Соловьёв Михаил Юрьевич
Фуррино, Монета и Аква Тривия

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воришка Фуррино покупает у старика с глазами из живого серебра карту, с помощью которой можно попасть в затерянный город и ограбить храм, наполненный золотом. Вот только храм тот посвящён богине, у которой свои планы на хитреца. История о забытых богах и непрощённых обетах в декорациях поздней Римской Империи.
  - Слушай сюда, Фуррино, - сказал мне Луций Стерций в таберне 'Стеркорис Саккус', что приткнулась под лестницей инсулы на углу Аргилета. Сверху кто-то спускал помои прямо на улицу, и брань вигила долетала до нас через дверной проём. Над плечом старика на закопчённой стене кто-то нацарапал углём: 'Филоматида сосёт за асс, а глотает за два'.
  
  - Есть один городишко, куда хрен попадёшь, и откуда никто ещё не возвращался. Называется Аква Тривия, но ни реки, ни озера там нет, а дорог там куда больше трёх, смекаешь?
  
  - Вообще не смекаю.
  
  - Ну и хвала богам. Меньше понимаешь - дольше живёшь, так матушка моя говорила, упокой её Орк, а она, Фуррино, прожила девяносто два года и померла в инсуле, свалившись с лестницы, а на лестнице она была, потому что любила подслушивать соседей.
  
  Я заплатил за очередной кувшин поски и миску мочёных лупинов - дрянь дрянью, но на что ещё было гулять в Субуре, - и стал внимать старику.
  
  - Городок этот, - сказал Луций, понизив голос, - стоит не сам по себе. При нём есть храм, а при храме - богиня.
  
  - Какая ещё богиня?
  
  - Очень старая.
  
  Луций сплюнул и нарисовал пальцем на столе знак, которым заклинают дурной глаз.
  
  - Богиню эту звали Монета. Имя было знакомым, так в старину Юнону называли, вроде как 'предупреждающая', а в её храме на Капитолии чеканили серебро. Но эта Монета была не та. Эта оказалась божеством маленьким и очень старым, доюнонических времён. Ей поклонялись, когда Ромул с Ремом сопли вытирали.
  
  - Ну, ладно, древняя, и что с неё?
  
  - Заведовала она памятованием - не памятью вообще, а именно памятью о долге. Обет, или, если по-старому говорить - вотум. Ты говоришь: бог, помоги мне, а я тебе за это гуся зарежу. Зарезал - молодец! Не зарезал - на тебе висит реатус воти, а это означает, что рано или поздно Монета спросит с тебя. Каждая денежка, брошенная в фонтан, каждая клятва, которую ты дал и просрал - вся эта дрянь по её, понимаешь, части.
  
  Культ у неё был когда-то серьёзный, но потом подсдулся. Людям стало некогда, государство росло, богов развелось как мух на дерьме в хорошую погоду, и Монета как-то выпала из оборота. Её стали путать с другими богами, а потом и вовсе забыли.
  
  - И что с того? - спросил я, не понимая, где тут пахнет деньгами, за исключением имени.
  
  - А то, - сказал Луций, - что каждый обиженный бог копит силы и ресурс, чтобы когда-нибудь навалять более высоким по рангу богам и вернуть себе место под солнцем. Олимп, Фуррино, это тебе не милая семейка, вкушающая амброзию, это бордель, где все имеют друг друга по очереди. Кого помнят - тот сверху пыхтит, кого забыли - тот снизу стонет.
  
  Мы выпили, и Луций продолжил.
  
  - И вот представь: забытая богиня сидит шесть или семь там веков и получает каждую монетку, прилетающую в каждый фонтан от Гадеса до Антиохии. Ну ладно, не каждый, не она одна монеты собирает из воды, пусть делит их с какой-нибудь Ютурной и другими полногрудыми нимфами, но всё же. У неё там порядочная кучка набежала. Я б даже сказал - куча. Скажу тебе как профессионал профессионалу: я бы на эту красоту посмотрел одним глазком и спокойно помер.
  
