В желейной гуще ларчик -
морская черепаха,
сверкает панцирь ярче,
чем шапка Мономаха.
ГлазА, что перископы,
таинственно и немо
выискивают тропы
для капитана Немо.
Он в недрах батискафа
гигантской черепахи.
Он узнаёт из скАзок
про человечьи страхи.
Про запахи лесные
прочитан книжный шкаф,
и девушки земные
вплывают в батискаф...
Во впадине глубокой океана
уснуло время. Векомерный счет
ведет ядро земное без обмана.
В той тьме прозрачной
змей морской живет.
Он видит всё, чего здесь нет в помине :
тварь пучеглазую, что 300 лет назад,
как будто пО небу, проследовала мимо,
и корабельный труп, что падал наугад.
В мозгу дракона не смолкает эхо
тех нот, составивших сигналы SOS,
тех пузырьков глазастых смеха,
и звука в ребрах,
точно лопнул трос.
Прибрежный камень
Хотя ни разу не любил,
прибрежный камень счастлив был.
Светла
до дна
волна
одна
и другая
набегает
и ласкает,
камень тает,
но в бездну не спешит.
Над ним скала стоит, как щит.
В песок уткнувшись, он молчит,
скула
блестит
бела.
Капель стаи
налетают,
кипит руно,
зовёт его
на дно :
Шершавый-гладкий !..
Соленый-сладкий !..
. . . . . . . . . . . . . . .
Но как-то в штормовую ночь
решился он волнАм помочь,
и на рассвете из песка
его подвинула тоска.
Видит,
море улеглось.
Что приснилось, что сбылось ?
У прибоя в забытьи
раковины и ладьи.
О том, что прежде не любил,
прибрежный камень позабыл
и верил, что былА, она,
его волна...
В подземном пекле жил колдун.
Другому б жарко,
а для него там - колотун.
Холодный взгляд и трезвый ум, -
сидел огарком
и ждал подарка.
Он мог из воздуха всё сам
себе состряпать,
сказав таинственно : сезам ! -
и снова стряпать.
Цветы, пронзённые пчелой,
взлетают медом.
Он мог извлечь из ничего
огонь и воду.
Буханкой белая мука
ложится в блюдо.
Он из любого пустяка
мог сделать чудо.
Колдун не двигался. Камин
светил неярко.
Среди фантомов и картин,
в подземном царстве господин,
он ждал подарка.
* * *
Черканул я пару строк,
чтоб заполнить уголок,
а они совсем не прочь
сына завести
и дочь...
Разбойники
Разбойники сгрудились
у костра,
а я притаился на дереве,
момент выбирая,
чтоб до утра
убраться,
пока не проверили.
Кровавое мясо
и прочая снедь,
спиртного жгучее олово -
внизу пировали,
мог только смотреть
я сверху
на красные головы.
Красавицы страшные -
шум и гам -
с братвою делили золото.
Огонь подымался
к моим ногам -
меня обдавало холодом.
Порою пускались,
горланя, в пляс,
порою валились в уголья.
А я, неприкаянный,
в этот час
на ветке торчал,
как пугало.
Промаялся ночь напролет
без сна,
голодный, продрогший, скрюченный.
Но вот показалась
зари десна -
посыпались бражники кучами.
Спустился. Лесные
в обнимку спят
с бочонками, по обычаю, -
и счастье кипит на губах,
как яд,
и скачут белкИ за добычею.
. . . . . . . . .
К заставе я выбрался
в бледной мгле,
растаяли звезды искрами.
Похмелье чужое
горит во мне.
Неплохо бы выпить с близкими...
Проспект
Долгий-долгий и пустынный,
словно голый ствол сосны,
тянется проспект в уныньи
с чувством собственной вины.
В чем его вина ? что длинный,
одинокий и пустынный,
что мерещатся слоны
в дыме сумерек весны.
Всё мерещится, всё мнится -
вздох листвы,
голубая колесница
веером раскрыла лица...