив зубы под свист степного ветра. Калин-Царь лишь издевательски ухмыльнулся, крепче перехватив кандалы княгини.
В этот миг из полумрака юрты прямо к хану подошли Данило Дир и червонный князь Мстислав Соловей.
- Ну привет, Радомир! - спокойно, с тонкой соловьиной ухмылкой произнёс Мстислав Соловей, плавно поправляя червонный походный плащ на доспехах.
Радомир Бурелом побледнел, его лицо окаменело от пугающей, леденящей правды, а в серых глазах зажглось Буреломово бешенство:
- Ты... ты!.. Как ты мог, Соловей?! - с трудом сдерживая ярость в груди, выдохнул князь Залесья, буравя побратима взглядом. - Ты же братом мне был до этого съезда! Мы же Предвечный договор Антея на крови крепили!
Затем Радомир перевёл тяжёлый, уничтожающий взор на стоявшего рядом Данилу Дира, чей роскошный шёлковый кафтан был испачкан дорожной пылью:
- А ты, Данило! Я даже не знаю, что тебе сказать... Всё, что ты сделал... Всё это паскудство... Слов нет, чтобы такую подлость описать, как ты, Данило!
Данило Дир мгновенно испуганно вскрикнул, его пухлые щёки затряслись от стыда и злости, и он картинно замахал руками, прячась за широкую спину Добрыни Любечанина:
- Тебе не понять меня, Бурелом таёжный!! - сорвавшись на фальцет, истошно заорал Кенугардский дезертир. - Всем вам плевать на меня было в этой Раде! Вы сидели в своём глухом Залесье, а Кенугард гнил в Смуте!
Стоявший по левую руку Радомира правитель Полесья Ярополк Клык яростно обрушил копьё на землю и со страшным презрением выплюнул:
- И что теперь - из-за этого продавать родные земли разным дикарям и южным менялам Кафии?! Знай же, пёс ртутный, что мы в щепки разбили Чурилу и его Крылатых Гусар на Гринвальдских холмах! Сломлен их Огненный натиск! Но... в той карательной сече мы потеряли много наших регулярных людей, вятичей и гёзов. А пуще прежнего ведай, сестра... - Ярополк с глубокой скорбью повернулся к Ярославне. - Из-за этого Данилы нашего верховного воеводу Огнеслава зажарили заживо в Медном Быке Сейма!
Великая княгиня Ярославна, стоявшая в цепях, мертвенно побледнела, её статный рост дрогнул, а из глаз вырвался крик дикого, нечеловеческого горя:
- ЧТО?! НЕТ!!!! Огнеслав!.. - истошно закричала государыня, и её голос эхом покатился по каменистой низине.
Данило Дир, побледнев до синевы от этого известия, в панике заоружыл, судорожно зажимая уши платком:
- Я был против этого!.. - безумно закричал он, ища защиты у Мстислава. - Боги мне свидетели, я не желал Огнеславу мученичества, Чурила сам приказал!
Радомир Бурелом хищно огрызнулся, сделав шаг вперёд, и его воронёный меч зловеще звякнул об латный наплечник:
- Поэтому ты и сбежал на Юг, Данило! Почуял своим трусливым нутром, что тебя этот Чурила точно так же использует как пешку, а потом выкрошит и выбросит на помойку Сейма! И от страха перед Медным Быком ты обратился к дикарям Дикого Поля, сдавая им Суходолье!
Данило Дир лишь бессильно и слепо выдохнул, утирая липкий пот со лба:
- Тебе всё равно не понять меня, Радомир... Не понять...
- ХВАТИТ! - громоподобным, рокочущим степным рыком прервал их усобицу Калина-Царь, со всей силы ударив кованой дубиной о землю, отчего кони испуганно захрипели. - Что делать будем, батыры славянские? Радомир, ты Бурелом, ты говоришь - давай как воин? Хорошо! Закон Дикого Поля суров. Я предлагаю поединок богов! Наш лучший воин против вашего!! Чья сталь устоит - за тем и останется лесная жена!
Восемнадцатилетний княжич Ратибор стремительно наклонился к седлу отца и упрямо, горя бешенством мести, лихорадочно зашептал прямо ему в ухо:
- Папенька, соглашайся! Нам нужно вырвать матушку из когтей людоедов!
Из первых рядов Старшей Дружины, звеня циклопическими латами, монументальной гранитным глыбой выдвинулся седобородый великан Святогор. Он веско обрушил свою секиру на каменистую почву и глухо прогудел своим глубоким басом:
- Позвольте мне пойти, князь Радомир! Моё секирище истосковалось по кочевым мисюкам!
Исполин Святогор тяжело, чеканя каждый шаг, вышел на нейтральную полосу, грозно опёршись обеими закованными в железо десницами на рукоять секиры.
Калин-Царь удовлетворенно кивнул, обернувшись к своим рядам конников:
- Хорошо. От нас пойдёт...
Но не успел степной хан назвать имя своего андрофага, как из заслона кенугардинцев на жеребце стремительно выехал верховный воевода Добрыня Любечанин. Богатырь Кенугарда, на груди коего тускло поблёскивал серебряный Крестоциркуль, хмуро осадил коня прямо перед Святогором, со скрежетом обнажив свой тяжёлый меч:
- Позволь, царь скифский, мне пойти в это "чело"! - со стальной, высокомерной прямотой выкрикнул Добрыня, буравя полесского исполина взглядом. - У меня свои давние, кровные счёты с этим полесским пнём! Еще со времён Ладожских усобиц долги за нами бдят!
Калин-Царь хищно оскалился, усаживаясь поудобнее на косматой шкуре седла, и весело кивнул кенугардинцу:
- Хорошо! Договор принят, Добрыня! Разруби этого лесного великана на меже!
И два могучих славянских воителя - непобедимый богатырь Святогор и принявший заморскую веру воевода Добрыня Любечанин - застыли друг против друга на Суходольском броду в леденящем ожидании генерального, смертельного поединка, коий должен был решить судьбу великой княгини.
Добрыня Любечанин спешился, твёрдо встал на каменистую почву и расправил свои могучие, широкоплечие плечи. С сухим металлическим звоном он вскинул к небу свой тяжёлый кенугардский меч, и в ту же секунду за его спиной хором, в один голос, оглушительно заорали дружинники Кенугарда и дикие скифы Калина-царя, вздымая к небу кривые сабли и лёгкие луки. Серебряный Крестоциркуль на груди воеводы зловеще блеснул в лучах Сияющего Сокола.
Седобородый великан Святогор медленно повернулся к замершему славянскому "челу". Поправив походные латы, он поочерёдно выверил взглядом Радомира, Ярополка Клыка, Микулу Меньшого и молодого Ратибора. Лицо старого полесского воителя было спокойным, словно высеченным из столетнего дуба. Он глухо, со стальной лесной прямотой произнёс:
- Не поминайте лихом, братья!.. А если что-то было не так на засечных межах - то простите меня!
Шурин Ярополк Клык, чья ладонь до белизны суставов сжимала древко копья, шагнул вперёд и веско, с глубоким почтением рода Клыков ответил:
- Иди, брат! Наши боги смотрят на нас с небес! Руби кенугардскую измену!
Великий князь Радомир Бурелом, Ратибор и Микула Меньшой сурово и молча кивнули, благословляя исполина на жертвенный бой. И в ту же секунду залесское войско, рынды, гридни, Чермошные сотни и пищальники в касках дружно, громоподобно закричали, сотрясая Суходольскую низину:
- Вперёд, Святогор!! Не гнутся Буреломы! Смерть предателям земли!
Начался великий, Предвечный поединок богов.
Добрыня Любечанин ловким, привычным движением взлетел на своего могучего чалого жеребца. Святогор же спешно сел на своего собственного огромного богатырского коня, коий под весом исполина и кованых лат глухо захрипел, взрывая копытами обагрённый мох. Оба воителя взяли длинные, окованные болотным железом ясеневые копья и начали лихорадочно готовиться к смертельному съезду. В этот миг всё живое вокруг замерло: скифы, андрофаги, червонные гридни и залесские полки, затаив дыхание, во все глаза глядели на каменистый рубеж брода.
Кони рванули с места, высекая искры из красного кремня. На полном, безумном галопе, два славянских кулака с чудовищным треском сшиблись прямо посреди Суходолья.
Грянул страшный, костедробительный удар! Длинные ясеневые копья в одно мгновение с сухим оглушительным скрежетом разлетелись в щепки об зеркальные нагрудники. Могучие боевые кони, не выдержав чудовищного таранного столкновения, синхронно рухнули наземь со сломанными хребтами. Добрыня Любечанин кувырком вылетел из седла, тяжело грянувшись о камни, и огромный Святогор с грохотом рухнул в дорожную пыль, едва не погребённый под тушей своего богатырского скакуна.
Сводный лагерь взвыл от дикого, первородного азарта!
Превозмогая контузию, оба воителя со скрежетом лат поднялись на ноги. Добрыня Любечанин рывком выхватил тяжелый меч, а Святогор перехватил свою широкую секиру, и они, сойдясь грудь в грудь, начали яростно, беспощадно лупить друг друга сталью. То была кромешная, лютая рукопашная баня накоротке. Железо скрежетало, искры летели в туман, а щиты с треском разлетались под ударами.
Спустя несколько минут непрерывной рубки Добрыня Любечанин уже был весь в крови - широкое лезвие секиры Святогора рассекло его кольчужное плечо и пробило мисюрку на голове, заливая багровой сукровицей суконный жупан. Но и кенугардский воевода дрался как разъярённый волк: его частые, хлёсткие удары меча вскользь посекли доспех великана, и Святогор тяжело, натужно задыхался через прорези шлема, превозмогая предельную усталость.
Окружающая низина бурлила, как кипящий котёл. Кругом неистово кричали:
А славянские дружинники Залесья и полесские гридни Ярополка Клыка в ответ истошно кричали, в такт и ритм дуэли слаженно ударяя мечами и топорами о свои кованые щиты. Громоподобный, поднебесный гул славянской стали сотрясал Суходольские земли.
Калин-Царь, вальяжно поглаживая тигровую шкуру на луке нового седла, хладнокровно и спокойно наблюдал за резней, выверяя цену кафийского контракта. Великий князь Данило Дир, бледнея до синевы, судорожно сжимал шёлковый платок у губ и со страхом думал: "Боги предков, что же будет... Ежели Добрыня падет - Радомир нас прямо здесь в ковыле прирежет! " Червонный князь Мстислав Соловей тоже молчал, его вытянутое хищное лицо оставалось каменной маской, скрывающей затаённый Червонный Гамбит.
Князь Радомир Бурелом и Ярополк Клык стояли на передовой, ладони с эфесов не снимая, и безумно, до дрожи в жилах волновались за Святогора. В их разуме, привыкшем к суровой таёжной математике, горьким свинцом стучала одна и та же страшная мысль: недавняя потеря Огнеслава в Медном Быке Вавеля была слишком свежей, удушающей нехваткой для Пакта. Потерять сегодня ещё и последнего великого полесского исполина, Святогора, было бы для славянского союза смертельным, непоправимым изломом, коий навсегда оголил бы их тылы перед Униатской лавиной.
Сабля на саблю, секира на меч - великий поединок богов на раскисшем Суходольском броду катился к своей кровавой и ультимативной развязке.
Бой шёл с такой первородной, хтонической яростью, что вскоре вся Суходольская низина погрузилась в мёртвое, звенящее безмолвие. Затихли дикие скифы и свирепые андрофаги-людоеды Калина-царя, замерли кованые червонные гридни Мстислава Соловья, и даже суровые остготские наёмники у юрты перестали переминаться с ноги на ногу, заворожённо глядя на эту кровавую баню.
Два славянских исполина больше не помнили законов чести и канонов воинского строя - они превратились в разъярённых лесных зверей. Добрыня Любечанин, хрипя сквозь залитое багровой кровью забрало, наотмашь обрушил свой тяжёлый кенугардский меч сверху вниз. Ужасающий удар с хрустом пробил кованый наплечник Святогора, намертво сломав полесскому великану левое плечо. Но Святогор, утробно рыча от дикой боли, даже не покачнулся. Превозмогая хладный излом кости, он перехватил секиру правой десницей и обратным, страшным полукруговым взмахом начисто отсёк Добрыне Любечанину правое ухо и пол-носа.
Оба ратника, заливая красный кремень брода густой кровью, кулями рухнули в дорожную пыль. Но и в грязи сеча не стихла. Обезумевший от боли, покалеченный Добрыня Любечанин коршуном навалился сверху, мёртвой хваткой вцепился в израненное лицо Святогора, жестоко выдавливая ему пальцами глаза. Полесску великану ломало зубы от собственного бешеного скрежета, но Святогор, хрипя и захлёбываясь южной копотью, сумел высвободить ногу и со всей оставшейся богатырской силой коротко, быстро и страшно пнул Добрыню кованым сапогом прямо под правые рёбра. Кости Любечанина хрустнули, и кенугардский воевода с глухим стоном отлетел в сторону.
Зрители оцепенели от этой хтонической резни.
• Великий князь Данило Дир, судорожно комкая в пухлых пальцах намокший от пота шёлковый платок, мертвенно побледнел и в ужасе подумал: "Нет, это не честный поединок богов... Это сущий, кромешный бой на уничтожение! Боги предков, если они оба сгинут на этом броде - у меня не останется щита против Буреломовой ярости! "
• Калин-Царь скифский лишь хищно и дико прищурился, крепче сжимая в ладони кочевую плеть. Степной владыка с глубоким, волчьим уважением оценил стойкость славянских батыров: "Истинные волки леса! Израненные, ломаные, а глотки друг другу рвут без содрогания. Тяжёлый узел завязался".
• Великий князь Радомир Бурелом, совершеннолетний Ратибор, Ярополк Клык и Микула Меньшой стояли монолитным гранитным заслоном, до хруста суставов сжимая рукояти мечей. В их груди кипело Буреломово бешенство, смешанное с липким страхом за жизнь Святогора. Потеря Огнеслава в Медном Быке Вавеля намертво выжгла их сердца, и позволить умереть второму верному брату они не могли.
• Великая княгиня Ярославна, судорожно стянутая ремнями у юрты, неотрывно смотрела на окровавленный кремень. Её серые глаза Клыковского рода были полны мучительной, гордой боли за своего полесского богатыря.
• Червонный князь Мстислав Соловей один стоял неподвижно. Его вытянутое лицо с аккуратной бородкой оставалось холодной маской, а внутри него созревала зловещая, сытая дума гамбита: "Зри, Кафия... Зри, уходящий век империи. Вот она - ярость наша славянская! Вот она, первородная кость Антея! Ломают друг друга за чужие векселя, пока Уния Чурилы сушит порох. Пускай исходят кровью, мой час близок... "
А жестокий, изнурительный бой на Суходольском броде шёл ещё, и два окровавленных славянских воителя снова медленно поднимались из грязи, намертво перехватывая изломанную сталь.
Святогор, собрав последние силы, повалил Добрыню на окровавленные камни брода. Полесский великан навалился всем своим огромным весом и с яростным хрипом вонзил широкий засапожный нож Добрыне Любечанину прямо в живот. Но кенугардский воевода в предсмертной судороге рванул сталь: его тяжелый меч насквозь проткнул бок Святогора.
- Всё... кончено... - прохрипел Добрыня, его глаза остекленели, и он, хрипя и захлёбываясь кровью, забился в предсмертной агонии на красном кремне.
Святогор же, тяжело дыша, отскочил в сторону и рывком вынул вражеский меч из своего бока, заливая всё вокруг багровой кровью. Силы мгновенно оставили полесского исполина, его колени подогнулись, и он рухнул на колени, а затем и навзничь в придорожный ковыль. Угасающим взором он обвёл застывших на передовой князей и едва слышно, слабеющим голосом прошептал:
- Прощайте, братья-славяне... Радомир... Ратибор... Ярополк... и ты, княжна...
Слова великана затихли в звенящей тишине Суходолья, и его могучая грудь перестала вздыматься.
В ту же секунду низина взорвалась истошными криками и плачем! Рать Залесья и полесские гридни в едином порыве взвыли от лютой, невыносимой скорби, сотрясая оружием. В разгар этого всеобщего горя Калин-Царь скифский медленно поднялся со своего седла. Он хладнокровно оглядел тела двух поверженных славянских богатырей и веско, со всей степной спесью произнёс, перекрывая гул:
- Необычный финал сего поединка богов! Контракт исполнен на крови! Я отпускаю княжну!
С этими словами степной хан с силой толкнул закованную в цепи Ярославну вперёд, прямо с вершины кургана. Она споткнулась, но её походный плащ взметнулся, и подлетевший правитель Полесья Ярополк Клык поймал сестру, и Ярославна без сил упала прямо в объятия Ярополка.
Князь Данило Дир, завидев это, в панике и ярости истошно закричал, хватая Калина-царя за рукав:
- Ты её отпускаешь?! Ты что творишь, Калин-Царь?! Мы же Кенугардский Стол упустить можем, славяне нас вырежут!
Но Калин-Царь лишь брезгливо оттолкнул дезертира и зычно скомандовал своим сотникам:
- Да! Пока да! Степное слово крепче ваших кенугардских интриг!
Вся колоссальная, сильная и могучая орда Калина-царя вместе с жадным, дрожащим от стыда Данилой Диром и молчаливым Мстиславом Соловьем стремительно ушла на Юг, сворачивая юрты и скрываясь в степной пыли Дикого Поля. Они оставили уходящее вглубь оврагов войско Залесья один на один с багровым закатом, посреди растерзанного побоища, рядом с мёртвыми телами Святогора и Добрыни Любечанина.
Едва кочевая лава растворилась в мареве Сокола, великий князь Радомир Бурелом, отбросив воронёный меч, безумно кинулся к Ярославне. Он упал перед ней на колени, судорожно срывая сыромятные ремни, и он обнял её крепко-крепко, прижимая к своей закованной в чешуйчатую полулату груди:
- Ярославушка моя родная... - со слезами на глазах, прерывисто шептал князь Залесья, целуя её опалённые пожаром волосы. - Дожили, одолели Тьму...
Тут же к ним, задыхаясь от пережитого ужаса и ликования, подскочил Ратибор, бережно хватая мать за израненные руки:
А Ярополк Клык, бережно обтирая ветошью копоть с лица сестры, горько улыбнулся и хрипло выдохнул:
- Эй, сеструха!.. Выдюжили Клыки!
Ярославна, превозмогая жгучую боль, устремила свои ясные серые глаза сперва на Радомира, а затем на брата, чувствуя, как вековая родительская мудрость и Буреломово бешенство уступают место долгожданному покою славянского очага.
Затем славянские вожди медленно, скорбным шагом подошли к телу убитого полесского великана. Ратибор Бурелом-младший, обнажив голову перед памятью героя и бережно коснувшись рукояти меча деда, тихо, с вековой таёжной скорбью произнёс:
- Спи с миром, сын Берендея, Святогор Полесский... Пускай лазурные выси Ирия станут тебе новым, вечным очагом! Ты отстоял славянские корни сталью!
Рать Залесья, преклонив колени и хмуро опустив бердыши у бродов, замерла в безмолвном траурном карауле, копя пороховую ярость для генерального и беспощадного марша на изменников Юга.
Пока поредевшее, но преисполненное Буреломова бешенства конное "чело" великого князя Радомира и Ратибора омывало слезами тело Святогора в Суходольской низине, Униатский Южный блок торопливо отступал на юг.
Орда Калина-царя, уводя в сыромятных ремнях пленённую славянскую силу, ходко шла по пыльной колее шляха наперерез пыльным раскаленным ветрам. Плечом к плечу с кочевниками, взрывая копытами жеребцов прогоревшую степную мураву, двигались гридни Мстислава Соловья и конный конвой Кенугардского князя Данилы Дира.
Данило Дир ехал в седле сам не свой, судорожно утирая липкий пот с лица шёлковым платком. Роскошный кафтан, расшитый золотыми лучами Вселенской Длани, пропитался пороховым дымом Суходолья. Червонный триумф Мстислава Соловья обернулся для Кенугардского дезертира леденящим прахом: Добрыня Любечанин, его лучший воитель и карательный щит, остался лежать мёртвым мертвецом у каменистого брода.
- Потерял я козырь... и лучшего богатыря... Тьфу ты! - угрюмо, со стальной княжеской обидой процедил Данило сквозь зубы, бессильно роняя поводья на луку седла.
Калин-Царь, чьи косматая борода и звериные шкуры пахли кровью славянского ополчения, презрительно зыркнул на притихшего князя и зычно, перекрывая гул копыт, гаркнул:
- Поредела моя Орда, славянин! Лавировать в этих оврагах пушкарей - сущая дурость. Надо бы незамедлительно уйти в мою Степную Ставку, в Шарукань, а там, в Диком Поле, собрать свежие тумены андрофагов и заново переписать контракты с казначейством...
Но договорить степной вожак не успел.
Едва Униатская кавалькада обогнула пологий изгиб Суходольского броду, на самом стыке шляха, ведущего к у уделу Волок-на-Быстрице, перед ними монументальной огненной баррикадой вырос Второй славянский заслон.
Выход из низины был намертво, в три ряда, заперт тяжёлыми Гуляй-городищами - окованными железом обозными телегами, наспех стянутыми массивными цепями. Из-за дубовых бортов Вагенбурга зловеще щетинились пятиметровые ясеневые засечные пики и рогатины, а в самом центре холма, нацелив своё медное жерло прямо в грудь кочевникам, грозно высилась одна большая таёжная бомбарда Пушкарского приказа.
То был верховный дьяк Федька. По приказу Радомира часть обходного пешого полка пищальников и добровольцы с Железной волости уже успели скрытно форсировать версты через тайные просеки и наглухо окопались здесь, закрывая калкан. Костяные очки дьяка строго поблёскивали, а чернильные пальцы уверенно держали тлеющий фитиль.
- Вот же... да это же Буреломы! - в сумасшедшем ужасе утробно взвыл Мстислав Соловей, резко осаживая своего вороного жеребца. - Ловушка Залесья! Капкан сомкнулся!
В ту же секунду славянский заслон ответил ураганным огнём! Федька решительным тактическим жестом опустил фитиль к запалу бомбарды.
Громоподобный грохот таёжного орудия разорвал тишину Суходолья, заставив содрогнуться каменистые кручи. Многофунтовое чугунное ядро кузнецов Железной волости с воем полетело по крутой параболе и в упор насквозь пробило лошадь и грудь одного из передовых червонных всадников, разорвав коня в кровавые ошмётки. Следом из-за телег Гуляй-городища шквальной тучей полетели калёные стрелы охотников и тяжёлые свинцовые пули. Несколько диких скифских конников мёртвыми мертвецами повалились со взмыленных жеребцов на обагрённый мох.
Калин-Царь, чьё лицо перекосило от бешеной степной ярости, судорожно выхватил кривую саблю и истошно заорал, перекрывая гул:
- Недооценил я хитрых и коварных клинков таежных волков, Данило и Мстислав! - в безумии закричал хан, когда увидел стяги Залесья и Буреломов. - В бой, батыры! Расколоть деревянное кольцо!
Первая волна кочевых всадников-скифов, ведомая слепой голодной яростью, лавиной ринулась на славянские укрепления. Но их таранный наскок захлебнулся накоротке. Лошади скифов с ходу напарывались на окованные сталью колья, калеча ноги и сбрасывая андрофагов под Гуляй-городище. А непрерывные, слаженные выстрелы пищальников и стрелков в один миг унесли жизни до сотни отборных скифов и остготских наёмников, пустив их регулярный строй на ветер. Алхимический свинец насквозь прошивал кожаные доспехи дикарей.
Видя этот кромешный пороховой ад, первыми дрогнули и панически побежали назад свирепые андрофаги-людоеды. Бросая дубины и звериные шкуры, твари Калина-царя в безумии ломанулись сквозь собственные ряды, давя конницу.
- Куда назад, псы смердящие?! Обратно на брёвна! - яростно, срывая голос до утробного рыка, орал Калин-Царь, безуспешно пытаясь остановить шерстяную лавину беглецов.
Но андрофаги его не слушали, полностью лишившись ментальной воли от грохота бомбарды. В неописуемой ярости степной хан начал саблей наотмашь рубить своих же собственных отступающих кочевников, кроша им черепа и шеи, но это делало ситуацию на узком шляхе ещё хуже, превращая все в паническое кровавое месиво.
Данило Дир, бледнея до синевы от вида славянского свинца и трясясь всем телом в своём шёлковом кафтане, судорожно ухватил Мстислава Соловья за червонный плащ и испуганно прохрипел:
- Мстислав... Мать сыра земля! Давай тикаем отсюда, покуда нас картечью к праотцам не отправили! Нам этот степной калкан не разорвать!
Мстислав Соловей хладнокровно оценил прочность залесского заслона, понял, что Червонный Гамбит на Волоке-на-Быстрице проигран, и его аккуратная бородка жестко дёрнулась:
- Хорошо, Данило! Твоё слово веско! - стальным голосом отрезал Червонный князь. - По коням, гридни! Разворачивайте хоругви!
Два славянских князя, Мстислав Соловей и Данило Дир, вместе со своими сотнями кованых червонных витязей и кенугардским конвоем, резко рванули поводья и тайно ушли на Запад - в сторону суверенных и богатых владений независимой республики Готии (Кафии). Они вероломно дезертировали с поля боя, оставляя избиваемую орду Калина-царя на тотальное растерзание и убой залесским воинам и Пушкарскому приказу дьяка Федьки.
Славянский капкан захлопнулся с чудовищным, сокрушительным грохотом. В тот самый миг, когда обезумевшие андрофаги и скифские всадники Калина-царя в панике бились о цепи обозного Гуляй-городища дьяка Федьки, из каменистой низины Суходолья с громоподобным рёвом вылетело конное "чело" великого князя Радомира Бурелома.
То был идеальный тактический двойной капкан. Двенадцатитысячная регулярная лавина Залесья, Чермошные сотни и яростные витязи на полном скаку зажали остатки степного тумена с тыла, намертво отрезая кочевникам любые пути к бегству в Дикое Поле.
- Вперёд, мужи Залесья! Корнями держим землю, Буреломовым огнём выжигаем степной тлен! - истошно, ломая молодой голос от праведной ярости, закричал восемнадцатилетний Ратибор, высоко вздымая наследный меч Духобора Второго.
Начался тотальный, беспощадный и сокрушительный разгром Дикой Орды [INDEX, cite: 164, 169]. Зажатые в мертвые тиски между пушкарскими укреплениями Федьки и звенящей лавиной Радомира, скифы потеряли всякий строй. Большая часть кочевого тумена и свирепых андрофагов-людоедов была полностью уничтожена прямо на месте. Кони Старшей Дружины втаптывали насильников в раскисшую от крови землю, тяжёлые бердыши ополчения Залесья рубили косматую пехоту в щепки, а калёные стрелы следопытов Микулы Меньшого без промаха настигали беглецов в оврагах. Ковыльная степь омылась багровым, зловонным потопом.
Когда пороховой дым таёжной бомбарды наконец унесло ветром Сокола, сеча окончательно стихла, оставив вокруг лишь горы трупов.
В разгар этого кровавого пепелища, израненный, со сбитой железной мисюрой и в разорванном кожаном доспехе, Калин-Царь окончательно попал в плотный славянский плен. Кочевого владыку, намертво стянутого сыромятными ремнями, гридни выволокли на середину окровавленной степи.
К поверженному степному хану медленным, монолитным шагом подошли: великий князь Радомир Бурелом, Ратибор, Ярополк Клык, сотник Микула Меньшой и великая княгиня Ярославна, обретшая долгожданную свободу.
Ярославна сделала шаг вперёд, её ясные серые глаза налились леденящей, первородной полесской яростью, и она грозно остановилась прямо перед распластанным Калином-царем:
- Что теперь скажешь... ты, змей треклятый... погань степная?.. - со стальной, непреклонной полесской прямотой звонко процедила княгиня, сжимая в деснице засапожный нож. - Прирядил людоедов на наши Суходольские избы, умыл Юг кровью пахарей ради кафийского злата?!
Калин-Царь, тяжело дыша и харкая густой багровой кровью на растоптанный ковыль, дико оскалился и хрипло, ломая славянские слова, выплюнул прямо под ноги государыне:
- Вы думаете, я ваш ворог? Нет... это всё менялы с Юга, их проделки... Я - такой же тать на службе банков Кафии! - Степной хан обвёл угасающим, волчьим взором славянских князей и горько прохрипел: - Давайте, кончайте меня... Это позор для жителя орды - вот так, на межах, проиграть лесным тварям...
Великая княгиня Ярославна молча сделала ещё один стремительный шаг, её статный полесский рост не дрогнул. В круговой тишине она одним мощным, хлёстким взмахом руки начисто перерезала глотку Калину-царю своим заговорённым ножом.
Степной владыка, торопливо задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух, забился в предсмертных муках и кулем рухнул в дорожную пыль, навеки испустив дух. Ярополк Клык, утирая пот с лица, восхищённо хлопнул себя ладонью по бедру и гортанно прогудел:
- А ты не растеряла боевой дух, сестрица! Истинная Клыковская порода, дедовская сталь в жилах бурлит!
Ярославна бережно спрятала окровавленный нож в походные ножны и устало, но гордо улыбнулась брату:
- Добро, братко! Буреломы в огне не горят и перед степными псами колен не гнут!
Радомир Бурелом медленно повернулся к подошедшему дьяку Федьке и своему сыну Ратибору, и на его суровом, иссечённом таёжными ветрами лице впервые за день проступила одобрительная улыбка:
- Полно, Федька! Ратибор, поклон вам! - веско, с глубоким уважением произнёс Радомир, приложив кулак к воронёной кирасе. - Ваш пушкарский указ, сие благое дело для нас, вон как сыграл свою роль! Кабы не Федькины повозки Гуляй-городища и таёжная бомбарда - упустили бы мы Униатскую измену на южном шляхе!
Молодой Ратибор хмуро опустил взгляд на брошенные кочевниками щиты, и его пальцы со скрежетом прошлись по кованым бляхам пояса:
- Эх, а Данило ведь с этим Соловьем по уши задурили... Нет их трупов среди этой падали! Сбежали ртутные выродки, укрылись под кафийскими векселями!
Радомир Бурелом поднял свой мёртвый, выжженный взгляд на южный шлях и сухо, со стальной таёжной проницательностью отрезал:
- Ну чего! Деваться им некуда! Хребет Новой Унии сломан на Гринвальдских рвах, а Дикое Поле Калина-царя мы только что стёрли в прах. Правда, придётся теперь с купцами Кафии вести переговоры непростые... Банкиры Совета просто так на мир не пойдут. Но сабли наши сухи, а порох крепок! - Князь Залесья задумчиво прищурился, устремив взор на Северо-Запад, туда, где за шхерами дымился Феноскандийский залив. - Интересно, как там дела в Остбалтии у Васьки и Кайроса? Обломали ли они Чуриле его морские перья в Кроно-Леце?
Карательный Южный марш Залесья завершился полным триумфом славянской стали.
Спустя час после жестокого разгрома скифского тумена в Суходольской низине, великий князь Радомир Бурелом собрал уцелевших вожаков на экстренное тактическое совещание. Огненный излом Тартарии требовал немедленных превентивных решений, и армия Залесья вновь разделилась на два обособленных потока.
Радомир Бурелом подошёл к уставшей, но непреклонной супруге и веско отдал указ:
- Ярославна! Забирай с собой уцелевших воинов из твоего отряда и всех спасённых славянских пленных, коих мы вырвали из калкана орды! - Великий князь бережно сжал её плечо. - Вы немедля идёте на Северо-Восток, под защиту дубовых стен Китеж-Града! С вами отправляется дьяк Федька, одна тяжёлая таёжная бомбарда и сто отборных ратников Передового полка для охраны обоза! Тыл удела должен быть заперт намертво.
Ярославна забрала с собой уцелевших воинов из своего отряда, всех спасённых славянских пленных и немедленно выдвинулась на Северо-Восток, под защиту дубовых стен Китеж-Града. С ней отправился дьяк Федька, одна тяжёлая таёжная бомбарда и сто отборных ратников Передового полка для охраны обоза. Тыл удела должен был стоять нерушимо.
Остальные же силы - сам Радомир Бурелом, Ратибор, правитель Полесья Ярополк Клык и сотник Микула Меньшой со всей регулярной конницей, ополчением, полком пищальников и двумя оставшимися таёжными бомбардами - стремительным маршем устремились на Северо-Запад, держа шлях к приморским рубежам Остбалтии. Они шли по полночным просекам в обход заблокированного Кенугардского тракта, пробиваясь через частично сожжённое Унией Чернолесье, где в глубокой чаще залечивал тяжелые раны Костяной Царь Кар-Карок.
Во время изнурительного пути, когда копыта жеребцов мерно вбивали дорожную пыль в иссушённый ковыль, молодой Ратибор пришпорил коня и поравнялся с отцом. В его ясных глазах застыла глубокая сыновняя скорбь:
- Батюшка... как так... - тихо, сдавленным от подступивших слёз голосом прошептал княжич, крепче сжимая поводья. - Как же мы теперь... без дядьки Огнеслава и Святогора Полесского?.. Старая гвардия ушла в чертоги Ирия, Медный Бык Унии сожрал нашего верного рынду... Кто теперь сплотит щиты вокруг Стола?
- Время железа и крови, сын... Корнями держим землю, пускай былинные исполины спят в курганах. Нам их вековую честь на Кенугардском шляхе отстаивать.
Тут в разговор вмешался лихой таёжный сотник Микула Меньшой. Он хмуро поправив ремень самопала и с затаённым любопытством спросил:
- Княже Радомир... А у него, у Огнеслава нашего покойного, кто-то ещё был из славянского рода? Ну... там, пращуры близкие или уцелевшие потомки?.. Имеет ли кто право по крови унаследовать его шипастой булаву болотного железа?
Правитель Полесья Ярополк Клык, ехавший чуть поодаль, резко придержал своего жеребца, и его худощавое лицо озарилось суровой, гордой улыбкой:
- Да! Дочурка была у Огнеслава! - звонко, перекрывая гул копыт, отозвался полесский князь. - Настоящая наследница Огнеярова корня! Ну... это, как её... Марья Лебедь Белая! Она поляница!
Реакция молодого Ратибора и Микулы Меньшого была мгновенной и ошеломлённой. Они синхронно округлили глаза и в один голос потрясённо переспросили:
- Кто она?! Поляница?!
Радомир Бурелом тихо, с глубоким почтением улыбнулся в густые усы, согретый дедовскими воспоминаниями:
- Ну, богатырша она... воительница сильная. Это слово "поляница" уже старое, исстари забытое в Кенугарде, оно ещё со времён великого похода Первого Вождя Антея из летописей Ольвии идёт. Дева-воительница она! Характер у неё дикий, необузданный, очень горячий - истинная Огнелавова кровь. Ей ныне годков около двадцати пяти исполнилось. В детинце Китеж-Града с ней постоянно все воеводы ругались, сладу не знали, а она девкой лихой росла! Да ведайте, мужи: она благодаря своей лютой силе могла даже сама, по праву крови, уже в семнадцать лет стать полноправной Рындой Рындинского Круга! Первая дева-гвардеец в истории удела!
Ратибор удивлённо приподнял брови, его Буреломово бешенство на миг уступило место книжному восторгу:
- Батюшка! А где же она сейчас? Почему её хоругвей не было на Гринвальдских холмах? И почему я ее не помню?
Тут Ярополк Клык горько хмыкнул, поправив портупею:
- Так она в вольную Вятку сбежала ровно десять зим назад! Спесь боярскую терпеть не захотела. Как раз под стать и под стать нашему золотокудрому Ваське Буслаеву пара! Два сапога пара, такие же бунтари без законов.
Реакция Ратибора и Микулы Меньшого превратилась в немой восторг. Микула лишь восхищённо хлопнул себя ладонью по бедру, представляя эту соименную пару сорвиголов в устье Быстрицы.
Радомир Бурелом мерно покачивался в седле, устремив задумчивый взгляд на Северо-Запад:
- Да, лихая поляница... А до своего бегства на Вятку она ведь ходила за три моря в великий Заморский поход! Ходила бок о бок с самим Садко! Да-да, с тем самым Садко - великим авантюристом, гусляром и богатым купцом Континента, который своими заморскими контрактами и сокровищами, можно сказать, полностью обогатил и поднял из руин вольный Хольмгард! А ещё пуще ведайте: с ними в том заморском походе за кафтанами был сам Вольга - чародей сильный, грозный богатырь и независимый вожак волколаков, коий правит где-то далеко на Юге, в бескрайних степях Континента!
Микула Меньшой затаил дыхание, его кровь забурлила от одного упоминания имени Садко:
- Княже Радомир... А что за поход-то был? Против кого сталь точили за тремя морями?
Радомир Бурелом сурово нахмурился, и его голос опустился до леденящего шёпота:
- Да против Соловья-Разбойника! Того самого южного лиходея и татя, который осел со своей бандой где-то в глухих южных землях, на суверенной меже некого Обезьяньего Царя далеко за Колхидскими горами... Я точно знаю из Посольских свитков Федьки, что сразу после окончания того победного похода, ровно десять лет назад, Марья Лебедь Белая окончательно порвала с Кенугардом и осела на диких приисках Вятки. Сам Садко вроде как трагически утонул в Феноскандийском заливе во время шторма, хотя многие купцы на торгах до сих пор говорят, будто он ушёл жить под воду - тайно присягнул Морской Царевне и крутит её контракты на дне. А чародей Вольга вернулся на Юг, ушёл править в свои степные владения.
В мыслях восемнадцатилетнего Ратибора и Микулы Меньшого образы забытой былинной Тартарии вспыхнули с новой, сокрушительной силой......
В то время как регулярная сухопутная рать Залесья перегруппировывалась на Волоке-на-Быстрице и шла на Кроно-Лец, поредевший конный конвой беглецов стремительно двигался дальше на юг, по весенней талой земле. Князь Данило Дир, Мстислав Соловей и их уцелевшая, измождённая маршем дружина червонных гридней и кенугардинцев наконец достигли мирных, тёплых известняковых рубежей Республики Готии.
Прямо у пограничных каменных вех, преграждая славянам шлях к портовой Кафии, грозным воронёным строем застыл регулярный готский бронекулак. Навстречу беглецам, покачиваясь в позолоченном седле, лениво выехал суровый Капитан-Генерал готской кондотты - Фридрих Шварцкопф. Готский вожак, чьё широкое лицо было иссечено шрамами старых карательных баталий, недружелюбно смерил израненных славянских князей взглядом и хрипло, со стальной приморской прямотой процедил сквозь зубы:
- Ну-ну... снова Гардарика... - брезгливо процедил вожак наёмников, кивнув на их изрубленные доспехи. - С какими векселями на сей раз прибыли в наши виноградники, паны и князья? Где ваша былая славянская спесь?
Данило Дир, багровея от стыда под упрекающим взглядом воевод, судорожно утирал липкий пот с пухлых щёк шёлковым платком и молчал, поспешно отворачиваясь к колее. Мстислав Соловей лишь крепче сжал челюсти, и его аккуратная бородка с проседью гневно дёрнулась.
Затем Данило и Мстислав снова предстали перед Дожем в портовой Кафии. Престарелый Дож Паоло II ди Кавалли лениво потягивал разбавленное пряное вино из хрустального кубка, наблюдая за ними с белой известняковой террасы, нависавшей прямо над морским прибоем Червонного моря. Дож уже всё прекрасно знал через своих бдительных купеческих лазутчиков и торговых шпионов Он со стуком опустил хрусталь на дубовую плаху стола, и его тихий, шуршащий голос леденящим шёпотом разрезал тишину палаццо:
- Господа!.. Вы нарушаете договор! Что вы устроили на Суходольских межах? Я же вам ясно сказал: санкционирован только набег! Моё казначейство тайно оплатило тумен Калина-царя лишь для того, чтобы парализовать тылы Радомира Бурелома и спалить его амбары перед съездом! А вы? Вы умудрились полностью стравить славянские роды, ввязались в безумный поединок богов, упустили Ярославну и позволили лесному ополчению начисто вырезать лучшую степную лавину! Из-за вашей спеси Калин-Царь мёртв, а Готия несёт неоправданные убытки!
Реакция Данилы Дира и Мстислава Соловья была бледной и потрясённой. Кенугардский князь испуганно вжал голову в пухлые плечи, заикаясь от страха:
- Светлейший Дож... Мы не волей усобицы так поступили! Подлог Залесья оказался сильнее, Радомир притащил ураганный марш тысячи регулярных сил!
Мстислав Соловей, чьё вытянутое хищное лицо оставалось холодной маской, твёрдо расправил плечи, удерживая ладонь на эфесе сабли:
- Буреломы перерезали нам шлях, Дож. Без твоего громового железа нам не вернуть Стол Антея и не списать долги перед банками.
Дож Паоло II ди Кавалли перевёл свой коршуний взгляд на залитую солнцем гавань, и в его расчётливых глазах сверкнула зловещая кафийская уверенность. Золото и тактика пороха должны были окончательно доломать славянский узел. Старец сухо кивнул и веско, со всей купеческой прямотой отчеканил:
- Хорошо!.. Езжайте в Кенугард! Раз Уния Чурилы зажата на Западе, моё казначейство полностью профинансирует этот Южный марш возмездия. Я даю вам пять расчётов нашей артиллерии из Мидгардских бронзовых бомбард! Следом выступит полк готских рыцарей в воронёных пластинчатых латах под началом Фридриха Шварцкопфа! Для глубоких обходов и засад моё ведомство нанимает две тысячи наёмной кавалерии - конных скифов и стремительных киммерийцев, кои фитилей не боятся! Также с вашими пойдет авангард наших пикинеров и кафийских арбалетчиков под прикрытием ростовых щитов-павез! Давайте, мужи Гардарики! Ступайте к воротам! Sancti Spiritus, amen! (Святой Дух с нами, аминь! )
Сокрушительный кулак заговорщиков, усиленный медными готскими пушками, латными рыцарями и степной лавиной киммерийцев, споро развернулся на Север.....
8. Глава. Морской змей Антея.
Пока на юге Южной Суходольской волости великий князь Радомир Бурелом выжигал изолганную кочевую орду и спасал Ярославну, на холодном Северо-Западе Континента, у свинцовых вод Феноскандийского залива, вскипал другой, куда более масштабный пороховой излом.
Одержав сокрушительную победу над силами Унии на Гринвальдских холмах, объединённая поредевшая рать Севера мерным, суровым маршем двигалась сквозь прибрежные туманы. Под багряными и хвойными стягами Пакта, взрывая сапогами мокрый балтийский песок, шло победоносное, но уставшее воинство: золотокудрый ушкуйный вожак Василий Буслаев, капер морских гёзов Кайрос ван Тель, Ладожский князь Рорик Нордид, старый мастер-инженер Олаф Цепной, старший мичман Брок и молодой фенрих Юрген Штак.
Позади них, туго стянутая сыромятными ремнями, тащилась дикая северная ватага: свирепые вятичи, бесшумные саамы-лучники и сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах, чьи длинные чёрные ружья грозно покоились на латных плечах. прямо посреди конвоя, захлёбываясь бессильной злобой, шагал пленный комтур Ордена Великого Ока Фредерик фон Белла. Часть правой кисти заморского рыцаря, начисто было отрублено саблей Васьки во время гринвальдской резни, было наскоро прижжено алхимическим дёгтем и обмотано грязной парусиной; багряный шёлковый плащ Чина II волочился по прибрежной гальке в гнилой тине.
К исходу суток поредевшая флотилия ладей и уцелевших шнеков Скаткорпса достигла вольного портового города Кроно-Леца. Каменные стены встретили защитников штормовым седым туманом и шквальным прибрежным ветром.
Прямо у портовых верфей, споро раздувая угли в кузницах и перетаскивая окованные железом борта боевых телег, подкрепление уже ждал старшина Эльрих, который раньше их добрался сюда. Его промасленный кожаный колет был густо покрыт пороховой гарью. Эльрих, оценив поредевшие шеренги вернувшихся с холмов витязей, недовольно прикусил губу и веско, со всей приморской прямотой доложил ван Телю и Олафу Цепному:
- Ну-ну, господа.... С возвращением в шхеры! - гортанно, утирая пот рукавом, выплюнул старшина. - Радость Гринвальдского триумфа горька, Скаткорпс намертво прорежен! Изнурительная сеча на холмах унесла жизни сотен наших лучших призывников-бюргеров и судовых плотников. прямо сейчас на верфях Кроно-Леца я наспех форсирую подготовку всего трёх уцелевших, исправных полков Скаткорпса! Нам едва хватает порохового припаса и калёного железа, чтобы залатать пробитые борта этих деревянных заслонов!