  - Давай уже к делу, старик. Как до этой кучи денег добраться?
  
  Луций отхлебнул ещё вина и обтёр свою грязную бороду.
  
  - Городишка этот спрятался в долине в холмах за Сабиной, на границе с умбрами. Места там глухие, дорог приличных нет, одни козьи тропы. Случайному путнику найти его невозможно - там надо знать, где и куда повернуть, иначе пройдёшь мимо и не заметишь.
  
  - А ты, значит, знаешь.
  
  - Я, Фуррино, сам не рад тому, что знаю. И горю желанием знание тебе это передать.
  
  - Давай, старик, не юли.
  
  - Был у меня во времена консульства Альбина и Максима напарник. Звали его Педаний, коротышка, по колено мне, а проворный как сволочь и башковитый. Мы с ним работали по мелочи, ничего эдакого, но вот услышали, как ты сейчас, легенду про Монету. И Педаний загорелся. Я ему говорю: не надо, Педя, поганые это дела - лезть в такую историю. А он мне: Луций, ты паршивый трус и собака, а я вот пойду и посмотрю. Медиус фидиус!
  
  Луций замолчал.
  
  - Ну?
  
  - Баранки гну. Пошёл разведать обстановку и сгинул. Две недели прошло, три - нет Педания. Я, Фуррино, тогда был помоложе и поглупее, поэтому поехал его искать.
  
  - Так.
  
  - Нашёл ту долину по приметам, но заходить не стал. Поднялся на холм, лёг на пузо, смотрю вниз и вижу: городок стоит, маленький, беленький. Черепица на солнышке блестит. И по центру города - такой же маленький храм. Людишки ходят туда-сюда по своим делам. Всё как на фреске.
  
  - Ну ты Педания своего-то нашёл?
  
  Луций скривился.
  
  - Да я там и пяти минут не пролежал. Заметили меня они как-то и выкатили целую аркубаллисту. Стали прицеливаться, и меня как ветром сдуло.
  
  Он замолчал и глотнул вина.
  
  - Бежал я день и ночь, пока до Субуры не добрался. Как в себя пришёл - так сразу сел, всё записал и зарисовал. И стоят эти зарисовки дороже чем моя жизнь, но тебе продам за один золотой ауреус. Или сто серебряных сестерциев.
  
  - Луций, друг, ты меня с Крассом перепутал? Откуда у меня ауреус?
  
  - Последняя цена - семьдесят пять, и пусть меня Дис Патер заберёт, если я уступлю тебе хоть асс. Да и то только потому, что ты - особенный. У тебя нюх, Фуррино. Все воры в Субуре жадны и глупы, а у тебя в глазах есть что-то такое, что мне нравится. Я, знаешь ли, давно за тобой приглядываю. И я знаю, например, как ты вынес храм Меркурия на Авентине в прошлые Сатурналии. Жрец до сих пор рассказывает, что к нему явился сам Гермес, показал, как тереть на удачу свой же фаллос - ну, не свой, а который был у статуи, а потом из храма пропало десять серебряных блюд. И много чего ещё про тебя я знаю.
  
  Он смотрел на меня и лыбился, крысюк, и что-то в этом взгляде мне не нравилось. Но обчистить храм в затерянной долине - это не кошельки на форуме срезать. Такие кости раз в жизни выпадает, а через месяц ты будешь сидеть на тёплой террасе в Байях и плеваться косточками от маслин в залив. А если в штаны навалишь, то окончишь свою жизнь в канаве, и тебя будут клевать вороны.
  
  - Чего ты мелешь, старик, клянусь Геркулесом? - сказал я. Глаза его блеснули как две капли живого серебра, и мы ударили по рукам.
  
  ***
  
  В Акву Тривию попасть оказалось, конечно, делом непростым. Если вкратце, добирался я туда три дня по дорогам, которых вроде бы и не должно было быть, выходил из Рима ещё до первой стражи, а ложился спать уже после третьей, и всё равно выводили эти дороги куда надо, если знать куда смотреть. Вдобавок, на перекрёстках надо было поворачивать не туда, куда хотелось, а наоборот, и ещё бормотать за это спасибо тамошним одичавшим ларам.
  
