Воздух плавный, горячий, желанный -
Воздух Твой.
Твой звонок телефонный - шёпот страстный
Под суетливой полой.
Телефон - мои лёгкие воздуха Твоего
С гордым именем древним: "Жизнь!"
Он - подключенный кислород,
Говорящий железно: "Держись!"
Садам Хусейн.
Его усы внушали дрожь иракцам,
Его движенье рук и глаз - паденье.
"Сад-дам!" - железный лязг, движенье пальца
На нищий строй - на Небо приглашенье.
Всё рядом с ним - потело и дрожало,
Рвались сердца как бомбы над Ираном,
Его душа была как кончик жала,
Открывший в море кожи остров - Рану.
"Саддам", - как хруст, все с гневом повторяли,
Примеривший гроб во имя счастья,
В чьих лёгких дым метался от "Анфаля",
Чьи близкие селились в склизкой пасти.
Во имя процветанья шёл сквозь трупы
Песочной формы смуглоусый рыцарь.
"Да, я хотел добра", - ответом глупым
Стрелял как холостыми, - бывшим лицам,
Теперь напоминавшим кучу мяса,
Отдавшим мышцы скальпелю маньяка.
"Я изгонял нечистую заразу
Во имя процветания Ирака!" -
Долдонил он, не чувствуя виновность,
Куря сигары, ездя на машине,
Носившейся по ветру, словно подлость,
Наматывая жизнь людей на шины.
----
Теперь он сиротливо коротает
Свой день, лежа распавшимся на свалке,
Невозмутимой бронзой наблюдая
За огнестрельно-взрывной перепалкой.
Ни выражений движущихся линий.
Как матовая сталь одежд на танке -
Саддам глядит на испражненье гнили
Из подданных мясных консервных банок.
Он равнодушен к переделкам мира,
К изменам стран, к посольским лёгким флиртам,
К тому, что дар от Бога стал сортиром,
К страданьям страсти битых и небитых...
Усмешка спит за жёсткими усами,
Застыла мудрость на его лице:
Когда земля дрожит под сыновьями -
Все вспоминают с грустью об отце.
Вижу: тело везут на железной тележке
Санитары в застиранных мятых формах
В чрево морга - пристанища для ушедших
В строчку книги учёта седого Харона.
Санитарка бурчит: "День смертей сёдня, что ли?"
Санитар неразборчиво что-то ответил.
Видно кто-то ещё распростился с волей,
И кого-то Учётчик крестом пометил.
А усопший лежал, неподвижный, ничейный,
В одеяло завёрнутый, как на продажу
Тюк вещей - безличное местоименье
В списке жизни чей корень словесный - "поклажа".
Странно видеть впервые: везут человека
Как картошки мешок на гудящий рынок,
В книгах мудрых зовущимся "нашим веком",
Где дыханье людей - говорящий мобильник.
Невозможно жить без женщины
Любящей тебя.
Она - начальной точкой отмечена,
Словно жизнь твоя.
Невозможно любящей бредить
В сне сознания, зовущегося бытиём.
Горше - женщину верную больше не встретить,
Уходя мятой сотней на небо в заём.
Сердце-Женщина! Ты - рубаха последняя
На телесном и медленно тлеющем фитиле.
Ты - единственная наследница
Души моей на Земле.
Любовь, которую мы видим
На сайтах, книгах и в кино -
Не существует и в помине,
Как рыцарство былых веков.
Законов важные угрозы,
Слова приветствий, внешность - бред!
Не взяв из магазина розы,
Я розу ощутил в тебе.
Забыл я строки этикета,
Какие слышал сотню раз.
Забылись пылкие приветы,
Когда судьба сплотила нас.
Мы стали целым государством,
Смешались души, словно кровь.
В простых заботах, робкой ласке
Взошла прекрасная любовь.
Концерт.
Грянула музыка!
И полоски-ряды из зрителей -
Всколыхнуло взрывом.
Взрыв! Музыка!
Психика рухнула, отшвырнутая
Ветром - тряпицей ненужной бумажки.
Взрыв! Музыка!
Я видел, как на сцене дёргался,
Как на сцене пел
Солист.
Огляд на тебя -
А ты, позабыв про занятия дома
Хлопала, визжала
Что-то на ухо мне кричала.
И все рядом - как в трансе
Забыли про всё, что было,
Живя мановением музыки
Дёргающегося идола.
Когда заставляют трудиться,
То труд отвратителен всем.
Он - рвота, что к горлу стремится
Покинуть желудка плен.
Быстрей бы, скорей отвязаться, -
Ты думаешь, труд свой кляня.
И в доме б своём поваляться,
За водкой свой труд матеря.
Труд сладок, когда он - призвание -
Дыхание нашей души,
Которое с силой таранит
Забор из плакатной лжи.
Равнодушной машиной
По мостовой
Время летит,
Сжигая шины.
Ты не со мной!
Ты не со мной!-
А с кичливым Ханты-Мансийском.
Ты внимаешь
Молчанью ягнят,
Запертых в хлеве
Безынтереса.
Мудрые спрятались
И молчат,
Протирая насиженное место.
Ханты-Мансийск -
Обеспеченный муж -
Вяло жуёт свой
Обед и ужин,
К горю разбросанных сходных
Душ,
Словно таёжная тёмная
Глушь,
Полностью равнодушный.
Он не захочет с тобою страдать,
Слушать, от битвы хоккея,
Отстав.
Он не кивнёт,
Лишь зевнёт,
Скажет:
"Девочка! Лучше прими
От любви лекарство!"
И, отстранившись,
Покинув тоску -
Дом равнодушный
Воспрянет с азартом
В битву между
Москвой и Алуштой.
Иду по улице - ощущаю, Что зима уже проставилась Первого декабря, Выставив на стол земной Снежное вино. Снежное вино разлилось по лёгким Природы, Обжигая холодом. И, удручённый трезвенник - Ты миришься с тем, Что будешь всегда видеть снежное пьянство.