Олаф Цепной тяжело опёрся на дубовую клюку, и его закопчённое, иссечённое шрамами лицо Семидневной войны зловеще нахмурилось:
- Три полка Скаткорпса - сила малая против железного Вертограда, Эльрих. Но чертежи Огненных Вагенбургов я обновил, мы намертво стянем телеги цепями прямо у причальных палов, превратив Кроно-Лец в исконный Гуляй-город. Свинец вепсов и пушки гёзов удержат гавань, покуда Ратибор не пришлёт весточку с Юга...
Инженер не успел закончить тактический расклад.
Тяжёлые кованые двери портовой Ратуши с грохотом распахнулись, и в доки, взмылив измученного коня, влетел быстроходный посыльный капер Лиги. Парень буквально вывалился из седла, тяжело дыша:
- Бюргеры! Гёзы! Тьма идёт с Запада! - истошно, сорвавшись на панический хрип, закричал гонец. - Через торговых лазутчиков Остбалтского рейла дошли верные слухи: на Кроно-Лец на всех парусах летит колоссальная, сокрушительная соединённая Армада Унии!
В гавани воцарилась леденящая душу, зловещая тишина Великого излома. Василий Буслаев сузил свои лихие золотые глаза, а Полкан до хруста суставов сжал топорище.
- Насчитали сорок тяжёлых трёхмачтовых боевых кораблей! Узурпатор Чурила Корчинский поднял в поход весь Остбалтский кулак! В этой карательной лавине идут пятнадцать военных нефов самого Ордена Великого Ока из Мариенбурга, ощетинившихся бронзовыми кулевринами! К ним примкнули десять уцелевших Коронных галеасов шляхетского Поморского воеводства и порта Гдань-на-Выше, поднявших флаги лоялистов короны! Но пуще прежнего ведайте - купеческая Коллегия Стагхолма полностью нарушила Предвечный завет! Вся соединённая флотилия богатых портов Стагхолма, Бевиля и Антвернберга вероломно примкнула к Армаде! Их высокобортные когги и каперские вымпелы, выкупленные за кафийские солиды, идут в авангарде, желая дотла спалить наши верфи и полностью вырезать Северный Союз! Слухи быстро ползут, Армада перерезала Быстрицкий фарватер и через двое суток зажмёт Кроно-Лец в мёртвую морскую осаду!
Кайрос ван Тель яростно перехватил рукоять мушкета, и его лицо под фетровой шляпой превратилось в холодный гранитный монолит:
- Значит, патрициат Ратуши всё-таки продался Чуриле и заморским магистрам! Стагхолм, Бевиль и Антвернберг решили нашими костями оплатить свои кабальные долги перед Кафией! Ну что, Васька? Что скажешь, тысяцкий Полкан? Сорок нефов Унии идут насмерть ломать славянские засеки и гёзовские причалы!
Василий Буслаев лихо, безумно расхохотался, откинув золотые кудри, и с сухим звоном вогнал верную саблю в ножны:
- Ну, чему быть, тому не миновать! - весело выкрикнул вожак Хольмгарда, обводя взглядом рогатые шлемы гиперборейцев и саамов. - Хороший узел завязал Чурила, Ох, хорош! Давным-давно я так саблю о заморское железо не тупил! Эльрих, прекратить скулить об утратах! Немедля выкатывай все три полка Скаткорпса к береговым редутам! Олаф Цепной, раздувай фитили на Гуляй-городищах, засыпай селитренное зелье во все наши кулеврины! Пусть лавочники Стагхолма гремят пушками, а наше дело - Остбалтский рубеж отстоять или вечно в пучине упокоиться! Встретим эту заморскую бурю лицом к лицу! По коням, Северный Союз, точить топоры к генеральной бане!
И вся поредевшая, но непокорённая пятисотенная лавина ушкуйников, гёзов и гиперборейцев слаженно принялась крепить береговую оборону Кроно-Леца, готовясь встретить сокрушительный удар сорока нефов Унии ультимативным Огненным заслоном.
За сутки до сокрушительного нападения соединённой Армады Унии, когда над портовой гаванью Кроно-Леца висел глухой предрассветный туман Феноскандийского залива, со стороны полуночных шхер плавно и грозно выплыли свежие вымпелы. По Пакту Варяжского Берега на выручку Северному Союзу прибыло долгожданное морское подкрепление, всколыхнувшее весь Кроно-Лецкий рейд:
Из независимого Свейберга пришла эскадра от расчётливой баронессы Ингрид - строго пять маневренных, хорошо вооружённых кораблей, чьи канониры и матросы гёзов славились выучкой по всему побережью.
С Мариехавна, что на суверенных Иландских островах, приплыли ещё два каперских корабля берегового братства, готовых костью лечь за свободу Лиги от кабальных долгов Кафии.
Появление семи свежих вымпелов вмиг подняло боевой задор приунывших после Гринвальдской сечи полков Скаткорпса. Олаф Цепной, Эльрих и старший мичман Брок споро заводили чалки на причальные палы, а золотокудрый Василий Буслаев и капер Кайрос ван Тель уже разворачивали на дубовом столе Ратуши старинную, иссечённую штормовой солью навигационную карту залива.
Кайрос ван Тель, уверенно опустив крепкую ладонь на пергамент, хищно прищурил тёмные глаза и обратился к вожакам, понизив голос до стального, леденящего шёпота:
- Слушайте меня, ветераны и мужи леса! Там, откуда на всех парусах прёт сорокапушечная Армада Чурилы, прямо посреди фарватера лежит зловещая Морская Котловина. Ну, здешние поморы и эстские рыбаки в портовых тавернах говорят, что её лучше за версту обходить в штормовую пору, но... что если нам умышленно заманить Армаду в это адское гирло? Ведь там, если верить старым преданиям каперов Остбалтии, сокрыто хтоническое природное чудовище... Ну, может, гигантский Морской Водоворот, коий под лунами способен в один миг переломать хребты даже высокобортным трёхмачтовым нефам!
Василий Буслаев лихо ухмыльнулся, поправив намокшие от секущего дождя кудри, и подался вперёд всем своим богатырским корпусом:
- А ведь верно мыслишь, гёз! Клыки у тебя острые! - горячо подхватил Васька, и в его золотых глазах вспыхнул опасный, безумный огонь. - К тому же эта шляхетская Армада по-любому туда придёт, деваться этим павлинным посудинам некуда! Они не смогут полностью пройти вдоль наших берегов: коли сунутся на мелководье к причалам - Олаф Цепной со своего Гуляй-городища их поодиночке, корабль за кораблём, калёным свинцом выкашивать начнёт! Но Чурила и орденский маршал Генрих - они не дураки, шхер панически боятся после Гринвальдского погрома. Они будут идти осторожно, далеко от берега, держа строгий курс со стороны открытого Остбалтского моря и глубин Феноскандийского залива!
Кайрос ван Тель согласно кивнул, выверив на карте тактические маркеры Огненного излома:
- Истинно так, Василий! Именно поэтому нам нужно встретить их из засады, укрывшись за серыми гранитными утёсами аккурат у этой Котловины! Наши маневренные, легконогие шнеки Скаткорпса Свейберга и ушкуи Хольмгарда зажмут их громоздкие нефы в тиски прямо на изломе течения. Мы заставим их ка кафийские галеасы и купеческие когги Ютландии в панике шарахнуться в сторону водоворота, где пучина сама довершит дело славянского пороха! Обновим патенты гёзов морской кровью!
Могучий первый тысяцкий Полкан тяжело, словно из-под земли, прогудел в густые усы, со всей силы обрушив окровавленный топор на дощатый настил Ратуши:
- Добре речёте, вожаки! План суров и крепок, как гранитные стены Кроно-Леца! Не дадим заморским псам выжечь наши северные верфи! Раздувайте фитили на уцелевших трёх полках Скаткорпса, вепсы и гиперборейцы - по местам на ладьях! Семь кораблей Ингрид и Иландов станут нашим сдерживающим молотом. Завтра под затяжным остбалтским дождём мы перепишем законы морской торговли на всём Западе!
И соединённый поредевший флот Северного Союза, слаженно снявшись с причальных чалок, бесшумно, точно стая серых прибрежных волков, устремился в туман фарватера - навстречу сорока нефам Унии, готовый развернуть ультимативную засаду у хтонического гирла Морской Котловины....
30 травеня, лето Сияющего Сокола, Армада Унии уже показалась на горизонте Кроно-Леца.
Силы наших были - до 14 вымпелов гёзов, 5 ладей Васьки и 4 ладьи Рорика. Также с берегов были построены орудия.
Впереди шло до 40 кораблей. Кайрос поднял знамя гёзов, а Васька кричит:
- Ух, ну сейчас ответ за вероломство во время Потопа на Гдань и Мариенбург! Вперёд!
Часть гёзов остановилась близ берега, а флагман Кайроса, Васьки и Рорика пошел к котловинам, дабы заманить основные силы Армады.
Свинцовые балтийские воды Феноскандийского залива глухо роптали, рассекаемые форштевнями трех идущих на смерть славянско-каперских судов. Громадный трехмачтовый шнек Кайроса ван Теля, высокобортный ушкуй Васьки Буслаева и окованная ладожским железом ладья князя Рорика Нордида демонстративно, на всех парусах выкатились из-за серых прибрежных гранитных утёсов, подставляя свои деревянные борта под возможный залп кулеврин. Над мачтой капера штормовым ветром яростно трепалось свежеподнятое Великое знамя гёзов, длинный красный вымпел, а на самом шёлковом полотнище корабля изображён чёрный факел, зажатый в костлявой руке.
На палубах флагманов воцарилась леденящая, звенящая тишина Великого Излома. Могучий первый тысяцкий Полкан до белизны суставов сжал топорище своего топора, а сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи в рогатых шлемах беззвучно застыли у фальшбортов, намертво перехватив затворы длинных чёрных ружей.
Далеко позади, у самого берега, замерли остальные одиннадцать вымпелов гёзов Свейборга и Мариехавна вместе с ладьями хольмгардцев и Ладоги, выстроив оборонительный заслон под прикрытием Гуляй-городища Олафа Цепного и береговых кулеврин.
А сорокапушечная карательная Армада Унии, шурша багряным шёлком орденских и мазовецких вымпелов, уже медленно втягивалась в ловушку гёзов. Обер-канониры Чурилы Корчинского и рыцари Веливого Ока, завидев всего три славянские посудины, высокомерно разворачивали свои бронзовые орудия, совершенно не ведая о страшном тактическом капкане. Три легконогих славянских флагмана, искусно лавируя меж мелей, увлекали за собой высокобортные когги Стагхолма и орденские нефы, утягивая врага прямо в мёртвые тиски хтонического Морского Водоворота.
Коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский находились в этот час на огромном флагманском тяжёлом нефе Ордена, коий монолитной сланцевой глыбой разрезал воды остбалтского моря. Зеркальные латы Чурилы тускло поблёскивали в тумане, а леопардовая шкура на его плече была покрыта морской влажной изморосью.
Увидев три одиноких славянских корабля, дерзко выкатившихся наперерез Армаде, хорунжий высокомерно, хищно оскалился и плавно опустил ладонь на белую кожу рукояти меча "Лёд". Гранд-Маршал Генрих, сурово вглядываясь в серое марево через прорези шлема-армэ, почуял недоброе и резко предостерёг короля:
- Постойте, Чурила! Фарватер здесь узкий, а Котловина исстари пользуется дурной славой у канониров! Надобно сперва выстроить нефы в линию и выжечь их кулевринами с дистанции!
Но Чурила, ослеплённый Гринвальдским чувством мести и купеческим золотом, полностью проигнорировал разумные предложения Генриха. Он алчно прищурил свои тёмные лисьи глаза и громогласно, перекрывая гул прибоя, скомандовал канонирам:
- "Вперёд! Наплевать на шхеры! Напролом! "
По его монаршему сумасбродному приказу три тяжёлых военных нефа Ордена Великого Ока и ровно половина высокобортных судов Коллегии Стагхолма рванулись прямиком в лоб - в самую глубь серого гирла Морской Котловины, совершенно не догадываясь, что под ними уже закручивается хтонический водоворот.
Здесь началась безумная, сокрушительная и исходящая пороховой гарью перестрелка! Бам! Ба-бах! Осада Котловины вскипела взрывным штормом. Тридцать бронзовых кулеврин унии одновременно рявкнули, окутав фарватер сплошным сизым дымом. Чугунные ядра и заморский свинец Унии со свистом обрушились на лёгкие корабли гёзов.
Один из каперских кораблей Северного Союза, прибывший с Иландских островов на выручку Пакту, принял на себя страшный лобовой удар орденской картечи. Ядра в упор раскололи его фальшборт, и аландский корабль мгновенно, багряным пламенем вспыхнул прямо посреди бухты. Пороховой припас на палубе рванул с убойной силой, и охваченные огнём несчастные моряки-каперы в панике начали пачками прыгать с обгоревших шканцев в холодную воду залива, умывая побережье своей кровью.
Видя эту катастрофу и гибель братьев по Пакту, капер Кайрос ван Тель превозмог жгучую, острую боль в пробитой груди. Его лихой взгляд тёмных глаз налился бешенством мести.
Флагманский корабль Кайроса ван Теля на всех парусах подошёл поближе к наступающим судам унии и первым открыл ураганный, сокрушительный огонь из всех бортовых кулеврин в упор. Раскалённый калёный свинец гёзов с треском крушил надстройки орденских нефов, осыпая воду горящими обломками снастей.
Но Армада Чурилы давила числом. Маневренный корабль Кайроса в один миг плотным полумесяцем окружили сразу два тяжелых нефа Ордена и один каперский корабль купеческой Лиги Стагхолма. Высокобортные левиафаны унии с чудовищным треском бортов протаранили славянский шнек, намертво заперев его в деревянные тиски, и с их кастлей полетели десятки железных абордажных крюков.
Начался страшный, беспощадный и кромешный абордаж!
Сквозь проломы фальшбортов, оглашая шхеры диким гортанным воем, на палубу и борт корабля Кайроса лавиной хлынули сотни орденских кнехтов в багряных жилетах и профессиональных бюргеров-наёмников Стагхолма с тесаками и пиками.
Вспыхнул лютый, исходящий кровью рукопашный бой накоротке. Капитан Кайрос ван Тель, превозмогая старые раны и рваные бинты на груди, дрался как разъярённый лесной зверь. Его каперская сабля со свистом рассекала кольчуги врагов, а левой десницей он в упор расстреливал лезущих на шканцы бюргеров из колесцового пистоля, умывая палубу багряной кровавой негой.
Рядом с ним монолитным утёсом бдел седоглавый старший мичман Брок. Старый портовый волк, потерявший шлем в кутерьме, с суровым кличем отбивался от наседавших Униатов тяжёлым железным абордажным крюком; обратным ударом обуха он наотмашь огрел по голове одного рослого моряка Стагхолма, с хрустом проломив ему мисюрку и сбросив мертвецом в пучину.
Молодой и яростный фенрих Юрген Штак, мстя за всё, в пороховом дыму сцепился врукопашную сразу с двумя орденскими кнехтами. Зажав одного кнехта у вантов, он вонзил засапожный нож ему под стёганый гамбезон, а второго хлёстким ударом локтя сбросил на палубный настил, ладони со стали не снимая.
В разгар этого абордажного ада воздух над Котловиной вдруг содрогнулся от жутких, громоподобных раскатов. То была тактика Олафа Цепного: славянские канониры начали метать в гущу Армады плавучие бомбы и бочки с горючим дёгтем, сотворённые на верфях Кроно-Леца. Большие снаряды с треском взрывались прямо на воде меж кораблей, взметнув к небу багровые столбы алхимического огня и лишая унию всякой силы на фарватере.
В самый разгар этой кровавой абордажной резни на спасенье Пакта Севера пришла яростная, сокрушительная подмога! Прямо из туманных шхер во фланг окружившим Кайроса кораблям Стагхолма с громоподобным, поднебесным рёвом лавиной влетели пять резных славянских ладей, во главе которых шли золотокудрый Василий Буслаев и первый тысяцкий Полкан.
- Ух, ну сейчас ответ за вероломство во время Потопа на Гдань и Мариенбург! Вперёд! - оглашая акваторию диким кличем, истошно закричал Васька Буслаев, лихо взмахнув обнажённой саблей.
Славянские ладьи на полном ходу протаранили высокобортные когги Лиги, и Полкан с рёвом бросил ушкуйников на абордаж, чтобы отбить израненного товарища. Но за заговорщиков Междуморья вступил резерв: из пелены тумана, ощетинившись пушками, грозным строем пошли тяжёлые корабли Бенвилля, высланные купеческим Радом Стагхолма. С береговых редутов Скаткорпса Олафа Цепного тоже непрерывно, ураганным огнём шёл заградительный пушечный обстрел [INDEX, cite: 12, 36, 41, 211]. От этого перекрёстного порохового шторма один орденский неф и ещё один каперский корабль Лиги в один миг вспыхнули ярким алхимическим пламенем, лениво оседая на дно. Также особую доблесть проявляли норманны, которые шли грудью вперёд в схватку, под рев ядер и пуль.
Тем временем на израненной палубе флагмана Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль, саблей наотмашь убил ещё двоих регулярных бюргеров-наёмников Стагхолма. Но тут один из окруживших их кораблей Ордена Великого Ока в упор выстрелил сдвоенными чугунными ядрами, скреплёнными тяжёлой железной цепью. Цепной снаряд со страшным скрежетом перебил ванты и намертво сломал грот-мачту на корабле Кайроса. Огромное дубовое бревно с грохотом рухнуло на палубу, замертво придавив одного орденского кнехта и наглухо зажав под своим весом старшего мичмана Брока.
- Брок! Мичман! - в ужасе закричал фенрих Юрген Штак.
Юрген и Кайрос ван Тель, бросив сабли, безумно кинулись спасать верного друга. Превозмогая напор наседавших врагов, они со скрежетом зубовным сумели вытащить Брока из-под обломков, но у старого мичмана были напрочь сломаны обе ноги. Израненный старик, кашляя багровой сукровицей, преданно оттолкнул их руки и истошно закричал через силу:
- Бегите, глупцы!! Уходите со шнека! Некогда спорить, фитили горят!
Поняв, что судно обречено, Кайрос ван Тель и Юрген Штак, подхватив уцелевшие мушкеты, синхронно прыгнули с обгоревшего борта прямо за борт - в холодную пучину Феноскандийского залива. На брошенное же судно гёзов новой волной с криками высадились орденские рыцари и бюргеры унии. С мичманом осталось пару норманнов, которые геройски погибли, как истинные воины, уйдя в Вальгаллу.
Прикованный к палубе мичман Брок безумно, издевательски рассмеялся прямо в лица онемевшим крестоносцам. Старый портовый волк достал восковую спичку, чиркнул ею о кирасу и хладнокровно опустил огонь прямо над открытой бочкой с порохом.
БА-БАХ!!! КРАХ!!!
Чудовищный взрыв порохового погреба разорвал флагман каперов на куски, взметнув к свинцовому небу огненный столб щепок и тел! Детонация была такой силы, что взрывной волной и пламенем задело и намертво уничтожило сразу три корабля карательной Армады унии: один из тяжелых нефов Ордена Великого Ока мгновенно пошёл ко дну, ещё один большой корабль Бенвилля раскололся пополам, а третий корабль унии отступил назад в туман, весь охваченный багряным пожаром и исходящий жирной копотью.
На корме флагманского левиафана Гранд-Маршал Генрих Алеманнский в удушливой панике вцепился в латные перчатки, глядя на тотальное истребление своих лучших судов, и истошно, сорвав голос на утробный хрип, закричал прямо в лицо узурпатору:
- Чурила-а-а-а!!! - в безумии взревел маршал Ордена. - Смотри, безумец! Ты снова угробишь наши последние Остбалтские силы и весь экспедиционный кулак в этой Котловине!
Но король Чурила Корчинский Плёнков, перекосившись от первородного шляхетского гнева, со страшной силой сжал рукоять меча "Лёд" и безумно заорал в ответ, оглашая шхеры:
И Армада, теряя людей и паруса в Огненном изломе, упрямо продолжала лезть в мертвые тиски Котловины.
Фарватер Котловины закипал от крови и горящей селитры, а три полка Скаткорпса уже взводили арбалеты на береговых валах, встречая ультимативный накат Чурилы.
Кайрос ван Тель и фенрих Юрген Штак, отплевываясь от соленой пены Феноскандийского залива, отчаянно барахтались в ледяной воде. Сильными гребками они рванулись к борту флагманского ушкуя хольмгардцев, и крепкие, мозолистые руки вятичей Полкана споро ухватили их за порванные кожаные колеты, рывком вытаскивая из пучины.
Капитан гёзов тяжело рухнул на мокрые доски настила, судорожно хватая ртом воздух и прижимая ладонь к сочащимся кровью бинтам на груди. Подлетевший к нему золотокудрый Василий Буслаев лихо хохотнул, яростно взмахнул острой саблей в сторону бурлящего водоворота и громогласно, на всю эскадру, объявил:
- Отлично!! - безумно, со всем Буреломовым бешенством закричал Васька, и его золотые глаза налились первородным огнем Севера. - Отлично, капер! Мы выманили их прямо в центр Котловины! Смотрите! Пять тяжелых нефов Ордена и целых десять кораблей купеческой Лиги Стагхолма идут прямо на нас! Ловушка захлопнулась!
Действительно, ослеплённая яростным приказом Чурилы, соединённая Армада заговорщиков Междуморья неосмотрительно ломанулась в лоб. Вся эта огромная Униатская сила - пять регулярных орденских нефов и десять высокобортных коггов Лиги - шла нагло, напролом по каменистому фарватеру и непрерывно вела шквальный огонь из всех бортовых кулеврин по славянам, гёзам и северянам. Огненные вспышки озаряли Котловину, ядра с воем взрывали воду, а палёный дым плотным саваном заволок шхеры.
Но под килями заморских кораблей уже разверзлась бездна. По воде с чудовищным, утробным гулом пошли первые страшные морские водовороты, закручивая пенные потоки вокруг дубовых шканцев и лишая унию всякой возможности маневрировать. Вскоре тяжелые, громоздкие корабли врага окончательно оказались зажаты течением прямо над самой хтонической Котловиной.
Кайрос ван Тель, шатаясь от предельной слабости, поднялся на ноги и бережно перехватил у Васьки медную зрительную трубу. Он припал окуляром к глазу, вглядываясь сквозь серую пелену гари в вымпелы наступающей ютландской эскадры, мертвенно побледнел и глухо, леденящим шёпотом произнёс:
- Смотрите на флаги, Васька... Полкан... - прерывисто дыша, процедил капитан гёзов. - Силами купеческой Лиги командует не безродный наёмник, а личный друг Гранд-Пана Клауса Брока! Второй по важности патриций Стагхолмской Ратуши, казначей Палаты - Саймон ди Монфорд! Это он притащил когги, чтобы нашими костями закрыть долги менял перед Кафией!
Тысяцкий Полкан яростно сплюнул за борт, до белизны суставов сжав топорище:
- Пусть хоть сам их поганый Архитектор идёт, Скаткорпс Свейборга, бонды и ушкуйники его пиками и топорами встретят!
В это же самое время, пока главные силы унии увязали в водовороте, пять других военных нефов Чурилы Корчинского, ощетинившись бронзовыми орудиями, полным ходом шли к каменистому берегу, ведя непрерывную, лютую дуэль с береговыми укреплениями и Гуляй-городищем Олафа Цепного. Ядра со свистом сокрушали береговые лабазы, а в ответ пушкари Кроно-Леца засыпали палубы Унии калёным свинцом и Огненными бомбами.
Также огонь шёл от уцелевшего требушета.
Пять кораблей Чурилы, шедшие к берегу, развернули пушечные порты и открыли шквальный огонь. За десять минут непрерывной, лютой стрельбы орденская картечь и чугунные ядра убили до сотни вольных гёзов Кроно-Леца и троих богатырей Ледяной Гипербореи, прошив их доспехи и рогатые шлемы. Огненный вал унии полностью разрушил двое береговых орудий Скаткорпса, превратив лафеты в щепки, а сам старый коронный инженер Олаф Цепной получил тяжёлое ранение - осколок гранита от надвратного бруствера сильно посек ему лицо и плечо.
Видя, что береговой заслон захлебывается в крови, Василий Буслаев на флагмане резко вскинул саблю и зычно скомандовал, давая сигнал к временному отступлению. Но увести корабли они не успели.
И вдруг... из самой глубины Морской Котловины раздался зловещий, первородный вой, переросший в оглушительный грохот.
Вода над пучиной вскипела мертвенно-белой пеной, пошли гигантские волны, и... прямо посреди Феноскандийского залива взметнулся колоссальный, циклопический столб воды! А из него, разверзая волны, медленно показалась огромная, покрытая иссиня-чёрной чешуёй голова и длинная, монолитная шея!
- Боже!! Морское чудище!! Из Нави тварь поднялась! - в сумасшедшем, первородном ужасе заорали матросы и канониры купеческой Лиги Стагхолма, в панике бросая пушечные фитили.
Из кипящей пучины высунулась циклопическая шея, увенчанная зубастой, сочащейся морской тиной пастью. На ладье Васьки Буслаева уцелевшие северяне и вятичи в панике попадали на колени, яростно крича:
- Это Полоз! Змей Полоз! Древний кумир Гостомысла восстал!
А на окруживших Котловину кораблях унии вестготские кнехты и рыцари в багряных плащах безумно вопили, оглашая шхеры:
- Караул! Левиафан!! Анафема! Боги Курии, спасите наши души!
Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль в груди, неотрывно смотрел на поднявшееся хтоническое чудовище через медную зрительную трубу. Его проницательные глаза округлились от шока, а холёные пальцы задрожали:
- Невозможно... Это просто невозможно... - леденящим, удушливым шёпотом потрясённо прошептал капитан гёзов, утирая морскую соль с лица. - Это же древний морской ящер... Причём реликтовой породы глубоководных криптоклейдов, подвид "Полоз Варяжский"... Я читал о них в Посольских свитках Цезариона, я думал, они вымерли ещё триста зим назад, до прихода Антея!
Васька безумно и лихо расхохотался, откинув голову, и в его золотых глазах Буреломово бешенство смешалось с диким ушкуйным восторгом: "Ух, ну и баню нам боги устроили! Вот она, былина о солнце и луне в законную силу вступает! Держись за ванты, Полкан, сейчас мы эту шляхту Междуморья прямо к ящеру в глотку затолкнём! "
Молодой фенрих Юрген онемел, его лицо сделалось белым, как погребальный саван, а пальцы судорожно вцепились в фальшборт, не в силах осознать хтоническую реальность Излома Континента.
Могучий Полкан тяжело, громоподобно прогудел в усы, покрепче перехватив циклопический топор: "Истинный Владыка недр! Перун свидетель, древняя кость Тартарии поднялась из пучины карать изменников за сожжённую Аркону! "
На флагманском нефе у узурпатора Чурилы Корчинского впервые за марш сошла сытая шляхетская ухмылка - его красивое лицо исказилось от первородного страха, а пальцы со скрежетом сжали эфес меча "Лёд". Верховный Гранд-Маршал Генрих Алеманнский в ужасе отпрянул к кастлю, судорожно зажимая Вселенское Око на груди и сипло хрипя: "Это кара за осквернение капищ... Арконский заговор проклят... "
Огромный змей сначала утробно, раскатисто зарычал, отчего деревянные борта ладей затрещали, и медленно склонился над кораблями Васьки Буслаева, принюхиваясь к запаху таёжного дегтя. Но в этот критический миг один из перепуганных канониров на окруживших Котловину кораблях Ордена Великого Ока не выдержал: со страху он опустил фитиль, и орденская кулеврина пальнула в упор.
Тяжёлое чугунное ядро с воем прорезало туман и попало прямо в чешуйчатый затылок змея, выбив сноп искр и брызги чёрной крови.
Ящер оглушительно, яростно взвыл от боли, и его зубастая пасть налилась кровавым багрянцем! Змей тут же круто повернулся всем своим гигантским корпусом и сокрушительным, ураганным ударом массивного хвоста вдребезги, в мелкие щепки разбил напавший корабль Ордена! Вода вскипела, и тяжелый неф вместе со всеми стами кнехтами в багряных жилетах в один миг ушёл на дно Котловины.
В неописуемом, сумасшедшем испуге уцелевшие корабли купеческой Лиги Стагхолма и Бенвилля спешно, обрубая якорные чалки и бросая пушки, начали панически отступать назад в открытое Остбалтское море, ломая линию парусов и уносясь прочь от проклятых Кроно-Лецких шхер.
Древний змей, морской ящер вздымая титанические пенные валы Феноскандийского залива, стремительной чёрной тенью поплыл вслед за панически отступающими кораблями Армады. Почувствовав калёное железо в затылке, реликтовый ящер налился первородной яростью, готовый выжечь заморскую скверну до самого тлена.
На кормовом полуюте орденского флагмана коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский окончательно лишился всякого рассудка в своём Униатском угаре. Судорожно сжимая белую кожу рукояти меча "Лёд", он безумно, истошно орал на перепуганных канониров и мазовецких жолнеров, срывая голос на хрип:
- Нет!! Не отступать!! Вперёд! Вперёд! Развернуть кулеврины! Патрициат Стагхолма не прощает трусости! Смять славянскую падаль!
Но законы небесной геометрии здесь больше не действовали. Змей монументально взмахнул своим чешуйчатым хвостом, обрушив всю мощь недр на Униатский флагман. Удар был сокрушительным и окончательным: огромный орденский флагманский неф, на котором находились сам узурпатор Чурила Корчинский и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, в одно мгновение опрокинулся набок и с чудовищным скрежетом костей и лат разбился вдребезги! Мачты лопнули как сухие ветви, а пороховые закрома ушли под воду. Самого же Чурилу Корчинского вместе с Гранд-Маршалом Генрихом Алеманнским сильной прибойной волной унесло в ледяную воду залива, затянув в кипящую пучину.
Тем временем зажатые в шхерах Котловины оставшиеся пять кораблей Чурилы, отважно ведя огонь с двух бортов, продолжали безнадёжный, яростный бой с береговым Скаткорпсом Олафа Цепного и подоспевшими ушкуями Северного Союза. То была лютая, кромешная рукопашная баня на воде. Золотокудрый Василий Буслаев и Полкан умело зажимали вражеские когги в тиски, а наёмники унии пачками ложились под шквальным огнем чёрных ружей Гипербореи.
Итог этого морского реванша был сокрушителен для заговорщиков: три охваченных багряным пожаром корабля Чурилы намертво ушли на дно, один когг Поморского воеводства официально спустил вымпел и сдался в плен на милость гёзов Эльриха, а последний израненный неф унии поспешно отступил в туман, исходя маслянистой копотью.
Потери Северного Союза в этой финальной кутерьме тоже оказались горькими: славяне потеряли одну боевую хольмгардскую ладью Василия Буслаева, насквозь пробитую орденским ядром, а один маневренный каперский корабль гёзов Свейборга получил тяжёлые повреждения фальшборта и мачты от встречного картечного залпа.
Древний ящер, вздымая пенные валы, скрылся где-то в седой дали Феноскандийского залива, оставив за собой лишь кипящую бездну и обломки орденского флагмана. Но Остбалтский узел ещё не был развязан окончательно.
Уцелевшие корабли купеческой Лиги Стагхолма, Бевиля и Антвернберга под жестким командованием Саймона ди Монфорда перегруппировались прямо на выходе из Морской Котловины. Опытнейший стагхолмский патриций, углядев, что ящер ушёл на глубину, а славянские ладьи избиты, яростно развернул свой флагманский неф и приказал эскадре снова идти в атаку. На реях взвились сине-бело-жёлтые штандарты, и началась финальная, монументальная морская баталия.
Акватория Морской Котловины превратилась в кромешный, исходящий пороховым нагаром ад.
Ба-бах! БАНГ! Громоподобные залпы береговых батарей Олафа Цепного и канониров Кайроса ван Теля в упор прошивали дубовые борта ютландцев. Из-за ростовых павез сто монументальных богатырей Ледяной Гипербореи вели непрерывный, снайперский огонь из длинных чёрных ружей, подчистую выкашивая вестготских наёмников на палубах ди Монфорда. Воздух налился жирным дегтярным дымом, а плавучие бомбы Олафа Цепного превращали воду в кипящее пекло.
Саймон ди Монфорд на кормовом кастле своего флагмана в ярости кричал, потрясая гранёным кортиком:
- Огонь!! Перетопить пиратов! Наши займы должны быть оправданы сталью!
Но славянские ушкуи и легконогие шнеки Ингрид уже пошли на ультимативный абордажный таран. Десант тысяцкого Полкана и вятичей лавиной хлынул на палубы Стагхолма Началась кромешная рукопашная баня: бердыши крушили зеркальные нагрудники лоялистов, сабли звенели о шлемы-морионы, а израненный Кайрос ван Тель из пистоля в упор уложил ещё двоих офицеров Лиги.
Свыше 800 вестготских наёмников и бюргеров ди Монфорда пали костью прямо на окровавленных настилах, а уцелевшие когги унии, теряя мачты и разрывая паруса, в панике бросились врассыпную. Великий Остбалтский узел был намертво разрублен славянским порохом и каперской отвагой, знаменуя тотальный разгром Армады на Севере Континента!
Спустя час после хтонического кошмара в Котловине, Армада унии сделала свою последнюю, отчаянную попытку прорвать славянский заслон.
На внешнем рейде Феноскандийского залива перегруппировались оставшиеся до пятнадцати судов врага. Поскольку узурпатор Чурила и маршал Генрих барахтались в воде у обломков, а Саймон ди Монфорд погиб в пучине, командование над уцелевшей лавиной Лиги спешно взял суровый капитан из купеческого Бенвилля.
Накатила финальная, ураганная волна атаки.
Грохот пушек с новой силой сотряс Кроно-Лецкую гавань. Завязалась лютая, беспощадная перестрелка накоротке. Галеасы унии непрерывными залпами выжигали прибрежные шхеры, засыпая Пакта Севера чугунной картечью. Во время этой ожесточенной перестрелки ядрами была полностью уничтожена и пошла на дно одна кованая ладья Ладожского князя Рорика Нордида, а также сильно пострадал и лишился мачты ещё один каперский корабль с Иландских островов, чей фальшборт разнесло в щепки.
Прорвав огненный заслон, один громоздкий трёхмачтовый корабль Бенвилля на полном ходу причалил прямо к деревянному настилу доков. Из его проломов с дикими криками на штурм верфей хлынули вестготские наёмники.
Реакция защитников форпоста была молниеносной. Три полка регулярного Скаткорпса Кроно-Леца и Свейборга вместе с бесшумными саамами-лучниками единым шквальным накатом яростно атаковали высадившихся Униатов. Свободные бонды баронессы Ингрид пятиметровыми пиками намертво прижали наёмников к планширям, а саамы в упор расстреливали вражеских канониров из тисовых луков. Славяне и гёзы проявили чудеса отваги и полностью захватили корабль Бенвилля, вырезав коронную хоругвь накоротке.
Но в разгар этого триумфа грянула новая беда. Случайная горящая искра от полыхающего марселя попала прямо в открытый палубный пороховой склад захваченного судна, где хранились трофейные бочки с селитрой.
БА-БАХ!!! КРАХ!!!
Ужасающий, дикий взрыв порохового погреба разорвал трофейный корабль Бенвилля на куски! Огненный смерч с чудовищной силой начисто разнёс добрую часть причала Кроно-Леца, взметнув к багровому небу тучи горящих щепок и гранитных осколков. Детонация была настолько страшной, что в один миг намертво убила и искалечила свыше сотни верных солдат Скаткорпса и множество бесшумных саамов-следопытов, чьи тела чёрными грудами лат остались лежать в дымящейся прибрежной тине.
Этот чудовищный раскат стал финальной точкой балии. Потеряв флагманы и умывшись кровью, уцелевшая Армада унии окончательно отступила, уводя израненные остатки нефов в открытое Остбалтское море. Сеча стихла. Серая гарь лениво уносилась ветром в залив.
Василий Буслаев стоял на разрушенном, дымящемся причале, тяжело отдуваясь. Его лицо и парчовый кафтан были намертво покрыты пороховой копотью и грязью. Васька упрямо утрёл липкий пот и копоть со лба закопчённым рукавом, обвёл изнурённым взглядом уцелевшие рогатые шлемы гиперборейцев и хмуро, с прямотой выдохнул:
- Всё!.. Наша взяла!! - хрипло, перекрывая шум прибоя, объявил вожак Хольмгарда, вонзая верную саблю в обгорелое бревно настила. - Сломали мы хребет Чуриловой унии на Варяжском Берегу! Спи с миром, мичман Брок, долг крови уплачен подчистую!
Потери и остаток сил Объединённого Северного Пакта, из 23 вымпелов выбило -
• 1 каперский корабль Аландских островов - сожжён в первой фазе дуэли.
• Лига Стагхолма и купеческого Бенвилля: 6 кораблей уничтожены (1 - береговыми пушками, 1 - детонацией шнека, 1 - флагман Саймона ди Монфорда потоплен Кайросом, 1 - захвачен Скаткорпсом и полностью взорван случайной искрой в финале атаки).
• Трофеи Пакта: 1 коронный когг Поморского воеводства сдался в плен Эльриху.
• Изранены и отступили: 2 нефа унии ушли в туман, полностью объятые багряным пожаром.
• ОСТАТОК ЖИВЫХ СИЛ АРМАДЫ УНИИ:
• В открытое Остбалтское море в панике отступили строго 29 уцелевших вымпелов унии (из них 7 коггов Саймона ди Монфорда полностью вышли из боя, испугавшись ящера).
Потери Армады составили свыше тысячи убитых моряков, наёмников, шляхичей и канониров.
Пока поредевший, но торжествующий флот Северного Союза под победный клич Васьки Буслаева заводил чалки в доках Кроно-Леца, вылавливая из воды раненых каперов, на каменистом побережье Южной Феноскандии разыгрался финальный акт шляхетской драмы.
Спустя час после взрыва в Морской Котловине, штормовой балтский прибой лениво выплюнул на прибрежную гальку двоих выживших вожаков. Мокрая, изодранная в клочья леопардовая шкура волочилась по гнилым водорослям, а зеркальный нагрудник был густо покрыт маслянистым нагаром. Всего мокрого, изнеможённого коронного хорунжого Чурилу Плёнкова Корчинского прибило волнами к берегу узкого песчаного перешейка, соединяющего Феноскандию и Ютландию. Вместе с ним, тяжело хрипя и отплёвываясь от горькой морской соли, на склизкие валуны форсированным маршем прибыл и Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский.
Оба предводителя, превозмогая предельную усталость, кулями осели на холодные прибрежные камни. Генрих Алеманнский, со скрежетом сорвав с головы погнутый орденский шлем-армэ, яростно уставился на поверженного монарха Междуморья. Лицо ветерана, иссечённое копотью, налилось багровой кровью, и он в неописуемом бешенстве дико зарычал прямо в холёное лицо Чурилы:
- Идиот!! - сорвав голос до утробного хрипа, неистово заорал маршал Ордена, потрясая латной перчаткой. - Говорил же я тебе - аккуратно действовать надо! Линейным строем у Котловины стоять! А ты, лех поганый, напролом попёр! Все, все наши регулярные силы, экспедиционный кулак Мариенбурга и драгоценные купеческие ресурсы Лиги уничтожены подчистую в этой проклятой пучине! Идиот!!
Чурила Корчинский Плёнков, тяжело дыша и судорожно отплёвываясь морской водой пополам с багровой сукровицей, упрямо приподнялся на локтях. Его красивое лицо перекосила сытая, хищная жестокость реставратора павшего Дома, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в белую кожу рукояти меча "Лёд". Превозмогая леденящий позор Гринвальдских холмов и морской баталии, он злобно выплюнул в ответ:
- Погоди... Погоди радоваться, вестготский пёс! Вот только мне живым добраться до каменного Вавеля... Я там немедля вскрою Коронную Канцелярию, созову новое шляхетское рушение по всем воеводствам, наберу свежие регулярные силы и снова, ультимативной лавиной подниму Унию на Восток! Славянские анархисты Буслаева ещё кровью умоются за этот раздор!
Генрих Алеманнский хмуро промолчал, со скрежетом убирая двуручный фламберг в ножны, но внутри его воронёной кирасы завязался леденящий узел. Не сводя своего фанатичного взора с безумного хорунжего, Генрих мрачно и глубоко подумал про себя: "Да... Прав, трижды прав был наш мудрый кардинал-легат Франческо Лойола в Мариенбурге... Этот мазовецкий щегол Чурила - просто опасный сумасброд, коий ради личных амбиций пустил под лёд и в воду весь цвет нашего воинства. Курия Цезариона больше не даст ему ни единого кнехта. Главное сейчас - тайно и благополучно добраться бы до наших собственных орденских владений в Остбалтском рейле и Мариенбурге, запереть сланцевые герсы и ждать депеш из Альпении... "
Превозмогая жгучую боль контузии и предельную усталость, два разбитых славянско-заморских правителя, пошатываясь, поднялись на ноги. Стараясь не попадаться на глаза каперским шнекам баронессы Ингрид, оба они скрытно стали двигаться на юго-запад, держа долгий пеший шлях по береговой колее в сторону Вавельского замка, унося с собой мёртвый прах своего Кроно-Лецкого похода.
Глубокая, парная ночь тридцатого травеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии плотным саваном укутала каменные бастионы вольного Кроно-Леца. Сияющее Сокол-Лето вступало в свои права, изрыгая на Остбалтское побережье сырые, пахучие туманы, но в гавани Кроно-Лецкого рейла наконец-то воцарилась победная, долгожданная тишина. Морской упреждающий Излом, унёсший свыше тысячу жизней за заморское золото воинов, завершился абсолютным триумфом славянской стали и каперского пороха.
Тяжёлые дубовые двери прибрежной таверны "Ржавый якорь" ходили ходуном от оглушительного людского гула, безумного хохота и победных кличей прибрежного братства. Зал встретил защитников Кроно-Леца густым, удушливым теплом, едким дымом дегтярных факелов и пахучим угаром дешёвого портового эля. За длинными бревенчатыми столами, усеянными обломками ядер и копотью, шумно и разгульно праздновали победу уцелевшие канониры, матросы Скаткорпса, гридни Рорика и хольмгардские ушкуйники Полкана.
Пир был хороший, обильный, устроенный по вековым заветам морской вольницы. На серебряных блюдах исходило паром и жиром запечённое на углях сочное мясо, горами высилась пряная дичь, добытая в пригородных лесах, а из лабазов слуги непрерывно тащили ковши с холодным ячменным пивом, ароматной зубровкой и крепким портовым элем, коий каперы цедили из оловянных кружек. Поредевшие, изрубленные, но несломленные ратники дружно звенели кубками, завязывая горькую потерь в один нерушимый узел триумфа.
А в это же самое время, глубоко под землёй, в сырых и покрытых скользким мхом каменных казематах Кроно-Лецкого форта, разворачивалась противоположная сцена. Окованные железом дубовые двери намертво заперли створы, погружая Униатских пленников в могильный, давящий полумрак узилища. Под бдительным надзором стражи, гремя тяжёлыми обозными цепями, в грязи каземата теснились пленные разбитой Армады - около ста пленных канониров, вестготских наёмников и марсовых унии, коих Скаткорпс выловил из воды у причальных палов.
В самый дальний угол этой сырой палаты, испуганно прижимаясь к камням кладки, был позорно посажен сам магистр-комтур Ордена Великого Ока, брат Фредерик фон Белла. Его правое раненое предплечье и правая кисть руки, начисто отрубленное острой саблей Васьки на Гринвальдских холмах, было наспех прижжены дегтярной живицей и туго стянуты окровавленной парусиной, а багряный шёлковый плащ Чина II уныло волочился по склизким плитам. Пленённые лавочники и рыцари, затаив дыхание, в полном оцепенении слушали, как сквозь каменные своды доносится победный каперский гул "Ржавого якоря", предвещая Униатскому Триумвирату скорый и беспощадный финал Междоусобицы.