  Конечно, это всё был старый мерзкий фокус, который любили проворачивать мелкие божки. Из него выходить меня ещё старуха Рустика в приюте научила, когда я был совсем мелкий и, как говорили у нас, ещё помнил своё имя. Хотя, даже если и помнил, то успешно забыл. Фуррино - это я сам себе придумал лет в семь. Назваться 'Воришкой' в государственном приюте было, конечно, верхом нахальства, но в семь лет мы все там думали, что нахальство это доблесть. Рустика ещё нагоняла страху: некоторые сундуки, говорила, лучше вам, детки, не открывать. Я и не открывал, мне чужих сундуков хватало.
  
  Аква оказалась аккуратным городком, сокрытым в холмах, как и говорил Луций. Белёные стены, черепичные крыши, цветы и виноградные лозы повсюду. Ни тебе сточных канав посреди улицы, ни льющихся сверху помоев, ни воя собак - благодать! На одной стене кто-то старательно, крупными буквами вывел углём: 'Я люблю Клодию'. И пахло тут исключительно цветами и хлебом. То ли дело в Субуре, где воняло гарумом, мочой и горелым маслом.
  
  И люди какие-то сновали туда-сюда совсем не римские и даже не умбрийские - одетые старомодно, в шерстяных туниках до колен, как ходили при царях, и с верёвками вместо ремней. И как один все деловитые и улыбчивые. Меня это сразу насторожило: в городках такого размера у половины жителей дел не бывает, они сидят у порогов или по табернам, и пялят зенки, кто пришёл. А эти все при делах, один чеканит, второй рубит, третий ткёт. Маленький такой рабочий городишко, и видел я в этой занятости что-то неправильное.
  
  Но, главное, я тут, похоже, никому не был интересен.
  
  Я притормозил одного из местных - мальчишку лет десяти, который куда-то нёс завёрнутую в тряпку огромную лепёшку. Присел на корточки и сказал:
  
  - Здорово, малой. Скажи мне, чего у вас тут интересного имеется? Я, понимаешь, не местный.
  
  Мальчишка посмотрел на меня и ответил, растягивая слова:
  
  - Доброго тебе часа, чужеземец, и да будут боги к тебе милостивы. Да только чего у нас интересного? Сатурналии прошли, до Либералий ещё два месяца, скукота. Вот там пекарня, вот храм, вон там кузня.
  
  Мне, конечно, было жутко интересно, в каком таком сарае эти милые и миролюбивые люди держат аркубалисту - или старый крысюк просто налил вина мне в уши, - но спросил я другое:
  
  - Храм, говоришь? А богиню вы какую почитаете?
  
  - Монету, - сказал парень и сложил пальцы в незнакомый мне знак. - Она хорошая, нас бережёт, и мы её бережём.
  
  - И чем же она хорошая?
  
  Мальчишка задумался.
  
  - Ну... Тут нет других богинь. А наша нас любит.
  
  - Как так нет других? Я вот из другого города, у нас богов много. На каждый чих отдельный божок. Чихнул - поклонись Стернутию, высморкался - поблагодари Мунгика, потом ещё Ринитусу за то, что сопли подсохли. До обеда намучаешься всем кланяться.
  
  - Из другого? - Мальчишка теперь уже смотрел с интересом. - А другой - это какой?
  
  - Рим, например.
  
  Мальчишка посмотрел туда, куда я показывал, без особого интереса.
  
  - А, ну Рим-то я знаю. Это где семь холмов и где Ромул волчицу сосал.
  
  - Он самый. Сам-то сходить не хочешь посмотреть?
  
  - А зачем?
  
  - Ну как зачем. Мир повидать.
  
  - А тут мир какой-то не такой? - Мальчишка посмотрел на меня как на дурачка. - У меня тут матушка, сестра, деда. Люпа наша со щенками. Педаний-странник, который к маме ходит, приносит нам игрушки и постоянно просит пойти погулять. А там я один буду, надо мне это больно.
  