В то же самое время, далеко от хмельного портового шума, над прибрежными скалами Кроно-Леца монументально высился каменный маяк. Парной туман уходящего месяца травеня плотной серой пеленой укутывал смотровую площадку вышки, где у самого кострища, упрямо подставив лицо холодному морскому ветру, неподвижно стоял капитан Кайрос ван Тель. Его кожаный колет был разорван, пробитая в недавней абордажной бане грудь туго стянута чистыми холщовыми бинтами, но лихой взгляд тёмных лисьих глаз неотрывно и пронзительно фиксировал далёкий свинцовый горизонт фарватера, маскирующий обломки сожжённых нефов.
Тяжёлый, размеренный шаг кованых поршней по каменным плитам бруствера нарушил звенящую ночную тишину маяка. Из туманного марева к костру вышел Василий Буслаев, чьи обгоревшие от алхимической смолы кудри взметнулись от ветра. Вождь Хольмгарда лихо, безумно улыбнулся, подошёл почти вплотную к побратиму, дружески, но веско обрушил ладонь на его латный наплечник и весело, раскатисто прогудел глубоким басом:
- Ты чего здесь замер, друже? Чего один впотьмах стоишь и лавки протираешь, пока парни в таверне бочки с мёдом осушают?! - Васька лихо тряхнул головой, и его глаза зажглись опасным, триумфальным огнём. - Полно хмуриться, капитан гёзов! Погром-то удался на славу! Армада Чурилы разнесена в щепки, когги Стагхолма уплыли с позором, а Полоз Великий за наши заветы умыл Котловину их шляхетской кровью! Победа же, Кайрос! Как там у вас, у заморских канониров на шнеках, говорят в купеческих патентах?.. Виктори! Полная тактическая виктори на Варяжском Берегу!
Кайрос ван Тель медленно повернул голову к молодому бунтарю, и его мужественное лицо в багровых отсветах углей показалось высеченным из холодного гранитного монолита. Капитан гёзов тяжело, прерывисто выдохнул, багряная сукровица выступила на его закопчённых губах от невыносимой, жгучей боли под бинтами, и его голос опустился до леденящего шёпота:
- Да, Василий... Виктори. Наши Боги мне свидетели, мы раскололи Униатский накат и заставили Ратушу умыться кровью. Но... какой ценой, Васька?! Какой горькой и страшной ценой далось Пакту Севера это соколиное тепло Континента! Проведи строгую воинскую выверку, очнись! Сколько моих верных гёзов, просоленных матросов и вольных бюргеров прибрежного братства навеки полегло на этих межах, начиная с той проклятой Кенугардской кутерьмы сто одиннадцатого года?! Свыше тысячи мужей! Свыше тысячи лучших стволов и сабель Остбалтского рейла навеки ушли в холодную пучину!
Кайрос судорожно перехватил ремень мушкета за плечом, его пальцы задрожали от застарелой, неутихающей гёзовской скорби:
- Наш славный командный чин обезглавлен полностью! Старый обер-магистр баталии, седоглавый обер Хенрик Стаг упал без руки у причалов Мариенбурга и не перенёс лихорадки - почил намертво, ушёл к праотцам! А мичман Брок?! Мой верный старший мичман Брок, ветеран, коий за наши заветы хладнокровно чиркнул спичку и взорвал собственный шнек вместе с орденскими псами?! Тоже мёртв! Наш мастер-инженер Олаф Цепной уже дважды ранен, на Гринвальдских редутах осколком сланца лицо ему напрочь посекло, еле у лафета стоит! Да я и сам... сам едва дышу, шляхетское железо и алхимический дёготь Вертограда мне грудь насквозь пробили, кровью исхожу! Изнурительная баня вышла, Васька. Половина наших на мелководье лениво оседает в клубах пара..
Василий Буслаев резко насупился, его лихой безумный взгляд угас, уступив место суровой таёжной скорби и одновременно непреклонной воле военачальника. Он крепче перехватил закопчённую рукоять верной сабли и со стальной упрямой прямотой выдохнул в лицо каперу:
- Да на то она и война, Кайрос! Война за наследие великого Антея, а не простой разбойный налёт на купеческие шнеки Лиги в чистом море! Спесью и гордостью тут делу не поможешь, шлях пустил из нас много крови! Но пуще прежнего зри на главный узел Континента: регулярные силы узурпатора Чурилы Корчинского снизились сокрушительно! Весь его пушкарский кулак, лембергские полки Льва Рыка и мазовецкие мушкетёры Парамчука на Гринвальдских холмах и в Котловине легли костью, превратившись в пепел! Сам лощёный хорунжий в леопардовой шкуре без парусов и без регулярного заслона пешком бежит на Запад, трясясь от страха!
Васька Буслаев весело, раскатисто расхохотался под свинцовым небом, указывая саблей на бурлящую пучину фарватера:
- И природа, как оказалось, намертво на нашей стороне выступила! Мать сыра земля и Предвечные боги Тартарии услышали наши заговоры стали! Сам Змей Полоз Великий, реликтовый ящер древней варяжской породы, о коем наши речные деды былины слагали, поднялся из недр Нави карать изменников за осквернение священной Арконы! Одним ударом чешуйчатого хвоста он орденские левиафаны на дно пустил и расколол шляхетские чертежи Курии! Силы наши в огне не горят, капер, Излом продолжается!
Кайрос ван Тель медленно, мрачно кивнул, и на его бледных губах заиграла едва заметная, чисто гёзовская ухмылка реванша. Капитан плавно опустил медную зрительную трубу на каменный бруствер и глухо прогудел в ответ:
- Твоя правда веска, Васька. Полоз Великий знатно проредил Униатскую армаду, этот скрытый козырь заставил лавочников Стагхолма захлебнуться собственной кровью. Это хорошо... Но меня, веришь ли, пуще прежнего сердце кровью исходит и заставляет спать вполглаза совершенно другой узел Континента. Как там... Как там наши лесные друзья на Юге поживают? Как себя чувствует великий князь Радомир Бурелом, правитель Полесья Ярополк Клык, Святогор и Ратибор со своим Пушкарским приказом после того, как мы разделились на два потока после Гринвальдских холмов? Смогли ли они удержать Суходольские житницы и спасти княгиню Ярославну от наката кочевников Дикого Поля? Карта удела горит под ногами, а от них ни бересты, ни вестовых конских подков..
Василий Буслаев яростно перехватил рукоять сабли, устремив хмурый, проницательный взгляд на Южный лесостепной тракт Континента, и со стальной, упрямой прямотой отрезал:
- Авось скоро узнаем, Кайрос! Славянское "чело" Буреломов землю держит крепче, чем их кафийские векселя! Радомир со своими тысячами залесских сил и таёжными бомбардами Федьки изменникам Кенугарда и орде Калина-царя спуску не даст! Сабли у наших мужей сухи, корни крепки, а мы вместе с уцелевшим Скаткорпсом обрушим на Вавель такую бурю, от коей готические шпили королевской цитадели рухнут в бездну! Пора спускаться к кострам "Ржавого якоря", друже, Излом только начинается!....
Из одиннадцатого свитка "Истории Континента" мудреца Гериона из Ольвии:
"Уложение о Предвечной Фауне и Тварях Первородного Излома, населявших пралеса и шхеры за тысячи зим до Великого похода Вождя Антея и основания Великой Тартарии".
"Ветхие пергаменты, сокрытые от взоров Курии Цезариона в тайных свитках и грамотах, гласят: Континент никогда не принадлежал человеку. В эпоху, кою наши рунические заговорённые списки именуют Допороховым Анабиозом, земля сия дышала хтонической, леденящей кровью исполинов. Предки наши, придя из Дикого Поля, застали лишь блёклые тени того первородного величия, но руны на гранитных валунах намертво зафиксировали лики тех, кто властвовал на межах до прихода честной лесной стали... "
Таёжный Мамонт (Вековой Вепрь Севера)
Исполинские шерстистые титаны, чьи колоссальные кости следопыты находят в топких болотах северо-восточных лесов. Они достигали в высоту двух человеческих ростов и были покрыты бурым косматым мехом, способным выдерживать лютые доисторические стужи. Мамонты являлись живыми таранами пралеса: своими закрученными бивнями длиной в пять шагов они с корнем вырывали вековые деревья, пробивая просеки в непроходимой тайге. Древнейшие лесные племена почитали их как земных кумиров плодородия и хозяев лесного уклада.
Варяжский Полоз (Предвечный Морской Змей)
Великий реликтовый ящер, древнейший хтонический обитатель глубоководных впадин Феноскандийского залива. Это гигантское существо жило в северных шхерах с самого начала времён. Полоз достигал в длину тридцати шагов, его массивное змеиное тело покрывала монолитная иссиня-чёрная костяная чешуя, способная без вреда выдерживать колоссальное давление водной стихии. У него была длинная гибкая шея и колоссальная зубастая пасть, сочащаяся морской тиной. Змей веками пребывал в глубоком анабиозе на самом дне Морской Котловины, скрытый от взоров мореходов в ледяной бездне. Древние руны гласят, что он просыпается лишь тогда, когда над Котловиной разверзается чудовищный, оглушительный грохот недр или сотрясающий скалы шторм, способный переворачивать и пустить на дно тяжелые суда. Прибрежные народы исстари почитали Морского Змея как Предвечного и грозного хранителя северных вод.
Полярный Аллозавр (Таёжный Тиран)
Исполинский сухопутный хищник северных пралесов и каменистых тундр Феноскандии. Передвигался на могучих задних лапах, а его челюсти были усажены зазубренными кинжальными зубами, способными перекусить хребет празубру или расколоть любой костяной щит. Полярный аллозавр был покрыт жестким перьевым наслоением бурого цвета, оберегавшим его от ледяных ветров. Был полностью истреблен северными охотниками в эпоху Первых Зим, однако их окаменелые следы до сих пор находят на гранитных мысах Остбалтии.
Цмок (Болотный Гад Юга)
Крылатый змей-ящер, выжигавший южные луга и межи в дописьменную эпоху Континента. В отличие от легендарных драконов заморских земель, Цмок не имел зеркальной брони, а его тело покрывала склизкая болотная тина и роговые наросты цвета ржавой болотной руды. Он гнездился в топких низинах южных низин и дышал не чистым пламенем, а ядовитым перегаром и горящим болотным газом, способным выжигать траву на версты вокруг. Был полностью истреблен первыми конными ополченцами, кои заманили змея на сухие броды.
Василиск Пралеса (Каменный Морок)
Ядовитый шестиногий ящер-василиск, порождённый удушливыми испарениями древних чащоб. Тварь длиной в человеческий рост с костяным гребнем на голове и глазами, налитыми изумрудным мором. В древних заговорах утверждалось, будто взгляд василиска намертво превращает славянскую бронзу в труху, а воинов - в каменные изваяния. На самом же деле природа этой твари опиралась на сильный токсин, коим василиск плевался на расстоянии, вызывая у жертвы мгновенный мышечный паралич и болевой шок.
Первородный Волколак (Дикий Волк Нави)
Суверенная порода гигантских таёжных псов-людоедов, обитавшая в глухих дебрях Континента задолго до появления крупных городов. В хрониках вскрывается их истинная природа: это были огромные хищники с невероятно толстой шкурой и притупленным болевым порогом, что позволяло им в одиночку нападать на медведей и туров. Лесные племена веками слагали о них жуткие заговоры, приписывая волкам мистическую способность оборачиваться людьми под полной луной.
Индрик-Зверь (Громовой Носорог)
Колоссальный однорогий исполин степных рубежей, прародитель всех копытных зверей Континента. Индрик весил больше трёх тяжелых коней, имел кованую костяную броню на лбу и массивный трёхгранный рог, коим мог пробить вековые деревья. Древние кочевники Дикого Поля веками пытались приручить Индриков для своих набегов, но дикий нрав зверя не подчинялся узде - Индрик признавал лишь рокочущий бас шаманских бубнов и волю бескрайней степи.
Празубр (Железный Тур)
Циклопический дикий бык, прародитель всех тягловых и домашних быков Континента. Празубры имели короткие шипастые рога, способные пробить шкуру мамонта, и горбатую спину, укрытую непробиваемой кожей. Они обитали огромными стадами на бескрайних равнинах, не боясь хищников. Празубр считался среди древних племен символом нерушимой земной стойкости: раненый тур никогда не бежал от угрозы, а шёл в лобовой таран, сокрушая любые препятствия на своём пути.
Пещерный Прамедведь (Шатун)
Хтонический монстр, чей род зародился в каменистых пещерах Севера в Первые Зимы Континента. Прамедведь-шатун в полтора раза превосходил размерами обычного бурого медведя, а его лапы были вооружены стальными когтями длиной в ладонь. Пробуждённые лютыми доисторическими холодами, эти чудовища выходили из лесных чащ, круша первобытные стоянки людей. Древнейшие славянские роды исстари высекали лик этого медведя на гранитных курганах как символ ярости и защиты своих земель.
[ ПОДПИСЬ: Герион из Ольвии, летописец и управитель пергаментов ].
9. Глава. Крах узурпатора, падение тирана.
Второе число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Континент окончательно вступил в свои законные права, овеянный горячим дыханием летнего солнцеворота и ясного небесного огня. То был четвёртый месяц в общем годовом календаре и второй месяц фазы Сияющего Сокола.
Уже миновав и полностью обойдя богатые, овеянные ароматом цветущих виноградников владения Червонного княжества, по каменистой колее тракта монолитным, грозным строем шло объединённое Южное войско заговорщиков. В авангарде кованого марша, мерно чеканя шаг под палящими лучами летнего солнца, продвигались Великий князь Данило Дир и червонный вождь Мстислав Соловей, вероломно сдавшие славянские корни ради кафийского золота. Путь этой сокрушительной лавины лежал прямиком на Кенугард - стольный град антов, коий Данило Дир панически мечтал вернуть под свою единоличную власть.
Под общим знаменем коалиции в поход выдвинулось до 4 тысяч профессиональных солдат и 5 тяжёлых артиллерийских орудий:
• Две тысячи наёмных всадников Дикого Поля - косматая и быстрая лавина конных скифов и стремительных киммерийцев, чьи кривые сабли и упругие луки не знали промаха в степных стычках.
• Полк готских рыцарей под командованием сурового Капитана-Генерала Фридриха Шварцкопфа - закованные в зеркально отполированные пластинчатые латы тяжеловесные всадники, представлявшие собой неодолимый таран в чистом поле.
• Пять расчётов осадной артиллерии - пригнанные из южных арсеналов Кафии исполинские бронзовые бомбарды мидгардской выделки, готовые выжигать славянские прясла.
• Авангард пеших пикинёров и кафийских арбалетчиков, слаженно продвигавшихся под прикрытием ростовых щитов-павез для удержания конных хоругвей.
• Дружина и гридни Дира и Соловья.
Рядом с Данилой Диром и Мстиславом Соловьем, плавно покачиваясь в позолоченных сёдлах взмыленных жеребцов, ехали их новые заграничные тактики - суровый Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф и темник наёмников орды, рослый тридцатилетний скиф с длинными смоляными усами, шрамированным лицом и цепким взглядом степного волка. В воздухе висел зной, мерный лязг лат смешивался с глухим перестуком копыт, а пороховой дым от зажжённых фитилей бомбард лениво уносило ветром к южному горизонту.
Великий князь Данило Дир, непрерывно обмахиваясь пропитанным потом шёлковым платком и испуганно поглядывая на грозные жерла бомбард, судорожно перехватил поводья своего холёного коня, повернулся к едущему подле степняку и боязливо, со скрытым удушливым недоверием спросил:
- А... это... скажи мне, вожак: и как часто всадники Дикого Поля служат... ну, скажем так, заграничным лавочникам и банкирам Готии? Как степная вольница вообще пошла на контракт ради кафийских солидов?
Темник кочевой орды, небрежно поправив рукоять шёлковой плети на луке седла, глухо, утробно рассмеялся в свои длинные усы. Он зловеще прищурил раскосые зрачки, окинул Данилу леденящим взглядом и со хриплой, гортанной прямотой отрезал:
- С той самой поры служим, батыр, как западные волки вместо честных стрел и дедовских копий стали использовать свои громовые железные дудки! Да эти перемудрёные, окованные железом боевые телеги Вагенбургов, кои выжигают ковыль картечью! Степная сталь бессильна против свинцового шторма, коли идти напролом. Лишь немногие ханы Великой Степи сейчас способны по-старинному, одной саблей и луком воевать против этого порохового змея и не гнуться перед вашим богом! Вот казначейство Кафии и выкупает наши тумены!
Мстислав Соловей Червонный, чьё вытянутое хищное лицо озарилось опасной соловьиной ухмылкой, довольно звякнул кольцами фамильного доспеха, высокомерно вскинул подбородок и веско обронил:
- Да, истинно речёшь, темник! Технологический прогресс! Новое время диктует свои суровые числовые выверки, и Свитками Тартарии больше не удержать Стол Антея, коли узураторы Междуморья сушат порох в Вавеле! Без готской алхимии и Кенугардского бронекулака нам не выковать встречный свинцовый шторм!
Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф, монолитно восседавший в латном седле и поправлявший воронёную перчатку на эфесе двуручного фламберга, высокомерно и сухо хмыкнул из-под стального забрала шлема, чеканя слова заморского устава:
- Ja, ja... Прекрасный расчёт, сеньоры! Это das ich цивилизация! Строгая геометрия контрактов Курии Цезариона и каноны Архитектора Вселенной всегда побеждают лесную дикость!
Степной темник Екзидай хлёстко крутанул кожаную плеть, и её свист на миг заглушил мерный гул копытного наката. На его скуластом, обветренном лице, покрытом старыми шрамами от набегов, заиграла суровая, леденящая ухмылка человека, который привык мерить просторы Континента не свитками Канцелярии, а простором степных кочевий.
- Меня звать Екзидай! - гортанно, со стальной прямотой бросил скиф, устремив свой проницательный взор в ковыльное марево, где за горизонтом скрывались разорённые славянские межи. - И ведай мою истинную ведомость, князь Данило: сейчас в Великой Степи осталось не так много вольных, непокорённых племён! Старый степной заслон предков даёт глубокую трещину. Те же киммерийцы - некогда лютые и могучие воители Дикого Поля - стали массово уезжать на запад, в цветущие земли эллинов, или селиться по южным берегам Червонного моря, выменивая свои луки на рыбацкие снасти и купеческие патенты Кафии!
Скифский вожак тяжело вздохнул, и его длинные смоляные усы дёрнулись от сухого ветра Сокола:
- Большинство изголодавшихся бродников больше не хочет проливать кровь и умирать в степи ради невидимого духа предков, коли против них выкатывают эти громовые железные дудки! Монолитный заморский свинец ломает всякую степную спесь. И ныне у детей степей осталось всего два пути: либо навсегда уйти на запад, согнув спину и став мирным пахарем или прибрежным рыбаком, либо намертво наняться в кондотту к Совету Банкиров и за кафийские солиды идти умывать Континент чужой кровью! Третьего калкана нам природа не оставила!
Данило Дир, обливаясь липким потом под своим роскошным, расшитым золотыми лучами шёлковым кафтаном, испуганно затеребил цепь на шее. Его пухлые пальцы мелко дрожали, а в разуме, привыкшем к лощёному кенугардскому укладу, масштаб степного раскола обрёл пугающую ясность. Князь боязливо округлил глаза, нервно сглотнул и, заикаясь от неловкости, вкрадчиво спросил:
- А... Это... Растолкуй мне, Екзидай... Ну ладно конница, ладно сабли кривые... А как же ваши внутренние ведомства? Ну... лекари знатные, учёные мужи, писцы управительные, дьяки грамотные, что архивы в палатках ведают? Кто у вас законы орды на пергамент заносит, коли вы к казначействам Юга прибегаете?
Темник кочевой орды от такого вопроса сначала онемел, а затем оглушительно, громоподобно расхохотался на всю степную лавину, едва не вываливаясь из позолоченного седла. Его безумный, дикий хохот подхватили ехавшие следом киммерийские всадники, оглашая холмистые межи громом гортанных кличей. Екзидай хлёстко сплюнул в дорожную пыль, глумливо посмотрел на дезертира и со страшным презрением выпалил:
- Ха-ха-ха! Смешно шутканул, Кенугардский Столп! Ну и узел ты измыслил! Ты сам-то хоть раз в жизни видел скифа учёного, коий Крестоциркулем линии на картах чертит? А может, ты зрел дикого андрофага-людоеда, коий в алхимической печи Вертограда ртутные подлоги варит?! Или сармата косматого, коий гусиным пером Сеймовые грамоты в Канцелярии строчит?! Аза-ха-ха! Да батыри с запада скорее свои телеги в навоз переплавят, чем дети степей за писчие столы сядут!
Екзидай резко оборвал смех, и его шрамированный лик вновь превратился в холодный гранитный монолит, а голос опустился до леденящего стального шёпота:
- Среди тех же киммерийцев и сарматов, конечно, есть свои знахари лесные и шаманы предвечные, кои умеют заговорами раны от стрел зализывать да живицей кровь останавливать. Но, как я уже сказал, все они уходят в цивилизованные земли эллинов, выменивая тайны трав на готское золото Кафии! Наш единственный управитель - это верная сабля и скорость коня, а пушкарские припасы пущай нам твой Фридрих Шварцкопф считает!
Червонный князь Мстислав Соловей, ехавший по правую руку, лишь хищно и тонко улыбнулся под своим багряным походным плащом, оценивая тактическую дикость своего нового тарана, а Капитан-Генерал готских рыцарей Фридрих веско приложил латную перчатку к воронёной кирасе, скрепляя этот суровый Южный марш возмездия на Кенугард.
К шестому числу месяца кресеня сто двенадцатого года ОВТ сокрушительная четырёхтысячная лавина заговорщиков, миновав южные рубежи, наконец подошла к Кенугарду. Но едва передовой конный конвой выкатился из лесостепного тракта, как всё Южное войско в одно мгновение намертво замерло как гранитный монолит.
Вместо лощёного блеска вестернизированной столицы антов, перед всадниками открылась жуткая, исходящая вековым пеплом картина. Там, на вершине Лысой горы, где ещё вчера высились зловещие готические шпили Вселенского Вертограда - главного храма, возведённого Данилой ради заморских чертежей, - теперь чернели обугленные, растерзанные руины. Сам же исполинский белокаменный город выглядел намертво запертым: массивные медные створы ворот были закрыты, а на крепостных пряслах зловеще щетинился частокол лесных рогатин.
- Это ещё что такое?! Мать сыра земля, что за разор учинён на моих межах?! - истошно, ломая голос от первородного ужаса, вскричал Великий князь Данило Дир.
Судорожно вбив шпоры в бока взмыленного жеребца, Данило вместе со своими кенугардскими гриднями на всём скаку бросился ближе к закрытым крепостным воротам. Вслед за ним, хищно прищурив зрачки и намертво перехватив рукоять сабли, чёрной молнией полетел червонный князь Мстислав Соловей.
- Что тут случилось, пока меня не было в детинце?! Кто посмел затворить створы перед законным владыкой?! - безумно кричал Данило, буравя взглядом глухой деревянный частокол заставы. Но ворота молчали, из бойниц не донеслось ни единого звука, и лишь удушливый запах гари висел над Славутичем.
Поняв, что Кенугардский Стол заперт на калканы, Данило Дир и Мстислав Соловей, бледные как погребальный саван, были вынуждены повернуть коней и спешно вернуться обратно к стоявшему у холмов войску. Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф и степной темник Екзидай встретили их хмурыми, проницательными взглядами.
- Какие проблемы, батыры славянские? Что за заслон вы высмотрели у ворот? - с хищной прямотой спросил Екзидай, хлёстко крутанув плеть.
- Да! Город намертво закрыт... - прерывисто дыша и утирая липкий пот шёлковым платком, прошептал Данило Дир. - А мой храм... наш великий Вселенский Вертоград на Лысой горе полностью разрушен и предан огню! Капища предков вернулись на межи!
Вдруг тишину раскалённого летнего полдня разорвал частый, испуганный хруст веток. Прямо со стороны дымящихся каменных руин Вертограда, спотыкаясь на пахотных межах и исступлённо оглядываясь назад, к лагерю во весь дух побежал человек. Увидев регулярные полки, зеркальные латы готских рыцарей и багряный плащ Мстислава, несчастный беглец споро перемахнул через придорожный ров и с глухим стуком упал на колени прямо в сухую степную грязь перед конём Данилы Дира.
- Будь славен, великий князь всея Гардарики! - истошно, роняя слёзы бессилия на мокрую траву, запричитал пришелец, судорожно вскидывая израненные руки к помосту седла. - Спаси, надёжа-государь! Смилуйся над хлопами!
Данило Дир вальяжно придержал жеребца, его холёное лицо исказилось от злости, а пальцы до хруста сжали поводья:
- Ты кто такой, смерд? Чьих кровей будешь и откуда бредешь в таком разорении?
- Аз есмь Славко, государь!.. - запричитал беглец, утирая закопчённое лицо рукавом изодранной сермяги. - Як холоп местный, трудился я на пашнях княжеских, хлеб сеял подле Славутича... А тут воно какая беда нагрянула! Излом тотальный!
- Да что случилось-то?! Говори, пёс, живо! - теряя остатки княжеской спеси, яростно рявкнул Данило Дир, наклоняясь с седла. - Почему Кенугард наглухо заперт, а Вертоград на Лысой горе растерзан и превращён в пепелище?!
Холоп Славко судорожно глотнул воздух, его глаза дико округлились от пережитого кошмара, и он леденящим шёпотом выдал вожакам страшную ведомость:
- Дак такая напасть пришла, княже, от коей земля антов содрогнулась! Месяц назад, шестого числа месяца травеня, как раз когда твои полки ушли, в нашем стольном граде поднялся сущий ад! Древний крамольный волхв Велемирий, собрав вокруг себя тысячи недовольных лапотников, лесных бродников и таёжных язычников, поднял открытый, кровавый мятеж против твоей княжеской власти и против наших униатских другов из шляхты Междуморья!
Реакция Мстислава Соловья и Данилы Дира была мертвенной и потрясённой. Мстислав Соловей от такой вести резко подобрался в седле, а его соловьиный взор налился леденящей стужей.
- Да как же так?! - вскричал Данило, хватаясь пухлой рукой за эфес сабли. - Велемирий?! Старый безумец из лесных просек?! Как он прорвал мои заставы?
Холоп Славко горько качнул головой, роняя слёзы на растоптанный ковыль, и хрипло продолжил очерчивать изнанку Кенугардской резни:
- Подняли бунт лютый, государь! Обезумевшая чернь с топорами и рогатинами ворвалась в детинец. Они поймали и вниз головой повесили на крепостных стенах верных твоих бояр из Рады, кои кафийские векселя подписывали! Дочиста разгромили Заморскую слободу, заживо растерзав и порубив топорами всех заграничных солдат и ландскнехтов Мидгардии, коих ты оставил беречь Стол! Всё полыхнуло в один миг!
Данило Дир мертвенно побледнел, его дыхание перехватило от липкого первородного ужаса, а лицо сделалось белым, как погребальный саван. Он судорожно схватил Славку за шиворот жупана и перепуганным, сиплым шёпотом спросил:
- А... а Никоней?.. Что с нашим епископом Никонеем, коий Вселенский Вертоград окормлял по канонам Курии Курии Цезариона?!
Славко от этого вопроса судорожно вздрогнул, и его голос опустился до гробового, звенящего шипения:
- А Никонея, нашего верховного епископа... святые боги, страшно вещать!.. Мятежники поймали прямо у алтаря, связали и намертво проволокли на лошадях по всем медным мостовым града! А после - ослепили раскалённым железом, вырезали язык, дабы он больше заморские каноны не вещал, и за кандалы подвесили вниз головой на столбе посреди главной площади! Он д-о с-и-х п-о-р там висит, государь... Разлагается под летним зноем кресеня, вороньё его клюёт! А сам Вертоград на Лысой горе дикари Велемирия брёвнами раскатали, кулеврины в Славутич утопили, а уцелевшие каменные руины до самого верха измазали и расписали своими тайными языческими вязями и рунами Чернобога! Конец Унии пришёл в Кенугарде!
В Южном лагере заговорщиков воцарилась леденящая душу, грозовая тишина Великого Излома Континента. Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф со скрежетом сжал кулаки, понимая, что готская наёмная система зажата в мёртвую петлю лесного реванша, а Мстислав Соловей хищно ухмыльнулся под червонным плащом: Червонный Гамбит за Кенугардский Стол антов принимал совершенно новый, смертоносный оборот войны.
Великий князь Данило Дир, бледный как погребальный саван, превозмогая первородный ужас от вестей о казни епископа Никонея и боярском погроме, споро пришпорил своего жеребца. Вместе с ним к самым крепостным створам, чеканя шаг по раскисшей прибрежной глине, выдвинулись червонный князь Мстислав Соловей, косматый темник скифов Екзидай и Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф. За их спинами, ладони с заговорённых рукоятей не снимая, грозным заслоном застыла кованая дружина кенугардинцев.
Данило Дир приподнялся в стременах, его пухлые щеки затряслись от уязвленной гордыни, а лицо исказилось в диком оскале управителя, чей Стол вероломно захватила лесная чернь. Он судорожно взмахнул рукой в сторону смотровых щелей частокола и истошно, срывая голос на хриплый, визгливый крик, заорал на всю округу:
- Эй! Отворяй ворота, холопы немытые! Князь аж есмь пришел! Ваш законный государь Данило Дир вернулся принять детинец! Живее створы распахивайте, смерды, покуда кафийский свинец не спалил ваши лачуги до самого тлена!
Но вместо покорного поклона и ключей из-за глухих дубовых затворов и каменистых зубцов бастиона раздался яростный, многотысячный людской гул. На бруствер надвратной вежи, потрясая зазубренными и топорами и серебрёными бердышами, лавиной высыпали восставшие ратники крамольного волхва Велемирия. Один из сотников, смачно сплюнув под копыта княжеского коня, громогласно, перекрывая гул, рявкнул в ответ:
- Геть! Геть отсюда, заморские псы! Нету здесь больше твоих кафийских векселей, Данило, и закон Сейма Междуморья на Кенугардских межах больше не действует! Убирайся в Вавель к своему узурпатору Чуриле, покуда наши стрелы не пустили твой шёлковый кафтан на ветошь! Геть!
И через минуту, не дожидаясь уложений, мятежники обрушили на южный авангард сокрушительный, смертоносный заградительный шторм! С каменных прясел частокола со свистом и воем полетел шквальный град калёных стрел, пущенных из упругих тисовых луков, и валуны, швыряемые крепостными требушетами. Земля вокруг ворот вмиг заходила ходуном.
- А-а-а! Назад! В укрытие! Назад, воители! - в панике закричал Данило Дир, мертвенно побледнев и судорожно зажимая уши руками. Он резко рванул кожаные поводья, увлекая коня вспять.
Картина боя за секунды омылась первыми каплями хладной смерти. Одна прицельная лесная стрела с металлическим скрежетом чиркнула вскользь по скуле темника орды Екзидая, оставив рваный, сочащийся кровью шрам на лице степного волка. Следом чугунный болт самопала насмерть пробил кольчугу и грудь одного из отборных кованых гридней Мстислава Соловья, и славянский всадник кувырком полетел с седла прямо в придорожный ковыль, мгновенно испустив дух. Ещё двое конных скифов из передового разъезда пали навзничь на окровавленный мох, прошитые калёным железом, а кони их тяжело рухнули.
Капитан-Генерал готской кондотты Фридрих Шварцкопф, завидев этот вероломный наскок черни, пришёл в яростное, холодное бешенство. Его челюсти под воронёным забралом шлема плотно сжались, он со скрежетом обнажил свой исполинский двуручный меч-фламберг и громогласно, на весь рейд, заорал гортанным, леденящим душу командирским криком:
- * Donner und Blitz! * Им будет капут! - взревел Фридрих, указывая острием клинка на бунтующие вышки. - * Das ist * безумие! Мои наёмные пики и мидгардский свинец заставят сию лесную скверну захлебнуться собственной кровью!
Едва поредевший конвой вырвался из-под обстрела и вернулся к холмам, Данило Дир, трясясь всем телом и комкая в пухлых пальцах мокрый от лихорадочного пота платок, поспешно выдал свой первый указ:
- Медлить нельзя ни часа, други! Ситуация катастрофическая! Разрываем марш, немедленно разбиваем лагерь прямо здесь, под стенами! Сомкнуть повозки, строить обозные редуты! Возьмём Кенугард измором, запрём им все выходы к Славутичу, покуда сухари и вода у заговорщиков Велемирия не закончатся! Артиллеристы, к бою! Пушкари, выкатывайте стволы на позиции!
Под оглушительный рокот осадных барабанов и суровые команды Шварцкопфа Южная коалиция начала лихорадочно крепить круговую оборону. Кони и тяжёлые быки с натужным хрипом вытаскивали на вершины каменистых курганов пять расчётов бронзовых мидгардских бомбард. Обер-канониры Готии споро засыпали в жерла чёрный селитренный порох, наводя медные стволы прямо на закрытые ворота детинца и готовясь обрушить на восставший Кенугард ураганный, сокрушительный натиск, от которого Континент содрогнётся до самого основания.
К вечеру шестого числа месяца кресеня удушающий летний зной солнцеворота плавно сменился сырым речным маревом, наползающим со стороны Славутича. На огневых позициях Южного войска уже всё было готово к штурму: канониры Готии засыпали селитренный припас в жерла, а Фридрих Шварцкопф держал руку на эфесе фламберга, готовый отдать приказ к канонаде.
Однако в самый последний момент, когда фитили уже были зажжены, Великий князь Данило Дир веско и непреклонно запретил расстреливать город в упор. Объятый тактическими и казначейскими расчётами, он наотрез отказался превращать Кенугард в дымящиеся руины. Данило прекрасно понимал: если пять готских бомбард превратят белокаменные посады и детинцы в кромешный пепел, ему просто негде будет править, а купеческие фактории Кафии лишатся главного транзитного узла на востоке. Орудийные расчёты получили приказ гасить шнуры, и над изрытыми межами Кенугардского шляха повисла звенящая, обманчивая тишина осады.
В просторном походном шатре, наспех разбитом среди ковыльных курганов, у раскинутых чертежей удела шла жесткая, леденящая душу дискуссия. За дубовым столом у догорающих факелов сошлись все четыре вожака: Данило Дир, Мстислав Соловей, темник Екзидай и готский Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф.
- Это безумие, князь Данило! - хмуро процедил Фридрих Шварцкопф, со скрежетом потирая воронёный наплечник кирасы. - Мои канониры могли одним залпом разнести надвратную вежу Велемирия в щепки и расчистить шлях для рыцарей! Зачем мы морим коней в этой летней пыли, коли порох готов выжечь крамолу накоротке?
- Остуди голову, остгот! - хлёстко перебил его Мстислав Соловей, и на его хищном соловьином лице играла опасная ухмылка истинного заговорщика. - Данило правду речёт. Кенугард нужен нам целым. Мой Червонный Гамбит не терпит спеси: если мы сожжём город, славянские роды сплотятся против нас ещё до того, как Радомир дойдет до сюда!
Усатый темник орды Екзидай веско обрушил кулак на плаху стола, и его раскосые глаза зловеще блеснули в полумраке:
- Истинно так! Закон степи суров: запереть им все просеки наглухо! Две тысячи моих киммерийцев и скифов уже намертво перекрыли все лесные тропы и выходы к реке, завязав мёртвый узел вокруг частокола. Лапотники Велемирия - не регулярный корпус, у них в закромах нет вековых запасов провианта. Пройдёт пара седмиц, снеди у мятежников закончатся, и они сами откроют ворота, сдавая Вече на нашу милость!
Все за столом единогласно приняли решение брать Кенугард тихим измором.
Спустя час, глубокой ночью месяца кресеня, когда над Кенугардским трактом воцарилась глухая, предгрозовая тишина летней осады, в шатре темника Екзидая развязался леденящий душу разговор. У догорающего костра, где нагар бомбард смешивался с удушливым зноем, скифский вожак неторопливо правил засапожный нож о брусок. Напротив него, укутавшись в шёлковый плащ, сидел Великий князь Данило Дир, а Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф хмуро оперся на эфес двуручного фламберга.
Екзидай хлёстко сплюнул на земляной настил шатра, зловеще прищурил раскосые глаза и со стальной приморской прямотой продолжил свой давешний рассказ про упадок степной воли:
- Измельчал народ в кочевьях, княже Данило... Намертво измельчал! Все батыры далёкого Еребуса окончательно променяли свой суверенный дух предков на заморские железные дудки да наёмные контракты купеческих Советов! Не хотят больше саблей махать, им милее в латах ползать да чужое золото считать. Но ведай моё твёрдое слово: батыры великого Ауза будут вовек превосходить их своим первородным, яростным духом! Там, на Востоке, кочевники фитилей и бомбард не боятся - они лавиной сомнут любые тереги, коли их ханы поднимут тумены на убой!
Данило Дир и Фридрих Шварцкопф ошеломлённо переглянулись, в их глазах отразилось полное, пугающее непонимание. Данило судорожно сглотнул, скомкав в пухлых пальцах платок, и удивлённо приподнял бровь:
- Постой, Екзидай... Какие ещё батыры Еребуса? И что это за предвечный Ауз, коим ты грозишь славянским рубежам? О каких землях ты вещаешь, кочевник? Мы в Кенугарде о таких рунах в летописях отродясь не слыхали!
Фридрих Шварцкопф высокомерно и сухо хмыкнул, поправив стальную мисюрку, и проворчал сквозь зубы:
- Das ist странные слова, темник. Мои вестготские карты и уставы Курии Цезариона не знают таких названий на Континенте. Что за тактический узел ты здесь связываешь?
Темник Екзидай глумливо, хищно оскалил зубы, и его длинные смоляные усы дёрнулись от ночного ветра, доносившегося с реки:
- Смешные вы мужи, хоть и в зеркальной стали ходите! - Екзидай очертил остриём ножа невидимые границы Континента прямо на земле. - Растолкую вам, коли вы в своих каменных палатах ослепли пуще прежнего. Еребус - это всё, что лежит к западу от нашего Дикого Поля! Все эти ваши шляхетские республики, купеческие Лиги портовых городов, Вольные Полисы Ютландии, Мидгардские плавильни и зловещие сланцевые замки Ордена. Там, на Еребусе, люди сухой контракт и геометрию кулеврин чтут превыше жизни!
Скифский вожак резко ткнул остриём клинка в противоположную сторону, туда, где за чернеющим лесостепным горизонтом вставало Сияющее Сокол-Солнце:
- А Ауз - это бескрайнее, неисчислимое пространство, коие раскинулось к востоку от Дикого Поля, далеко за Тартарские клыки и колоссальные Колхидские горы! Там лежат тумены Шаруканя, пашни Вавилонии и выжженные зноем степи, откуда веками выкатывались кочевые лавины скифов, аланов и сарматов! Там дух воинов ещё крепок как гранитный монолит предков, и они не гнутся под законы Крестоциркуля! И коли Ауз подымется - Континент содрогнётся от тотального нашествия орды!
Данило Дир от такой ведомости мертвенно побледнел, его сердце бешено заколотилось, а Мстислав Соловей под шёлковым плащом погрузился в опасную, соловьиную червонную думу: Червонный Гамбит с привлечением сил Готии закручивался в совершенно новый, грандиозный узел.......
Седьмое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Над каменистым побережьем Остбалтии, укрытым седой кисеёй парного летнего тумана, занимался плотный, иссушающий полдень фазы Сияющего Сокола. Знойное солнцевороное Лето лениво разгоняло речной дёготь фарватера, когда тяжёлые дубовые затворы и окованные медными полосами ворота вольного каперского порта Кроно-Леца с глухим, раскатистым грохотом распахнулись наружу.
Колею приморского тракта, взрывая мокрую гальку и прибрежный торф, крушила неодолимая, овеянная праведным пороховым огнём сухопутная лавина Залесья. Княжеский полк, совершив беспрецедентный форсированный марш в обход сожжённого пралеса, наконец достиг полуночных шхер. В авангарде строя, мерно чеканя шаг, продвигалось пять тысяч пешего лесного ополчения с бердышами и рогатинами, а следом, ладони с заговорённых рукоятей не снимая, шёл монолитный конный конвой - пять сотен закованных в чешуйчатые полулаты богатырей Старшей Дружины. В самом центре лавины, гордо расправив белые суконные кафтаны, ехали сто витязей Рындинского Круга, оберегавших хвойный стяг с яростным получеловеком-полумедведем, а тяжёлые быки Железной волости с натужным хрипом тащили на позицию две первые исполинские таёжные бомбарды Пушкарского приказа, чей припас уже остыл на межах.
Во главе этой сокрушительной рати на конях ехали славянские вожди: великий князь Радомир Бурелом, его шурин правитель Полесья Ярополк Клык, лихой сотник Передового полка Микула Меньшой и княжич Ратибор, упрямо сжимавший в пальцах наследный меч деда Духобора Второго. Лица их, иссечённые дорожной копотью и зноем, казались высеченными из серого гранитного монолита.
Едва славянское "чело" поравнялось с надвратными заставами, навстречу им из крепости, ломая чинные воинские каноны, радостной лавиной выбежали защитники порта. Василий Буслаев, лихо размахивая острой саблей, и капитан морских гёзов Кайрос ван Тель, чья пробитая грудь была туго стянута свежими бинтами, первыми выскочили на гранитный настил.
- Гой еси, волки таёжные! - перекрывая гул сотен голосов, безумно и весело закричал Васька Буслаев, и его опалённые алхимическим огнём кудри взметнулись от приморского ветра. - Живы! Глазам своим не верю, дошли-таки сквозь летний зной! Хвала пращурам, Буреломова кость у причалов встала!
Кайрос ван Тель, тяжело ловя ртом воздух, но сияя опасным гёзовским торжеством в лисьих глазах, стремительно шагнул навстречу Радомиру, крепко пожимая закованную в железо десницу князя:
- С прибытием в Кроно-Лец, минхер Радомир! И тебя, мужественный Ратибор! Ваш пушкарский припас пришёл аккурат вовремя. Объятия славянских корней и прибрежного братства намертво скрепили этот летний излом!
То была монументальная, предвечная встреча побратимов: витязи Старшей дружины слаженно салютовали канонирам, вятичи Полкана братались с лесорубами ополчения, а богатыри Ледяной Гипербореи синхронно ударили прикладами длинных чёрных ружей о щиты, оглашая бухту громоподобным гулом.
Спустя час весь цвет Объединённого Севера собрался в просторном, занавешенном просоленными парусиновыми шпалерами зале Кроно-Лецкой Ратуши. Сквозь резные каменные окна-бойницы доносился мерный плеск балтской волны и гул кузниц, где мастера Олафа Цепного латали обгоревшие снасти шнеков. У колоссального дубового стола Собрания, иссечённого тесаками, вожаки затаили дыхание.
Кайрос ван Тель, бережно опустив ладонь на раскинутую карту Остбалтского рейла, обвёл присутствующих проницательным взором и заговорил прерывистым, но стальным, леденящим шёпотом, расписывая славянам всю изнанку недавней приморской бани:
- Выверка наших чертежей оказалась пророческой, князь Радомир. Узурпатор Чурила Корчинский и Орден Великого Ока притащили сюда, к нашим шхерам, сорокапушечную регулярную Армаду! Когги Стагхолма, Бевиля и Антвернберга вероломно нарушили нерушимое купеческое слово, продавшись за гроши, и расстреляли наши тылы. Мы были зажаты в мёртвую петлю у Морской Котловины...
Кайрос судорожно сглотнул, лицо его побледнело от застарелой гёзовской скорби по погибшему мичману Броку, но лихой взгляд золотых зрачков зажёгся ураганным огнём реванша:
- Но их тактика сухопутной силы захлебнулась в пучине! Мы заманили их высокобортные левиафаны на самое гирло водоворота. И там... Архитектор мне свидетель, из самой Нави поднялся Варяжский Полоз! Древний реликтовый змей-криптоклейд, коего Курия считала вымершим триста зим назад! Одним сокрушительным ударом чешуйчатого хвоста он разбил в щепки флагманский неф Ордена, на котором находились сам Чурила и маршал Генрих Алеманнский! Их Армада раскололась надвое: девять тяжелых нефов Унии и Лиги сожжены и пущены на дно, патриций Саймон ди Монфорд погиб в водовороте, а сам лощёный король в леопардовой шкуре без парусов, пешком бежал на Запад!
Реакция всех прибывших славянских вождей была леденящей, потрясённой и полной священного трепета перед силами недр. Ратибор от такого известия резко округлил свои серые глаза, а фамильный меч Духобора Второго звякнул об латный наплечник его полулаты. Микула Меньшой в немом шоке ухватился закопчёнными пальцами за край стола, не в силах осознать хтоническую реальность Излома.
Правитель Полесья Ярополк Клык хищно прищурился, и его худощавое лицо подёрнулось суровой, гордой улыбкой Клыковского рода:
- Ух ты... Владыка недр! Значит, не зря залесский волх Берлогов свои ритуалы проводит! Да и сама природа за осквернение святой Арконы Чурилу покарала! Намертво его прибрежную спесь Полоз умыл кровью!
Князь Радомир Бурелом выслушал капера неподвижно, его мужественное лицо оставалось суровым гранитным монолитом. Он веско опустил закованную в железо десницу на эфес воронёного меча и глухо, с хмурью процедил сквозь зубы:
- Земля и море ошибок не прощают, Кайрос. Чурила думал, что за займы перепишет законы Континента, но верность наша глубже его контрактов.
Великий князь медленно поднял голову, и его выжженный взгляд, налитый вековой тоской, устремился на притихших ушкуйников:
- Наш Южный марш тоже омылся горьким пеплом, мужи Севера. Контракт Кафии сработал без промаха: на наши оголенные южные волости хлынула изолганная кочевая орда Калина-царя и андрофаги-людоеды. Они выжгли Суходолье до самого тлена, распяли дозоры и полностью истребили тысячу пешего ополчения моей Ярославны... Мы настигли их у бродов, и Калин-Царь, взяв жену мою в заложники, объявил Поединок Богов за её жизнь.
Радомир с трудом перевёл дыхание, и каждая фраза давалась залесскому правителю с пугающим надрывом:
- В этой лютой, костедробительной рукопашной бане сошлись наш седобородый великан Святогор и кенугардский воевода Добрыня Любечанин, принявший Крестоциркуль. Они изломали друг друга сталью... Добрыня заколот засапожным ножом в живот, но в предсмертной судороге его тяжелый меч насквозь пробил бок нашего богатыря. Святогор умер... Почил намертво, ушёл к праотцам в чертоги Ирия прямо на моих руках....
В Ратуше воцарилась звенящая, гробовая тишина Великого Излома. Василий Буслаев мгновенно застыл, его лихой оскал угас, а пальцы со скрежетом вогнали саблю в дубовый настил палаты. Могучий тысяцкий Полкан, утирая свой свежий шрам на щеке, утробно, по-волчьи зарычал, и его плечи под кольчужным хауберком горько поникли. Старый инженер Олаф Цепной хмуро опустил седую, посечённую осколками главу, отдавая дань памяти великому полесскому брату.
- Святогор... - глухо, словно из-под земли, прогудел Полкан, и его богатырский бас дрогнул от застарелой скорби. - Такой утёс таёжный шляхетское железо сломало... Перун свидетель, лучшую секиру Полесья мы в курган уложили.
- Но измена их была полностью истреблена на Волоке-на-Быстрице! Дьяк Федька и полк пищальников бомбардами разорвали Вагенбурги орды в кровавое месиво. Калин-Царь был взят в плен, и Ярославна лично перерезала хану глотку полесским ножом! Данило Дир и Мстислав Соловей, предав кочевников, в панике уползли на Юг под кафийский заслон. Южный марш очищен сталью!
После этого началось Военное Вече Кроно-Леца. За дубовой плахой Собрания в круговую оборону мысли встали: Кайрос ван Тель, Василий Буслаев, Эльрих, фенрих Юрген Штак, мастер Олаф Цепной, великий князь Радомир Бурелом, Ратибор, Ярополк Клык и сотник Микула Меньшой.
- А теперь зри в корень, воители! Время завязывать Гринвальдские и Остбалтские нити в один ультимативный узел! - громогласно объявил Василий Буслаев, созывая всех к столу.
Эльрих, лихорадочно перебирая ведомости, веско обрушил ладонь на чертёж укреплений:
- Наша оборона сил, господа вожаки, теперь превосходит любые заморские уставы Сейма Конфедерации! Силы Чурилы Корчинского и Ордена поредели сокрушительно! Их сухопутная лавина намертво выкошена таёжными бомбардами Ратибора при Гринвальде, а Полоз и гёзы пустили Остбалтскую Армаду на дно фарватера. Уния Междуморья обескровлена и гола как колено! Вдобавок у нас в руках сосредоточен колоссальный, ультимативный человеческий заслон!
- Прямо здесь, в сырых каменных казематах Кроно-Леца, под бдительным конвоем пушкарей Тинга томится около ста Униатских пленных - выжившие вестготские наёмники, канониры Лиги и сам высокопоставленный комтур-магистр Мариенбурга, брат Фредерик фон Белла без кисти правой руки! А пуще прежнего слушай, князь Радомир: недалеко отсюда, в глухом лесном форте у Гринвальдских холмов, под нерушимым заслоном наших Чермошных сотен намертво заперто ещё около четырёх тысяч пленных мазовецких жолнеров и шляхтичей, кои бросили сабли и пачками сдались на милость твоего сына Ратибора после разгрома! Свыше четырёх тысяч регулярных стволов врага Унии у нас на цепях!
Ярополк Клык при этих словах хищно прищурился. Его худощавое лицо озарилось опасной, лесной ухмылкой Клыковского рода, он подался всем корпусом вперёд, опёрся на длинный воронёный клинок и леденящим, пронизывающим до костей шёпотом выдал ультимативный план:
- Нужна мена, братья-славяне! Нужна немедленная, жёсткая мена! Давайте тайно отправим быстроходного посыльного отрока прямо в белокаменный Вавельский замок, к уцелевшему Гранд-Маршалу Генриху и Коронной Канцелярии графа Выговского! Поставим Чуриле окончательный коронный ультиматив: мы обменяем этого покалеченного рыцаря Фредерика фон Беллу, всех заморских рыцарей и все четыре тысячи пленных мазовецких жолнеров на нашу светлую княжну Ольгу Бурелом! Выменяем девицу из казематов, намертво очистив Вавельские тайники от Униатской скверны перед финальным штурмом!
Сотни витязей у дверей Ратуши согласно и яростно зашумели бердышами, а Ратибор Бурелом-младший, чьё сердце бешено колотилось от Буреломова бешенства и невыносимой родительской боли за сестру, яростно вскинул наследный меч над головой:
- Да! Да, дядька Ярополк! Истинно речёшь! - ломая молодой голос от прилива праведной ярости, закричал княжич. - Вырвем Олечку из лап шляхетского палача! Мена - наш лучший щит, пускай Чурила умоется кровью своих жолнеров, коли откажет Буреломову роду!
Многие участники Собрания, капер Эльрих и фенрих Юрген Штак согласно и веско закивали головами, одобряя сухую купеческую прагматику славянского плана. Капитулировавший Сейм Междуморья должен был согнуться перед Тартарией.
Василий Буслаев лихо, безумно расхохотался под давящими каменными сводами Ратуши, и его пальцы со скрежетом вогнали саблю в дубовую плаху стола, намертво запечатывая новое Предвечное уложение Пакта:
- Да, мужи леса и каперы! - громогласно, на весь Кроно-Лец отрезал Васька, и его золотые глаза зажглись опасным огнём степного реванша. - Сейчас число и строгая числовая выверка полностью за нами! Сила наша велика как гранитный монолит! А Чурила... Что Чурила? Лощёный лех потерял почти всех своих регулярных солдат, мидгардских ландскнехтов и наёмников Остбалтии в оврагах! Его лавина раскатана в прах! И ведай, Кайрос: после того грандиозного разгрома у Морской Котловины на всём приморском рейде воцарилась полная, звенящая тишина! Нету у них больше флота, нету! Ничего от их нефов не осталось, окромя дымящихся щепок в пучине! Мы зажали узурпатора в мёртвый калкан, и пущай Выговский пишет указ о каноничной мене, покуда фитили наших новых таёжных бомбард сухи! Вопрос решён! Сабли держать наготове, мужи, Великий Излом выходит на финал!
Объединённая Армия Северного Союза вместе со своими израненными, но триумфальными вожаками дружно, со скрежетом зубовным подняла кубки с хмельным мёдом, скрепляя этот отчаянный летний заговор прибрежного братства, покуда за окнами Ратуши Кроно-Лецкий узел окончательно стягивал петлю вокруг Вавельского престола.....
С первого по седьмое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии в Вавеле и его окрестностях разыгрался скрытый, но сокрушительный политический излом.
Пока 30 кветения регулярная армия коалиции уходила обходным маршем на Северо-Восток Чернолесья, Великий канцлер Коронной Канцелярии, граф Ян Выговский, принял расчётливое решение временно оставить душные палаты замка. Устав от столичной суеты, непрерывного фитильного чада и удушливых интриг шляхетской молодёжи, обуянной фанатичным реваншизмом Дома Корчинских, старый управитель свитков уехал на свой отдалённый хутор. Уединённая усадьба Выговского монументально высилась на самой границе Вавельского воеводства с Мазовецким. Здесь, окружённая густыми дубравами, его семья наконец-то обрела долгожданный покой. Супруга канцлера, пани Ксения, и их юная тонкая дочь Ядвига заметно отжили душой, прогуливаясь по тенистым садовым дорожкам и слушая ленивый ветер. Сам же граф, вальяжно откинувшись в резном кресле посреди цветущего сада, неторопливо попивал крепкую шляхетскую горилку из оловянного кубка, хладнокровно выверяя в уме дальнейшие шахматные ходы против Триумвирата.
Тишину 6 кресения благословенного хутора нарушил частый, тревожный перестук копыт. Третьего кресеня в ворота усадьбы, взмылив поджарого жеребца, вихрем влетел гетман Вольдемар Шуйский. На его суровом лице, покрытом серой дорожной копотью, играла опасная, торжествующая шляхетская ухмылка заговорщика. Он стремительно шагнул в сад, гремя воронёными наплечниками.
- Рад видеть в здравии, граф Ян! - громко, сдерживая рвущийся наружу лихой азарт, заговорил Шуйский. - Хорошо уже баклуши бить да горилку у очага цедить! Оставляй кубок, у меня веские новости! Излом Континента повернулся к нам идеальной стороной!
Ян Выговский резко вскочил со своего кресла, его иссечённое морщинами лицо превратилось в холодный гранитный монолит, а пальцы судорожно сжали золотые казначейские цепи ведомства.
- Что случилось, Вольдемар?! - стальным, пронизывающим до костей шёпотом спросил канцлер, гася испуганный вздох пани Ксении. - Не тяни шнур, выкладывай ведомость! Неужто Чурила прорвал засеки?
Шуйский воровато огляделся по сторонам, проверяя, не притаились ли за яблонями лазутчики, вальяжно налил себе горилки прямо через край и с диким сарказмом процедил сквозь зубы:
- Изволь слушать, пан канцлер, тут пазл завязался чертовски кровавый! Значит так: регулярная армия нашего многоуважаемого "короля" и орденские хоругви Гранд-Маршала Генриха Алеманнского благополучно дошли до пограничных владений Чернолесья. Там они с ходу атаковали и в пух и прах разбили лесной заслон местного князя, алхимика Кар-Карока! Сожгли его часть пралеса алхимическим дёгтем Вертограда. Сразу после этой бани у них случилась встречная жестокая стычка накоротке с поредевшим конным отрядом северян, кои пробивались к шхерам...
Шуйский умышленно замолчал, сделав театральную, леденящую душу паузу и медленно пригубив горилку. Ян Выговский аж зубами заскрежетал от такой управительской медлительности:
- Ну?! Дальше-то шо?! Говори, не тяни резину, Вольдемар! Неужели этот безумный лех Чурила Плёнков одержал полную победу на Востоке и подчинил себе Остбалтию?
Гетман Шуйский глумливо и хлысто рассмеялся прямо под сводами цветущего сада, и его глаза зловеще зажглись багровым огнём реванша:
- А вот тут-то, Ян, и начинается самое интересное! Самый сокрушительный пушкарский финал их похода! На обратном марше, у самого подножия Гринвальдских холмов, их лавина угодила в глухой, мёртвый и заранее выверенный славянский капкан! Сводное "чело" Радомира Бурелома и ушкуйники Васьки Буслаева зажали Унию в огненный мешок! Наш великий реставратор павшего Дома полностью и тотально потерял в этой кромешной резне свыше пяти тысяч регулярных солдат и наёмников! Понимаешь ты, Ян?! Свыше пяти тысяч кованых клинков умыли Гринвальдские луга своей кровью!
Шуйский победоносно припечатал кулак к деревянной плахе садового стола, чеканя имена павших Униатских вожаков:
- И пуще прежнего ведай, канцлер: в этой беспрецедентной мясной кутерьме под топорами вятичей и ладожскими пиками навеки костьми легли его главные прихвостни и кукловоды переворота! Намертво убит одноглазый мясник Сейма гетман Стефан Смиглы, пулей в голову уложен пан воевода Парамчук, а беглому чернолесскому изменнику Арво Окаянному Радомир лично прилюдно отрубил голову и выстрелил ею из кулеврины по ветру! Даже лембергский князь Лев Рык погиб в рукопашной бане, пронзенный славянским клинком! От Униатского штаба остались одни обгорелые ошмётки!
Выговский застыл на месте, его бледное лицо передёрнуло от смеси первородного восторга и пугающей ясности грядущего краха. Граф судорожно перевёл дыхание, устремив проницательный взор на гетмана:
- Постой, Вольдемар... А как же третий выродок Триумвирата? Что Данило Дир? Неужто кенугардский пёс тоже сгорел в Гринвальдском огне?
Шуйский хмуро опустил взгляд, осушил свой кубок с горилкой до самого дна и глухо прогудел в ответ:
- А вот Данилы Дира на Гринвальдских редутах вообще не было, Ян! Кенугардский князь так и не вернулся на восток после того, как Чурила Корчинский официально приказал ему взять полк и силой отобрать соляные варницы суверенной Готии. Почуял ртутный дезертир запах Медного Быка и предал Унию! Однако, согласно свежим, тайным рапортам моих шпионов и слухам от приморских торгашей, этот трус Данило был чётко замечен в самой портовой Кафии! Он приполз на коленях к Совету Банкиров, вымаливая политическое убежище, и теперь в ставке банкиров среди червонного вожака Мстислава Соловья и диких кочевых скифов Дикого Поля, тайно куёт новый южный контракт на крови против Междуморья!
Великий канцлер Ян Выговский медленно перевёл тяжёлый, леденящий взгляд на уходящий за горизонт багряный диск солнца. В его уме, привыкшем к строгим числовым выверкам потерь и выгоды, картина грядущего переворота обрела окончательную, сокрушительную форму. Предательство Данилы, гибель Смиглого и Гринвальдский погром Чурилы полностью освободили руки Вавельским лоялистам. Граф криво и хищно ухмыльнулся, намертво запечатывая тайный сговор:
- Так что... Получается, наша взяла, Вольдемар?! Коронная Речь Чурилы мертва, и мы можем открыто собирать регулярный кулак лоялистов Сейма, чтобы перерезать Унии горло изнутри?!
Гетман Вольдемар Шуйский сурово насупился, его рука инстинктивно легла на рукоять сабли, и он зловеще прищурился, гася опасную спесь канцлера:
- Да ты не торопись, граф Ян... Не спеши фитили раздувать! Слушай ведомость дальше, излом Континента только начинает вскрывать свои истинные клыки...
Шуйский снова неторопливо отпил из оловянного кубка, бережно сорвал с ветки спелую ягоду и, закусив виноградом, зловеще сощурился:
- Ловушка Варяжского берега согнула их в бараний рог, Ян! Пушкарский натиск каперов оказался сокрушительным, но пуще прежнего ведай: магистр Ордена Великого Ока Фредерик фон Белла тоже попал в позорный славянский плен, и он теперь калека-инвалид! Василий Буслаев в рукопашной бане лично отрубил ему саблей кисть правой руки!
Гетман перевёл тяжёлый, проницательный взгляд на онемевшего канцлера и продолжил чеканить сухие цифры Остбалтского погрома:
- После этого гринвальдского разгрома наш лощёный хорунжий Чурила и Гранд-Маршал Генрих Алеманнский бежали в сланцевую цитадель Мариенбурга. Там они за кафийские солиды выкупили у купеческой Лиги Ютландии высокобортные левиафаны, соединили их со своими галеасами и собрали колоссальную карательную Армаду до сорока кораблей! Вся сия сорокапушечная лавина на всех парусах пошла превентивным штурмом на вольный Кроно-Лец, дабы спалить верфи до мёртвого тлена!
Шуйский глумливо и хрипло расхохотался, утирая усы рукавом жупана:
- И что ты думаешь, Ян?! Получили по зубам так, что Остбалтский рейл умылся их шляхетской кровью! Причём шпионы Коронного Ведомства пишут в рапортах вещи пущай несусветные, от коих Курия Цезариона анафемой взвыла: некий хтонический Морской Змей, реликтовый Полоз Варяжский, поднялся из ледяных глубин Котловины на помощь каперам и ушкуйникам! Чудовище титаническим хвостом вдребезги раскололо орденские нефы и пустило в пучину всю купеческую спесь патрициев! Конец морской унии наступил окончательно!
Выговский медленно опустил свой кубок на растрескавшуюся плаху дубового стола, и его лицо побелело как погребальный саван. Пазл Униатского краха обрёл в его Канцелярии идеальную, грозовую ясность. Граф судорожно сжал казначейские цепи ведомства и леденящим, стальным шёпотом спросил в упор:
- А где же Чурила сейчас, Вольдемар?! Где этот выродок Корчинских прячет свой изрубленный походный плащ?
Гетман Шуйский сурово оправил стальную мисюрку и криво оскалился в сумерках сада:
- Ситуация для него окончательная, Ян. Сегодня ранним туманным утром Чурила Корчинский вернулся в Вавель с жалкими остатками своих регулярных сил! Из всей его лавины конного наката за ним споро прискакал лишь потрёпанный, израненный конвой - всего две сотни Крылатых Гусар, сотня панцирных казаков и пара десятков обмороженных мазовецких жолнеров! Орлиные перья их каркасов изломаны в пыль, а зеркальные латы покрыты гарью таёжных бомбард. Но пуще прежнего слушай, граф: Чурила даже побоялся ехать напрямую в Вавель, дабы не казать Сейму свой позор! Он тайно остановился на пограничном шляхе, в глухой придорожной корчме "Весёлый вестгот"! Сидит там в полумраке, испуганно глушит из кубков крепкий эль, ароматную зубровку да хмельной мёд, и, превозмогая страх перед Радомиром, бесстыдно лапает за гроши местных грудастых дивчин, укрывая свои Униатские думы в кабацком угаре!
Великий канцлер Ян Выговский рывком вскочил со своего кресла, и его иссечённое морщинами лицо впервые за долгие месяцы озарилось яростным, торжествующим блеском. Он со стуком поставил кубок на дубовую плаху стола, разгладил полы своего тёмно-бордового кафтана и леденящим, решительным тоном отчеканил:
- Хорошо! Превосходно, Вольдемар! Завтра же на рассвете я созываю экстренное Собрание Сейма в Вавельском замке! Я лично вскрою тайные архивы Канцелярии и предъявлю коронным судьям, Володыевским и Собеским все рапорты о Гринвальдском позоре и ртутном подлоге этой змеиной шайки! Коль Чурила остался без регулярного заслона и трусливо глушит эль в корчме - его Униатская империя лопнет прямо на заседаниях Ратуши! Я пожалуй начну готовиться. Отлично, Вольдемар! Все буде добре! Як даст бог, выдюжим и вернём суверенные каноны Междуморья!....
Глубокая, душная ночь месяца кресеня тяжёлым, сонным саваном окутала готические шпили Вавельского замка. Холодный туман лениво волочился по каменным переходам подземелий, где в сырых, покрытых скользким мхом казематах висела могильная, давящая тишина.
Внезапно гробовое безмолвие подземного капкана разорвал тяжёлый, хаотичный грохот кованых сапог. В казематы, шатаясь от предельного хмеля, ввалился сам коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский. Опозоренный реставратор Дома, бросивший кости тысячи своих ратников на Гринвальдских холмах и потерявший Армаду в Котловине, был мертвецки пьян. Его походный плащ, пахнущий дымом и кабацкой горилкой, волочился по склизким плитам, а на безусом холёном лице играла сытая, дикая и садистская ухмылка пьяного безумца.
Гремя ключами ведомства, Чурила со скрежетом приблизился к ржавой решётке одиночной камеры, где на каменном полу, зябко кутаясь в изодранный дорожный плащ, лежала юная шестнадцатилетняя княжна Ольга Бурелом. Девица, чья душа была разорвана первородным ужасом после сожжения Огнеслава в Медном Быке, мгновенно вздрогнула и приподнялась, устремив на узурпатора взгляд, полный лютой лесной ненависти и омерзения.
Увидев пьяного, исходящего перегаром Чурилу, Ольга расправила хрупкие плечи и звонко, на все казематы выплюнула ему в лицо:
- Пошел вон, Чурила!.. Пошел вон, чудище смрадное, аспид вавельский! За дядюшку Огнеслава, за кровь рода славянского никогда тебя не прощу! Слово Буреломов крепче кованой стали, и колен перед тобой я не преклоню!
Но пьяный Чурила лишь глумливо и дико расхохотался, обнажая зубы в кабацком угаре.
- Ишь, распелась, лесная синица... - хрипло, со страшной хмельной жестокостью процедил узурпатор. - Твой отец бежал как побитый пёс, твоя рать истреблена, а ты всё о дедовской чести толкуешь! Смири свою спесь, девица, сегодня ты сполна уплатишь долг крови!
Чурила с чудовищным скрежетом открыл ржавые решётки камеры, шагнул в полумрак и мёртвой, железной хваткой ухватил Ольгу за хрупкие плечи. Пьяный садист, тяжело дыша, попытался силой повалить беззащитную княжну на холодные каменные плиты пола.
Но славянская Буреломова кровь не знала страха перед узурпаторами. Ведомая отчаянием и лесной ловкостью, Ольга судорожно нашарила на полу острый, отколотый взрывами кусок гранитного камня. С диким, хлёстким размахом девица со всей силы ударила Чурилу осколком камня прямо в голову! Удар пришелся хорошо - острый гранит глубоко рассёк холёный лоб узурпатора, и густая, багровая сукровица мгновенно хлынула по его лицу, заливая зеркальный нагрудник.
Взбешённый от жгучей боли и неожиданого отпора, Чурила Корчинский дико, по-звериному взревел на все подземелья. Лицо его исказилось первородной, садистской яростью. Стальным движением он выхватил из ножен фамильный воронёный меч "Лёд", заговорённый клинок покойного Гостомысла, и со страшной силой обрушил его вперёд...
Ольга Бурелом покачнулась и... с глухим стуком упала навзничь на окровавленный настил плит, намертво пронзённая шляхетской сталью. Невинная, чистая и мечтательная славянская девушка, верившая когда-то в былинные хроники из старых свитков, погибла в казематах от рук жестокого, хмельного садиста. Её серые глаза, отразившие предвечную темноту Вавеля, навсегда остекленели, а хрупкие пальцы бессильно разжались, роняя окровавленный гранит.
Чурила, тяжело отдуваясь, посмотрел сверху вниз на умирающую в судорогах Ольгу, из-под груди которой быстро растекалась багровая лужа. Он брезгливо сплюнул на солому настила, с трудом вытащил шёлковый платок и, прижав его к кровоточащей ране на лбу, шатаясь, вышел из камеры, наглухо заперев за собой кованую герсу.
От этого страшного шума, грохота цепей и истошного крика в соседней камере мгновенно проснулся Болеслав Ягеллон. Прикованный к тяжёлым обозным оковам магнат Юга рванулся к решётке, зазвенев металлом, и, увидев в тусклом свете факела уходящего Чурилу и неподвижное, залитое кровью тело Ольги, впал в чудовищное, неистовое неистовство.
- Чурила-а-а!!! - со страшным, сорванным на хриплый визг криком заорал на все подземелья Ягеллон, до белизны суставов сжимая ржавые прутья. - Ты сучий выродок, Чурила! Курва смрадная, пёс шелудивый и палач! Будь ты проклят до самого тлена, узурпатор треклятый! Ты и весь твой проклятый, изолганный шляхетский род! Ответ за сию безвинную кровь на межах накоротке примешь, выродок Корчинских!
Болеслав Ягеллон, видя мёртвую, бездыханную Ольгу, бессильно сполз по решётке на колени. Тяжёлые цепи с глухим металлическим звоном рухнули на плиты. Лидер разбитого Сейма, превозмогая собственное бессилие, судорожно сжал кулаки и навзрыд заплакал в кромешной тьме каземата:
- Боже!.. Прости... За что?! За что так, пращуры предвечные?! - роняя горькие слёзы на окровавленный настил палат, хрипел старый магнат. - За что безвинную душу девицы погубил сей хмельной морок?! Боже...
Болеслав Ягеллон поспешно и сурово спрятал лицо в латные пальцы израненных рук, заходясь в глухих, мучительных рыданиях, покуда багровая кровь Буреломов медленно затапливала изрытые колеи вавельского подземелья.
Придя в себя после первого сокрушительного удара страшной яви, Болеслав Ягеллон дико, неистово завопил на все казематы, сжимая прутья до кровавых мозолей:
- Стража! Стража! Сюда, псы мазовецкие! Скорее!
В глубине подземного коридора испуганно загремели доспехи, и к решёткам поспешно прибежали двое коронных жолнеров, дежуривших на переходе. Едва тусклый багровый свет их дегтярных факелов выхватил из сырого полумрака неподвижное тело Ольги и быстрорастущую лужу багровой сукровицы, солдаты сами застыли в кромешном, пугающем шоке. Их обветренные лица побледнели под стальными касками-морионами, а челюсти ошалело отвисли от вида растерзанной княжны.
- О боги... Что сей угар означает? - потрясённо пробормотал один из жолнеров, боязливо косясь на окровавленные прутья. - Смерть заложницы...
Болеслав Ягеллон, тяжело дыша сквозь сжатые зубы и гремя цепями, яростно устремил на них свой свинцовый взор:
- Срочно, паны офицеры! Срочно зовите Великого канцлера графа Яна Выговского! Бегите во весь опор к нему, покуда Униатский тлен окончательно не пожрал остатки вашей шляхетской чести!
Жолнеры, охваченные паническим страхом переворота, не проронив ни звука, мгновенно развернулись и стремительно убежали вверх по каменной лестнице, шурша походными плащами.
Буквально через минуту, тяжело дыша от лихорадочного бега и на ходу запахивая полы своего тёмно-бордового кафтана, в подземелье влетел Великий канцлер Ян Выговский. Седые волосы графа были растрёпаны, а пальцы судорожно сжимали казначейские цепи ведомства.
- Что слу... - начал было канцлер, но мгновенно замкнул рот, онемев, едва его пронзительный взгляд зафиксировал страшную изнанку каземата.
Лицо Яна Выговского превратилось в суровый, мертвенно-белый гранитный монолит. Всё благородство его древнего управительского ума рассыпалось в прах перед этим кровавым изломом.
- Это что?! - хриплым, леденящим душу шёпотом выдавил Великий канцлер, и его колени подкосились.
С протяжным стоном Выговский упал на колени прямо к ржавым решёткам, утыкаясь лбом в холодные железные прутья рядом с мёртвой Ольгой.
Болеслав Ягеллон из глубины своей тёмной камеры горько, со страшным испепеляющим сарказмом процедил сквозь зубы:
- А это наш "король" вернулся из Остбалтии, Ян!.. Победным латным строем вошёл в столицу! Отмечает реставрацию Коронной Речи Междуморья, упиваясь кабацким угаром! Прямо здесь, в кандалах, свою суверенную Длань Архитектора славянской сталью запечатал!
Ягеллон яростно рванул обозные оковы, и их звон эхом разнёсся по переходам:
- Ян! Ян, доколе мы будем тянуть этот проклятый шнур?! Сколько ещё будем давить ухмылки этой ртутной шайке и терпеть их геометрические Номиконы?! Надо этого Униатского выродка срочно, немедля убирать! Сабли обнажать пора, покуда Радомир межи не выжег!
Великий канцлер медленно поднялся с колен. Его худое, иссечённое морщинами лицо посуровело, превратившись в мёртвый заслон, а в глубине серых глаз зажглись опасные, багровые угли тотального реванша. Ян Выговский выпрямился во весь свой статный рыцарский рост и со стальной, непреклонной прямотой отчеканил:
- Завтра! Завтра же на утреннем Собрании Сейма в Вавеле! Мы устроим Чуриле Корчинскому такой страшный суд и кару вселенскую, от коей все его Огненные Вагенбурги превратятся в пепел! Я предъявлю Ратуше рапорты обо всей резне, о разгроме Армады и сию безвинную девичью кровь! Шляхта Юга, Володыевские и Собеские не простят ему этой бани!
Сказав это, Выговский отрешённо устремил свой мучительный, долгий взгляд туда, где за толщей каменных плит детинца завывал предгрозовой ветер кветения. Лицо графа передёрнуло от удушливой, родительской боли, и он потрясённо прошептал в пустоту:
- А... как же я теперь... Как же я теперь в глаза князю Залесскому Радомиру Бурелому буду смотреть?.. Как встречу его Чермошные сотни на просеках, коли мы не уберегли Ольгу?.. О боги, о пращуры предвечные, прости за тот грех! Прости, что вовремя не перерезали горло узурпатору!
Канцлер судорожно взмахнул рукой, обращаясь к застывшим у входа бледным жолнерам, и его гортанный голос зычно, со стальной приморской прямотой отдал последнее распоряжение:
- Слушайте мой коронный указ! Я прикажу тело Ольги Бурелом немедленно перенести в верхние, сухие покои Коронного Ведомства, дабы крысы подвальные не обгрызли её хрупкий лик! Окружить лабаз стражей лоялистов, а пушкарям - заложить её палаты чистым, колотым льдом! Надобно хотя бы так, в полной сохранности, вернуть невинную княжну на её далёкую таёжную родину, в Китеж-Град, к её безутешному отцу Радомиру и брату Ратибору...
Выговорив это с пугающим надрывом, Великий канцлер Ян Выговский круто развернулся, шурша шёлковым подолом кафтана, и скорым шагом пошёл прочь из подземелья, поспешно отворачиваясь к тени коридора и судорожно скрывая скупые, горькие шляхетские слёзы. Последний узел Униатской измены был разрублен, и Вавель замер в предвкушении неминуемого славянского взрыва.
Седьмое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. Раннее, раскалённое зноем утро Континента встретило Вавельский замок зловещим безмолвием. Под высокими, давящими готическими сводами Главного зала Сейма воцарилась леденящая душу, звенящая тишина. За колоссальным подковообразным столом Собрания в полном составе сидел весь цвет шляхетской вольности: магнаты столицы, суровые роды Собеских, Володыевских и уцелевшие, притихшие сторонники покойного Чернокрыла и Ягеллонов. Во главе стола, бледный как погребальный саван, неподвижно восседал Великий канцлер граф Ян Выговский, а по левую руку от него, неотрывно буравя взглядом дубовые двери, застыл гетман Вольдемар Шуйский.
Тяжёлые, окованные медными полосами створы палаты со страшным скрипом распахнулись. В залу Сейма, слегка пошатываясь от ночного кабацкого эля и опираясь на эфес трофейного меча "Лёд", вошёл коронный хорунжий Чурила Плёнков Корчинский. Облик его был пугающим: некогда холёное, красивое лицо скрывала наспех намотанная, потемневшая от багровой сукровицы холщовая повязка, а тёмные лисьи глаза испуганно щурились от яркого света сальных свечей.
Ян Выговский медленно, с колоссальным шляхетским превосходством встал во весь свой статный рост. Его пальцы до хруста суставов сжали казначейские цепи ведомства, а голос, намертво пропитанный леденящим стальным шёпотом, разрезал полумрак:
- И так! Мы сегодня собрались здесь, дабы обсудить одну насущную проблему нашей Коронной Речи Междуморской! - Канцлер круто повернулся в сторону бледного хорунжего, и его взор налился свинцовой стужей предков. - Король Чурила Плёнков Корчинский!
Зал мгновенно вздрогнул. Мазовецкие воротила и паны испуганно зашуршали парчовыми кафтанами, а сам Чурила инстинктивно вжал голову в плечи, ловя на себе леденящие взгляды Собрания.
Выговский со скрежетом открыл потайной ящик стола, решительным движением достал свежий пергаментный свиток Коронного Ведомства и громогласно, на всю Ратушу, принялся читать сухой числовой слог обвинений:
- Вот полюбуйтесь, господа паны, на великие подвиги нашего новоявленного "короля"! - с горьким, испепеляющим сарказмом выкрикнул канцлер. - Чурила умышленно подстроил смуту и развязал эту трёхлетнюю гражданскую войну ради пустой Вавельской казны! Ну, сие уложение вы и без моих свитков ведаете. Зрите дальше в чертежи измены! Коронный хорунжий обманом приказал весной направить карательный отряд рыцарей Мариенбурга на Хольмгард! Его тайный беглый шпион Арво Окаянный умышленно слил анархисту Ваське Буслаеву точный орденский маршрут, и в итоге в Ледяном побоище на лимане заживо утонули сотни наших лучших братьев-рыцарей! Чурила сделал это специально, дабы стравить северян с Курией! Дальше слушайте: Корчинский точно знал, что будет ответная атака пиратов-гёзов и ушкуйников на Гдань-на-Выше и на Мариенбург! Но он умышленно выжидал в казематах, словно морок лесной, дабы руками бунтовщиков полностью погасить лоялистов покойного короля Яна Чернокрыла в Поморье и ослабить орденские гарнизоны!
Канцлер сделал тяжёлую, театральную паузу, переводя дух. В Главном зале воцарился сущий ад: паны Володыевские и Собеские в немом ужасе повскакали со своих мест, яростно хватаясь за рукояти шляхетских сабель. Чурила мертвенно побледнел, его кабацкий хмель мгновенно выветрился, а пальцы судорожно затряслись на белой коже рукояти меча.
Вдруг тяжёлые двери детинца с грохотом распахнулись. В залу Сейма, гремя зеркально отполированной воронёной сталью, стремительным маршем вошли Верховный Гранд-Маршал Ордена Великого Ока Генрих Алеманнский и кардинал-легат Священной Курии Франческо Лойола.
- Так это правда?! - диким, гортанным орденским криком на всю Ратушу заорал Гранд-Маршал, и Око на его груди зловеще сверкнуло багрянцем. - Ты, ирод мазовецкий, всё знал и собственноручно спланировал?! Да из-за твоей Униатской спеси и подлога у меня в Мариенбурге осталось всего не больше двух тысяч боеспособных солдат! Все мои лучшие хоругви ушли под лёд на лимане и разорваны ядрами! Scheiße Dummkopf! (Проклятый дурак! )
Ян Выговский сурово вскинул ладонь, останавливая орденский гнев, и непреклонно продолжил, буравя Генриха леденящим взглядом:
- Вы, Гранд-Маршал, тоже перед славянскими корнями невинны! Вы вместе с Чурилой устроили чудовищное состязание по отрубанию голов наперегонки после разгрома сил Чернолесского князя Кар-Карока! А также заживо был зажарен верховный воевода Огнеслав Залесского княжества в недрах Медного Быка при всём Собрании! - Канцлер Выговский резко шагнул вперёд, и из его глаз вырвались слёзы праведной ярости, когда он указал перстом строго в грудь Чурилы: - Сей лех вероломно обманул и бросил на убой своих же собственных людей! Обманул наёмников Мидгардии, предал Кенугардский Стол, а сегодня ночью пьяным, в казематах подземелья, собственноручно мечом зарезал юную заложницу Ольгу Бурелом! Господа... Чурила Корчинский - вор, лжец, мошенник и обычный барон-разбойник!
В зале вспыхнул сумасшедший, разноголосый взрыв шляхетского неистовства! Володыевские и Собеские дружно обнажили сабли, оглашая свинцовое небо громоподобным гулом: "Смерть детоубийце! Низложить узурпатора! "
Чурила, объятый первородным ужасом, в миг протрезвел. Лицо его перекосила судорога страха, платок со лба сорвался, обнажая сочащуюся рану от камня Ольги. Он выскочил в самый центр зала Сейма, судорожно размахивая руками перед разгневанными магнатами:
- Ложь! Враньё! - исступлённо, срывая голос на хриплый визг, закричал Чурила, пятясь к обозным цепям. - Это всё подлог Выговского! Это заговор старых казначеев, не верьте свиткам Канцелярии!
Но улики графа были неопровержимы, а за стенами Сейма уже чернели железные щиты панцирных казаков Шуйского. Очевидцы из числа жолнеров безмолвно подтверждали кровавую баню подземелья.
Гранд-Маршал Генрих Алеманнский с тяжёлым презрением сплюнул под зеркальные сапоги Чурилы, круто развернулся к выходу и стальным голосом отчеканил:
- Мой сухой контракт с тобой расторгнут, Плёнков! Я немедленно увожу остатки своих орденских братьев из этого дикого, варварского края обратно в Мариенбург, покуда таёжные бомбарды язычников не превратили твою Мазовию в пепел! Auf Wiedersehen! (До свидания! )
И воронёный латный кулак крестоносцев с грохотом покинул Сеймовую палату.
Кардинал-легат Франческо Лойола в багровой сутане медленным, размеренным шагом подошёл к застывшему в оцепенении Чуриле. Престарелый управитель Курии устремил на него свой проницательный взор под капюшоном, поднял руку с Крестоциркулем и одним ловким, сильным движением с мясом вырвал бляху Священного Ордена с зеркального нагрудника хорунжего. Металл со звоном покатился по гранитным плитам Ратуши.
- Отныне Чурила Корчинский официально изгоняется из числа рыцарей Ордена Великого Ока и предаётся вечной, вселенской анафеме! - громоподобно, на весь Вавель провозгласил легат Франческо. - Имя твоё стёрто с пергаментов небесной геометрии, и Длань Архитектора больше не укроет твой проклятый род от славянских топоров!
Сказав это, кардинал-легат Франческо Лойола, шурша имперским пурпуром шнуров, решительно покинул Ратушу, унося Свитки Тартарии к новому, непредвиденному излому. Чурила остался один посреди Собрания под обнажёнными саблями лоялистов Сейма, а глубоко под землёй обложенное речным льдом тело Ольги Бурелом безмолвно приближало час неминуемой мести.
Едва кардинал-легат Франческо Лойола и разгневанный Гранд-Маршал Генрих Алеманнский покинули Сеймовую палату, оставив за собой гулкое эхо захлопнувшихся медных дверей, гетман Вольдемар Шуйский медленно, тяжелым шагом приблизился к распластанной на полу шляхетской бляхе Ордена Великого Ока. Он с презрением наступил кованым сапогом на зеркальный металл, крутанул седой ус и устремил свой на дрожащего Чурилу.
- Слыхал, Выговский? - со стальной, леденящей ухмылкой пробасил Шуйский, поворачиваясь к канцлеру. - Его великая кампания на Восток, как они там истошно орали на Мариенбургских редутах: "Дранг нах Остен! Дранг нах Остен! " - пала в пороховой пепел! Провалилась с треском! Свыше пяти тысяч отборных мазовецких штыков и гусар убиты намертво на Гринвальдских холмах, и более четырех тысяч ратников прямо сейчас находятся в славянском плену в лесных фортах Остбалтии! Армада сожжена, Орден умылся кровью, а Кенугард уже вырезал твоих ландскнехтов!
Чурила Корчинский, утирая рукавом сочащуюся изо лба багровую сукровицу, в ярости вскинул голову. Безумная, кабацкая спесь упрямо полыхнула в его темных зрачках:
- Так давайте отомстим им! - исступленно, переходя на крик, взревел низложенный хорунжий, цепляясь пальцами за фамильную гарду меча "Лёд". - Мы немедленно объявим всеобщее рушение! Соберем новые регулярные силы по всем уделам, поднимем шляхту Юга, призовем мазовецких магнатов и лавиной двинемся обратно на Кроно-Лец! Мы выжжем Китеж-Град до самого тлена!
Но гетман Шуйский не дал ему договорить. Пожилой воитель побагровел от праведного гнева и громоподобно, на всю Сеймовую палату, заставив вздрогнуть каменные своды, заорал прямо в лицо узурпатору:
- Да закрой ты пасть, курва мазовецкая! - от его яростного крика Чурила инстинктивно отпрянул на полшага. - Какое рушение?! Какая месть?! Страна и так находится в глубочайшем, катастрофическом кризисе! Долги перед купеческой Кафией душат казну, Люблинские житницы пусты, на дорогах пограничья - кромешный разбой и смута! У нас на всем Западе больше нет регулярных резервов, понимаешь ты, амбициозный дурак?! А ты предлагаешь бросить в эту мясную петлю, ради твоих безумных амбиций и лощеных перьев, последних оставшихся пахарей, беззащитных рыбаков и нищих гончаров?! Сжечь Междуморье до самого тлена?!
Граф Ян Выговский молча, с суровым металлическим скрежетом встал со своего судейского кресла. Вслед за канцлером, обнажая фамильные сабли, со своих лавок синхронно поднялись все до единого магнаты Сейма. Знатные и суровые коронные роды Володыевских и Собеских плотным, ощетинившимся сталью кольцом начали безжалостно зажимать Чурилу в центр зала, отсекая беглецу любые пути к дверям.
Чурила Корчинский, загнанный в мертвый угол, испуганно заозирался по сторонам, и его холеное лицо окончательно побелело под окровавленной повязкой:
- Паны воеводы... Стойте!.. Я ваш суверенный король! - судорожно, срывая голос на хрип, запричитал он, выставляя перед собой меч. - Я наследник Великого Дома! Я возрожу Междуморье под Дланью Архитектора, мы согнем Залесье...
Гетман Вольдемар Шуйский подошел к нему вплотную, его шрамированное лицо превратилось в холодный гранитный монолит, гасящий измену.
- Получáй своё, выродок! - леденящим шёпотом отчеканил гетман и с размаху вонзил острый походный кинжал прямо под латный наплечник Чурилы!
Чурила утробно, дико зарычал от невыносимой боли. В ту же секунду к нему стремительно шагнул Великий канцлер Ян Выговский и с яростным надрывом ударил узурпатора кинжалом в бок, мстя за погубленную невинную душу Ольги. Следом, умывая Сеймовые плиты багровой сукровицей, предателя принялись методично, безжалостно кромсать паны Володыевский и Собеский.
Низложенный хорунжий в полном безумии метался по залу, хрипел, захлебываясь кровью, и судорожно пытался отбиться клинком, но шляхетские кинжалы лоялистов находили каждую щель в его зеркальном доспехе. И когда Чуриле нанесли уже девятый, сокрушительный удар под ребра, окровавленный, потерявший всякую силу узурпатор с глухим металлическим стуком рухнул навзничь прямо у массивной каменной стены Сейма.
Он бессильно осел - аккурат под колоссальным, занавешенным бархатом парадным портретом короля Яна III Чернокрыла. И в это предсмертное мгновение, когда чад свечей смешался с запахом свежей крови, Чуриле в удушливом бреду показалось, будто суровый лик покойного монарха на полотне на секунду зловеще ожил, а нарисованные губы Чернокрыла с леденящим, могильным презрением шепнули прямо в туман:
Толпа магнатов молча, со скрежетом сабель расступилась в стороны. Из тени колонн, тяжело звеня тяжелыми обозными цепями, размеренным и непреклонным шагом вышел Болеслав Ягеллон. Правитель Юга был бледен, изнурен долгими днями подземного капкана, но в его седых глазах горела суровая, непреклонная решимость рода.
Болеслав медленно подошел к истекающему кровью Чуриле, который хрипел у стены, судорожно зажимая раны шёлковым платком. Магнат остановился над поверженным врагом, смерил его леденящим взглядом и со страшной, вековой шляхетской обидой глухо произнес:
- Ну, привет, Чурила... Павлин мазовецкий! Помнишь ли ты, выродок, что ты мне издевательски выкрикнул тогда, в Пятнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года, когда твой Вагенбург вероломно разбил пешие хоругви Сейма на Быстрицких лугах? Помнишь ли свой сытый, хищный оскал у телег: "Ну что, пан Болеслав Ягеллон?.. Спесь ослепила твою гордую голову? "
Ягеллон до хруста суставов перехватил рукоять обнаженной шляхетской сабли, которую ему споро протянул Шуйский, высокомерно вскинул подбородок и со стальной прямотой отчеканил прямо в бледное лицо Чурилы:
- Зри на Излом, Чурила! Моя голова на месте - а твоя уже нет! Отправляйся в пекло Нави к своим выродкам-заговорщикам!