  - Ну, семья-то само собой, но там...
  
  - Что там?
  
  И тут я понял, что не соображу с ходу, что ему сказать-то. Чего тут у него нет, а там есть? Политика? Термы? Публичные казни? Да и про лупанарии на каждом углу, где за медяк тебе покажут такое, что глаза выпадут, говорить с ним рановато.
  
  - Бои там есть. Это когда два гладиатора-раба сражаются на потеху толпе разными необычными оружиями.
  
  Мальчишка задумался.
  
  - А за что они бьются-то сами?
  
  - За деньги. И за свободу. Если выживет сто раз - отпустят.
  
  - И богов не спрашивают?
  
  - Каких богов?
  
  - Ну, на войне же спрашивают. Авгура зовут, кур кормят, глядят, что они там клюют. А у вас, значит, один человек другого убивать идёт, и ни авгура, ни кур?
  
  - Да никто не спрашивает. Весело же.
  
  Я сделал финт воображаемым мечом и ткнул его под рёбра. Мальчик посмотрел на меня с неодобрением.
  
  - Дядя, - сказал он осторожно, - а у вас там, в Риме, все здоровые вообще?
  
  Я рассмеялся, и видя мой смех, парень захохотал тоже. А когда отдышался, ещё спросил:
  
  - А Монета у вас в этом вашем Риме есть?
  
  - Монета была, но теперь вместо неё Юнона. А Монете никто уже давно не поклоняется.
  
  Мальчишка нахмурился.
  
  - Ну и зачем мне туда, - сказал он. - Вы там Монету забыли. А у нас порядок.
  
  И пошёл дальше.
  
  - А звать-то тебя как? - крикнул я вдогонку.
  
  - Виталием!
  
  ***
  
  Храм оказался небольшим и без изысков, его дверь была гостеприимно открыта, и я вошёл, чтобы осмотреться и понять что к чему.
  
  Внутри было сумрачно и тихо. Свет падал сквозь дверь да пару узких щелей в потолке, в центре располагался простой алтарь, а у алтаря сидела женщина в линялой палле. Она перекладывала монетки между двумя горками, беззвучно шевеля губами.
  
  - Здравствуй, сестра, - сказала она, не отрываясь от монеток.
  
  - Ты, матушка, должно быть, меня с кем-то путаешь.
  
  Женщина подняла глаза, и я увидел в них вместо зрачков два маленьких горящих денария. Я сделал шаг назад, но богиня похлопала по ступеньке.
  
  - Садись, Фуррино, нам есть о чём поговорить.
  
  Я присел рядом. Можно было бы представиться торговцем или паломником, но, когда древнее божество ловит тебя за руку - признавайся во всём и ухмыляйся.
  
  - Слушай, - сказал я. - Давай начистоту. Я пришёл тебя обчистить.
  
  - Знаю, - спокойно сказала Монета. - За алтарём люк, в подвале сундук. Спустись и посмотри, что в нём.
  
  - Да ладно.
  
  - А чего? И взять то, что там лежит, можешь. Если, конечно, захочешь.
  
  Я усмехнулся. Это был старый базарный фокус - так мошенники обычно показывают товар: 'возьми, подержи'. Взял в руки - считай, купил, отдавать-то уже меньше захочется. Нашла простака!
  
  - А если после того, как посмотрю, всё ещё захочу?
  
  - Забирай и уходи. Ты смог найти дорогу сюда, найдёшь и отсюда. Я тебя не держу.
  
  - А если не захочу?
  
  Монета улыбнулась, обнажив мелкие зубки.
  
  - Тогда, Фуррино, у нас с тобой будет долгий разговор. И если он закончится ничем, и я вдруг ошиблась в тебе, то ты сам себе выберешь место у задней стены храма, где земля помягче. Шучу. Но ты сначала посмотри и сам реши.
  
  Несло от этого всего падалью. Но любопытство - вторая болезнь вора после жадности, а жадность у меня уже вовсю чесалась.
  
  - Ладно, матушка. Посмотрим.
  