Болеслав Ягеллон с диким, праведным накатом с размаху взмахнул саблей и одним сокрушительным ударом навеки оборвал жизнь узурпатора Междуморья. Отрезанная голова Чурилы Корчинского с глухим стуком покатилась по каменным плитам Ратуши, а зеркальный доспех обмяк в багровой луже.
Магнат Юга тяжело перевел дыхание, опустил окровавленный клинок и, медленно повернувшись к застывшим в траурном безмолвии магнатам Сейма, с глубоким омерзением выплюнул:
- Проклятый, изолганный род Корчинских... Инцест и измена - дело у них семейное, вековое... Чурила был последним, самым гнилым выродком их племени!
Болеслав Ягеллон бессильно опустил голову, а Великий канцлер Ян Выговский уже отдавал приказ казакам Шуйского наводить порядок в столице....
Девятое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии. На Континенте воцарился раскалённый зной фазы Сияющего Сокола, а над Славутичем и вековыми лесостепными межами Кенугардского шляха плотным саваном висел тяжёлый, удушливый пороховой чад.
Осада Кенугарда, вероломно запертого изнутри восставшими ратниками крамольного волхва Велемирия, затянулась, превращаясь в изнурительный кошмар для Южного войска заговорщиков.
За прошедшие трое суток по приказу Великого князя Данилы Дира пушкари и землекопы Готии попытались сделать два глубоких, скрытных подкопа под дубовые створы и каменные уступы детинца, надеясь заложить туда алхимический порох и взорвать заслоны мятежников. Но лесная рать Велемирия сработала на опережение: славянские лапотники и бродники с надвратных башен вовремя вы фиксировали подкопы, засыпая траншеи градом калёных стрел, пущенных из упругих тисовых луков, и швыряя вниз циклопические валуны. Настоящим адом для осаждающих стали бочки с кипящей дегтярной смолой, сотворённой по старым языческим ведомым чертежам. Горючая жижа, пахнущая серой и ядом, с рёвом летела с частоколов, мгновенно поджигая деревянные щиты-павезы и заживо сжигая штурмующих вязким алхимическим огнём. Оба подкопа рухнули, завалив брёвнами десятки воинов.
Капитан-Генерал готской кондотты Фридрих Шварцкопф уже не на шутку злился на Кенугардского дезертира. Закованный в зеркально отполированные пластинчатые латы, обветренный ветеран заморских вестготских сеч яростно мерил шагами землю у Вагенбургов, со скрежетом сжимая воронёные перчатки на эфесе двуручного фламберга. Его вестготский устав и купеческая прагматика казначейства Кафии не терпели столь трусливого и бездарного ведения осады.
Данило Дир категорически, с лихорадочным упрямством не хотел рушить и жечь стены своего собственного стольного города! Объятый малодушным страхом и остатками княжеской спеси, он панически понимал: если пять тяжелых мидгардских бомбард превратят Кенугардский детинец в груду дымящегося тлена, а золотые купола - в пепел, ему просто негде будет править по праву крови предков. Сие сумасбродство и капризы князя умышленно затягивали осаду, лишая Униатский Южный марш упреждающей силы и принося новые, неоправданные потери на раскалённом летнем мху.
Строгая и горькая воинская математика зафиксировала сокрушительный урон на Кенугардских рвах. Изголодавшаяся, но непреклонная лесная чернь Велемирия шквальными залпами из самопалов и стрелами выкосила лучшие силы кондотты. Уже было намертво убито, разорвано требушетными камнями и жестоко сожжено алхимической смолой свыше сотни готских рыцарей Шварцкопфа в воронёных доспехах, пали пачками наёмные арбалетчики и пикинёры Кафии, и потерял добрый десяток лихих всадников-скифов из своей быстрой степной лавины усатый темник Екзидай.
В душном походном шатре, укрытом шёлковыми портьерами от палящего летнего солнца, Мстислав Соловей Червонный медленно подошёл вплотную к Даниле Диру. Тонкое хищное лицо червонного князя, озаряемое багровыми отблесками жаровен, превратилось в холодный, соловьиный гранит. Мстислав с глухим металлическим скрежетом до половины выхватил из ножен фамильную саблю, устремил на дезертира взгляд, полный леденящего испепеляющего презрения, и жестко, чеканя каждое уложение, выговорил:
- Данило!.. Хватит сумасбродить, потомок Дира Предвечного! Прекрати трястись над своими златоглавыми палатами и комкать в пухлых пальцах шёлковый платок! Гордыня и малодушие ослепили твоё нутро! Из-за твоих капризов Шварцкопф теряет регулярных рыцарей, киммерийцы Екзидая ропщут в седлах, а кафийское золото пускается на ветер! Измором ты сию лесную крамолу быстро не выжмешь, у Велемирия под Вече - весь Славутич за спиной!
Мой Червонный Гамбит не станет гнить у этих запертых ворот до следующей весенней оттепели! Радомир Бурелом и его восемнадцатилетний щенок Ратибор уже наверняка развернули свои тысячи Чермошных сотен на Юг! Коли их таёжные бомбарды зажмут нас с тыла у этого частокола - наёмные пики Готии не уберегут наши шкуры, и мы все костью ляжем под ковылём! Уйми свою спесь, Данило! Дай ты приказ канонирам, пущай раздуют фитили! Дай залп из всех пяти мидгардских бомбард в упор по надвратной веже, пробей брешь в монолите и пусти рыцарей Фридриха в прорыв! Вперёд, на штурм! Стол Антея требует крови, а не пергаментных причитаний!
Данило Дир, резко побледнев от липкого первородного ужаса перед выжженным тылом, судорожно схватился за ворот кафтана, боязливо косясь на Фридриха Шварцкопфа и усатого скифа, кои согласно кивали Мстиславу. Южный заговор Кафии трещал по швам из-за трусости своего легитимного тарана, покуда Великий Излом Континента неотвратимо катился к новой, генеральной пороховой бане у стен восставшего Кенугарда.
Мстислав Соловей ещё держал руку на эфесе сабли, буравя Данилу Дира испепеляющим взором, а Фридрих Шварцкопф сурово сжимал воронёные перчатки, как вдруг земля под копытами коней задрожала с чудовищной, Предвечной силой.
Со стороны южного тракта - из самого тыла осаждающей лавины, откуда заговорщики меньше всего ждали угрозы, - донёсся громоподобный, раскатистый рокот. Из серого марева лесостепи черным ураганом выкатился колоссальный конный полк. То были сотни закованных в тяжёлое болотное железо воинов, чьи лица скрывали жуткие стальные личины-маски с глухими длинными шлемами. В их десницах зловеще поблёскивали шипастые булавы, тяжёлые боевые топоры и широкие плотницкие бердыши. Возглавлял этот неожиданный сокрушительный таран бородатый великан, чей богатырский рост внушал первородный страх.
Не теряя ни одной версты времени на вызовы и уложения, железная лавина с ходу, превентивным штормом обрушилась на беззащитные позиции осадной артиллерии Данилы Дира. Копыта тяжеловесных жеребцов втаптывали в грязь казначейские павезы, а бердыши и топоры накоротке в кровавое месиво крошили кафийских канониров, не позволяя им даже занести фитили над запалами пяти мидгардских бомбард. Вырезав обслугу орудий, бородатый великан с диким, утробным рыком развернул коней и обрушил свой латный кулак на оголённый арьергард готских рыцарей и пикинёров Кафии.
Удар с тыла опрокинул наёмников в одно мгновение! Неповоротливое пехотное каре Шварцкопфа, застигнутое врасплох, полностью потеряло тактическую связь. Готские пикинёры, испуганно побросав пятиметровые пики, в панике начали падать под сокрушительными ударами славянских булав и топоров, умывая раскисший мох багровой сукровицей.
- Это ещё кто?! - в полном, онемевшем шоке заорал Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф, силясь развернуть уцелевших латников. - Что за чертовщина?! Откуда в нашем тылу регулярный латный заслон?!
Мстислав Соловей, хлёстко отбиваясь саблей от двух наступающих славянских топорников, вдруг резко округлил свои проницательные глаза. Сквозь пороховую гарь он чётко зафиксировал главный шёлковый штандарт нападающих. На полотнище цвета грозового неба был вышит мускулистый, бородатый мужик с монументальной палицей в руке.
- Вятка!.. Это же Вятка, прихвостни Васьки Буслаева! - со страшным, сорванным на хрип визгом заорал Мстислав, осознав, что Червонный Гамбит захлопнулся. - Речные анархисты перерезали нам шлях!
Завидев этот кромешный погром, ураганный огонь пищалей и железные маски вятичей, косматый темник скифов Екзидай мгновенно осадил своего коня. На его шрамированном лице проступил суровый купеческий расчёт степного волка. Он брезгливо сплюнул под копыта жеребца, круто развернул кобылу и леденящим тоном бросил через плечо:
- Ну не... Я на такое мясо и Униатский подкорм не подписывался! В чистом поле под такие топоры тумены подставлять - сущая дурость! Бывай, батыр Данило! Спасай свой Стол сам!
И по его знаку быстрая лавина конных скифов и стремительных киммерийцев, порвав контракты Кафии, в панике бросилась поспешно отступать назад на Юг, скрываясь в степной пыли Дикого Поля.
Великий князь Данило Дир при виде этого предательства окончательно лишился разума. Объятый первородным страхом перед Буреломовой местью, он судорожно замахал руками вслед уходящей орде и истошно, брызгая слюной, закричал на весь тракт:
- Стой! Стой, дикарь степной! Назад, вернись! Сволочь ты чернорожая, чернозадая, ууууууу! Не бросай Кенугард!
Но скифы его не слушали. А в это же время со стороны городских ворот Кенугарда снова открылся ад. Восставшие ратники волхва Велемирия, углядев разгром Униатского тыла, с новой силой обрушили со стен на готских рыцарей град калёных стрел и тяжелые требушетные камни. Стрелы летели прямо в спины закованным в латы наёмникам.
Фридрих Шварцкопф, превозмогая ярость, сплотил вокруг себя три десятка уцелевших готских рыцарей и попытался повести их в отчаянную контратаку. Но заговор недр был окончательно запечатан: прямо из порохового дыма вылетел бородатый великан и одним сокрушительным ударом пудовой булавы по спине выбил Шварцкопфа из седла! Готский Капитан-Генерал с глухим металлическим скрежетом рухнул в дорожную грязь, теряя сознание.
Остатки сил заговорщиков Южного блока были намертво зажаты в плотное, ощетинившееся бердышами кольцо. Все наёмники Кафии и кочевники Екзидая разбежались по оврагам, и в строю у подножия стен осталось всего до двух сотен израненных кенугардских и червонных конных гридней Данилы и Мстислава. Вокруг них монументальной стеной застыли вятичи на конях, ладони с топоров не снимая.
Перед испуганными князьями размеренным шагом выехал тот самый бородатый великан в стальной личине. Он неторопливо снял глухой шлем, открывая суровое славянское лицо, и его глубокий бас раскатился громом:
- Я старший рында Венельд! - сурово отчеканил богатырь, буравя заговорщиков леденящим взглядом. - Мы привели полк с вольной Вятки по Предвечному завету Пакта, дабы сполна уплатить долг крови и отплатить узурпаторам лютой местью за гибель Огнеслава и Святогора!
Мстислав Соловей, тяжело дыша через ноздри и судорожно сжимая саблю, криво ухмыльнулся, силясь сохранить спесь:
- Так ты... ты здесь главный, вожак? Ты ведешь сию лесную чернь на наши хоругви?
Великан Венельд вальяжно и сурово качнул головой, уступая шлях кобыле:
- Нет, князь Червонный! Не я! Вот кто нас намертво ведёт на это праведное побоище!
Рындинский строй слаженно, с металлическим звоном расступился в стороны, и вперёд на великолепном белоснежном жеребце медленно выехала женщина. То была Владычица Марья Лебедь Белая - родная дочь замученного в Медном Быке Огнеслава, великая поляница Вятского удела! Её ясные свинцовые глаза из-под кованого шлема налились такой богатырской стужей предков, что Данило Дир мгновенно выронил платок, а Мстислав Соловей осознал, что Червонный Гамбит обернулся для них вечной Навью.
Едва над Кенугардом рассеялся едкий дым от недавнего шквального наката вятичей, колоссальные, окованные медью дубовые ворота детинца со страшным, протяжным скрипом распахнулись настежь.
Из каменного зева Кенугарда, оглашая окрестности глухим рокотом сотен славянских глоток, хлынула многотысячная лавина восставших лапотников, бродников и лесных язычников, ведомая самим волхвом Велемирием. Седобородый старец в серой холщовой рубахе, подпоясанной сыромятным ремнём, твёрдо ступал по раскисшей глине, высоко поднимая над головой заговорённый костяной посох. Навстречу ему, плавно сдерживая белоснежного жеребца, выехала Владычица Марья Лебедь Белая вместе со старшим рындой Венельдом и его закованным в железные личины полком.
- Пазл завязался кровавый, Владычица! - громогласно, на весь рейл провозгласил волхв Велемирий, приветственно склоняя голову перед дочерью Огнеслава. - Твой скрытый таран сработал без промаха! Измена кенугардского пса Данилы Дира и Соловья намертво зажаты в наши тиски! Время вершить Предвечный заслон справедливости!
Марья Лебедь Белая, чьи ясные свинцовые глаза налились леденящей, лихой стужей предков, со скрежетом вогнала острую саблю в ножны и сурово отчеканила:
- Веди их на площадь, Велемирий! Прямо к столбу! Пущай весь детинец зрит, как славянская кость ломает Униатский подкорм!
Под грубыми, яростными толчками вятичей и лесных ополченцев двух пленных славянских князей - бледного, трясущегося всем телом Великого князя Данилу Дира и хмурого, со скрежетом зубов шагающего Мстислава Соловья - поволокли внутрь Кенугардских стен. Следом, гремя пластинчатыми латами вестготской выделки и превозмогая жгучую контузию от удара булавы Венельда, под конвоем шёл готский Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф.
Парной полуденный зной месяца кресеня плотным маревом висел над медными мостовыми детинца, но от каменных руин сожжённого Вертограда веяло могильным, хтоническим холодом Нави. В самом центре площади, у подножия колоссального деревянного столба, развернулось жуткое зрелище, обнажившее всю первородную ярость славянского реванша. На железных кандалах, высоко над головами ревущей толпы, вниз головой висел ослеплённый раскалённым железом и лишённый языка епископ Никоней. Ошмётки его багряного сукна были изодраны, покрыты трупной гарью и кровью, а кружащие в небе чёрные вороны то и дело с карканьем пикировали на разлагающееся под летним солнцем тело Униатского раскольника.
Данилу Дира и Мстислава Соловья с размаху бросили на колени прямо в грязь у подножия этого столба, заставив узников зажмуриться от зловония и багровых отсветов факелов. Вокруг них плотным, ощетинившимся бердышами и пиками кольцом застыл вятский латный полк Венельда и Чермошные сотни Велемирия.
Данило Дир, окончательно лишившись всякой княжеской стойкости, судорожно затрясся, его холёное лицо покрылось липким потом страха, а пухлые пальцы в кровь раздирали камни мостовой. Он боязливо вскинул глаза на висящего Никонея и истошно, сорванным на хриплый визг голосом закричал прямо в лицо Марье:
- Смилуйся, поляница!.. Умоляю, Марья, дочь Огнеслава, не губи! - запричитал дезертир, утирая слезы помятым шёлковым платком. - Я не волей измены так поступал! Сие чудовище Чурила Корчинский обманом заставил меня подписать векселя Кафии, угрожая Медным Быком! Я не желал мученичества твоему батюшке, боги мне свидетели!
Мстислав Соловей Червонный, напротив, оставался неподвижен. Его вытянутое хищное лицо с аккуратной бородкой превратилось в холодную маску, скрывающую затаённую соловьиную ярость. Он вальяжно откинул полы своего червонного походного плаща, сплюнул багровую сукровицу под ноги Велемирию и с пернатой, упрямой прямотой выкрикнул:
- Полно скулить, Данило! Чести в твоём кафтане никогда не водилось. Зри на Излом, Марья! Мой Червонный Гамбит был выверен строго по чертежам удела. Вы Всеслава Храброго на Лознице сгубили, в кабалу нас загнали, а я лишь возвращал суверенную волю соляных варниц за золото Готии! Руби голову, дева-воитель, лесная порода жалости не знает!
Волхв Велемирий веско обрушил свой костяной посох на медные плиты, и его рокочущий бас заставил замолкнуть беснующихся лапотников:
- За ртутный подлог Кенугарда, за вырезку славянской Рады и за сожжение вековых дубрав Чернолесья - закон войны велит намертво предать сих иродов лютой казни! - старец указал посохом на столб Никонея. - Вздернуть их рядом с ослеплённым епископом! Пущай вороны дотла выклюют их Униатские зрачки!
Толпа на площади впала в фанатичное неистовство, ополченцы Венельда дружно захлопали бердышами и рогатинами, кровожадно крича: "Убей! Убей предателей! На столб их! "
Но Марья Лебедь Белая медленно подняла закованную в железо десницу, останавливая топоры. Великая поляница Вятки окинула леденящим, свинцовым взглядом дрожащего Дира и заговорила тихим, но пронизывающим до костей шёпотом:
- Стой, Велемирий! Погоди злорадствовать и рубить головы! - от её властного голоса площадь мгновенно замерла. - Убить сих татей прямо сейчас, под удушливый запах горелой плоти - слишком лёгкая доля для узурпаторов! Наша славянская сталь и корни пращуров требуют подлинного, всенародного и окончательного триумфа!
Марья Лебедь Белая решительно шагнула вперёд, и её чешуйчатый доспех зловеще звякнул под багровыми лучами солнца:
- В итоге нашего Вече, мы принимаем решение: сохранить этим лживым выродкам жизнь! Сохранить намертво, заковать в кандалы и запереть в самые глубокие казематы детинец! Мы устроим здесь, в златоглавом Кенугарде, Великий общий суд Континента! По моему распоряжению, вестовые отроки уже ушли на Северо-Запад и на Юг! Мы созовём на сей праведный триумф Пакта всех уцелевших вожаков: Ладожского князя Рорика Нордида, Ваську Буслаева, капитана гёзов Кайроса ван Теля, великого князя Радомира Бурелома, Ярополка Клыка из Полесья, Ратибора Бурелома и даже всю уцелевшую шляхту Междуморья!
Поляница хищно, зловеще ухмыльнулась, бросив мимолётный взгляд на висящего Никонея:
- Прямо здесь, перед ликом древних кумиров Перуна и Велеса, перед всем расколотым славянским миром, Чурилова уния будет официально стерта с пергамента истории, а сии крысы прилюдно ответят за каждую каплю крови убитых! Вопрос решён!
В этот драматический момент из рядов пленных, тяжело опираясь на обломок пики, вперёд выступил готский Капитан-Генерал Фридрих Шварцкопф. Его пластинчатые латы вестготской выделки были иссечены топорами, а с лица рукавом жупана он смывал селитренный нагар, но в его заграничном взоре проступила суровая купеческая прямота наёмника. Шварцкопф веско приложил латную рукавицу к раненой кирасе и громогласно, на весь детинец, объявил:
- Donner und Blitz! (Гром и молния! ) Раз вы, славянские рыцари, куёте сухой геометрический суд по канонам ваших Вече - я официально объявляю, что на этом Великом Собрании я буду представлять Республику Готию и Совет Банкиров Кафии! Кондотта Шварцкопфа Штимота контракты чтит превыше жизни! Я лично выложу на стол все сухие векселя, тайные патенты и договоры Мстислава Соловья с Дожем Паоло II ди Кавалли! Казначейство Кафии умоет руки, но мирные торговые тракты и соляные варницы Юга должны быть выверены без Униатского подлога!
Мстислав Соловей при этих словах своего наёмника мертвенно побледнел, его червонная ухмылка окончательно угасла, а Данило Дир в панике снова зарыдал, утыкаясь лицом в грязь мостовой.
Великий Языческий суд у столба завершил свой первый переломный этап. Под грубыми толчками вятичей Венельда изрубленных, закованных в цепи Дира и Соловья поволокли обратно в подземелья, а Кенугардский детинец замер в зловещем, удушливом ожидании великоого грядущего суда......
10. Глава. Солнце и Луна.
Пятнадцатое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Над каменистыми шхерами вольного Кроно-Леца неподвижно висел удушливый, пропитанный морской солью и предчувствием грозы летний полдень фазы Сияющего Сокола. В просторном, занавешенном обгорелыми парусиновыми шпалерами зале каперской Ратуши воцарилась звенящая, леденящая душу тишина. За массивным дубовым столом Собрания, иссечённым тесаками и покрытым нагаром недавних морских дуэлей, в полном составе сидел весь цвет Объединённого Севера: великий князь залесский Радомир Бурелом, Ратибор, правитель Полесья Ярополк Клык, Ладожский князь Рорик Нордид, ушкуйный вожак Василий Буслаев, первый тысяцкий Полкан и капер морских гёзов Кайрос ван Тель, чья пробитая грудь была туго стянута чистыми холщовыми бинтами.
Тишину палаты разорвал суровый металлический лязг. Двери Ратуши распахнулись, и стража впустила внутрь запылённого, изнурённого многодневной гонкой коронного посланника из белокаменного Вавеля. Посол, преклонив колено и переводя дыхание, развернул запечатанную сургучом грамоту Коронного Ведомства и звонко, на весь зал, провозгласил:
- Вести из столицы Междуморья, великие князья и мужи Пакта! Шляхетская петля узурпатора лопнула изнутри! Коронный хорунжий Чурила Корчинский официально низложен и убит прямо в зале Сейма! Его зеркальный доспех пробит кинжалами лоялистов, а голова снесена саблей! А все уцелевшие сотни его карательных войск, мазовецкие мушкетёры Парамчука и панцирные казаки Смиглого, коим удалось выжить в Гринвальдском погроме, безжалостно пойманы и повешены на верёвках по всем воеводствам Междуморья! Смута реставраторов выжжена до самого тлена усердием канцлера Выговского!
Реакция всех присутствующих в Ратуше была сокрушительной, лихой и полной сурового ратного удовлетворения. Василий Буслаев лихо, безумно расхохотался, со свистом вогнав саблю в дубовую плаху стола:
- Аза-ха-ха! Ай да Выговский, ай да сукин сын! Додушил-таки мазовецкого павлина в его собственном гнезде! Расчистил шлях сталью! Потерял Чурила свои лощёные перья вместе с головой!
Могучий тысяцкий Полкан утробно, одобрительно прогудел в закопчённые усы, веско обрушив циклопический кулак на бруствер:
- Туда и дорога выродку! Смерть заговорщикам, подло сожгшим нашего Огнеслава! Междоусобная гарь Унии наконец-то омылась их собственной шляхетской багровой смертушкой!
Однако Вавельский посланник не поднялся с колен. Его лицо сделалось бледным как саван, а пальцы судорожно задрожали, когда он развернул нижнюю часть пергаментного свитка:
- Но пуще прежнего выслушайте официальный регламент, коий шлёт вам временный глава Сейма Междуморья, пан Болеслав Ягеллон! - сорванным на хрип шёпотом зачитал гонец, и в зале Ратуши воцарился сущий гробовой холод. - Сейм официально заявляет, что все вероломные подлоги, Мазовецкая резня, ртутное убийство Гостомысла Мудрого и карательные походы на Север были сотворены исключительно Чурилой Корчинским и его змеиной шайкой! Официальная позиция шляхты Междуморья никогда не разделяла его безумную политику... Но наступил самый страшный, хтонический излом, о коем Болеслав велит вещать со слезами на глазах... Чурила в ночь перед своей казнью, будучи мертвецки пьян, ворвался в казематы кандалов и... намертво, безжалостно зарезал мечом светлую княжну Ольгу Бурелом!
Посол испуганно вжал голову в плечи, ловя на себе леденящие взгляды Буреломова рода, и торопливо запричитал:
- Не убивайте, князья! Её тело не брошено крысам в подземелье! Пан канцлер Выговский лично приказал обложить её покои чистым коронным льдом и окружить верной стражей! Тело княжны Ольги сейчас хранится в абсолютной защите, глубоком уходе и холоде, дабы вернуть невинную девицу на её далёкую таёжную родину в целости!
В ту же секунду в Кроно-Лецкой Ратуше разверзлась бездна тотального, испепеляющего первородного ужаса. Восемнадцатилетний княжич Ратибор Бурелом-младший мертвенно, до синевы побледнел. Фамильный меч деда Духобора Второго со звоном вывалился из его онемевших пальцев, с металлическим грохотом покатившись по каменным плитам пола. Юноша судорожно схватился руками за голову, его дыхание перехватило от клокочущего в горле крика дикого, нечеловеческого горя, и он в полном отчаянии рухнул лицом на дубовую плаху стола, заходясь в истошных, мучительных рыданиях:
- Олечка!.. Сестрица моя лесная, мечтательная!.. Боги предков, за что-о-о?! За что сей хмельной садист погубил твою чистую душу в кандалах?!
Правитель Полесья Ярополк Клык, чья ладонь до белизны суставов сжала древко копья, яростно заиграл желваками на побледневших скулах. Шрам на его лице налился багровой кровью. Князь Полесья со всей силы обрушил кулак на стол, ломая зазубренные доски в щепки, и его голос сорвался на громовой, леденящий хрип праведного гнева:
- Выродок!.. Какой же Чурила подонок и тварь! Мало было Сейму отрубить ему голову, его прах надо было по ветру пустить! Невинную девицу зарезать впотьмах, лишив удел последней надежды на мену! Проклят будь весь их Корчинский корень! За Ольгу вся Мазовия кровью умоется!
Ладожский князь Рорик Нордид бессильно опустил седую главу, и из его серых глаз, иссечённых копотью сражений, выкатились горькие, скупые мужские слёзы ветерана. Он горько, сокрушённо качал головой, глядя на плачущего Ратибора:
- Эх... Голубушка наша таёжная... Не сберегли мы цветок Залесья, Радомир... Дорубились на редутах, пока в тылу Униатский нож девицу резал...
Капитан морских гёзов Кайрос ван Тель, придерживая заживающую грудь, мертвенно побледнел и с леденящим бессилием опустил ствол мушкета:
- Пазл завязался гробовой, славяне... Чурила уничтожил наш последний тактический щит. Ледяной гроб на Славутиче - вот каков итог нашего Вольного Потопа...
А великий князь Залесский Радомир Бурелом даже не шелохнулся. Он остался неподвижно сидеть во главе стола, но его мужественное лицо в один миг превратилось в суровый, мёртвый и окаменевший гранитный монолит, скрывающий в себе пугающее, хтоническое Буреломово бешенство. Его серые зрачки сузились, превратившись в холодные ледяные щели, отразившие вечную, непроглядную стужу Чернобога. Ладонь князя намертво, со стальным хрустом впилась в воронёный эфес меча, а плечи под изрубленной чешуйчатой полулатой налились титанической, страшной мощью. В Ратуше воцарилась такая звенящая, удушливая тишина, от которой Вавельскому послу показалось, будто сам воздух вокруг залесского правителя замерз и превратился в иней.
Радомир медленно, с пугающей, надрывной тяжестью поднялся во весь свой богатырский кованый рост. Он не взглянул на плачущего сына, не повернул головы к Ярополку. Каждое слово давалось залесскому отцу с чудовищным трудом, словно шляхетское железо до сих пор резало его грудь. Его голос опустился до едва различимого, стального, пронизывающего до самых костей шёпота, коий эхом покатился под каменными сводами:
- Они обложили мою дочку льдом... - глухо, со страшной, выжженной тоской выдохнул Радомир Бурелом, и в его глазах зажглись багровые угли тотального уничтожения. - Думают, Ягеллон и Выговский своей берестой и ледяным гробом Ольги смогут выкупить пощаду для Вавеля? Думают, умоют руки перед славянскими корнями, свалив всё на труп Чурилы? Ошибаетесь, паны Сейма Междуморья. Корнями держáли мы землю - а теперь бурей сломаем вашу сталь до самого основания!
Князь Залесья рывком выхватил заговорённый меч из ножен, и зеркальное лезвие зловеще блеснуло в полумраке палаты:
- Ратибор, утри слёзы! Не время выть по убитым, покуда Униатская гарь ещё коптит наши межи! Василий Буслаев, Полкан, Рорик! Поднимайте уцелевшие шнеки и ладьи Пакта! Ратибор, труби сбор во все наши силы, ополчения и ватаги! Мы не станем лавировать и принимать покаянные грамоты Выговского! Мы выкатим под стены Вавельского замка все наши исполинские таёжные бомбарды Пушкарского приказа! Мы зажмём их Ратушу в такой превентивный огненный мешок, от коего их белокаменные палаты, судейские столы и весь их проклятый Сейм взлетят на воздух и превратятся в пепел и тлен! Мы выжжем Мазовию до самого основания и заберём Ольгу домой в огненном шторме великой сечи! Сабли наголо, мужи! Наш марш ложится на Запад, на тотальное уничтожение Унии!
Громоподобный, поднебесный гул славянской стали и каперского пороха сотряс Кроно-Лецкие кручи, запечатывая этот новый, беспощадный приговор Вавелю.
Не успел громоподобный клич залесских ратников затихнуть под закопчёнными сводами Кроно-Лецкой Ратуши, как тяжёлые дубовые двери палаты Собрания вновь с грохотом распахнулись. На пороге, тяжело дыша и бережно придерживая у бедра окровавленный засапожный нож, вырос юный, запылённый отрок-посыльный. На его кожаном колете тускло поблёскивала чеканная бляха с изображением мускулистого бородача с палицей - священный знак вольной Вятки.
Отрок споро миновал ряды ощетинившихся бердышами витязей, твёрдо встал перед онемевшими от горя славянскими вождями, низко склонил голову перед Радомиром и Ратибором и звонким, сорванным на хрип от долгой скачки голосом провозгласил:
- Гой еси, великие князья Залесья и Полесья! И вы, вольные Васьки Буслаева! Я гончий отрок из полка старшего рынды Венельда! Принёс я вам ведомости пуще прежнего, от коих весь Юг Континента содрогнулся! Ровно месяц назад стольный град Кенугард, Стол предков наших антов, поднял открытое языческое восстание против вселенской узурпации! Дикие лапотники волхва Велемирия до единого мужа вырезали басурман - заморских наёмников-ландскнехтов Мидгардии и бояр-предателей Дира! А величественный Вселенский Вертоград на Лысой горе, коий Чурила Корчинский возвёл ради законов Крестоциркуля, дотла спалили и раскатали в пепелище! Капища древних богов вернулись на Славутич!
Реакция всех присутствующих в Ратуше была потрясённой. Радомир Бурелом, чьё сердце только что окаменело от вести о гибели Ольги, медленно приподнял свой мёртвый, гранитный взгляд, а Ярополк Клык инстинктивно перехватил копьё.
- Постой, отрок... - глухо, со стальной таёжной хмурью прервал его Радомир, и воронёный меч в его деснице зловеще дрогнул. - А что Данило Дир? Что Мстислав Соловей Червонный? Неужто эти лживые крысы укрылись за стенами?
Посыльный гонец перевёл дыхание, судорожно сглотнул и с яростным ратным восторгом продолжил очерчивать Кенугардский излом:
- А на днях под стенами детинца разразилась кромешная, генеральная сеча! Мстислав Соловей и беглый князь Данило Дир попытались силой взять Стол Антея! Они привели под стены крамольную лавину: кочевую орду конных скифов, стремительных киммерийцев Дикого Поля и тяжеловесных готских рыцарей в пластинчатых латах, выкупленных у купеческого казначейства Готии! Но ловушка недр захлопнулась! Наша Вятская латная ватага под нерушимым командованием старшего рынды Венельда и Владычицы Марьи Лебедь Белой ударила им в беззащитный тыл!
Отрок гордо вскинул подбородок, чеканя слова победного рапорта:
- Сокрушительный удар вятичей наголову разбил и рассеял вражеские силы! Скифы в панике сбежали в степи, готские пикинёры перебиты, а сами главные кукловоды - Данило Дир и Мстислав Соловей - со скрежетом зубовным взяты в плотный славянский полон вместе со своим Капитан-Генералом, раненым Фридрихом Шварцкопфом! Вятская сталь намертво завязала Южный узел!
Услышав имя Марьи Лебедь Белой - законной наследницы Огнеярова корня, - Ярополк Клык аж шумно выдохнул, а Полкан веско обрушил топор на настил:
Посыльный отрок шагнул вплотную к дубовому столу, устремив свой проницательный взор прямо в измученное, выжженное лицо великого князя Радомира, и передал финальную, самую строгую волю своей предводительницы:
- Владычица Марья Лебедь Белая, ведая о великом горе Буреломова рода, умоляет вас, княже Радомир, и тебя, совершеннолетний Ратибор, не совершать поспешных, безумных действий под стенами Вавеля! Не время выжигать Мазовию до тлена, покуда главные Униатские змеи живы! Марья заклинает вас: ровно через неделю все вожаки Пакта, славянские князья, уцелевшие каперы Кроно-Леца и даже капитулировавшая шляхта Междуморья графа Выговского обязаны явиться в стольный Кенугард на Всеобщий Великий Суд Континента! Там, перед ликами наших богов, мы прилюдно вскроем весь Униатский подлог и вынесем Диру, Соловью и Шварцкопфу Предвечную смертную кару! Ждём вас в Кенугарде!
В просторной Ратуше Кроно-Леца воцарилась леденящая, звенящая тишина Великого Излома.
Князь Радомир Бурелом медленно, с пугающим надрывом опустил меч остриём в дубовые доски стола. Образ мёртвой Ольги, укутанной коронным льдом на Славутиче, по-прежнему выжигал его грудь, но слова вятского отрока вернули в его гранитный разум суровую таёжную проницательность. Он медленно повернул голову к Ратибору, и его голос, намертво пропитанный вековой хмурью, леденящим шёпотом разрезал полумрак:
- Марья мудро речёт, сын... - тихо, но со стальной, непреклонной прямотой выдохнул Радомир Бурелом, крепче сжимая гарду. - Убить Чурилу в Сейме было легко, Смиглы и Парамчук уже гниют в оврагах. Но Данило Дир и Мстислав Соловей - сии выродки должны ответить перед всем славянским миром на общем Столе. Мы не станем палить Вавель до тлена ради личных амбиций. Пиши указ, Ратибор! Мы принимаем условия мены Ягеллона. Забираем ледяной гроб нашей Олечки, берём в кандалы пленного комтура Фредерика Беллу со всей Униатской шайкой - и ложимся форсированным маршем на Юго-Восток! Вся наша лавина ратников и таёжные бомбарды идут в Кенугард! Мы запечатаем этот Предвечный излом кровью заговорщиков на Всеобщем Суде Континента!
И все дороги Междоусобицы ведут на Всеобщий Суд в Кенугард......
Шестнадцатое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Раннее рассветное солнце, налившееся тяжелым, предвещающим грозу багрянцем, лениво выплывало из-за свинцовой кромки Феноскандийского залива. Из ворот гранитного Кроно-Леца, окутанного прохладной прибрежной изморосью, монолитным и мрачным маршем вышла Объединенная армия Севера. Раны Континента кровоточили, но таёжный порох и каперская сталь ложились на финальный, карательный маршрут.
В авангарде этого скорбного похода на конях ехали славянские вожди и приморские бунтари: великий князь Радомир Бурелом, его шурин правитель Полесья Ярополк Клык, Ладожский князь Рорик Нордид, вождь ушкуйников Василий Буслаев, первый тысяцкий Полкан и капитан морских гёзов Кайрос ван Тель, чья пробитая грудь была туго стянута свежим холстом. За ними, ладони с заговоренных рукоятей не снимая, двигались кованые ладожские гридни Рорика и сто уцелевших витязей Рындинского Круга Залесья, оберегавших хвойный стяг с получеловеком-полумедведем. Посередине упряжки тяжелых быков натужно тащили две исполинские таёжные бомбарды Железной волости, а замыкал колонну лихой сотник Микула Меньшой, который вместе с сотней отборного пешего ополчения неотлучно охранял тяжелую дубовую повозку-каземат с пленным, покалеченным комтуром Ордена Великого Ока Фредериком фон Беллой.
Княжич Ратибор Бурелом ехал подле отца сам не свой. Юноша всю ночь напролет горько плакал в Ратуше, и его ясные серые глаза были иссечены красными прожилками невыносимого, первородного горя от вести о гибели Ольги. Сердце молодого Вождя разрывалось от Буреломова бешенства и бессилия перед Вавельским костром.
Радомир Бурелом, чье мужественное лицо превратилось в суровую скалу, скрывающий в себе выжженную тоску отца, незаметно пришпорил коня. Он веско, со всей славянской прямотой положил тяжелую закованную в сталь рукавицу на плечо сына и леденящим, глубоким басом произнес:
- Ратиборка... будь достойным! - Каждое слово давалось залесскому князю с пугающим, надрывным трудом. - Слёзы не вернут нам голубку нашу лесную, а Стол Антея ошибок и слабости на межах не прощает. Опусти забрало, княжич. Нас ждет Кенугардский детинец, и заговор Унии мы обязаны дорубить с гордо поднятой головой, как каноны рода велят.
Ратибор судорожно сглотнул слюну, упрямо утер лицо рукавом кафтана и молча, веско кивнул отцу, крепче перехватив рукоять наследного меча Духобора Второго. Буреломы не гнулись.
Спустя ровно два часа, когда поредевший, но грозный конвой окончательно оставил Кроно-Лецкие межи позади, полки выкатились на пологий, заросший вековым кустарником Кенугардский шлях. Кругом стояло удушливое, предгрозовое безмолвие Лета Сияющего Сокола.
Внезапно тишину леса разорвал оглушительный, шквальный рокот! Прямо из непроглядной чащи елового подлеска накоротке раздались частые, хаотичные мушкетные выстрелы, окутавшие придорожную колею сизым дымом. А мгновением позже - грянул страшный, огненный взрыв!
Ба-ба-ам!!! Громоподобный раскат разорвал летний зной. Взрывной волной и багровым пламенем в один миг буквально в щепки разнесло и уничтожило тяжелую дубовую повозку-каземат, в которой томился пленный орденский магистр Фредерик фон Белла! Осколки лафета, железные цепи и обгорелые бревна взметнулись к небу. Плотный заградительный шторм накрыл арьергард, и взрывом знатно задело и раскидало по мху сотника Микулу Меньшого и его пеших ополченцев. В лагере обоза воцарился сущий хаос и гарь.
- В оборону!!! Смыкайте щиты внахлёст! - яростно, перекрывая гул голосов и ржание испуганных коней, истошно закричал Василий Буслаев.
- Туда! Вон они, змеи лесные! Кромсай засаду! - громоподобно, на весь тракт заорал первый тысяцкий Полкан, указывая секирой в глубь дымящейся чащи.
Из-за поваленных взрывом вековых сосен на мгновение показались силуэты нескольких убегающих людей, пытавшиеся под шумок скрыться в наползающем речном тумане.
Но каперский расчет Кайроса ван Теля сработал без промаха. Превозмогая жгучую боль под старыми ранами, молодой вожак прибрежного братства проявил чудеса хладнокровия: он стремительно вскинул к плечу свой тяжелый заморский мушкет, прицелился накоротке сквозь гарь и хлёстко пальнул из ствола.
Бах! Огненная вспышка окутала надстройку седла. Калёный свинец со свистом прорезал листву и точно настиг одного из беглецов.
- Попал! Любо, капер! Прямо в яблочко! - яростно и победоносно заорал Ярополк Клык, лихо взмахнув копьем.
- Лови, рынды! Живее! - скомандовал Ратибор.
Кайрос ван Тель, превозмогая жгучую боль под холщовыми бинтами, стремительным движением спешился и осмотрел нападавшего. Взгляд опытного капера мгновенно зафиксировал выроненное из рук лазутчика оружие - тяжелый, окованный воронёной сталью большой пистоль, больше похожий на укороченную ручную кулеврину.
Капитан гёзов хищно ухмыльнулся, перехватил массивную рукоять, навёл ствол в сторону леса и нажал на спусковой крючок. Из дула с оглушительным рёвом вылетело небольшое чугунное ядро!
Ба-бах! - страшный, исходящий селитренным огнем взрыв сотряс лесную чащу, разрывая в щепки вековые сосны там, где только что скрылись беглецы.
Василий Буслаев, великий князь Радомир Бурелом и могучий первый тысяцкий Полкан в полном изумлении округлили глаза, намертво замерев среди дыма.
- Это что за такое чудо-оружие, капер?! - громоподобно, на весь шлях выдохнул Полкан, утирая копоть с усов. - Отродясь таёжные волки такой ручной бомбарды не зрили!
Кайрос ван Тель мрачно сплюнул на раскисший мох и со открытой, леденящей прямотой ответил вожакам:
- Только одна армия использует такое оружие, Полкан... Господа! Это бомбометатели купеческой Лиги, личные адъютанты Гранд-Пана Клауса Брока! Мы с вами совсем забыли про Стагхолм! - Кайрос сурово взвёл курок, устремив мёртвый взгляд на хрипящего изменника. - Патриции Ратуши вероломно прислали своих убийц, дабы замести следы и сорвать мену с судом!
С этими словами Кайрос хладнокровно добил лазутчика выстрелом в упор, навсегда обрывая купеческий подкорм на меже.
После этого славянские вожди, каперы и израненные витязи Рындинского Круга поспешно пошли проверять, что осталось с Микулой Меньшим и пленным Фредериком Беллой. Картина, открывшаяся Объединенной рати Севера в дыму Кенугардского тракта, обернулась новой, сокрушительной и пугающей трагедией.
Тяжелую дубовую телегу-каземат разнесло в щепки, в воздухе висел невыносимый запах палёной мертвечины, а на окровавленном мху, оглашая лес глухими стонами, было ранено до десятка верных ратников ополчения. Орденский комтур Фредерик фон Белла оказался жив, хоть его зеркальный доспех и обгорел от алхимической вспышки, а сам безрукий рыцарь судорожно хрипел в цепях.
А Микула... Микула лежал мертвый.
Молодой, удалой таёжный сотник, Буреломов следопыт, прошедший сквозь Мариенбургскую картечь, навеки ушёл к праотцам в холодную пучину. Вековая лесная красота его юношеского лица была стёрта в порошок: кусок лица Микулы был страшно обожжен и напрочь оторван взрывной волной, вокруг чернели обугленные ошмётки левого уха, выбитого носа, а левый глаз полностью вытек, смешавшись с багровой плотью и дорожной пылью. Клинок его верного топора тускло блестел в траве рядом с бездыханной десницей.
Ратибор Бурелом, чья душа ещё ночью выгорела от слёз по Ольге, мертвенно побледнел, и его наследный меч с грохотом выпал на камни. Юноша в диком, нечеловеческом отчаянии упал на колени перед телом друга и истошно, перекрывая шум прибоя, закричал на весь лес:
- Боже... Микула Меньшой!!! - ломая молодой голос от подступивших рыданий, завыл Ратиборка, прижимая ладони к закопчённому лицу. - За что-о-о?! Вставай, волк таёжный, вставай!
Великий князь Радомир Бурелом и Ярополк Клык застыли над телом сотника, превратившись в холодные скорбные скалы. Семисторонний союз понёс горькую, непоправимую усобицу, и Буреломово бешенство огненным штормом завязалось в их жилах перед грядущим Всеобщим Судом в Кенугарде.
Спустя пару часов после того, как вероломный взрыв стагхолмской мины унёс жизнь удалого сотника Микулы Меньшого, Объединённая рать Севера собралась на глухом привале у придорожной прибрежной дубравы.
Славянские витязи и каперы замерли в зловещей, траурной тишине. Израненный, обгоревший в повозке комтур Ордена Фредерик фон Белла, закованный в тяжёлые обозные цепи, хрипел в кандалах под прицелом мушкета Кайроса. Поодаль, укутанное хвойным стягом Старшей Дружины, покоилось тело изуродованного взрывом Микулы, а Ратибор, обессилев от слёз, сидел подле него, намертво сжав рукоять наследного меча.
Кайрос ван Тель, тяжело опираясь на дубовый планширь походной телеги и превозмогая жгучую, острую боль в груди, сурово опустил на стол трофейный большой пистоль - заморский бомбометатель Лиги. Тёмные лисьи глаза великого канонира налились леденящим приморским расчётом:
- Пазл завязывается кровавый и беспощадный, господа славяне, - хрипло, выплёвывая багряную слюну, заговорил Кайрос, и его голос разрезал безмолвие тайги. - Нельзя оставлять без внимания Вольные Полисы Ютландии, пока купеческая Лига Стагхолма стоит у руля! Клаус Брок и его адъютанты-бомбометатели не успокоятся, покуда не выжгут наши Кроно-Лецкие верфи до самого тлена ради своей вексельной выгоды с барышом! Засада на шляхе - тому верное свидетельство!
Василий Буслаев яростно стиснул зубы, его опалённые алхимическим огнём золотые кудри взметнулись от летнего ветра, а в глазах зажглось опасное бешенство Севера. Вождь Хольмгарда в сердцах ударил ладонью по кованой бляхе пояса и недоверчиво воскликнул:
- Да неужто после такого сокрушительного разгрома их Армады в Морской Котловине, где Варяжский Полоз расколол их флагманские нефы, эти лавочники до сих пор не отступят?! Неужто позорный крах Саймона ди Монфорда не научил Ратушу Стагхолма беречь свои шёлковые кафтаны и держать купеческое слово?!
Кайрос ван Тель горько, со стальной приморской прямотой качнул головой, очерчивая пальцем на карте уходящие на северо-запад морские фарватеры:
- Не отступят, Васька! Архитектор мне свидетель, купеческая верхушка перепугалась тотального излома Междуморья и за кафийские кредиты готова идти на рожон до самого конца! Они зажали наш Пакт в тиски, и у Кроно-Лецкого побережья тишины не будет, покуда Ратуша диктует законы Крестоциркуля. Поэтому, господа вожаки, моё решение беспощадно и окончательно!
Капитан гёзов твёрдо расправил раненые плечи, и в его взоре отразился хладнокровный гений великого флотоводца:
- Я немедленно возвращаюсь назад в Кроно-Лец, к старшине Эльриху, фенриху Юргену Штаку и нашему мастеру Олафу Цепному! Нам некогда выжидать. Вместо меня на Всеобщий Суд в Кенугард к Марье Лебедь Белой поедет сам Олаф Цепной - старый пушкарь Семидневной войны выложит Сейму все чертежи Униатского подлога! А я... я соберу в Кроно-Лецких доках все три уцелевших, исправных полка нашего регулярного Скаткорпса бюргеров и судовых плотников! Я возьму Эльриха, Юргена, мы погрузим на шнеки свежий порох, калёный свинец, пятиметровые пики и сначала на всех парусах поплывём в суверенный Свейберг - прямо к баронессе Ингрид Бергман!
Кайрос ван Тель хищно, лучезарно улыбнулся сквозь въевшуюся в обветренную кожу копоть, запечатывая этот новый, грандиозный морской заговор прибрежного братства:
- Соединив наши поредевшие шнеки с сине-жёлтой лавиной непокорного Свейборга, мы поднимем все вымпелы Семи Восставших Провинций! И уже оттуда, сокрушительным, упреждающим заслоном мы обрушимся прямой атакой на сам Стагхолм! Мы устроим Гранд-Пану Клаусу Броку такой Вольный потоп, от которого готические шпили его Ратуши навсегда треснут по швам! Мы выжжем купеческую Палату менял, обновим патенты гёзов кровью и навсегда освободим море от вексельной кабалы!
Тысяцкий Полкан и Ладожский князь Рорик Нордид дружно, со стальным металлическим скрежетом вскинули вверх обнажённые сабли и топоры, одобряя безумный приморский гамбит капера. Великий князь Радомир Бурелом веско опустил ладонь на эфес меча, одобряя марш: разделение сил Севера на два карательных потока окончательно предрекало тотальное уничтожение Унии......
Двадцатое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
В просторной, укутанной сырыми испарениями палат Коронной Канцелярии Вавельского замка висела тяжёлая, звенящая тишина. В резное окно-бойницу пробивался душный полуденный зной Лета Сияющего Сокола, лениво озаряя массивный дубовый стол. За столом Собрания в нерушимом и мрачном заслоне мысли сидели хозяева цитадели: Великий канцлер граф Ян Выговский, гетман Вольдемар Шуйский и временный глава Сейма, пан Болеслав Ягеллон.
Тяжёлые медные двери палаты с глухим скрежетом распахнулись, и стража впустила внутрь изнурённого, покрытого портовой солью и дорожной пылью коронного гонца. То был тот самый посол, который только что благополучно вернулся из вольного Кроно-Леца с ультимативным ответом Пакта Варяжского Берега. Посланник преклонил колено, бережно выложил на судейские пергаменты запечатанную хвойной смолой берестяную грамоту славянских князей и хриплым, задыхающимся от долгого марша голосом доложил:
- Паны воеводы! Ратник лесной князь Радомир Бурелом и ушкуйный вожак Васька Буслаев приняли регламент мены! Но Сейм Междуморья у них больше не в чести, и законы Вселенского Крестоциркуля они к чёрту слали! Славянское "чело" Радомира и Ратибора намертво отказалось отдавать пленного магистра Фредерика Беллу здесь, под Вавельскими рвами! Они велят везти обложенное коронным льдом тело княжны Ольги и кандалы пленных кнехтов прямо в стольный Кенугард! Ровно через неделю там, перед ликом ослеплённого епископа Никонея, начнётся Всеобщий Суд Континента! Коли мы не явимся на сей триумф - их лавина топорников, пищальников и исполинские таёжные бомбарды Железной волости сожгут наш Вавель до самого тлена!
Реакция Болеслава Ягеллона была мгновенной, суровой и полной решимости шляхетского ветерана. Магнат Юга резко поднялся со своего резного кресла, и его израненное в казематах лицо окаменело в предчувствии неминуемого финала:
- Мы согласны! - со стальной, непреклонной прямотой отчеканил Болеслав Ягеллон, обводя соратников свинцовым взором. - Наш долг крови за безвинную смерть Ольги и растерзанный Чурилой Сейм должен быть закрыт по законам чести! Спесь Корчинских выжжена, и Междуморье обязано запечатать этот новый Предвечный договор в Кенугарде!
Гетман Вольдемар Шуйский яростно крутанул седой ус, его глаза зловеще блеснул под стальной мисюркой, отражая багровые угли жаровен:
- Значит, выдвигаемся в Кенугард! - громоподобно, на всю Канцелярию пробасил старый воевода, веско опустив ладонь на эфес сабли. - Наша Униатская кондотта разбита, регулярных резервов нет, и медлить под этими сводами - сущая слепота! Шлях ложится на Юго-Восток! Кони сыты, коронный лед для кареты княжны готов. Я отправляюсь, вы, пан канцлер, и вы, Болеслав! Мы везем узурпаторский подлог на суд славянских топоров!
Граф Ян Выговский медленно поднялся, судорожно поправляя золотые цепи ведомства. Его худое, иссечённое морщинами лицо оставалось неподвижным гранитным монолитом, но в уме старого политика уже созревала строгая выверка удела на время их отсутствия:
- Военный марш заберёт из цитадели все наши последние силы, паны... - вкрадчивым, заговорщическим шёпотом произнёс канцлер, очерчивая пальцем опустевшие Вавельские рубежи. - Нам нельзя оставить древнее сердце республики без надёжного Огненного щита, покуда есть еще угрозы от отдельных беглых баронов-разбойников и казаков Смиглого. В Вавеле регентом останется Адам Володыевский!
Выговский проницательно посмотрел на Шуйского, утверждая кандидатуру сурового коронного шляхтича:
- Пан Адам - муж монолитный, заветы Чернокрыла чтит свято и сабли из рук не выпустит. Его панцирные хоругви намертво запрут герсы стены Вавеля, уберегая коронную казну и жизни оставшихся хлопов от любой лихости, пока Сейм вершит правосудие на Востоке. Пишите указ, регентом утверждён Володыевский!
Великий Юго-Восточный поход Вавельских лоялистов на Всеобщий Суд официально санкционирован.
Великий канцлер граф Ян Выговский медленно вышел наружу из замка, кутаясь в тёмно-бордовый походный кафтáн от пронизывающей утренней сырости. Тяжёлый нагар недавнего Сеймового переворота ещё висел над белокаменными зубцами замка, но сердце Междуморья уже билось в новом, суровом ритме лоялистов.
Канцлер неторопливо прошёлся по мощёной колее до Главной площади Вавеля. Зрелище, представшее его проницательному взору, было леденящим и каноничным для финала узурпации: там на виселицах безмолвно висел десяток богатых магнатов - ярых сторонников Чурилы Корчинского, и ещё три десятка повешенных Крылатых Гусар из его личной банды. Вороньё лениво кружило над площадью, а шляхетская чернь Мазовии обходила стороной место праведной казни. Великий излом Вавеля намертво зафиксировал крах Новой Унии.
Шаги кованых сапог по плитам площади прервали его душные думы. К Выговскому размашистым шагом подошёл гетман Вольдемар Шуйский, сурово оправив стальную мисюрку:
- Да, пан канцлер! Это было просто! - со стальной шляхетской гордостью пробасил гетман, указывая латной перчаткой на качающиеся тела предателей. - Измена Корчинских выжжена до самого тлена! Несмотря на страшные потери и тотальный кризис, наши наличные военные силы Междуморья крепки как гранитный монолит! Под нашим общим началом собран весь элитный Вавельский полк, хоругви и панцирные гусары Временного Сейма, мои верные казаки, а также уцелевшие остатки регулярных войск Чернокрыла - всего до 800 боеспособных мушкетов и сабель!
Шуйский воровато огляделся на тёмный переход, крутанул седой ус и веско обрисовал канцлеру изнанку их недельной управительской работы:
- Более того, пан Ян, за эти двое суток нам удалось частично пресечь разбой нескольких банд мазовецких мародёров на трактах и полностью наладить регулярные поставки зерна и пшеницы из холмистого Галича и богатой Мазовии в центр республики и на голодающий Север. Продовольственный заслон Сейма сработал без осечки!
Ян Выговский веско, с затаённым шляхетским превосходством кивнул старому соратнику, буравя взглядом виселицы......
Двадцать первое число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
По свинцовым, подёрнутым парной летней дымкой водам Остбалтского моря, плавно взрезая кильватерную кромку, ходко шла небольшая, но преисполненная яростной каперской решимости флотилия морских гёзов. Сияющее Сокол-Лето изрыгало на балтские просторы зной, но прохладный приморский ветер Феноскандийского залива споро надувал тугие паруса, увлекая Объединённый флот прибрежного братства на Северо-Запад, прямиком к берегам Ютландского полуострова.
На этот упреждающий морской марш возмездия под единым Огненным заслоном вышли лучшие, калёные силы Севера:
• 5 маневренных вымпелов морских гёзов самого Кайроса ван Теля, чьи канониры и матросы жаждали смыть кровью Гданский позор;
• 6 тяжеловесных, хорошо оснащённых пушками нефов Свейборга, пришедших под сине-жёлтыми штандартами суверенного Тинга;
• 1 каперский быстроходный шнек с Иландских островов (Мариехавна), доверху забитый свежим пороховым припасом;
• 1 широкий купеческий когг, приспособленный под батарею, из мятежного Готландберга, сорвавшего купеческие вымпелы Лиги.
На палубе головного колоссального флагманского нефа, уверенно удерживая штурвал среди скалистых шхер, стоял сам израненный капитан Кайрос ван Тель. Его пробитая в недавней абордажной бане грудь уже заживала, но лихой, опасный взор глаз горел первородным гёзовским огнём реванша. Подле него на полуюте, ладони со стали не снимая, бдели старшина Эльрих, молодой фенрих Юрген Штак и сама правительница полуночных шхер - баронесса Ингрид Бергман, чья длинная белоснежная коса плавно качалась на латном плече зеркально отполированного доспеха.
Над их головами штормовым ветром яростно трепалось нерушимое знамя гёзов - длинное шёлковое полотнище, на коем зловеще полыхала вышитая серебром костлявая рука, сжимающая горящий факел. В трюмах судов монолитным заслоном застыли два полных полка регулярного Скаткорпса свободных бондов, вооружённых мушкетами и пятиметровыми ясеневыми пиками, готовыми ломать Униатский натиск.
Капер Эльрих хмуро застегнул пряжки промокшего кожаного колета, подошёл к дубовому планширю, вглядываясь сквозь серую дымку горизонта в очертания Ютландии, и негромко, со стальной приморской прямотой спросил:
- Сколько там сил регулярных сейчас осталось, баронесса? Какую огнестрельную выверку клинков выставит нам Ратуша Стагхолма, коли наши бросят чалки у их причальных палов? К чему готовить канониров Скаткорпса?
Баронесса Ингрид Бергман высокомерно и хлёстко ухмыльнулась из-под полей своей широкой шляпы, с которой стекала штормовая вода. Её синие глаза сверкнули первородным, гордым гневом викингов. Она легко коснулась серебряной гарды сабли и звучно, с леденящим шляхетским превосходством провозгласила:
- На море у них ещё есть кое-какие резервные силы, минхер Эльрих, да и в плане калибра орудий их береговые кулеврины знатно ощетинились со стен! Но пуще прежнего ведай: главное нам - высадиться! Прорвать их огненный заслон на фарватере и бросить десант на мостовые! А на суше, в честном рукопашном бою, у этих заморских казначеев шансов невероятно мало! Настоящего, обученного народного ополчения у них нет и в помине - сытые ютландские бюргеры отродясь саблями махать не умели, им векселя считать милее! А немногочисленная купеческая Гвардия Ратуши и изнеженные преторианцы Великого Рада не смогут долго держать оборону под нашими бердышами! ХА! Купеческая Лига сама себе вырыла могилу, окончательно отдавившись и отгородившись от собственного трудового народа ради солидов Чурилы!
Кайрос ван Тель веско, с сокрушительным гёзовским торжеством кивнул правительнице Свейборга, сильнее сжав поводья штурвала на капитанском мостике. На его бледном лице, иссечённом копотью, заиграла опасная, хищная улыбка:
- Истинно речёшь, Ингрид! Права твоя купеческая выверка! Великий Рад Стагхолма перепугался Мазовецкого разгрома и вероломно сдал наши тылы, нарушив нерушимое слово прибрежного братства! Но наше Великое знамя - костлявая рука с факелом - сожжёт их шёлковые кафтаны, казначейские амбары и всю их шляхетскую спесь до самого тлена! Мы обновим патенты гёзов их собственной кровью!
И решительнаяя, избитая в штормах, но триуфально идущая на штурм флотилия морских гёзов из тринадцати вымпелов, плотнее сомкнув строй парусов, стремительно неслась в серой пелене тумана в сторону Стагхолма, утягивая купеческую Лигу Ютландии к неминуемому и беспощадному финалувласти продажных лавочников.
Двадцать второе число месяца кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Рассекая тяжёлые, парные волны, Объединённая флотилия гёзов наконец подошла к берегам Ютландии, и впереди показались причалы и верфи Стагхолма. Каменная купеческая столица Лиги, укутанная маревом летнего зноя, предстала перед каперами в зловещем рельефе: большая часть города и речные посады были раскинуты в низине, а правительственные здания, Ратуша и богатые купеческие кварталы патрициев монументально высились на холме.
Именно там, на крутых гранитных кручах холма, все береговые орудия Лиги были установлены на мощных оборонных брустверах. Сия позиция делала флот гёзов хорошей мишенью для заградительного огня: медные кулеврины Ратуши сверху вниз простреливали каждый метр фарватера, готовые выжечь причальные палы до самого тлена.
Но заговорщики Великого Рада не собирались просто отсиживаться за каменными зубцами. Из доков Стагхолма, вспенивая воду вёслами, стремительно вышло до 9 кораблей защиты: 5 тяжелых боевых нефов стагхолмской выделки и 4 парусно-гребных шнека прибрежной обороны. Следом за ними, закрывая линию горизонта, также двигался десяток торговых судов, быстро переделанных под боевые пушечные батареи (патриции наспех прорубили порты в бортах коггов и забили палубы вестготскими наёмниками). Вся сия девятнадцатипушечная лавина лавочников плотным строем пошла наперерез каперам.
Кайрос ван Тель, судорожно сжав поводья штурвала и превозмогая жгучую, острую боль в пробитой груди, мертвенно побледнел под полями широкой шляпы. Тёмные лисьи глаза великого канонира зафиксировали мощный калибр врага:
- Дело плохо, господа! - со стальной, леденящей прямотой выдохнул Кайрос, и его голос перекрыл шум волн. - Нас зажали на мелководье под обстрелом высот! Линейным строем их нефы не расколоть, придётся напролом идти! Прорывать линию парусов в лобовом абордажном таране!
Капитан гёзов обернулся к застывшим у кулеврин канонирам Скаткорпса, и его безусый рот исказился в опасном оскале реванша:
- Слушайте мой ультимативный приказ! В случае окружения наших кораблей шляхетским полумесяцем, каждый корабль должен быть готовым стать брандером! Ежели судно увязнет в цепях - матросам немедленно поджигать пороховые бочки в погребах и бросать огонь в трюм! Так хотя бы урон сокрушительный нанесём их армаде, умыв Ратушу кровью перед смертью! Вперёд, гёзы! За свободу или смерть!
- За свободу или смерть! - баронесса Ингрид Бергман тоже закричала, яростно взмахнув обнажённой серебряной саблей, и её сине-жёлтый конвой на палубе шнека дружно подхватил этот безумный клич викингов.
- Раздувай фитили! Пали лавочников! - и Эльрих, и Юрген Штак громогласно, сорвав голоса на хрип, поддержали командиров, увлекая тринадцать вымпелов Пакта в селитренное пекло бухты.
И в ту же секунду над Ютландским побережьем разверзлась бездна! Орудия Стагхолма на вершинах холмов уже запели пороховым громом, сотрясая гранитные кручи. Многофунтовые чугунные ядра береговых кулеврин с воем и свистом полетели сверху вниз, поднимая колоссальные мертвенно-белые брызги и взрывая воду вокруг наступающих славянско-каперских судов.
Канонада, разразившаяся у Стагхолмских круч, своей беспощадностью и масштабом разрушений превзошла все до этого морские осады Лиги. Медные кулеврины Лиги, установленные на холме, изрыгали непрерывный шквальный огонь. Воздух Континента содрогался, а небо заволокло жирным, удушливым дымом, сквозь который дождём летели горящие обломки снастей и чугунная картечь. Жилые посады в низине Стагхолма мгновенно вспыхнули с четырёх концов, а прибрежные лабазы и верфи рушились под сокрушительными ударами, хороня под брёвнами купеческие товары.
В самом разгаре этого огненного ада, когда заградительный шторм грозил полностью уничтожить Объединённый флот, гёзы применили тактику ультимативного морского тарана. Потеряв один корабль - широкий готландбергский когг, который полностью вспыхнул и был использован как брандер, - каперы бросили его прямо на оборонительную линию Лиги. Окружённый багровым пламенем брандер с грохотом врезался в борт головного стагхолмского нефа, вызвав детонацию его пороховых бочек. Взрыв содрогнул весь залив, расколов вражеский левиафан надвое.
Пользуясь паникой лавочников, флотилия гёзов на всех парусах прорвалась сквозь шквальный огонь и ворвалась на мелководье Столичной гавани! Из-за непрерывных, бьющих в упор залпов береговой артиллерии ещё два корабля каперов потонули уже близ причалов, лениво оседая на дно в клубах пара и прибрежной склизкой тины. Но взамен гёзы, канониры Кайроса ван Теля и уцелевшие пушкари Скаткорпса полностью разнесли и пустили в пучину почти десяток кораблей Лиги, умыв Остбалтский рейл кровью вестготских наёмников!
Едва разбитые форштевни ткнулись в дымящиеся настилы, началась массовая, стремительная высадка свободных бондов, каперов и двух полков регулярного Скаткорпса! Наперерез строю, увлекая за собой вепсов и ополчение, с палуб прыгали изголодавшиеся по мести ратники. Также на кораблях баронессы Ингрид Бергман были два десятка суровых норманнов - шрамированных ветеранов в чешуйчатых хауберках, жаждущих коронной доли за гибель своего вожака Эрика Бурого.
Быстро захватив порт и очистив причальные палы от испуганных портовых рабочих, гёзы мгновенно приняли упреждающий контрудар купеческой Гвардии Ратуши и роты наёмных вестготов, высланных Великим Радом с холмов! Закованные в мидгардские полулаты гвардейцы и вестготские аркебузиры плотными шеренгами двинулись на берег, надеясь сбросить десант в кипящую воду залива.
- Пики к бою, Скаткорпс! - превозмогая жгучую боль под окровавленными бинтами в груди, истошно заорал Кайрос ван Тель, вскидывая верный мушкет. - Сомкнуть щиты внахлёст! Встретим Униатских лавочников грудь в грудь, покуда их канониры на холме фитили сухими берегут!
Баронесса Ингрид Бергман и старшина Эльрих первыми ринулись в прорыв. Два десятка норманнов с диким варяжским кличем обрушили свои тяжелые секиры на готические шлемы-морионы вестготов, раскалывая доспехи до самого третьего ряда! Рукопашная баня на Ратушной площади Стагхолма вскипела с новой силой. Сталь звенела о зеркальные нагрудники, гремел пищальный шторм, а багровая кровь затапливала изрытые колеи пригородных посадов, неумолимо приближая купеческую Лигу Ютландии к поражению.
Бронированный заслон преторианцев Великого Рада лопнул под натиском Пакта Севера с чудовищным треском! На каменистых мостовых Стагхолмской гавани, умытых кишками вестготских наёмников, развернулась кромешная, исходящая удушливым дымом резня накоротке.
Кайрос ван Тель шёл впереди сквозь пули и жирный дёгтевый дым пожарищ, превозмогая жгучую, невыносимую боль в груди. Его каперский клинок колол и резал Униатских лавочников без промаха; два вестгота в кожаных колетах пали замертво к его сапогам, намертво прошитые сталью. Юрген Штак тоже завалил одного рослого вестгота, ловким движением перехватив его копейное древко и вонзив засапожный нож прямо под стёганый гамбезон.
На левом фланге, где Скаткорпс Свейборга пиками нанизывал наступающие шеренги, баронесса Ингрид Бергман прицельно из пистоля выкашивала в первую очередь офицеров купеческой гвардии, которых легко было узнать по пышным расписным перьям в шлемах. Свинцовые пули её находили малейшие щели в латах Ютландии: один за другим знатные капитаны Ратуши, роняя шёлковые плащи, мертвецами валились в кровавую грязь площади, теряя свою торгашную спесь.
Отбив яростное нападение гвардейцев, каперы и ополченцы устремились к пригородным посадам, но затем гёзам пришлось отбиваться от бомбометателей Лиги! Из заросших холмов и окон каменных складов адъютанты Клауса Брока открыли ураганный огонь из больших пистолей, швыряя в толпу гёзов чугунные ручные ядра. Взрывы выворачивали деревянные настилы причалов, и здесь погибло больше сотни гёзов и ополченцев, чьи тела чёрными грудами лат остались лежать в дымящихся руинах.
Но благодаря бешеному тарану норманнов, которые с диким варяжским кличем обрушили свои чудовищные секиры на пятиметровые пики, удалось порвать оборону вестготов! Свободные бонды зажали врага в мёртвые тиски и полностью захватили нижнюю часть Стагхолма. Половина купеческой столицы полыхала багровым пламенем. Впереди высился высший квартал бюргеров, купцов и лавочников - та самая неприступная гранитная цитадель Великого Рада, уходящая шпилями в грозовое небо Континента.
В гавани ещё шёл бой, правда, все береговые батареи Лиги на вершинах холмов дымились и были разбиты точными попаданиями бомб и упреждающим пушкарским заслоном гёзов. Купеческая армада ютландцев была сокрушена полностью, а уцелевшие когги в панике уходили в море. Великий Остбалтский узел Севера намертво завязывался в победный кулак, приближая конец последних прихвостней Чурилы......
В это самое время в глубоких, укутанных удушливой летней сыростью казематах Кенугардского детинца, под надёжным затвором вятских железных личин Венельда, разыгрывался финальный, леденящий душу акт славянского раскола. Могильный полумрак одиночной камеры, покрытой склизким мхом, оглашался истошными, яростными криками.
Два поверженных, скованных сыромятными ремнями и цепями правителя - Великий князь Данило Дир и червонный вождь Мстислав Соловей - сидели в грязи у каменной стены и, захлёбываясь от бессильной ярости, люто ругались между собой:
- Это всё ты, Данило Дир! - со страшным презрением и вековой обидой выкрикнул Мстислав Соловей, звеня оковами в темноте. - Гляди, куда твоя первородная жадность и лживость нас завела! Кафийского злата ему у Стола захотелось, за заморские чертежи Курии волка таёжного Радомира обманул! С наших голов теперь Буреломы и вятичи срубят кожу на площади!
Данило Дир, чьё холёное лицо исказилось от дикого первородного страха и уязвлённой гордыни, яростно огрызнулся, судорожно комкая в пухлых пальцах грязный шёлковый платок:
- Да заткнись ты, пернатая курица червонная!.. - истошно, переходя на хриплый визг, закричал Кенугардский дезертир прямо в лицо побратиму. - Тоже мне хорош, воробушек лесостепной! У самого вместо мозгов - соловьиный помёт!
Мстислав Соловей от такой дерзости мгновенно вскочил со своего места, и его худое, хищное лицо перекосила судорога бешенства:
- А у тебя мозгов - как помёта у самого дохлого болотного гнуса! Да! Да! Тоже мне, великий Антей снизошёл, Столп Гардарики! Карлик ты трусливый, шут гороховый! Ты от одного упоминания имени Буреломова сейчас в свои шёлковые портки напружинишь от липкого страха!
Червонный князь с чудовищным омерзением плюнул прямо в исплаканное лицо Данилы. Данило Дир, обливаясь липким потом, в свою очередь с глухим стоном вскочил на ноги, звеня цепями калкана:
- Пасть закрой, тварь пекельная! Трэклятый перебежчик! Я - Данило Дир, прямой потомок Великого Дира, Предвечного основателя Кенугарда по праву крови! А ты - залетный селезень, шваль перекупная, холоп Дикого Поля и кафийских менял!
После этих слов Мстислав Соловей окончательно лишился всякого княжеского расчёта. Ведомый соловьиным бешенством и отчаянием, он вдруг вынул из глубокого потайного кармана дорожного плаща скрытый, узкий кинжал и с диким рыком бросился на Данилу!
В тесноте каземата завязалась короткая, хаотичная и беспощадная рукопашная баня. Сталь со скрежетом чиркнула по камням. Два крамольных князя, сплетясь в мёртвом клубке внутренней измены, с глухим стуком покатились по скользким плитам и одновременно упали на острое лезвие клинка. Кинжал с хрустом по самую рукоять пробил грудь Данилы Дира.
Умирающий князь Кенугарда, превозмогая жгучую, невыносимую боль, резко, с чудовищным надрывом вытащил окровавленную сталь из своей груди и со стальным хрустом всадил её прямо в горло Мстиславу Соловью!
Червонный князь захрипел, его глаза остекленели, и из-под его аккуратной бородки фонтаном ударила тёмная, густая кровушка. Так и умерли они на полу каземата, захлёбываясь собственной кровью в мёртвых тисках, не ведая пощады друг к другу. Предательская Униатская ось Юга была ликвидирована самими заговорщиками в глубине подземного капкана, покуда за стенами детинца Владычица Марья Лебедь Белая и Венельд крепили заставы перед приходом двенадцатитысячного славянского тарана.
Глубокой ночью месяца кресеня, когда удушливая летняя сырость плотным саваном укутала каменные казематы Кенугардского детинца, ключник пришел в темницу, дабы проверить узников. Едва тусклый багровый свет его факела выхватил из сырого полумрака камеры два сцепленных в мёртвой петле тела, старик от ужаса выронил связку ключей. Увидев два трупа славянских князей, захлебнувшихся собственной сукровицей, тюремщик в дикой панике кинулся срочно докладывать о случившемся Владычице Марье Лебедь Белой и волхву Велемирию.
Реакция поляницы и предводителя восстания была монолитной, суровой и лишенной малейшего славянского милосердия.
- Псам смердным - пёсья смерть! Сами закололи друг друга в грязи, не дождавшись народного топора! - леденящим шёпотом отчеканила Марья Лебедь Белая, и её серые глаза налились чернобожей стужей.
По её ультимативному приказу вятичи Венельда выволокли окровавленные останки предателей наружу, трупы, конечно, отнесли и кинули прямо в дорожную пыль под деревянный столб с убитым, разлагающимся на летнем зною епископом Никонеем.
Утром следующего дня 23 кресеня, когда иссушающий летний зной солнцеворота только начинал наливаться багрянцем над Славутичем, у ворот Кенугарда показалась делегация шляхты Междуморья.
То был сокрушительный, но траурный конвой лоялистов Сейма, пробивший шлях с Запада. Наперерез, мерно чеканя шаг по раскисшей глине тракта, ехали Великий канцлер граф Ян Выговский, гетман Вольдемар Шуйский и временный глава Сейма, пан Болеслав Ягеллон. С ними в качестве нерушимого железного заслона шли сто панцирных гусар Сейма из родов Володыевских и Собеских (снявших орлиные перья каркасов в знак скорби), две сотни коронных казаков Шуйского в кожаных колетах и тяжелая дубовая тележка, охраняемая элитными Вавельскими жолнерами, где под бдительным надзором лежит Ольга во льду Славутича.
Скрип ворот детинца разорвал тишину, и вышли хозяева удела. Встреча и реакция Марьи, Велемирия и Венельда была леденящей, настороженной и полной Буреломова бешенства. Дочь Огнеслава, ладно выпрямившись в седле белоснежного жеребца, мертвенно побледнела, зафиксировав взглядом ледяной гроб девицы, а старший рында Венельд до хруста суставов сжал рукоять топора.
Ян Выговский сошел с коня, низко склонил седую голову перед поляницей и с затаенной коронной горечью вынес навстречу Ратушные грамоты капитуляции.
- Прошу! - веско, превозмогая удушливую скорбь по погибшей княжне, звонко произнесла Марья Лебедь Белая, и её гортанный голос раскатился над площадью. - Наши братья с Востока еще не прибыли, Залесье, Полесье и Север Континента еще пробивают форсированным маршем лесные просеки. А вы пока располагайтесь под сенью каменных палат детинца, сушите порох и берегите коронный лёд.
Шляхетский конвой лоялистов, гремя саблями и обозными цепями кареты, медленным шагом двинулся внутрь Кенугардских стен. Но едва Шуйский, Выговский и Болеслав, идя по Кенугарду, миновали Главную площадь, они в абсолютном онемении застыли как гранитные изваяния.
Прямо посреди плит, под висящим вниз головой Никонеем, в мухах и селитренной пыли валялись растерзанные, сочащиеся трупы Мстислава Соловья и Данилы Дира.
- Боже! Это же Данило Дир?! Вы что, убили его?! - в полном, паническом ужасе кричит Шуйский, хватаясь воронёной перчаткой за эфес сабли и округляя глаза от вида Кенугардского погрома. Канцлер Выговский мертвенно побледнел, судорожно затеребив золотые цепи ведомства.
Старший рында Венельд сделал решительный шаг вперёд, его грозная стальная личина-маска зловеще блеснула в лучах Сияющего Сокола, и он со страшным презрением говорит:
- Они сами себя закололи в темнице! Перегрызли друг другу глотки в крысиной поножовщине из-за уязвленной шляхетской гордыни и кафийских казначейских векселей! Псам смрадным туда и дорога - в ледяные скорби Чернобога! Наша славянская сталь даже мараться об их Униатское мясо не стала!
Болеслав Ягеллон бессильно опустил голову, понимая, что Южный Кластер заговорщиков ликвидирован полностью, а удушливый запах палёной плоти над руинами Вертограда неумолимо приближал Кенугардский Стол к великому часу тотального Всенародного Суда.
В просторной, выложенной диким овражным гранитом палате, в зале для пира, Болеслава, Шуйского и Выговского усадили за массивные дубовые плахи стола. Слуги из числа кенугардских мятежников, хмуро звеня кубками, налили медовухи - крепкого, пахучего таёжного мёда, способного согреть изнурённых маршем шляхтичей. С ними села Марья и стала разговаривать. Владычица Вятки, расправив плечи, устремила на вавельских послов свой леденящий, пронизывающий до самых костей взор свинцовых глаз, в которых Буреломова ярость смешивалась со скорбью по Ольге и Огнеславу.
Великий канцлер Коронной Канцелярии граф Ян Выговский первым делом говорит, бережно потирая затекшие от поводьев пальцы и устремляя на поляницу покорный, но исполненный шляхетского достоинства взгляд:
- Поймите, Марья, Огнеслава дочь, наша официальная политика Временного Сейма не имела ничего такого во отношении вас и славянских уделов! Все эти чудовищные изломы, Мазовецкая резня, ртутный подлог Кенугарда - это всё Чурила Корчинский! Мы сами глубоко и горько пострадали от его безумных интриг и его шайки. Но вся его Униатская шайка уже намертво истреблена в столице! Смиглы и Парамчук пали на Гринвальдских холмах, а самого Чурилу мы кинжалами Сейма приговорили прямо под портретом Чернокрыла! Вот, зри на сухие грамоты!
Марья Лебедь Белая хмуро выслушала канцлера, даже не прикоснувшись к кубку медовухи, а её рука инстинктивно легла на рукоять сабли:
- Полно пергаменты крутить, граф Выговский. Радомир и Ратибор уже на подходе, и за безвинную кровь Ольги они с вашего Сейма суровую выверку спросят.
В этот момент по знаку старшего рынды Венельда в палату, гремя цепями и пластинчатыми латами, вятские ополченцы затем приводят Фридриха, капитана готской кондотты. Тяжеловесный всадник Юга шёл тяжело, превозмогая жгучую контузию от булавы, но упрямо держал спину.
Увидев его, Шуйский аж со своего места вскочил, округлив единственный уцелевший глаз под стальной мисюрку, и громогласно, на весь пиршественный зал, говорит:
- Вот же раз! Дык як це Фридрих! Это же наш старый знакомый, паны! Фридрих был наёмником во время Семидневной войны с Полисами Ютландии в девяносто пятом году! Тот самый лихой кондотьер, коий под началом Клауса Брока против нас бился! Во кака встреча вековая на Кенугардских межах!
Фридрих Шварцкопф, услышав голос старого гетмана, сурово и высокомерно хмыкнул из-под разбитого забрала, и на его шрамированном вестготском лице отразился леденящий, купеческий цинизм наёмника.
Фридрих Шварцкопф, гремя окованными болотным железом цепями, тяжело переступил с ноги на ногу, и из-под его разбитого вестготского забрала вырвался хриплый, леденящий душу смешок:
- Вот уж встреча... - с купеческой прямотой наёмника отчеканил Капитан-Генерал кондотты. - Да... я вас тогда знатно резал на Быстрицких рвах шестнадцать зим назад! И если бы не трусость и стратегическая слепота Гранд-Пана Клауса Брока у Каменного Волока, мы бы тогда разбили и в порошок стёрли вашу спесивую шляхту Междуморья! Эх, вот оно как повернулось... Мечи наши тупы, а вековые заветы всё одно свели нас у этого Стола.
Великий канцлер граф Ян Выговский медленно опустил оловянную кружку с медовухой, буравя пленного готского вожака леденящим, проницательным взором своих иссечённых морщинами глаз:
- Я смотрю, пан Фридрих, ты снова оказался не в той стороне? - со скрытым шляхетским превосходством процедил канцлер, судорожно поправляя золотые цепи ведомства. - Сначала Клаус Брок тебя в подвал Вавеля сдал, теперь ртутный дезертир Данило Дир подвёл под топоры вятичей. Як буде себя вести теперь, а, готский хлопчик? Каковы будут твои выверки перед лицом славянского Вече? Может думку вразумишь?
Фридрих Шварцкопф высокомерно и сухо усмехнулся, упрямо расправив свои широкие, закованные в пластинчатый доспех плечи, и на его шрамированном лице заиграл опасный огонь приморского реванша:
- Nicht zischen! (Не шипеть! ) - гортанно, чеканя слова заморского устава, отрезал готский воитель. - Я готов дать полные показания, вскрыть Униатские донесения и официально выступить на Всеобщем Суде как представитель Республики Готия и Совета Банкиров Кафии! У меня в потайных подсумках кирасы сбережены сухие векселя, казначейские контракты и договоры Мстислава Соловья, кои Дож Паоло II ди Кавалли тайно скрепил печатью!
Капитан-Генерал Шварцкопф зловеще прищурил свои воспалённые от копоти глаза, намертво завязывая новый узел вокруг беглого Южного блока:
- Измена Чурилы мертва, но казначейство Кафии умывает руки. Я выложу славянским князьям всю изнанку Червонного Гамбита и Пакта Варяжского Берега, коли Радомир Бурелом гарантирует моим выжившим рыцарям сухой купеческий выкуп и свободу!
Марья Лебедь Белая и Венельд согласно и сурово кивнули, фиксируя слова пленного кондотьера для будушего судилища....
Двадцать четвертого кресения сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Над Кенугардом висел плотный, иссушающий полуденный зной месяца кресеня. В стольный славянский град антов, рассекая соколиную пыль Кенугардского шляха, монолитным, грозным и скорбным маршем наконец-то вошел Объединенный полк Севера. Позади славянского чела остались выжженные Гринвальдские редуты и каменистые овраги Остбалтии, а в Кенугардский детинец ратники вкатывали две первые тяжелые таёжные бомбарды Железной волости, отлитые из таёжного залесского железа. Конный конвой рынд Рындинского Круга со стягами человека-медведя намертво перекрывал арьергард. В центре строя, укрытые плащами от палящего летнего солнца, ехали вожаки, а две сотни конных дружинников Старшей Дружины сурово сжимали воронёную сталь, ладони с рукоятей не снимая.
У раскрытых медных ворот детинца, подле руин Вертограда, под конвоем вятских железных личин Венельда путников встречала сама Владычица Марья Лебедь Белая. Поляница, ладно выпрямившись в седле белоснежного жеребца, картинно оправила воронёный доспех огнеяровой выделки, лучезарно и хищно улыбнулась из-под кованого шлема и звучно, на весь детинец, провозгласила:
- Здраве буде, дядечка Радомир! И ты, дядька Ярополк! Полкан, привет! И тебе, мой Васька, лихой ушкуйный вожак! О... да и Ратиборка Бурелом-младший у Стола совсем вырос, истинный богатырь таёжный, дедовский меч Духобора в пальцах держит!
Великий князь Радомир Бурелом, чье мужественное лицо после вести о гибели Ольги превратилось в холодный гранитный монолит, превозмог жгучую тоску отца. Он спешился, сделал широкий шаг навстречу и до хруста костей в латах обнял её, прижимая деву-богатыря к чешуйчатой полулате:
- Здраве, Маша! Здраве, Лебедь Белая! Дочь Огнеслава... Рад видеть тебя живой на Кенугардском Столе, корни наши землю держат крепко!
Из тени поваленных дубовых идолов размеренным шагом вышел седобородый волхв Велемирий, тяжело опёршийся на заклиненный костяной посох. Старец устремил проницательный взгляд на славянские хоругви и хмуро спросил, нарушая тишину:
- Ну как добрались до нас, воители? Просеки чисты? Нешто Униатский марш захлебнуля и утоп на востоке?
Правитель Полесья Ярополк Клык, чья ладонь до белизны суставов сжимала древко копья, яростно заиграл желваками на побледневших скулах. Шрам на его лице налился багровой кровью, и князь со стальной, леденящей скорбью выплюнул в ответ:
- Дюже плохо добрались, волхв! Кромешная баня вышла на шляхе! Насмерть зажали нас на межах! Эти проклятые лавочники с Ютландии... Канониры и шпионы Лиги Стагхолма тайно подбросили нам под обоз мину пороховую! Засада была подлая, алхимическая... Микула Меньшой погиб... наш удалой таёжный сотник, Передовой полк коего вел нас из оврагов Гринвальда! Начисто его взрывной волной разорвало, умыл Юг своей кровью!
Реакция Марьи Лебедь Белой, волхва Велемирия и старшего рынды Венельда была леденящей, монолитной и полной нечеловеческого скорбного бешенства. Марья в ярости со скрежетом до половины выхватила острую саблю, её свинцовые зрачки сузились, превратившись в холодные щели, отразившие стужу Нави. Венельд с глухим утробным рыком обрушил шипастую булаву болотного железа на медный настил площади, расколов известняковую плиту, а Велемирий сокрушённо обрушил костяной посох, и руны Чернобога на руинах Вертограда зловеще полыхнули багрянцем.
Поляница, с трудом сдерживая подступившие слезы ярости по убитому Микуле, жестко опустила клинок в ножны, обвела взглядом просоленные паруса у причалов и спросила, чеканя слова:
- Так... Пазл завязался кровавый. Смерть Микулы мы шляхте и лавочникам сторицей вернем. А где же Кайрос? Где предводитель морских гёзов, капитан ван Тель?
Василий Буслаев яростно сплюнул в морскую пену Славутича, лихо тряхнул обгоревшими золотыми кудрями и с упрямой прямотой анархиста выдохнул в ответ:
- Так он отплыл на Стагхолм, Маша! Ратуша Полисов вероломно нарушила нерушимое купеческое слово, и Кайрос ван Тель вместе с кораблями баронессы Ингрид Бергман ушел крушить их Высшую Палату менял! Вестей с Ютландии пока нет, штормовой туман шхеры кроет, но думаю - скоро будут! Скаткорпс Свейборга свое возьмет, лавочники умоются кровью за этот подлог!
Тут из глубоких рядов пушкарского припаса, мерно чеканя шаг коваными сапогами, вперед вышел Олаф Цепной. Старый коронный инженер, чье лицо было иссечено глубокими шрамами Семидневной войны и свежими порезами от гранитных осколков Мариенбурга, сурово оправил порванную кольчужную кирасу. Он веско обрушил тяжелую дубовую клюку на землю, буравя Велемирия проницательным взором обер-канонира, и громогласно, на весь детинец Кенугарда, провозгласил:
- Вместо Кайроса здесь я! Я - Олаф Цепной! Великий инженер, канонир и пушкарь Собрания Свободных Провинций! Ветеран Семидневной войны девяносто пятого года ОВТ, коий лично строил и держал тот Огненный щит у Каменного Волока против Крылатых Гусар Чернокрыла! Я знаю каждую спицу и тактику Вагенбургов, кои шляхта у меня украла! Я ветеран и непосредственный участник весеннего "Вольного Потопа" на Поморье, Гринвальдского побоища, где мои орудия крушили латы рыцарей, и морской осады Кроно-Леца! Моя сталь и чертежи Огненного щита теперь служат славянскому челу!
Реакция Владычицы Марьи Лебедь Белой и волхва Велемирия была преисполнена глубокого, ратного почтения к былинному мастеру недр. Марья Лебедь Белая, уважительно приложила ладонь в латной перчатке к воронёной груди, салютуя инженеру. Волхв Велемирий благосклонно наклонил седую голову, признавая, что это громовое таёжное железо Олафа способно дорубить Униатский узел до самого основания.
Затем Старец указал костяным посохом строго на ряды защитников Кенугарда:
- Но наши корни еще крепки! Мы подняли великое Языческое Вече Кенугарда, раскатали бревнами Вертоград и вернули кумиры предков на межи! Вятский латный полк Марьи Лебедь Белой разгромил Кондотту Шварцкопфа, а шляхетская узурпация выжжена до самого тлена усердием канцлера Выговского в Вавеле. Смерть Огнеслава в Медном Быке и гибель Святогора на броде сожгли последние мосты к примирению! Наш Великий Суд над заговорщиками в Кенугарде завтра начинается!
Великий князь Радомир Бурелом, тяжело опустив мозолистую ладонь на воронёный эфес меча, пронзительно взглянул на племянницу. Его серые глаза, превратившиеся в холодные гранитные щели, требовали ясности:
- А где Данило и Мстислав?.. Они, вроде как, в полный полон пали под ударом твоего вятского полка? Почему их не видно у детинца?
Марья Лебедь Белая хмуро опустила поля кованого шлема, и её голос прозвучал с леденящим, сытым славянским презрением:
- Да... были в кандалах, дядечка Радомир. Только они буквально недавно убили друг друга в тесноте каземата! Вцепились друг другу в глотки из-за Униатской измены и кафийских векселей. Мстислав кинжалом пробил грудь Данилы, а подыхающий кенугардский пёс в предсмертной судороге насквозь пронзил Соловью горло! Их растерзанные трупы сейчас лежат в пыли у позорного столба на Главной площади Кенугарда, прямо под гниющим трупом ослепленного епископа Никонея! Туда им и дорога, не дождались нашего топора!