  ***
  
  Внизу действительно стоял массивный сундук, окованный потемневшей бронзой. Я открыл крышку и рассмеялся. Меркурий-покровитель, ну конечно же, сундук, полный золота - это было бы слишком просто. Сундук до краёв был забит мусором.
  
  Ложки, ключи, пряжки, рыбацкие крючки, детские погремушки и прочее, и прочее - сущий хлам. Пару минут я перебирал чужое добро, пока не нашёл на дне полустёртую монетку-лепту. Как будто её там нарочно положили - маленький подарок для вора, который дойдёт до конца.
  
  - Красивый фокус, матушка, - сказал я громко. - Бэлле! Теперь, по сценарию, ты мне говоришь страшным голосом: 'И ты, глупый Фуррино, останешься здесь навеки'. Так ведь?
  
  - Это, Фуррино, моё золото, - раздался голос Монеты сверху. - Самое ценное, что есть в этом городе. Давай уже, вылезай.
  
  Мы снова сели на ступенях, и Монета начала свой рассказ.
  
  - Забывать меня начали ещё до первой битвы с латинянами. Раньше как было: задолжал - идёшь в храм и оставляешь у алтаря жертву и табличку с обетом, и пока табличка у меня лежит, долг жив. Обет не исполнил - реатус на тебе, хочешь отмолить - неси новую жертву. Был у меня и нексум, это когда должник сам себя мне отдавал в залог, пока не отработает. Крепкая связь, Фуррино, на крови и на слове, не то, что нынешние ваши писульки.
  
  Потом же появилась эта лупа, Фидес. Честность, видите ли, в её юрисдикцию отдали. И пошло-поехало. Понаписали законов, стали носить свои обещания претору, а не мне. Претор - он бесплатный, за счёт казны живёт, а мне же то хлеба ломоть, то курочку, то поросёночка надо.
  
  Но совсем плохо стало, когда на Капитолии поставили храм нашей регине Юноне, да ещё и имя ей моё отдали. Юнона Монета - звучит-то как! А ей-то всё равно, у неё имён этих дюжина, а меня без имени начали забывать.
  
  Посидела я ещё несколько лет в своём храме на Эсквилине, где из прихожан - одни пауки да мухи, и сильно обиделась.
  
  А что, мне же много не надо? Взяла трёхсот первых ромеев, забывших меня первыми, и перенесла сюда. Построила им город, маленький Рим для моей забывчивой паствы. Затуманила память, запутала дороги - пусть живут и мою жизнь поддерживают. А что, им тоже сделка хорошая: они мне хлеба, я им - условное бессмертие. Правда, они об этом не знают, но это весьма несущественная юридическая деталь. До ут дэс, дорогуша, даю, чтобы ты дал. На этом весь мир наш держится. Бог тебе как сосед: ты ему соли, он тебе огня, так и живём.
  
  - Условное бессмертие? - переспросил Фуррино.
  
  - Всё так. В этом месте не властно время. Мальчишка, с которым ты говорил, родился в год, когда Камилл взял Вейи, а консулом был Луций Фурий Медуллин. Отец его погиб в стычке с галлами, а мать слишком быстро забыла, кому поклонялась - и появилась здесь в одну ночь со своими детьми, скарбом и скотом.
  
  - Но Виталий же... Он выглядел вполне довольным.
  
  - Пока его волчок лежит в том сундуке, он будет жить, коли жива я сама, и будет думать, что жил тут всегда. Что, впрочем, недалеко от истины.
  
  - А меня-то ты зачем пустила? Уж кто-кто, а я тебе точно курочек резать не буду.
  
  Но Монета моего вопроса, казалось, не заметила.
  
  - И всё было хорошо, пока я не увидела, что всё равно старею не смотря на дары и поклонение. Сначала думала - мало, нужно больше ритуалов. Не помогло. Пробовала и то, и это - старею, хоть и не так быстро, как люди, и никуда от этого не деться.
  