Ратибор, чей разум горел местью за Ольгу, яростно заскрежетал зубами, до хруста сжав эфес меча Духобора. Князь Рорик Нордид Ладожский потрясённо качнул седой главой, переглянувшись с онемевшим Васькой Буслаевым. Тысяцкий Полкан веско обрушил топор на землю, а старый инженер Олаф Цепной сплюнул в гарь, фиксируя самоликвидацию Южного блока заговорщиков. Князь Радомир Бурелом стальным шёпотом отчеканил в пустоту:
- Сами перегрызли себе горло в крысиной поножовщине... Перун свидетель, Навь заждалась изменников, кои ртутью извели Гостомысла и умыли Суходолье кровью пахарей!
Поляница Марья Лебедь Белая плавным жестом руки в латной перчатке указала на каменное крыльцо княжеского терема:
- А вот шляхта здесь... Великий канцлер Коронной Канцелярии граф Ян Выговский, гетман Вольдемар Шуйский и пан Болеслав Ягеллон! Они сами привезли к нам из Вавеля ледяной гроб нашей светлой Ольги и сдались на милость Вече.
Едва это имя сорвалось с её губ, правитель Полесья Ярополк Клык яростно перебил богатыршу, сделав конём резкий выпад вперёд и вскидывая длинное копьё:
- Шуйский?! Старый Вольдемар Шуйский здесь?! Этот тот самый мясник, кто вел регулярные войска и Вагенбурги Чурилы в Кенугард! Мы чётко видели оттиски их мазовецких подков, когда пробивались сюда сквозь пожарища переворота! Его мазовецкие войска резали наших! Не бывать шляхетскому откупу на нашей меже! Моё копьё его кирасу насквозь прошьёт за кровь Полесья!
Ярополк Клык пришпорил жеребца, готовый накоротке пустить сталь в ход, а Ратибор и вятичи Полкана дружно зашумели бердышами, копя ярость.
Но старый волхв Велемирий, намертво преградив шлях коннице своим заговоренным костяным посохом:
- Остынь, князь Полесья! Уйми свою горячую клыковую кровь и опусти копьё! Спесью и слепой гордостью Униатский подлог не переломить. Шуйский и Выговский сами приговорили Чурилу в Вавеле и искупили часть грехов, обложив Ольгу льдом. Завтра! Завтра будет Великий Языческий Суд Континента! Лики древних кумиров буду свидетелями и весь расколотый мир, мы подробно вскроем каждую Униатскую грамоту, пересчитаем долги Кафии и вынесем законный приговор! Там и поговорим сталью накоротке! А сегодня - запереть заставы, начать подготовку к суду, фитили держать сухими и ждать рассвета!
Ярополк Клык со скрежетом зубовным вогнал копьё в луку седла, а великий князь Радомир Бурелом веско кивнул старцу, скрепляя этот суровый кенугардский затвор ожидания.
После этого полк славянских воителей и северян медленным, тяжелым шагом направился в самый центр Кенугардского детинца.
У подножия монументального деревянного столба, заваленные уличной грязью, мухами и зловонной пылью, лежали два растерзанных, сочащихся багровой сукровицей трупа - Великий князь Кенугардский Данило Дир и червонный князь Мстислав Соловей. А высоко над ними, на ржавых железных кандалах, вниз головой зловеще покачивалось разлагающееся тело епископа Никонея. Ослепленный железом раскольник, лишенный языка, безмолвно глядел мертвыми глазницами в небо, пока черные вороны с карканьем пикировали на его Униатское сукно.
Князь Радомир Бурелом остановил коня, тяжело опустил голову и окинул пепелище Кенугардского излома долгим, выжженным взором своих серых глаз. Ладонь его до белизны суставов сжалась на воронёном эфесе меча, а голос, намертво пропитанный вековой таёжной хмурью, леденящим шёпотом разрезал тишину площади:
- Вот зрите, мужи!.. Наши братья славянские... Мстислав Соловей и Данило Дир... Эх, Данило, Данило... Ты же был другом мне верным, предки наши за одним столом сидели! Мы же вместе росли в этих палатах, дружили крепко, делили походный хлеб и ходили в лютые ратные походы против скифов Дикого Поля! Как же так? Зачем ты впустил ртутную гниль заморскую в свое нутро ради Крестоциркуля Архитектора?
Залесский правитель медленно перевел взгляд на изуродованное тело Червонного вожака, и гранитный монолит его лица подернулся глубокой, непреклонной скорбью:
- А Мстислав?.. Червонный селезень... Мой дед, князь Святослав Бурелом, и отец мой, Духобор Второй, свои жизни не жалели, пеший полк Залесья в болотах Лозницы под бомбарды подставляли, дабы спасти твое Червонное княжество против Кондотты Готии в том роковом пятидесятом году! Три тысячи червонных славян из мясной петли на север вывели, от вековой кабалы менял закрыли! Зачем ты, Соловушка, продал славянские корни и память пращуров за кафийские солиды? Пропал без чести, без имени, заживо сгнил на меже без заветов предков...
Радомир со скрежетом повернулся к своим ратникам, и в его свинцовом взоре багровыми отблесками костров зажглось опасное, первородное бешенство рода Буреломов.
Ратибор Бурелом-младший яростно шагнул вперед, его юношеское лицо окаменело от слез и ярости, а ладонь с силой вогнала наследный меч Духобора Второго прямо в треснувшую плиту мостовой:
- Туда им и дорога, батюшка! Навий узел задушил изменников! Данило ртутью извел нашего Гостомысла Мудрого, Мстислав впустил андрофагов-людоедов палить наши Суходольские хлеба, а Чурила впотьмах Олечку невинную зарезал в казематах! Нету им прощения ни под землей, ни под куполом неба! Пущай вороны дотла выклюют их Униатские зрачки!
Ярополк Клык хищно прищурился, опершись на длинное копейное древко, и его голос сорвался на громовой хрип:
- Истинно речешь, Ратиборка! Спесь и алчность ослепили их разум, червонный гамбит Соловья обернулся для него могильной ямой! Своими руками друг друга кинжалами порешили в темнице, почуяв славянский топор Венельда! Наш верный богатырь Святогор Полесский бок свой пронзил на броде, спасая сестру мою Ярославну, а сии выродки кафийские закрома лавками протирали! Пущай гниют в пыли!
Олаф Цепной хмуро оглядел это все, огладил седую шрамированную бороду и веско обрушил дубовую клюку на камни:
- Сухой контракт их измены лопнул, княже Радомир! Я шестнадцать зим зрил, как шляхетские паны и купеческие меняла Стагхолма за золотые солиды продавали Остбалтский рейл и крали мои чертежи Огненных Вагенбургов! Сии два заговорщика думали, что за займы Кафии перепишут законы Континента, но таёжные бомбарды Железной волости и медные кулеврины гёзов превратили их Унию в пепел! Пушечный накат сильнее их бумажных Номиконов!
Могучий тысяцкий Полкан тяжело, словно из-под земли, утробно зарычал в свои покрытые копотью усы, нависая над трупами всей своей богатырской массой:
- Ух! Мясники Кенугардские! Сами себя в петлю загнали! Смиглы и Парамчук уже червей кормят в Гринвальдских оврагах, Чуриле Сейм голову снес, а сии псы придорожные в грязи Славутича захлебнулись! Славянская кость оказалась крепче заморских пик!
Василий Буслаев лихо, безумно расхохотался на всю площадь, его обгоревшие от алхимической смолы кудри взметнулись от ветра, а безумный взгляд золотых глаз зажегся опасным огнем северного реванша:
- Не кручинься по предателям, Радомир! Назад ладью из Нави не воротишь, сабли наши еще знатно потупятся о заморское железо! Лавочники Стагхолма вероломно расстреляли наши ушкуи в гавани Гданя, нарушив нейтралитет, но Варяжский Полоз расколол их Армаду, пустив когги ди Монфорда на дно Котловины! Кайрос ван Теля сейчас на всех парусах идет жечь их Высшую Ратушу, а наше дело здесь - Великий Языческий Суд справить и выжечь измену до самого корня! Сабли наголо, мужи! Излом Тартарии
завершается!......
Двадцать пятое кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Великий каменный зал собраний Кенугардской Рады дышал тяжелым, удушливым зноем летнего солнцеворота. Год назад, в багряные дни месяца червеня, именно под этими высокими гранитными сводами зрел вероломный переворот и рушилась былая славянская воля. Сегодня же за колоссальным подковообразным столом, иссеченным сабельными ударами, вершился суд истории.
С одной стороны стола монолитным и мрачным заслоном сидели славянские князья и вожди Севера: великий князь залесский Радомир Бурелом, Ратибор, правитель Полесья Ярополк Клык, Ладожский князь Рорик Нордид, вождь ушкуйников Василий Буслаев, тысяцкий Полкан и мастер-инженер Олаф Цепной. Рядом с ними, заменяя погибшего Огнеслава, гордо выпрямила латные плечи Владычица Марья Лебедь Белая, подле которой бдели старый волхв Велемирий и старший рында Венельд в глухой железной маске. Вдоль стен, ладони с топорищ не снимая, застыли младшие бояре и уцелевшие, восставшие против измены Данило воеводы Кенугарда.
Напротив них рассредоточилась прибывшая из Вавеля шляхта Междуморья: Великий канцлер граф Ян Выговский, пан Болеслав Ягеллон и суровый гетман Вольдемар Шуйский. Поодаль, звеня кандалами цепей, под охраной вятских гридней хмуро сидел пленный Капитан-Генерал готских наемников Фридрих Шварцкопф, готовый ради свободы выложить казначейские контракты.
Суд начался в звенящей, грозовой тишине.
Великий канцлер граф Ян Выговский медленно поднялся со своего места, судорожно поправив золотые цепи ведомства поверх темно-бордового кафтана. Его иссеченное морщинами бледное лицо посуровело, но голос прозвучал со всей управительской прямотой:
- Господа!.. Паны, князья и воеводы славянские! - Выговский веско опустил ладонь на дубовые плахи стола. - Я, граф и канцлер Конфедерации Междуморья, перед всем Собранием открыто признаю: все до единого вероломные подлоги, Мазовецкая резня, ртутное убийство Гостомысла Мудрого и карательные походы на ваши рубежи были сотворены исключительно по воле Чурилы Корчинского, гетмана Стефана Смиглого, а также беглого кенугардского князя Данилы Дира, воеводы Парамчука и изменника Арво Окаянного! Официальная шляхта Сейма никогда не разделяла их безумную, кровавую политику! И ведайте нашу верность коронному слову: в самом Вавеле по нашему указу уже пойманы и безжалостно повешены на веревках почти полсотни ярых сторонников Чурилы из числа богатых магнатов, офицеров и Крылатых Гусар!
Канцлер на мгновение запнулся, его пальцы задрожали, а голос опустился до леденящего шёпота:
- Также... смерть юной княжны Ольги Бурелом в подземелье... Сие была жестокая, бесчеловечная прихоть мертвецки пьяного Чурилы Корчинского! В том, что не уберегли девицу от ножа садиста, есть и наша великая коронная вина... Мы привезли её тело во льду Славутича, дабы вернуть роду Буреломов.
Едва это имя сорвалось с губ Выговского, восемнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший рывком вскочил со своей лавки. Его юношеское лицо перекосило от прилива бешеной таёжной ярости, а ладонь с металлическим скрежетом взвела над столом наследный меч Духобора Второго:
- А вы?! Вы сами-то кем были все эти долгие луны?! - исступленно, срывая голос на громовой хрип, закричал княжич прямо в лицо канцлеру. - Вы безропотно подчинялись этому зловещему выродку, гнули спины перед его Униатскими Номиконами и ровным счетом ничего не делали, пока его палачи кровь нашей гвардии в оврагах топили! Вы закрывали глаза на Медный Бык!
Болеслав Ягеллон, яростно замахав на израненными руками, подался всем корпусом вперед:
- Неправда, княжич! Обиду изрекаешь! - со страшным шляхетским покаянием выкрикнул Болеслав. - Мы бились с его коалицией тогда, в Мазовецкой резне на Быстрицких лугах, спасая вольность Сейма! Но Чурила обманул наши хоругви, вероломный подлог совершил, морок и кривду наслал на полки из засады! Наша регулярная конница была выкошена его аркебузами! У нас просто не было сил и верной стали раньше покарать узурпатора и вырвать девицу из кандалов!
Тут с места с диким ревом вылетел правитель Полесья Ярополк Клык, вонзив острие копья в растрескавшийся настил:
- Огнеслава зажарили заживо в раскаленном Медном Быке прямо на ваших глазах, лавочники вавельские! И из-за вашей слепой шляхетской спеси, из-за ваших кафийских векселей на Суходольском броде погиб наш великий седобородый богатырь Святогор Полесский! Костьми за пращуров легли наши братья из-за вашей измены!
Граф Ян Выговский внешне остался неподвижен, словно холодный гранитный монолит, хотя пальцы его судорожно сжали цепь ведомства:
- Мы были всей душой против этого варварства и скотского неистовства мазовецкой черни, Ярополк! Я самолично закрывал глаза своей дочери Ядвиге, дабы она не зрела Униатский костер Огнеслава! А то, что в степных оврагах погиб ваш славный великан Святогор - Сейм тут уже совершенно непричем! Сие дело рук Калина-царя и его андрофагов! Вдобавок, выверите чертежи: сам Данило Дир предал Унию Чурилы, испугался кандалов и ускакал с дружиной в Дикое Поле, открыв ваши южные просеки!
Ярополк Клык, не слушая Ратушные оправдания графа, яростно наставил острие копья прямо на сидящего Шуйского:
- Гетман Шуйский!.. Пан Вольдемар Шуйский! Разве ты не из той же самой змеиной шайки Корчинского?! Он же лично, гремя латами, ввел в Кенугард карательные силы Чурилы и пушкарский припас Унии! И он же, старый во волкодав, со всей жестокостью регулярного наката сражался против вас, Ягеллон, тогда в Мазовецкой резне, пробивая Чуриле шлях к престолу!
Вольдемар Шуйский тяжело опустил седую голову под стальной мисюркой, и его глаза хмуро выверили славянское чело. Воевода веско приложил латную рукавицу к груди и глухо, с затаенной коронной горечью ветерана выдохнул:
Да... Признаю свои грехи, князь Полесья! Признаю и не скрываю пергаментов! Спесь и гордыня ослепили мои хоругви, покуда Чурила за нашей спиной ковал свой Униатский излом. Но я искупил свою измену кровью Корчинских, открыл просеки и всем сердцем хочу исправить сию кривду!
- Поганый шлях! - в бешенстве снова закричал восемнадцатилетний Ратибор, ломая молодой голос от невыносимой тоски по сестре. - Спелись изменники у Стола! Головы бы вам всем снести на этой площади, прямо под трупом Никонея, дабы Униатский тлен навеки выжечь с лица земли!
Юноша взмахнул мечом Духобора, готовый прыгнуть через стол, но в этот момент его плечо мертвой, железной хваткой перехватил Василий Буслаев. Ушкуйный вожак Хольмгарда решительно шагнул вперед, заслоняя княжича, и его лихой голос жестким приморским накатом оборвал крик:
- Постой, Ратиборка! Остуди нутро, друже! Гнев твой и первородная ярость за Ольгу - это добре, это по-нашему, по-славянски! Но не надо устраивать очередной, кромешный кровавый потоп здесь, в каменных стенах Кенугардской Рады! Каперский пакт и Вече требуют порядка. Если мы сейчас друг друга топорами и саблями искромсаем - Униатский узел никогда не распутается! Прошу, уйми сталь!
В ту же секунду великий князь Радомир Бурелом со страшной силой обрушил свой сильный, окованный железом кулак на дубовые плахи стола. Ба-бах! Сокрушительный Буреломов удар заставил подпрыгнуть кубки с медовухой и разом замолкнуть взбешенных бояр и магнатов. Правитель Залесья медленно поднялся, и его серые глаза налились леденящей, мертвой стужей Чернобога:
- Хватит!.. Хватит препираться на Судилище, воители! - леденящим, пронизывающим до костей шёпотом отчеканил Радомир. - Так мы только и будем без конца резать друг друга в этой Междоусобице, умывая Континент багровой сукровицей ради кафийского злата! Время сухих цифр и выверенных уложений пришло. Давайте решать условия... Мена! Мена на крови предков!
Князь Залесья выпрямился во весь свой богатырский рост, буравя Выговского взором:
- Вы привезли в Кенугард ледяной гроб моей любимой дочурки Ольги. За тело моей невинной дочери я официально отдаю вам вашего пленного магистра-комтура Мариенбурга, брата Фредерика фон Беллу, лишенного Васькой правой кисти! И вдобавок - возвращаю Сейму свыше четырех тысяч пленных мазовецких жолнеров, шляхтичей и наемников Междуморья, коих мы намертво зажали в цепях после Гринвальдского погрома! Забирайте свое израненное Униатское мясо и очищайте наши просеки навечно!
Условия ультимативной мены, продиктованные великим князем Радомиром Буреломом, монолитной гранитной плитой легли на дубовые плахи стола.
Великий канцлер Конфедерации, граф Ян Выговский, тяжело опершись ладонями на зазубренное саблями дерево, медленно обвел взглядом всех и со всей управительской прямотой Сейма нарушил безмолвие:
- Хорошо, князь Радомир! Мы готовы полностью и безропотно принять наших пленных - все четыре тысячи уцелевших в Гринвальдском погроме мазовецких жолнеров, хорунжих и регулярных ратников Конфедерации! Но насчет брата Фредерика фон Беллы... Мы заберем этого покалеченного магистра Ордена, увезем его с побережья и немедленно отошлем далеко на Запад - в священную Курию Цезариона или в каменные кузницы Архангелиона! Пускай там, под присмотром легатов его лечат и почивают, с глаз долой от славянских рубежей! Вот наше окончательное коронное слово!
Мы согласны, великий князь Радомир! Мы полностью согласны на эти условия мены! Мы хотим мира на наших рубежах Континента! Я же уже во всеуслышание сказал: вся эта кромешная баня и разор были сотворены волей Чурилы, а не честного шляхетского Сейма!
После этого канцлер замолчал.
В этот момент еще один голос раздался в Кенугардской Раде. Из глубокого угла стола, превозмогая жгучую контузию от удара вятской булавы Венельда, монументальной глыбой приподнялся Капитан-Генерал готских наемников Фридрих Шварцкопф. Он хмуро оправил иссеченные топорами пластинчатые латы, буравя присутствующих хладнокровным, расчетливым взором вестготского кондотьера, и звучно, со всей купеческой прямотой своей республики провозгласил:
- Дозвольте, рыцари и князья, и мне слово молвить перед этим Собранием! Я официально даю показания для вашего Языческого Суда, кои занесены рунами на пергаменты! Ведайте подлинную правду: этот хитрый червонный вождь Мстислав Соловей сам, в полную силу ума своего, хотел единолично править всей Тартарией и водрузить свою волю над Столом Антея! Он умышленно выжидал на Юге, рассчитывая, что вы здесь, на Гринвальдских холмах и Быстрицких рубежах, до убоя будете резать друг друга со шляхтой Чурилы, истощая регулярные полки! Соловей планировал полностью и намертво избавиться от вековых соляных долгов перед банками, а с помощью наших мидгардских бронзовых бомбард, конных киммерийцев и латных рыцарей забрать себе трон и подчинить удел своей соловьиной руке! Но ничего у изменника не вышло, славянская сталь Марьи Лебедь Белой переломила его червонный гамбит.
Шварцкопф веско приложил руку к раненой кирасе, переводя проницательный взгляд на Радомира Бурелома и графа Выговского:
- И ныне я, как полномочный представитель Готии и командир наемных сил казначейства, хочу предложить Кенугардскому Вече тоже обоюдную, честную мену! Официальная Республика Готия полностью и намертво прощает Континенту все прошлые кабальные долги, аннулирует старые векселя Всеслава Храброго и взамен хочет лишь равные, открытые торговые патенты, свободный проход караванов и честные сделки со всеми вашими славянскими государствами! Хватит этой многолетней купеческой эксплуатации и казначейского гнета, коий душил Кенугардский Стол за ка кафийские солиды!
Реакция всех собравшихся в каменной палате Рады была ошеломленной и грозовой. Князь Рорик Нордид Ладожский удивленно приподнял густую бровь, Васька Буслаев и тысяцкий Полкан переглянулись, утирая усы, а Ратибор медленно опустил клинок деда Духобора, фиксируя неожиданный геополитический разворот Юга.
Великий князь Радомир Бурелом, чье мужественное лицо оставалось суровым гранитным монолитом, скрывающим Буреломово бешенство, пронзительно воззрился на пленного гота и леденящим шёпотом отрезал:
- Красиво поешь, ландскнехт, истинно по-купечески... Но ваш светлейший Дож, Паоло ди Кавалли Второй, явно на такое миролюбивое соглашение не пойдет. Старик алчен, он лично за нашей спиной слал степных гончих в Ставку Шаруканя, дабы тумены андрофагов-людоедов выжгли наши Суходольские житницы. Казначейство Готии мирные патенты не подписывает.
Фридрих Шварцкопф зловеще и тонко усмехнулся под разбитым забралом своего шлема-армэ:
- Да, ты абсолютно прав, князь лесной... Старик Паоло ди Кавалли II упрям и жаден превыше меры, контракт с Унией до конца довести мечтал. Но... Дож - это всего лишь Дож, бумажная кукла на мраморной террасе Ласточкина Гнезда! Истинная, непреклонная сила нашей Южной Республики сокрыта в закрытых погребах Совета Банкиров и... - готский воитель сделал долгую, театральную, леденящую кровь паузу, медленно осматривая латные кафтаны Собрания, и его голос опустился до стального, пронизывающего до костей шепота: -... и в силе наших внутренних интриг, кои у казначеев имеют вид быстрого клинка накоротке, ядовитой капли в кубке вина или случайной пули из аркебузы на охоте... Ну, вы меня понимаете, господа славяне... Наш многоуважаемый Дож Паоло Второй может совершенно случайно упасть с известнякового утеса в лазурные волны, случайно поразиться засапожным ножом в своих покоях или внезапно умереть от жестокой лихорадки... Ну... вы понимаете... Я лично могу все это устроить и провернуть через верных людей Коллегии, если вы прямо сейчас отпустите меня и всех моих уцелевших, израненных в казематах остготских солдат назад в портовую Кафию! Слово рыцаря кондотты, Шварцкопф лгать на межах не привык!
В Главном зале Рады воцарился сущий, гробовой холод. Граф Ян Выговский и Болеслав Ягеллон в немом шоке застыли на своих лавках, пораженные цинизмом готской военной машины.
Тишину Излома нарушил суровый, сорванный на хрип голос правителя Полесья Ярополка Клыка. Князь Полесья хищно прищурился, побарабанив тонкими пальцами по эфесу полесского ножа, и недоверчиво процедил сквозь зубы:
- Слишком сладко поешь, гот... Аж уши вянут от твоих заморских посулов! Какова будет наша верная гарантия? Откуда нам знать, что твои банкиры завтра не натравят на наши просеки новые тумены скифов и киммерийцев, выкупив Свитки за солиды?
Фридрих Шварцкопф со скрежетом сдвинул кандалы цепей на руках и со стальной прямотой отчеканил в ответ:
- Гарантия тотальная и сухая, как цифры в моих гроссбухах, сеньор Ярополк! Готия - это прежде всего свободная торговля, портовые доки, лабазы и морские фарватеры, кои приносят барыш! А нынешняя безумная, реваншистская политика Дожа Паоло Второго, ввязавшегося в Униатский подкорм Чурилы и натравившего людоедов на тайгу, напрочь губит нас всех, лишая республику рынков Севера! Совет Банкиров не станет пускать солиды на ветер ради амбиций покойного Соловья. К тому же - зри в корень, славянин: его династия ди Кавалли и так правит слишком долго, более шестьдесят одну зиму их род качает права, и казначеи давно мечтают сменить шёлковое тога на Совете! Мой контракт выверен без промаха!
Марья Лебедь Белая и волхв Велемирий синхронно и веско кивнули друг другу, фиксируя новые, смертоносные уложения пленного кондотьера. Великий князь Радомир Бурелом обернулся к Ратибору и Ваське Буслаеву, и его воронёный меч со свистом вошел в ножны, завершая эту жертвенную, исходящую кровью и порохом сцену великого славянского реванша Кенугарда.
Зал Кенугардской Рады, укутанный тяжелым зноем кресеня, на мгновение замер после ультимативного монолога готского Капитан-Генерала. В этой гробовой тишине Великий канцлер Сейма, граф Ян Выговский, едва заметно наклонился к самому уху гетмана Вольдемара Шуйского. Старый политик, судорожно сжав золотую цепь своего ведомства, леденящим, презрительным шепотом выдохнул соратнику на ухо:
- Ты смотри, какой... этот гот... Да-а... Он хуже покойного Чурилы! Тот хотя бы не прикидывался благодетелем, открыто буром пер на наши хоругви и славянские засеки. А эти... в один миг переобулись, вернее - кошелек свой заморский развернули аки флюгер флотский, почуяв силу таёжных бомбард!
Шуйский хмуро, понимающе мазнул глазами по латам немца и промолчал, ладонь с эфеса сабли не снимая.
Владычица Марья Лебедь Белая, великая поляница Вятского удела, хладнокровно выверила взглядом притихшее Собрание, оправила воронёную кирасу и звучно, на весь детинец Кенугарда, спросила:
- Что скажете насчет этого, мужи и воители? Принимаем договор Готии на таких условиях?
Славянские князья, Радомир Бурелом, Ярополк Клык, Рорик Ладожский и буйный Васька Буслаев, молча и веско закивали головами, одобряя прагматичную мену Шварцкопфа. Капкан Южного Кластера был обезврежен. Поляница удовлетворенно кивнула, перевела свой свинцовый взор на вавельскую делегацию лоялистов и жестко добавила:
- Хорошо! С остготами уложения ясны. Теперь - гарантия! Какие вы гарантии даете, уважаемые шляхтичи с Вавеля, дабы кровь Ольги и Огнеслава не полыхнула встречным огнем на ваших просеках?
Великий канцлер граф Ян Выговский размеренным шагом вышел на середину палаты Рады, с суровой воинской учтивостью прижал руку к груди и громогласно объявил условия Сейма:
- Наши гарантии Континенту таковы, Владычица! Впредь Сейм и хоругви лоялистов проводят исключительно строгую нейтральную и торговую политику в отношении всех славянских соседей и Пакта Севера! Также мы официально подписываем указ о значительном смягчении и урезке пошлин на всех пограничных территориях и имперских шляхах антов! И пуще прежнего коронное ведомство регента Адама Володыевского берет на себя обязательство по полному пресеканию и тотальной ликвидации последних банд мародеров, лихих разбойников и дезертиров, кои бесчинствуют на трактах после краха Чурилы! Вот наше слово чести!
Старый волхв Велемирий, намертво перехватив свой костяной посох, тяжело шагнул вперед. Старец обвел мудрым взором зал собраний и рокочущим басом озвучил главный вопрос всей Тартарии:
- Уложения шляхты вески, граф... Но растолкуйте мне, Вечевому управителю: а что делать с Кенугардом, Лембергом и Червонным княжеством? Ведь южные и центральные уделы империи антов после этой кровавой бани фактически без князей остались! Данило и Мстислав гниют в грязи площади, а Лев Рык Лембергский пал под Гринвальдом! Да и кто, в конце-то концов, встанет во главе расколотого мира и будет объявлен единым законным Владыкой всей великой Тартарии, покуда Стол Антея пустует?
Ответ Марьи Лебедь Белой поразил многих в зале Рады Кенугарда. Шляхта, младшие бояре и даже сам Великий канцлер Выговский в изумлении округлили глаза. Великая поляница Вятки резко, со стальным хрустом выхватила из-за спины Венельда свернутое тяжелое полотнище и с чудовищной силой забила древко прямо в гранитные плиты пола детинца.
Над Собранием Рады упругим шелком весеннего ветра Купалы шумно расправилось и взвилось Великое Священное Знамя Антея - Стяг Солнца и Луны, слившихся в единый трехглавый лик вечного космического равновесия. Тот самый сакральный символ Империи, который трусливые князья и бояре долгие годы Перманентной Руины умышленно прятали.
Марья Лебедь Белая гордо вскинула подбородок, её свинцовые глаза зажглись опасным огнем первородной власти предков, и она громом отчеканила на весь зал Рады:
- Никто из нас не сядет на этот Стол в Кенугарде в одиночку! Мы должны намертво вспомнить заветы пращуров и возродить Предвечный Союз Антея! Тартария крепка, покуда фазы Космического Круга держат землю! Кенугард отныне управляется народным Вече Велемирия и моим вятским латным полком, Лемберг переходит под устав Ладоги Рорика Нордида, а Червонные соляные варницы будут вольными! Мы согнем шляхетскую спесь и кафийские векселя об этот стяг!
- Истинно! Подлинно так, Лебедь Белая! - громоподобным басом взревел тысяцкий Полкан, и все младшие бояре, витязи Рорика и северяне дружно, с яростным кличем захлопали мечами о щиты, оглашая Кенугард нерушимым гулом славянского единства.
Когда восторженный ратный шум под каменными сводами понемногу утих, полесский князь Ярополк Клык хмуро опустил копьё и, косясь на Выговского, сурово спросил:
- Ладно, со Столом и меной уложились. А что насчет рыцарей этих... Мидгардских крестоносцев и их фанатичного Ордена Великого Ока, кои Мариенбург на пепелище нашей святой Арконы стоит?
Пан Болеслав Ягеллон медленно поднял седую главу и веско, со всей коронной прямотой ответил Собранию:
- Понеся большие, невосполнимые потери под таёжными бомбардами Ратибора на Гринвальдских холмах и в Морской Котловине, Орден согнулся в бараний рог! Наш уцелевший гончий лазутчик принес последний рапорт: как прямо перед выходом Сейма из столицы сказал сам Верховный Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, рыцари полностью покидают крепость Мариенбург! Они навсегда уходят с этих, как они выразились в бешенстве, "диких варварских славянских земель" обратно на Запад, в плавильни своего Архангелиона, уводя уцелевшие нефы! Орденский экспедиционный кулак Остбалтии ликвидирован полностью, и фарватер Быстрицы чист от их багряных плащей!
Не успели все толком осмыслить слова Болеслава Ягеллона об уходе рыцарей, как дубовые двери Кенугардской Рады снова с грохотом распахнулись. В зал, тяжело дыша и сбивая сапогами дорожную пыль, влетел посыльный гонец в просмоленном кафтанчике. На его груди тускло поблескивала чеканная каперская бляха морских гёзов.
- Срочно! Срочно! - истошно, на всю Ратушу закричал вестник, высоко вздымая запечатанный сургучом свиток. - Свежая береста от самого капитана Кайроса ван Теля и вольных Провинций Севера!
В зале Рады в один миг воцарилась грозовая, грохочущая тишина. Радомир Бурелом, Ратибор, Васька Буслаев и тысяцкий Полкан синхронно подошли ближе, затаив дыхание.
- "Ведайте, вожаки славянские и мужи Пакта: Кайрос ван Тель, баронесса Ингрид Бергман, фенрих Юрген Штак и старшина Эльрих штурмом взяли великий каменный Стагхолм! Нижний посад полыхает, береговые батареи разбиты нашими пушками, а регулярные полки Скаткорпса пиками сломали купеческую гвардию Ратуши! Купеческая Лига Ютландии капитулировала полностью и сдалась на милость прибрежного братства! А сам Гранд-Пан Клаус Брок, не выдержав позора, кромешного краха и резни в верховных кварталах, застрелился из пистоли прямо в своем богатом кабинете, пустив свинец в висок! Ура! Виват свободному Северо-Западу Континента! "
В Главном зале Кенугардской Рады вспыхнул сумасшедший, разноголосый, триумфальный взрыв! Васька Буслаев лихо, безумно расхохотался, подбросив меховую шапку к каменным сводам, а тысяцкий Полкан с грохотом обрушил секиру на настил: "Одолел-таки Клауса Брока наш капер! Выжег купеческую гниль до самого тлена! " У Кайроса ван Теля все получилось безупречно, морской гамбит сработал без единой осечки!
Старый инженер Олаф Цепной, чье посеченное осколками лицо озарилось диким, неистовым восторгом реванша, радостно завыл на всю глотку, вздымая вверх свою тяжелую дубовую клюку:
- Наконец-то!!! Ура-а-а!! Виват вольному Скаткорпсу! Шестнадцать зим я ждал этого дня, и прах Брока - лучшая награда за мои украденные чертежи Огненных Вагенбургов!
Олаф перевел дух, оправил кольчугу, обвел сияющим взглядом притихших всех и Выговского и громогласно продолжил читать условия Пакта Севера:
- И пуще прежнего ведайте, князья и паны: Новое правительство гёзов Кайроса ван Теля тоже дает Континенту свои нерушимые гарантии! Вольные Полисы Ютландии отныне обязуются никогда не чинить славянским караванам морской блокады, не перекрывать устье Быстрицы и ни на одну куну не поднимать торговые пошлины на побережье! Свободный проход коггов и ладей зафиксирован рунами! Новое братство дает твердое, нерушимое слово чести минхеров, и кафийские солиды больше не купят наши фарватеры!
Великий князь Радомир Бурелом веско опустил ладонь на эфес воронёного меча, и на его суровом лице впервые за долгие луны проступила леденящая, непреклонная уверенность. Все узлы Униатской и купеческой измены были разрублены наконец.
В этот сакральный, изнуряющий летний полдень, славянские вожди, каперы Севера и уцелевшая шляхта Вавеля официально подписали и скрепили печатями удела Новый Предвечный мирный договор Тартарии, навсегда уничтоживший Униатскую измену Чурилы Корчинского.
Едва медные двери Рады со скрежетом захлопнулись за вавельскими послами, Объединенный полк Залесья медленным шагом двинулся по Кенугардской площади к обозам. Восемнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший, чье лицо окаменело от невыносимой тоски, пришпорил коня, тайно поравнялся с отцом и леденящим, сорванным на хрип шёпотом произнес прямо в латный наплечник:
- Отец... Ну зачем мы подписали эту мену? Зачем пощадили этих лавочников?! Надо было им прямо там, у судейского стола, бошки поотрубать и насадить на пики рядом с Никонеем! Они же все изменники!
Великий князь Радомир Бурелом незаметно придержал поводья своего жеребца, опустил седую голову и пронзительно, с глубокой родительской и воеводской мудростью посмотрел в глаза сыну:
- Успокойся, сына! Уйми Буреломово бешенство в груди, Ратиборка! Пойми своим молодым разумом: даже если мы прямо сейчас вернемся в зал Рады и до единого мужа снесем им бошки - разве это вернет нам нашу светлую Олечку? Разве её ледяной гроб от этого растает и оживет? Нет, сына, не вернет... А мы лишь скатимся до скотского, безумного уровня самого Чурилы Корчинского, коий за кафийские солиды кровью безвинных девиц мостовые поливал!
Радомир веско положил тяжелую закованную в железо руку на плечо Ратибора, чеканя слова векового таёжного уклада:
- Давай выверим тактику наперед, княжич! Ну прирежем мы Выговского, Ягеллона и Шуйского в детинце - а дальше что? Тебе мало смертей, Ратибор? Сколько еще наших лучших витязей, Чермошных сотен и вольных ушкуйников эта ненасытная Навь заберет в свои могилы, коли начнется новая, очередная тотальная сеча? Если мы вырежем послов - все наши союзники, и ладожане Рорика, и гёзы Кайроса, и Вече Хольмгарда от нас намертво отвернутся, прокляв Буреломов за вероломство! А за головы Великого канцлера и гетмана против нас поднимется уже не жалкая шайка наемников-ландскнехтов и фанатиков Слободы, а весь честный люд Междуморья - тысячи обозленных пахарей и жолнеров, кои пойдут мстить за своих лидеров! Пойми это, Ратиборка! Мы сберегли удел, спасли Ярославну и везем Ольгу домой на родину в полной чести предков! Память наша крепка, а сталь должна знать меру!
Юный Ратибор Бурелом-младший горько вздохнул, опустил наследный меч деда Духобора Второго в ножны и покорно преклонил голову перед суровой волей отца.
Великий канцлер Сейма, граф Ян Выговский, с непокрытой, седой головой, медленно, чеканя каждый шаг по залитому багровыми лучами солнца крыльцу, повел славянских воителей к выходу на Главную площадь детинца. Рядом, гремя латами и опустив глаза под стальной мисюркой, мерно вышагивал гетман Вольдемар Шуйский, ведя под уздцы тяжелых вавельских жеребцов.
Вокруг телеги, выстроившись плотным нерушимым каре, с обнаженными мечами и бердышами стояли залесские пищальники в касках и вятские кованые гридни.
К телеге медленно подошли: великий князь Радомир Бурелом, Ратибор, правитель Полесья Ярополк Клык, Ладожский князь Рорик Нордид, вождь ушкуйников Василий Буслаев, тысяцкий Полкан и старый мастер-инженер Олаф Цепной. Рядом с ними, намертво перехватив рукоять сабли, застыла Владычица Марья Лебедь Белая, подле которой безмолвно опустили головы волхв Велемирий и старший рында Венельд.
Ян Выговский судорожно взмахнул рукой, и Вавельские жолнеры с глухим металлическим скрежетом откинули тяжелые полотнища.
Реакция всех присутствующих у телеги была сокрушительной, леденящей и полной невыносимого, первородного славянского горя.
Внутри повозки, на толстом настиле из речного, прозрачного коронного льда Славутича, укутанная в изорванный дорожный плащ, лежала невинная шестнадцатилетняя княжна Ольга Бурелом. Смерть не стерла с её бледного, хрупкого лица гордую таёжную волю рода предков, но на груди, пробивая тонкую льняную рубаху, зловеще чернел глубокий, рваный след стали меча "Лёд".
Ратибор Бурелом-младший, завидев изрезанное тело любимой сестрицы, мертвенно побледнел. Юноша с диким, отчаянным воплем рухнул на колени прямо в прибрежную грязь перед колесами, судорожно вцепившись пальцами в обледенелые доски борта, и навзрыд, заходясь в истошных сыновних рыданиях, завыл на всю площадь:
- Олечка!.. Сестрица моя лесная, голубушка!.. О боги предков, за что-о-о?! За что сей хмельной садист погубил твою чистую душу в кандалах?! Вставай, сестрица, вставай, мы пришли за тобой!..
Ушкуйный вожак Василий Буслаев яростно прикусил губу, его волосы взметнулись от ветра, а в глазах угасло былое юношеское озорство, уступив место опасным, багровым углям мести Севера. Тысяцкий Полкан и седоглавый Олаф Цепной сокрушенно опустили головы, утирая мокрые усы рукавами кафтанов. Ладожский князь Рорик Нордид бессильно выронил щит, и из его серых глаз, иссеченных копотью Гринвальдских сеч, выкатились горькие слезы ветерана. Владычица Марья Лебедь Белая до хруста суставов сжала кулаки, а волхв Велемирий со стоном обрушил костяной посох на землю, и руны Чернобога на руинах Вертограда зловеще полыхнули багрянцем.
Великий князь Радомир Бурелом даже не шелохнулся. Он остался неподвижно стоять у самого изголовья ледяного гроба, но его мужественное лицо в один миг превратилось в суровый, мертвенный и окаменевший гранитный монолит, скрывающий в себе пугающее Буреломово бешенство. Его серые зрачки сузились, превратившись в ледяные щели, отразившие вечную стужу Чернобога. Вся его титаническая фигура под изрубленной чешуйчатой полулатой налилась такой страшной мощью, что Вавельским послам показалось, будто сам воздух вокруг залесского отца замерз и превратился в иней.
В этой звенящей, удушливой тишине всеобщего горя, гремя тяжелыми обозными оковами, из строя стражи вперед медленно выступил пан Болеслав Ягеллон. Старый лидер мятежного Сейма, чье измученное в подземельях лицо было покрыто ранами и морщинами казематов, бессильно опустил голову на цепи, и горькие слезы покатились по его седой бороде.
Болеслав упал на колени прямо перед Радомиром в придорожный ковыль, судорожно протянул руки к обледенелому борту повозки и с чудовищной, вековой шляхетской обидой и надрывом заговорил через силу:
- Это самое страшное, что было на моих глазах, княже!.. Самый кромешный, хтонический ад, коий я зрел под каменными сводами!.. А я... я сидел наглухо закованный в железные цепи кандалов в соседней одиночной камере, прямо рядом с ней, за растрескавшейся каменной кладкой стены!.. Слышал каждый её вздох, каждый её прерывистый плач по родному дому!.. Боги предков, Архитектор мне свидетель - я ничего не мог сделать, ничего не мог предпринять, дабы выбить ржавые решетки и защитить девицу от Униатского ножа этого хмельного монстра!.. Прости меня, грешного, Радомир!.. Простите меня, мужи и воители Залесья, преклоняю колена перед вашим родом!.. Прошу, снимите грех с Междуморья! Я беру лично на себя, на свою седую главу сей тяжкий, несмываемый коронный грех всего нашего Сейма! Чурила Плёнков уплатил за сие безумие своей отрубленной головой, но безвинная кровь Ольги навеки останется меткой на нашей шляхетской чести!..
Пан Болеслав Ягеллон, стоя на коленях в дорожной пыли, судорожно прижимал израненные руки к обледенелому борту повозки с телом Ольги. Его седая борода была мокрой от горьких шляхетских слез.
Превозмогая невыносимый душевный ад, бывший лидер мятежного Сейма рванул ворот своего изодранного в казематах жупана, безумно устремил воспаленные глаза на застывших славянских вождей и со страшным, сорванным на хрип отчаянием истошно закричал прямо в лицо Радомиру:
- Можете даже мою собственную жизнь забрать за сию безвинную девичью кровь! Слышите меня, Буреломы?! Давайте, Радомир!.. Ярополк!.. Ну рубите же! Рубите мою шею прямо здесь, на этой проклятой меже, коли кровь Ольги требует новой бани! Моя сабля бессильна, и я не хочу больше лавировать перед лицом ваших предков!
Ягеллон в исступлении вытянул худую шею, подставляя её под славянский меч, готовый кулем рухнуть мертвецом в грязь Кенугарда.
Реакция вавельских послов была панической и ошеломленной. Великий канцлер Коронной Канцелярии, граф Ян Выговский, мертвенно побледнел под своим темно-бордовым кафтаном. Увидев, что старый соратник окончательно теряет рассудок от пережитого в подземельях кошмара, Выговский стремительно подбежал к Ягеллону, судорожно схватил его за латные наплечники и попытался силой оттащить от повозки. Граф лихорадочно затряс Болеслава, а его иссеченное морщинами лицо исказилось от липкого страха перед превентивным славянским ударом:
- Болеслав!.. Болеслав, очнись, о боги! Что с тобой, пан Ягеллон?! Какие бесы тебя за уши таскают прямо сейчас?!
Выговский со скрежетом повернулся к застывшему в оцепенении Радомиру Бурелому, Ярополку Клыку и молодому Ратибору, судорожно поправляя свои массивные золотые казначейские цепи ведомства и сипло, заикаясь от ужаса, запричитал:
- Простите его, государи! Простите пана Болеслава, Архитектор мне свидетель! У него просто думка поехала, совсем дурноватый стал после застенков Вавельского замка! Старик сидел в сырой одиночной камере, слушая Униатский угар Чурилы, и разум его намертво треснул от этого хтонического кошмара! Не губите Сейм, воители леса, старое коронное слово еще в законной силе!
Гетман Вольдемар Шуйский хмуро, со стальной приморской скорбью ветерана подошел ближе, помогая канцлеру поднять Ягеллона с колен, а великий князь Радомир Бурелом веско опустил воронёный меч в ножны, запечатывая этот скорбный финал Униатского подлога. Славянский альянс не будет снова проливать кровь.
Великий князь Радомир Бурелом медленно перевел свой мертвенный, выжженный взгляд с Болеслава Ягеллона на укутанную коронным льдом повозку, где покоилось тело его невинной дочери Ольги. В его груди первородное Буреломово бешенство окончательно сплавилось со стальной, непреклонной таёжной мудростью. Радомир медленно, со скрежетом вогнал свой воронёный меч в ножны, повернулся к правителю Полесья и леденящим, пронизывающим до самых костей шёпотом отчеканил:
- Уходим, Ярополк... Хватит с нас этой Униатской гнили. Мена зафиксирована рунами Пакта, и долг крови Чурила уплатил сполна. Уводим полк и мастеров Пушкарского приказа назад на Северо-Восток - к родным дубовым стенам стольного Китеж-Града. Мы везем нашу Олечку домой на родину в полной чести предков, и память её вовек не согнется перед заморской кривдой!