  А потом разобралась. Бог жив, пока в него верят всем миром, а я засунула свой маленький мирок в горшок и сама же его закупорила. На меленку-то надо свежего зерна подбрасывать. Бог, Фуррино, живёт не от трёх сотен жертв и не от трёх тысяч. Бог живёт оттого, что его имя иногда шевельнётся в случайной голове то в Галлии, то в Испании. А я отрезала себя от этого потока и скоро совсем развоплощусь.
  
  Она протянула мне свою костлявую руку, и я увидел сквозь неё камень алтаря.
  
  - Когда меня не станет, они проснутся посреди разваливающихся стен и гниющих пшеничных полей и останутся в этом всём доживать свой век. Жизнь уйдёт из этого места, а люди не смогут.
  
  - Так отпусти их, делов-то.
  
  - Не могу. Моё дело - помнить о долгах и взыскивать за невозврат. А прощать долги - это уже акт погашения, не в моей это природе и власти. У меня руки связаны, Фуррино, я сама же и связала их обетом перед собой, когда их сюда притащила. Развязать должен кое-кто другой, тот, кого в Риме зовут покровительницей воров, источников и развязанных узлов.
  
  - Ну ладно, понятно, что ничего не понятно. Но, повторю вопрос, я-то какую роль играю в твоём великом акте милосердия? Да, не скрою, есть во мне что-то божественное, когда я сплю, да и в целом я жулик опытный, но расколдовывать людей - это, бабуля, не моя специальность.
  
  - Я вижу, что ты жулик - даже в сундуке, полном чужих вещей, ты нашёл деньги. Доставай из-за пояса свою монету, хватит прятать.
  
  Вот глазастая! Я достал монетку и бросил богине, а она не стала ловить. Покатилась монетка по полу, я нагнулся её поднять, но голова вдруг резко закружилась, и полетел я вниз со ступеней алтаря.
  
  ***
  
  Первым вернулся запах. Пыль и закислившаяся медь, тот самый запах, что стоял при входе в храм Монеты, только храм был не здесь, а на высоком холме, и внизу под ним строился город. На корточках рядом с алтарём сидела женщина и перебирала намазанные воском таблички. Я смотрела на неё снизу вверх, а она называла меня до смешного знакомым именем.
  
  Потом был мальчишка-грек, хилый и бесконечно кашляющий. Совсем не понимаю, почему я привязалась к нему - быть может, среди его предков был мой жрец или пророк? Или же, может, просто есть вещи, которые самому Юпитеру неподвластны, а уж тем более богам попроще. Но он молился мне, не зная, кто я, молился просто потому, что у матери над колыбелью висел мой амулет, купленный у лавочника за денарий. И я дала обет: если ты будешь жить, то я буду с тобой.
  
  На седьмом году он умер от лихорадки. А я, вместо того чтобы вернуться в свой храм и погаснуть - так было договорено, таков был вотум, - попыталась обмануть судьбу. Влезла в остывающее тело, взяла чужое имя и вернула его жизнь. Монетку-лепту, которую мать вложила ему в ладошку для Харона, я выбросила в первый встречный фонтан.
  
  Сколько жизней я жила в Риме маленьким жуликом, рождаясь и умирая, рождаясь и умирая, и каждый раз просыпаясь мальчишкой из греческого квартала, не помнящим своего имени.
  
  Пронеслось это всё перед взором моим в один миг, будто сам Юпитер разбросал предо мной множество табличек, исписанных моим почерком, и я прочитала их все разом. И что последняя табличка была чистой.
  
  А потом услышала смех сестры и открыла глаза.
  
  - С возвращением, Фуррина, - сказала Монета. - Ты поможешь мне?
  
  Мы спустились в подвал, взялись за ручки сундука и вытащили его наверх, а потом и наружу, на площадь перед храмом. Сундук был тяжёлым, но весил уж точно меньше, чем триста чужих жизней.
  
  Потом я открыла его и осмотрела застывших вокруг горожан.
  
  - Квод дэбэтис, акцептум хабэо! То, что вы должны, я приняла, - крикнула я через площадь.
  
  А потом достала из сундука волчок и подняла его над головой.
  
  - Виталий!
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"