Ярополк Клык, чья ладонь до белизны суставов сжимала древко длинного полесского копья, тяжело и сурово выдохнул сквозь сжатые зубы. Князь Полесья окинул испепеляющим взором притихшую вавельскую шляхту и веско, со стальной Клыковской прямотой поддержал побратима:
- Истинно речешь, брат Радомир! Наше чело сделало свое дело - Униатский марш Чурилы стерт в пепел и тлен! Забираем ледяной гроб девицы, поджимаем затворы обозов и ложимся на походный шлях. Довольно славянской стали мараться об эту мазовецкую чернь!
Ратибор Бурелом-младший, утерев рукавом кафтана горькие слезы, встал в авангарде строя. По приказу Венельда вятские гридни и залесское ополчение плотным железным кольцом обступили повозку княжны Ольги. Под оглушительный, раскатистый перестук тысяч копыт и мерный латный шаг Объединенное войско славян покинуло Кенугардский детинец, растворяясь в белёсом летнем тумане Славутича. Славянские корни уходили.
Великий славянский караван Залесья, увозя ледяной гроб княжны Ольги и вековую пороховую ярость, стремительно растворился в белёсом летнем тумане Славутича, держа финальный курс на Северо-Восток - к родным дубовым стенам стольного Китеж-Града.
Гетман Вольдемар Шуйский, гремя воронёными наплечниками своей тяжелой поморской брони, долго и напряженно всматривался вслед уходящей рати Залесья. Едва хвойные стяги человека-медведя окончательно скрылись за терновыми холмами Кенугардского шляха, старый шляхтич тяжело, со свистом выдохнул, стянул с седой головы избитую мисюрку и, лихорадочно утирая рукавом жупана холодный пот со лба, сипло пробасил Выговскому:
- Уф-ф-ф... Слава Вселенскому Зодчему, пронесло! О боги коронные, я уж было в самый последний момент уверовал, что сейчас начнется новый, кромешный виток тотальной сечи прямо посреди Рады! Кабы этот мазовецкий дурак Болеслав подставил шею под топор или Радомир дал приказ канонирам - нас бы здесь, у рвов, за полчаса в капусту искромсали и от нашего Вавельского конвоя одни трупы бы остались! Уф, боги, пронесло-таки старую шляхетскую кость! Пойду-ка я немедля в терема Кенугардской управы, вкушу прохладной медовухи Велемирия или покрепче чего-нибудь из готской зубровки найду, дабы нутро хмелем залить после этого адского калкана!
Шуйский, ворча под нос и громыхая латными сапогами по плитам площади, побрел в сторону княжеского крыльца, а Великий канцлер граф Ян Выговский остался один у позорного столба Никонея, бережно пряча Униатские грамоты в архивы и понимая, что Великий Излом Континента навсегда изменил карту Междуморья......
Тридцатое кресеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
В разгар Фазы Сияющего Сокола Континент плавился от невыносимого летнего зноя. Объединенный полк Княжества Залесья и Полесья мерным, тяжелым шагом держал обратный шлях на северо-восток - к родным дубовым стенам стольного Китеж-Града. В самом центре конного конвоя, окруженная верными ратниками Старшей Дружины и рындами со стягами человека-медведя, мерно скрипела тяжелая дубовая повозка-каземат, в которой под калёным коронным льдом Славутича покоилось бездыханное тело шестнадцатилетней княжны Ольги.
Теперь идти по колее некогда кровавого Кенугардского шляха стало куда безопаснее. Смута, растерзавшая империю антов, затихала, и тракт постепенно возвращал свой мирный купеческий облик. Вдоль обочин нескончаемыми вереницами тянулись паломники Старой Родной Веры, спешащие с Капищ к Белокаменным городам, и караваны купцов Готии и Вольных Полисов с сундуками пушнины. Безопасность рубежей охраняли совместные дозоры: сдвоенные шеренги Крылатых Гусар пана Болеслава Ягеллона в зеркальных латах без орлиных перьев и пестрые хоругви каперов-пикинеров Скаткорпса, высланные из Кроно-Леца по указу Нового правительства гёзов для пресечения мародерства. В воздухе пахло талой водой, дорожной пылью и сырой дубравной прохладой, но в самом славянском строю по-прежнему царило звенящее траурное безмолвие.
Княжич Ратибор Бурелом-младший ехал в авангарде совершенно молчаливый. Его юношеские плечи под чешуйчатым хауберком горько поникли, ясные серые глаза, иссеченные прожилками невыносимой тоски, неотрывно смотрели на гриву жеребца, а пальцы до белизны суставов сжимали наследную сталь деда Духобора Второго.
Великий князь Радомир Бурелом незаметно придержал поводья своего чалого коня, поравнялся в седле с правителем Полесья Ярополком Клыком, хмуро оглядел мирный шлях и леденящим, глубоким басом негромко произнес:
- Всё злится Ратиборка, Ярополк... Вижу, как нутро его Буреломовым бешенством клокочет от того, что мы на Кенугардском Вече не поотрубали бошки вавельским шляхтичам графа Выговского! Но ведь ты сам, как воевода Клыковского корня, трезво ведаешь: сие безжалостное мясо означало бы лишь новый, очередной виток тотальной резни по всему Континенту! Если бы мы вырезали Сейм прямо у судейского стола - за их головы весной поднялась бы вся регулярная лавина шляхетского государства, и Навь забрала бы еще тысячи наших безвинных лесорубов и пахарей!
Ярополк Клык веско, со всей суровой полесской прямотой кивнул побратиму, поправляя ремень длинного походного копья:
- Истинно речешь, брат Радомир. Жестокий и удушающий урок преподнесла нам сия Междоусобная смута... Великий урок всей нашей жизни! Легко ведь, дело нехитрое - саблей махнуть, взвести фитиль бомбарды да оборвать живую людскую душу, в один миг переправив её из земной Яви в бездонную Навь. Да только оборвать легко, а назад ладью не воротишь! Немногие ведь из воителей, Перун свидетель, достойны по праведному укладу и воле богов очутиться на вечные века среди золотых чертогов и на вершинах светлого, благословенного Ирия подле пращуров! Мы сберегли корни, Радомир, а Чурила свой долг крови на площади у столба выплатил сполна.
Услышав сии мудрые речи вожаков, изнуренный слезами Ратибор Бурелом-младший пришпорил поджарого коня и вплотную подъехал к отцу. Его молодой голос дрогнул, сорвавшись на надрывный, горький фальцет, а из-под опущенного забрала шлема по закопченной щеке снова покатилась слеза:
- Но зачем... Зачем тогда наши Предвечные боги так безжалостно и вероломно поступили со светлой Олечкой?! За какие грехи пращуров её невинное сердце шляхетский нож пробил впотьмах каземата?! Ведь она... она всю жизнь свою девичью не любила боярскую спесь Рады, сторонилась оружия и лишь завороженно мечтала уехать жить далеко-далеко, на благословенные зеленые берега былинного острова Буяна! Туда, где живут поэты и духи, где по дедовским рунам текут вкусный мед и парное молоко, где кроны столетних дубов не знают пороховой гари и где отродясь не водилось человеческой кривды, измены и ртутных подлогов! Боги несправедливы к Залесью, отец!.. Боги слепы!..
- Ратибор! - сурово и властно оборвал его Радомир Бурелом, и металлический скрежет его полулаты заставил всадников авангарда притихнуть. Князь Залесья крепче перехватил поводья и леденящим, стальным тоном отчеканил, гася опасную кручину сына: - Хватит! Полно! И так на наших плечах великое горе-горюшко висит, сердце в курганах Огнеслава и Святогора исходит кровью. Не гневи богов на тракте, коий Антей мечом кует! Вертаемся в Китеж-Град, просеки уже близки! Не забывай, Ратиборка, держи рот на замок: дома-то, матушка Ярославна и маленький Изяслав еще ничего не знают про лютую смерть Ольги и вероломную гибель нашего сотника Микулы Меньшого! Нам этот траурный заслон перед теремом детинца держать в полной стойкости рода! Шагом марш, витязи! Китеж-Град впереди!
И поредевший, избитый в боях, но монолитный славянский караван Залесья, плотнее сомкнув ряды латных кирас вокруг ледяной повозки княжны, широким стремительным галопом унесся в густеющие сумерки пралеса, унося Свитки Тартарии к родному славянскому очагу.....
Третье число месяца липеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Континент окончательно погрузился в тягучую, знойную пору. Наступил липень - финальный месяц священной фазы лета Сияющего Сокола, когда бескрайние дубравы Княжества Залесья оделись в пышный зеленый наряд, а воздух на сотни верст вокруг напитался сладким, хмельным ароматом цветущих медоносных лип.
В Китеж-Граде, за стенами детинца, царило изнурительное, грозовое ожидание. Княгиня Ярославна, дьяк Федька, маленький семилетний Изяслав, верховный волхв Берлогов, опиравшийся на костяной посох, и старейшие бояре Думы часами стояли на бруствере. Сердца их исходили тревогой. Затворив ворота от чужих глаз, они долгие недели жили в полной неизвестности, гадая, как там, на Кенугардском шляхе, бьется славянское чело Радомира и не сокрушил ли Униатский марш наши засечные рубежи.
Вдруг полуденную тишину липового леса разорвал яростный, звонкий набат дозорного с вежи:
- Идут! Идут, государи! На тракте пыль столбом! Стяг человека-медведя на меже! Наша рать вертается!
Княгиня Ярославна, Федька, Изяслав и сотни мастеров Пушкарского приказа со слезами радости на глазах толпой выбежали из ворот детинца на мягкую мураву посада, оглашая окрестности восторженным гулом.
И вот в широкие створы, высоко держа потемневшие от пороховой гари хвойные знамена, медленным, торжественным, но пугающе безмолвным строем въехал Объединенный полк. На конях скакали великий князь Радомир Бурелом, совершеннолетний Ратибор с мечом Духобора Второго и полесский князь Ярополк Клык.
Ярославна, Федька и кудрявый Изяслав, превозмогая волнение, с поклонами и ласковыми речами бросились приветствовать вернувшихся витязей. Но, обведя взором поредевшие конные хоругви и суровые, каменные лица вожаков, княгиня внезапно осеклась. Сердце её Клыковской породы чуяло леденящий излом. Оглядев всадников, Ярославна с затаенной тревогой тихо спросила:
- А где... где Олечка наша, Радомир? Почему дочка не скачет впереди на кобылице, как мечтала? И где Микула Меньшой, сотник наш удалой?
Радомир Бурелом медленно, со скрежетом доспехов сполз с седла могучего жеребца прямо в придорожную пыль. Его серые глаза, превратившиеся в гранитные щели, были полны невыносимой, выжженной тоски отца. Он тяжело опустил голову и глухо, со тихой скорбью произнес:
- Микула Меньшой погиб, Ярославушка... Когда мы, одолев Чурилу, шли форсированным маршем в Кенугард на Всеобщий Суд, лавочники Ютландии устроили подлую засаду в дубраве. Бомбометатели Лиги в упор подорвали обоз... Наш верный сотник принял удар на себя и пал мертвецом на меже, до конца исполнив ратный долг крови...
Реакция Ярославны, дьяка Федьки, маленького Изяслава и всех пушкарей Китеж-Града на сие известие была горьким, потрясенным взрывом скорби. Дьяк Федька суетливо схватился за сердце, едва не выронив летописное писало.
Но Радомир Бурелом стальным, прерывающимся от боли шёпотом остановил их плач:
- Но это... это не самое страшное, что принес нам Огненный излом Континента...
Князь Залесья медленно повернулся к аррьергарду и властно взмахнул рукой.
По его знаку изнуренные маршем кованые гридни Старшей Дружины безмолвно расступились, и на поляну посада, со скрипом ломая стебли цветущего вереска, выкатилась тяжелая дубовая телега Унии. Ратники Пушкарского приказа со скрежетом откинули плотные суконные попоны, и взорам китежан открылся мертвенный ужас.
Внутри телеги, на толстом настиле из прозрачного, тающего под летним солнцем коронного льда Славутича, укутанная в разорванный плащ, недвижимо лежала невинная шестнадцатилетняя княжна Ольга. Её хрупкие пальцы были холодны, а на груди, пробивая белое полотно рубахи, зловеще чернел глубокий след клинка, коим узурпатор Чурила Корчинский в кабацком безумии зарезал девицу в казематах Вавеля.
Маленький Изяслав, увидев мертвую сестрицу во льду, истошно, сорвав голос на пронзительный детский крик, завыл на весь посад, утыкаясь лицом в походный плащ Ратибора:
- Олечка-а-а!.. Сестрица! Проснись, Олечка, липы цветут, Буреломы не гнутся!.. Зачем ты спишь во льду?!
Дьяк Федька кулем рухнул на колени прямо в траву, его костяные очки слетели в пыль, а старый волхв Берлогов в ярости обрушил свой посох на землю, и стоны сотен залесских мастеров огласили хмурый полдень липеня. Великая княгиня Ярославна судорожно прижала ладони к израненной полулате, её статный походный рост пошатнулся, и она без сил упала бы на траву, если бы Ярополк Клык вовремя не подхватил сестру под руки. Горькие, соленые слезы матери багровым потоком омыли её бледное лицо.
Великий князь Радомир Бурелом упал перед женой на колени, мертвой хваткой вцепился в руки ее и с чудовищным, выжженным надрывом слабеющим голосом выдохнул ей в самое лицо:
- Прости меня, Ярославушка!.. Прости меня, преклоняю колена перед твоим Клыковским родом!.. Не уберегли мы в этой пороховой бане нашу светлую голубку лесную... Не вырвали её живой из Униатского капкана Вавеля... Прости меня, жена!..
Ярославна лишь безмолвно обняла мужа за закопченные наплечники, и их общие слезы оросили обледенелый борт повозки. Восемнадцатилетний Ратибор монолитно поднял над головой меч Духобора Второго, заклиная такое не забывать и не прощать. Уния была уничтожена, заговорщики Чурила, Смиглы, Данило и Мстислав гнили в Нави, но и родовое гнездо Буреломов омылось вечной, несмываемой кровью. Великая Междоусобная хроника империи антов была завершена тотальным, жертвенным триумфом славянских корней под горький, смоляной аромат цветущих лип Китеж-Града......
Над площадью китеж-градского детинца, окутанной сладким и хмельным ароматом цветущих медоносных лип, повисла звенящая, леденящая душу тишина.
Княгиня Ярославна, судорожно прижимая ладони к груди, непрерывно глотала горькие материнские слезы, глядя на недвижимый, бледный лик Ольги. Изяслав, содрогаясь от рыданий, мертвой хваткой уцепился за походный плащ Ратибора.
Полесский князь Ярополк Клык сделал тяжелый шаг вперед, его кованые сапоги глухо застучали по бревенчатому настилу детинца, а рука крепче перехватила древко длинного походного копья. Он сурово опустил голову, выверяя глазами застывших китежан, и его голос, намертво пропитанный вековой ратной хмурью, раскатился над площадью глубоким, надрывным басом:
- Чурила её убил в пьяном угаре, Ярославна!.. Этот мазовецкий выродок ворвался в подземный капкан казематов и лично, трофейным мечом, насквозь пробил грудь нашей невинной голубки! Он убил её, лишив удел последней надежды на мену... Но ведай, сестра, ведай, Изяславка: и самого Чурилу Корчинского тоже убили! Великий канцлер Сейма Ян Выговский и гетман Шуйский кинжалами закололи его прямо в Сеймовой палате Вавеля, нанеся смертные раны в доспех, а Болеслав Ягеллон саблей начисто снес узурпатору его наглую лощеную башку! Чурила мертв! Смута реставраторов полностью и дотла выжжена изнутри!
Ярославна резко, со стальным металлическим скрежетом вскинула голову, её ясные серые зрачки на секунду расширились от дикого полесского бешенства, а губы судорожно задрожали. Из её измученной груди вырвался глухой, леденящий душу стон, в коем смешались лютая, первородная ненависть к палачу и горькое бессилие матери:
- Мертв... Собаке - собачья смерть! Туда ему и дорога, Униатскому выродку, боги ему судьи! Но разве... разве его отрубленная шляхетская башка и эти кинжалы Сейма вернут мне мою светлую дочку?! Разве растает лед Славутича и забьется вновь сердце нашей Олечки?
Ярославна бессильно опустила ладони на ледяной край борта, содрогаясь всем корпусом.
Маленький Изяслав, услышав про гибель Ольгиного палача, перестал выть, рывком развернул свое заплаканное личико, и его светлые кудри взметнулись от липового ветра. Мальчик отчаянно и звонко, на весь Китеж-Град, закричал сквозь катящиеся слезы, грозя кулачком в сторону Западного тракта:
- Убили зверя! Так ему и надо, Ратиборка! Пущай черные вороны дотла склюют Униатские зрачки этого Чурилы! Он за Ольгу и за дядюшку Огнеслава сполна своей багровой смертушкой уплатил! Но сестрицу... сестрицу нашу Олечку жалко-о-о!.. Зачем ты спишь во льду, Олечка?!
Ратибор Бурелом-младший молча прижал к себе брата, скрывая под шлемом Униатские донесения и затаенное Буреломово бешенство, а верховный волхв Берлогов веско обрушил костяной посох на дубовые плахи, уводя рать Залесья в траурное безмолвие детинца. Великий Излом повести был намертво запечатан славянской кровью под рев набатных колоколов.
Великий князь Радомир Бурелом медленно, с пугающей тяжестью поднял голову. Его мужественное лицо под закопченным шеломом казалось высеченным из мертвенно-серого гранита, а в зрачках, отражавших багровые отсветы полуденного солнца липеня, горело первородное, страшное бешенство. Он обвел тяжелым, непреклонным взглядом замершую площадь Китеж-Града и громогласно, так что рокочущий бас эхом покатился по дубовым стенам детинца, отчеканил:
- Не один Чурила в Навь ушел, Ярославна! Слышишь меня, Федька?! Слышишь, Берлогов?! Ведайте все, мужи залесские: Данило Дир и Мстислав Соловей тоже мертвы! Их Униатский заговор и ядовитый ртутный подкорм лопнули прямо в казематах Кенугардской Рады! От великой спеси они сцепились друг с другом в мертвой петле накоротке: Соловей кинжалом пробил грудь Дира, а подыхающий кенугардский пес в предсмертной судороге насквозь перерезал Мстиславу горло! Их растерзанные трупы теперь гниют в придорожной пыли у позорного столба, а вороньё доклевывает их Униатские зрачки! Месть за дочь нашу Ольгу и за воеводу Огнеслава нашла всех до единого изменников, слышите все!!! Ни один из кукловодов переворота не ушел от славянского топора и праведного суда предков! Мы выжгли их кривду до самого основания, и кованая Кондотта Кафии вместе с Вавельским Сеймом согнулись перед нашей сталью и правдой!
Вспыхнул сумасшедший, громоподобный, триумфальный взрыв сотен залесских глоток! Младшие бояре Думы, мастера Пушкарского приказа и Чермошные сотни ополчения в едином порыве вскинули вверх бердыши и топоры, оглашая хмурый полдень липеня громовым ратным кличем: "Отомщена княжна! Буреломы не гнутся! "
Ярославна медленно расправила хрупкие плечи под чешуйчатой полулатой, и в её серых глазах Клыковского рода Кровавая тоска матери смешалась с непреклонной, леденящей гордости за свой выживший удел. летний Изяслав, крепко сжимая руку Ратибора, звонко закричал сквозь слезы: "Буреломы не гнутся, папенька и братик! Наша земля устояла! "
Четвертого липеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Спустя ровно сутки после возвращения полка, когда удушливый зной Сияющего Сокола ненадолго уступил место прохладному вечернему мареву, в Залесье состоялись похороны юной княжны Ольги. Воздух над удельными дубравами был монолитно пропитан густым, смоляным ароматом цветущих лип и горьким дымом погребальных костров, уходившим прямо в багровое небо под крыло ясного сокола.
Похоронили Олечку по древним, Предвечным законам славянского коловорота - на высоком загородном кургане, под раскидистыми ветвями векового могучего дуба, прямо у священного Капища Перуна и Велеса. Кругом в зловещей, траурной тишине застыл весь Пушкарский приказ, Чермошные сотни лесного ополчения и уцелевшие витязи Старшей Дружины, опустившие до земли свои заговоренные бердыши и щиты. Белоснежные кафтаны Рындинского Круга со стягами человека-медведя лениво колыхались на ветру.
У свежего земляного вала кургана, обложенного калеными камнями болотной Железной волости, стояла вся семья Буреломов. Каждый из них поочередно подходил к изголовью, дабы высказать свое последнее, трогательное и невыносимо грустное прощальное слово:
Великий князь Радомир Бурелом медленно шагнул вперед, его мужественное лицо казалось высеченным из мертвенно-серого гранита, а из-под опущенного шелома на латную кирасу капали скупые, выжженные тоской отцовские слезы. Он опустил ладонь на эфес воронёного меча и стальным, прерывающимся от боли шёпотом произнес:
- Спи спокойно, ладушка моя лесная, доченька любимая... Прости старого волка, что не сумел уберечь твою хрупкую душу от Униатского ножа в тех проклятых казематах... Но ведай, дочка: земля славянская очищена от скверны, и ни один из твоих палачей не ушел от праведного топора предков! Мы вернули твою честь в Китеж-Град, и память о Буреломовом корне вовек под Крестоциркуль не согнется!
Княжич Ратибор Бурелом-младший рывком упал на колени, судорожно вцепившись пальцами в мягкую мураву кургана, и его молодой голос сорвался на истошный, надрывный хрип сыновней скорби:
- Олечка!.. Сестрица моя мечтательная, нежная!.. Зачем ты оставила нас, зачем ушла за грань Яви в холодную Навь? Ты же так сильно грезила в своих старинных свитках о далеких берегах былинного острова Буяна, где текут парное молоко и мед! Знай же, сестрица: горны Железной волости раздуты круглосуточно, и наши новые таёжные бомбарды вовек не замолкнут на шляхе, оберегая твой покой и суверенную волю Залесья! Я никогда не забуду твои глаза!..
Правитель Полесья Ярополк Клык сурово насупился, упершись ладонью в копейное древко, и его Клыковская порода под кольчужным хауберком горько содрогнулась:
- Спи с миром, племянница наша светлая... Полесье свою сталь не спрячет, и долг крови узурпаторы выплатили сполна своей багровой смертушкой. Ты билась до самого конца, как истинная поляница Огнеярова корня, и колен перед Чурилой не преклонила! Твой гордый лик навеки занесен рунами в наши летописи.
Маленький семилетний Изяслав, содрогаясь от рыданий, мертвой хваткой уцепился за расшитый подол плаща княгини Ярославны, пряча мокрое личико в сукне:
- Олечка-а-а!.. Сестрица дорогая!.. Зачем ты спишь под дубом, ведь липы медоносные цветут, весь Китеж-Град их ароматом напитался! Я тебе свой лучший лук тисовый принес, из коего Микула Меньшой меня стрелять учил... Проснись, Олечка, Буреломы ведь никогда не гнутся перед врагами!..
Худой дьяк Федька, суетливо поправив съехавшие на нос костяные очки, горько качал седой головой, и его писчее перо со скрипом прошлось по пергаменту, занося последние скорбные строки:
- Угасла наша звездочка таёжная... - сиплым, сорванным шёпотом пробормотал старик, утирая слезы рукавом промасленного жупана. - Коварный излом унес твою безвинную душу, Ольга. Но чертежи Архитектора лопнули, узурпация стерта с пергаментов истории, а твой ледяной гроб на Славутиче навеки сплотил весь славянский мир в один нерушимый кулак! Память наша крепка, и контракт Сейма Междуморья стерт в пепел и тлен!
Великая княгиня Ярославна сделала последний, самый тяжелый шаг к изголовью кургана, раздвигая заплаканных рынд.
Её статный полесский рост Клыковской породы горько дрожал, а на каленые камни кургана ручьями капали соленые материнские слезы. Долгие дни они ждала ради одной-единственной надежды - снова обнять свою светлую, ласковую голубку Ольгу в Китеж-Граде. И вот - вместо свадебного шелка дочь встретила её ледяным покровом Славутича и смертельной раной от шляхетского клинка в груди.
Ярославна бессильно опустилась на колени в мягкую мураву под раскидистыми ветвями векового могучего дуба, ласково прижала свои огрубевшие от кандалов пальцы к Олечке и заговорила звонким, сорванным на хриплый плач голосом, коий эхом раскатился над притихшим славянским строем:
- Спи спокойно, доченька моя любимая, ладушка наша нежная и чистая... Прости меня, Ольгушка, прости свою несчастную матушку, что вовремя не прилетела полесской птицей в вавельские казематы и не закрыла твою хрупкую грудь своим копейным щитом от пьяного Униатского меча Чурилы! Ты билась до самого последнего вздоха, как истинная поляница нашего заговоренного корня, и чести Буреломов перед палачами Сейма не посрамила! Твой гордый, несломленный лик навеки занесен рунами в наши Предвечные летописи!
Княгиня подняла свои серые глаза Клыковской породы к багровому небу липеня, и в её взоре великое горе матери намертво сплотилось с ультимативной, леденящей Буреломовой яростью:
- Ты так сильно грезила в своих старинных свитках о далеких, мирных берегах былинного острова Буяна, где текут парное молоко и мед и где нет человеческой кривды и ртутных измен... Лети же туда, дочка! Лети на Буян, в чертоги светлого Ирия подле пращуров великого Антея, где раны твои затянутся навечно! А мы... мы здесь, на земле антов, твой покой сбережем сталью! Память наша крепка, Смута выжжена до самого основания, и колена перед врагами Княжество Залесье вовек не преклонит! Буреломы не гнутся, Олечка! Не гнутся!
Верховный волхв Берлогов с глухим металлическим стуком обрушил свой массивный костяной посох на каленые камни Капища, и его рокочущий бас заставил вздрогнуть притихшую Думу бояр:
- Жертва Ольги, смерть Святогора и мученичество Огнеслава сожгли последние мосты к заморской кривде! Боги предков приняли их чистые души, и ныне Олечка наша очутилась на самых вершинах светлого, благословенного Ирия подле пращуров великого Антея! Священный Стяг Солнца и Луны снова реет над Кенугардом, и никакая заморская спесь больше не посягнет на наши житницы! Земля очищена, фитили сухи! Дух удела не сломлен, Буреломы не гнутся!
Ярославна в последний раз поцеловала Ольгу. И Берлогов взмахнул факелом, и погребальный огонь с ревом пожрал сухие липовые ветви, унося великую славянскую скорбь и ярость к самому куполу неба, покуда расколотая Гардарика окончательно затихала в нерушимом и вечном мире славянского единства........
Эпилог.
Прошли долгие, изнурительные месяцы передышки, и Континент изменился до неузнаваемости.
Сначала отгремела Фаза II Великого Лета - Лето Младой Сирин, знаменующая середину года. Пролетел суровый месяц серпень, когда мифическая птица Сирин начинала петь свои тоскливые, погребальные песни над свежими славянскими курганами Ольги, Огняра, Микулы и Святогора, плоды наливались соком, а люди Гардарики со слезами на глазах готовились к первой, политой кровью жатве. Следом промелькнул прохладный вересень - время пышного цветения фиолетового вереска, когда израненная природа достигала своей зрелости. Сентябрьский зной сменился багряным жовтенем, и бескрайние славянские леса Залесья, Полесья и Ладоги окрасились в тяжелое, пышное золото, словно сама земля антов одевала погребальный парчовый кафтан по павшим витязям.
И вот, наконец, наступила злосчастная Фаза III Великого Лета - Лето Огненного Рарога, месяц листопад. Из-за великой суши и удушливого зноя, коим небесный Рарог сыпал пламя на межи Континента, вековые дубравы начали стремительно сбрасывать листву, устилая имперские тракты шуршащим багровым ковром.
Геополитическая карта западного мира за это время была перекроена кованой сталью и заговорами. Монолитная шляхетская Конфедерация Междуморья, несмотря на все титанические, отчаянные управительские усилия Великого канцлера графа Яна Выговского, гетмана Вольдемара Шуйского и пана Болеслава Ягеллона, окончательно погрузилась в пучину новой, кромешной гражданской смуты.
Выжигание Униатского тлена Чурилы Корчинского и Стефана Смиглого не принесло лоялистам долгожданного покоя. Радикальная, мятежная Мазовия, ошалелая от потери своих продовольственных рынков и кафийских солидов, подняла очередной, беспрецедентный по силе шляхетский мятеж. Хоругви мазовецких сорвиголов и жолнеров штурмом пошли на столицу и в разгар листопада едва не спалили до фундамента белокаменный Вавельский замок. Поняв, что удержать все воеводства под одной короной Сейма больше невозможно из-за тотального изнурения регулярных хоругвей, лоялисты пошли на ультимативный шаг.
В Сеймовой палате под треск нагорающих свечей был официально подписан коронный раздел Конфедерации, и древнее Междуморье навсегда распалось на два суверенных, обособленных государства. Северо-восточным щитом земель стало Остбалтское княжество Литвания со столицей в каменном городе Мальборке - бывшей цитадели Мариенбург, откуда фанатичный Орден Великого Ока навсегда ушел в заморские плавильни своего Архангелиона и в Цезарион. Полноправным князем Литвании на народном Сейме был провозглашен гетман Вольдемар Шуйский. Вторым государством Междуморья стала Полонская Республика, охватившая земли Лехии и Полонии, со столицей в белокаменном Вавеле. Законы Сейма и казну там намертво удерживали двое признанных лидеров - глава Сейма пан Болеслав Ягеллон и Великий канцлер новой республиканской Канцелярии граф Ян Выговский.
Вольные Полисы Ютландии также не устояли перед всеобщим изломом Континента и полностью распались.
Реформированное правительство морских гёзов под началом капитана Кайроса ван Теля быстро зашло в глухой политический тупик. Начисто разругавшись на Великом Тинге с гордой баронессой Ингрид Бергман из-за купеческих долгов и разногласий, гёзы были вынуждены оставить Стагхолм. Сам Кайрос ван Тель, фенрих Юрген Штак (который у причалов наконец-то встретился со своим родным братом Гансом, ветераном Семидневной войны девяносто пятого года ОВТ, ставшим калекой на Сухих болотах), старшина Эльрих и старый мастер Олаф Цепной со всеми своими поредевшими шнеками вернулись назад, под защиту гранитных бастионов Кроно-Леца.
Западные Вольные Полисы один за другим со скандалом вышли из состава купеческой Лиги, навсегда порвав патенты Клауса Брока. В итоге Бевиль и Антвернберг объединились в суверенную Республику Бевельнберг, заперев свои Ратуши от заморского влияния. Богатый Стагхолм и мятежный Свейберг заключили собственный латный союз, провозгласив рождение Королевства Ютландско-Феноскандийской Унии, во главе которой встала и короновалась зеркальной сталью сама баронесса Ингрид Бергман.
Вольный каменный Кроно-Лец, управляемый советом морских гёзов Кайроса ван Теля, официально стал великой столицей независимого Остбалтского Союза. В этот просоленный пороховой кулак Севера, помимо местных прибрежных корабелов и свободных остбалтов, вошли все оставшиеся портовые города побережья, а также островные Иландские земли -Мариехавн и восставший Готландберг. Северный пояс Междуморья и шхеры окончательно раскололись сталью, фиксируя новые, нерушимые границы.
Купеческая Республика Готия также изменилась до неузнаваемости, полностью отринув прежнюю кабальную политику.
Капитан-Генерал готских наемников Фридрих Шварцкопф, благополучно вернувшись в портовую Кафию с уцелевшими рыцарями своей кондотты, твердо и намертво сдержал данное славянам слово рыцаря. Буквально через пару недель после его прибытия на Юг, старый и жадный Дож Паоло II ди Кавалли, увязавший республику в ядовитый Униатский подкорм Чурилы и натравивший людоедов на тайгу, был внезапно найден мертвым в своих роскошных мрамерных покоях замка Ласточкино Гнездо. Официальные лекари Коллегии казначейства объявили Курии, будто сеньор ди Кавалли намертво отравился редким протухшим киммерийским вином, однако в кулуарах Совета Банкиров шепотом ведали о следовом уколе вестготского ножа кондотьоров.
Новым правителем казначейства и законным Дожем Готии Совет банкиров единогласно провозгласил расчётливого патриция Энрике де Маскаррели. Новый Дож немедленно взломал казначейские замки, подписал официальный декрет Совета и под чистую простил Червонному княжеству и всем славянским уделам все прошлые застарелые долги, полностью аннулировав кабальные кредиты Всеслава Храброго. Энрике де Маскаррели наглухо нормализовал южные караванные тракты, открыл порты и зафиксировал равные торговые права, свободные патенты и честные сделки со всеми государствами Континента, навсегда уничтожив многолетний меняльный гнет Кафии.
Рядом бурлящее Дикое Поле тоже изменилось до неузнаваемости. После тотального истребления туменов Калина-царя и андрофагов-людоедов Пушкарским приказом Залесья у Суходольских бродов, бывалые свирепые орды диких кочевников навсегда ушли в прошлое. Бескрайние степные просторы больше не оглашались гортанным улюлюканьем налетчиков. Вместо них потянулись бесконечные мирные вереницы колес - тысячи вольных колонистов из купеческой Готии и славянской Гардарики лавинами шли на Юг, основывая веси, распахивая целинную мураву и споро осваивая богатые пахотные земли былых диких кочевий. Степной Излом уступил место созидательному плугу и мирному торговому укладу.
Великий славянский мир Гардарики обрёл долгожданное, нерушимое единство, полностью вернувшись к исконным сакральным корням предков.
В стольном Кенугарде отныне безраздельно правило Народное Вече, во главе которого встал мудрый волхв Велемирий. Великий князь Радомир Бурелом, укрепив южные рубежи, также официально начал править в суверенном Червонном княжестве, навсегда освобожденном от кафийского гнета.
В бескрайнем и консервативном Залесье на законный отцовский Стол по праву крови сел восемнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший. В других славянских землях воцарился нерушимый, кровный союз вожаков: в топинах правил Ярополк Полесский, на приисках Вятки крепила заслоны Владычица Марья Лебедь Белая, а речную республику Хольмгард по-прежнему держал в кулаке ушкуйник Васька Буслаев. Гордый князь Рорик Нордид уверенно правил в Ладоге, а разорённое междоусобицей славянское княжество Лемберг присягнуло ему на верность, войдя в состав Ладожского удела в качестве кованой марки.
Сакральные реликвии антов вернулись домой: легендарный, заговоренный волхвами меч "Лёд" был торжественно возвращен на законное место в Кенугардский детинец, а над медными стенами города снова гордо заблистал на ветру Великий Стяг Солнца и Луны - символ вечного равновесия пламени и хлада. На Лысой горе, прямо на месте поверженного и раскатанного бревнами готического Вертограда, славяне восстановили белокаменные Капища, где в пышном убранстве снова встали монолитные Боги пращуров - Перун, Полоз, Велес, Чернобог и Святовит.
Девственный и хтонический пралес Костяного Царя Кар-Карока, иссеченный алхимическим огнем Унии, после ухода крестоносцев начал стремительно отрастать, затягивая раны свежей таёжной зеленью. Сам умный ученый-алхимик Кар-Карок, благополучно оправившись от тяжелого шляхетского ранения, вернулся к своим крылатым шпионам и продолжил мудро править сумрачным Чернолесьем, оберегая северный заслон Тартарии....
И вот, далекий Архангелион - циклопическая, высеченная из черного камня столица Мидгардской Империи.
Над высокими готическими шпилями и зубчатыми стенами Град-Капитула висел холодный, сырой туман. В Большом императорском дворце, украшенном массивными мраморными колоннами, в огромном тронном зале, где в бронзовых жаровнях тускло полыхал уголь, воцарилась звенящая тишина.
На высоком троне из чёрного мрамора вальяжно восседал массивный, широкоплечий рыцарь с густой окладистой бородой и холодными, словно гранитный монолит, глазами - Канцлер Империи Мидгардии Отон III. Его тяжелая зеркальная кираса Чина I отражала багровые отсветы факелов. К подножию помоста, мерно чеканя шаг по каменным плитам и шурша промасленной кожей походного плаща, приблизился худощавый человек с вытянутым лицом - Рейхсштатгальтер Курт Гендербург.
Увидев приближающегося соратника, Отон III сурово насупился, его ладонь мертвой хваткой легла на навершие двуручного фламберга, и он гортанно произнес:
- Это вы, Курт. Я готов выслушать имперскую ведомость. Слушаю доклад.
Рейхсштатгальтер Курт Гендербург со скрежетом опустил голову, снял железную шапку-кабассет и со стальной, леденящей прямотой выдал Канцлеру всю изнанку Восточного краха:
- Наша священная миссия на Севере полностью и тотально провалилась, мой Канцлер! Военно-монашеский Орден Великого Ока по нашему указу был вынужден в спешке вывести абсолютно все уцелевшие регулярные силы и кнехтов с диких земель славян! Катастрофическое поражение в приморских шхерах и оврагах Остбалтии полностью и намертво уничтожило наш пятитысячный экспедиционный кулак на побережье, а заморские пушки гёзов и ладьи дикарей пустили наши нефы на дно Котловины!
Курт тяжело перевел дыхание, судорожно сминая перчатку в пальцах:
- Магистр-комтур брат Фредерик фон Белла вернулся из славянского плена полностью искалеченным - ушкуйный вожак саблей начисто отрубил ему правую кисть! Согласно уложениям Капитула, из-за ранений и Ледяного позора на лимане он официально отстранен от командования и отправлен на вечный покой в нашу самую дальнюю, восточную имперскую провинцию на границе со славянскими засеками - в глухую Панонскую Крайну!
Канцлер Отон III веско и хмуро кивнул, его челюсти плотно сжались под бородой, а в глазах зажглись багровые угли уязвленной имперской гордыни.
Курт Гендербург продолжил очерчивать сухие цифры разгрома:
- А наш Гранд-Маршал Генрих Алеманнский, коий бежал с Чурилой с полыхающего рейда, понес самое суровое наказание! Вместо возвращения в его родовую вотчину на Севере, в богатое баронство Алеманнию, вашим императорским эдиктом он полностью разжалован до простого сержанта пеших хоругвей! Консул лишен плаща Чина I и форсированным маршем отправлен на дальний Северо-Запад Континента - воевать против мятежных бургундских племен!
Отон III снова коротко, со стальным хрустом лат кивнул:
- Верно! Мой приговор обжалованию не подлежит! Падение Мариенбурга смывается только кровью в проломах!
Массивный правитель Мидгардии медленно поднялся со своего стального трона, и его рокочущий бас громом покатился под циклопическими каменными сводами дворца:
- А теперь, Курт, слушай мой новый Императорский Эдикт, коий ты незамедлительно обязан занести Геометрией Зодчего на пергамент! Бессилие латных каре перед таёжными бомбардами Ратибора доказало, что старый доспешный устав мертв! Повелеваю: немедля запустить тотальную, круглосуточную реформу всей регулярной армии Имперского Легиона, всех имперских округов, дочерних рейхграфств и приграничных баронств! Объявляю полный и окончательный переход всех хоругвей и легионов на огнестрельное оружие! Кузнецам и алхимикам в плавильнях Архангелиона круглосуточно лить воронёные стволы фитильных мушкетов, ковать колесцовые пистоли и сушить селитренный припас! Мы перепишем законы войны Континента свинцом!
Рейхсштатгальтер Курт Гендербург, пораженный масштабом имперского излома, мгновенно прижал латную перчатку к Священной Длани на вороненой груди, низко склонил голову и со железной, борусской прямотой выдохнул в ответ:
- Jawohl, mein Imperator! (Слушаюсь, мой Император! ) Воля Архангелиона будет исполнена в точности!
И Курт Гендербург бесшумной тенью выскочил за тяжелые кованые двери дворца, унося секретный приказ в пороховые лаборатории Мидгардии, покуда расколотый Континент окончательно затихал, копя огнестрельную ярость для грядущих великих баталий....
Седьмое червеня сто двенадцатого года от Основания Великой Тартарии.
Над священным загородным курганом Китеж-Града мерно угасал багровый, солнцеворотный полдень фазы Великого Лета Огненного Рарога. Воздух в дубравах удела стоял плотный, неподвижный, насквозь пропитанный сладким, хмельным ароматом цветущих медоносных лип и горьковатым селитренным дымом, лениво уходящим от жертвенных костров прямо к раскаленному небу.
У самого подножия колоссального векового дуба, чьи узловатые корни намертво вгрызались в землю возле свежей, обложенной калеными камнями могилы Ольги, сидел маленький, но уже восьми годков Изяслав. Мальчик тихо перебирал пальцами мягкую полынную мураву, устремив свой не по-детски серьезный, исплаканный взор в сиреневую даль Кенугардского шляха. Рядом с ним, подобно монументальному замшелому утесу, высился верховный волхв Залесья Берлогов. Старец, облаченный в серую холщовую рубаху, обеими руками тяжело опирался на свой заговоренный посох из оленьего рога. На деревянных ликах Перуна и Велеса лениво плясали отсветы священного огня.
Изяслав долго молчал, слушая мерный, шуршащий шелест дубовой кроны, а затем тихо, едва слышно спросил, нарушая безмолвие:
- Дедушка Берлогов... Скажи мне, а отчего в мире нашем славянском всё так сурово и страшно ковалось? Отчего заморское золото, ртутная кривда и готский порох отнимают у нас тех, кого мы любили пуще прежнего? Дядечка Огнеслав намертво сгорел в Медном Быке, Микула Меньшой погиб на тракте, а Олечка... сестрица наша ласковая... зачем она спит здесь, под этим холодным льдом, так и не увидев берегов своего заветного острова Буяна? Разве боги предков не зрят, как исходит кровью Буреломов род?
Старый волхв Берлогов глухо, со стальной таёжной хмурью вздохнул, и его окладистая седая борода дрогнула от набежавшего ветра. Он медленно повернул голову к ребенку, и его глубокие, свинцовые глаза, словно видавшие еще стотысячную лавину Антея, налились предвечной мудростью:
- Боги зрят всё, Изяславка... Зрят и куют наши души в огне этих испытаний, словно мастера Железной волости калят болотную сталь в плавильных палатах детинца. Не кручинься, отрок, и не думай, что Тьма заморского Крестоциркуля одолела наши корни, что за гроши и чертежи заморские смогут переписать Космический Круг Тартарии!
Берлогов веско приподнял посох, указывая им на бескрайние, шумящие золотом дубравы:
- Смерть в нашей Яви, Изяслав - это вовсе не конец векового пути, а лишь великие, Предвечные ворота в бескрайнюю Навь и светлые чертоги Ирия. Олечка твоя и великие богатыри удела не сгинули в беспамятстве - они ушли к пращурам с гордо поднятой головой, не согнув колен перед палачами! Их честный ратный долг крови уплачен полностью, и имена их навеки занесены рунами в сакральные пергаменты памяти нашей. И покуда липы цветут в Залесье, а ушкуи Васьки Буслаева режут волны - дух антов будет жить в каждом новом клинке!
Старец с глухим металлическим стуком обрушил костяное навершие посоха на камни Капища, и его рокочущий бас раскатился громом под куполом неба:
- Впереди у нас еще много лютых гроз, много изнурительных маршей и суровых холодоморов Карачуна! Нас будут ломать изнутри изменники и зажимать в тиски пушки басурман. Но покуда наши славянские сердца полны священного, первородного огня Ведогоня, и покуда мы свято помним и чтим заветы, уклад и кровь пращуров наших - мы будем жить вечно! Запомни сие, отрок, и неси гордо Буреломово знамя через века! Буреломы не гнутся, Изяслав! Мы корнями держим эту землю, а бурей ломаем сталь!
Маленький Изяслав утер слезы, расправил хрупкие плечи и упрямо, с леденящей Буреломовой стойкостью взглянул на восходящее солнце Рарога.
Великая Междоусобная хроника сто двенадцатого года ОВТ была окончательно, ультимативно запечатана на кургане Китеж-Града, растворяясь в Предвечном покое славянского единства под сладкий, хмельной аромат цветущих медоносных лип.......