Сорочан Александр Юрьевич
Лучшие рассказы ужасов (1976, ред. Д. Пейдж)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Четвертая антология из серии ежегодников DAW Books - и первая, которую редактировал Джеральд Пейдж. Один из самых смелых экспериментов по обновлению хоррора, изменивший жанр в 1970-80-х

  
   Лучшие ужасы года IV
  
   Редактор Джеральд Пейдж
  
  
  
   Сокровенные уголки ужаса
   В четырнадцати рассказах мы встретим призраков и оборотней, вампиров и чудовищ, людей пойманных во времени и пространстве и вне времени и пространства - но все это далеко не всегда обретает форму, соответствующую нашим ожиданиям. Наши авторы исследуют укромные уголки, в которые никто еще не проникал... Наши авторы знаю, что terra incognita может находиться за морем и в каком-нибудь глухом лесу; но они знают, что неведомое может оказаться совсем близко - на другом конце города или в том же городе и квартале, где вы теперь читаете книгу. Неведомое может быть заперто в вашем собственном разуме, и ржавый рассыпающийся замок откроется - стоит только приложить усилие....
  
   1976 By DAW BOOKS, Inc.
  

Содержание

  
   ПРЕДИСЛОВИЕ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Посвящается Джерри Барджу и Биллу Кроуфорду,

партнерам по волшебству

  
  

ПРЕДИСЛОВИЕ

  
   Первый автор страшных историй, подобно создателям не столь ужасающих фэнтези и научной фантастики, позаботился о том, чтобы действие рассказов разворачивалось достаточно далеко от публики, которая никогда не смогла бы оспорить утверждения сочинителя. По мере того, как путешествия становились все проще и привычнее, требовалось отодвинуть события еще дальше, чтобы проверить правдивость истории никто не смог. Но в конечном итоге на нашей планеты не осталось по-настоящему недоступных мест, и писателям пришлось перенести действие историй в другие времена: в научной фантастике - в будущее, в фэнтези - в прошлое.
   Даже Эдгар Аллан По вынужден был перенести события некоторых пугающих историй в прошлое, однако именно По осознал: чтобы найти источник истинного ужаса, на самом деле не нужно забираться слишком далеко, достаточно заглянуть в разум соседа. Среди лабиринтов человеческого мышления, разочарований и неуверенности в собственных силах он обнаружил куда более значительный источник страха, чем все призраки и фантомы, которые когда-либо бродили по Европе. Почти столетие спустя Г.Ф. Лавкрафт понял, что человек вроде него - человек, который вообще не верил в сверхъестественное, - мог бы позаимствовать темы для своеобразных историй ужасов из арсенала научной фантастики: путешествия во времени, пришельцы из других миров и времен, странствия по альтернативным вселенным, контроль над разумом силой другого разума... или с помощью чего-то совершенно чуждого.
   В свое время это были революционные открытия, но современные писатели воспринимают их как нечто само собой разумеющееся. В четырнадцати рассказах, представленных далее, мы встретим призраков, оборотней и вампиров, монстров, людей, запертых во времени и пространстве (и вне их), но эти события не всегда принимают ожидаемую форму. Наши авторы по-прежнему исследуют еще не освоенные земли, но не только затем, чтобы читатели не подвергали сомнению их наблюдения. Сочинители берут читателя с собой в путешествие и позволяют ему самому осмотреть достопримечательности и окрестности. Наши авторы знают, что terra incognita все еще может находиться за морем или в каком-нибудь глухом лесу; но они также знают, что неведомое может прятаться совсем близко, на другом конце города или в том же доме, где сидит читатель этих строк. Неведомое может быть заперто в вашем собственном сознании, и ржавый, рассыпающийся замок только и ждет, когда повернете ключ, чтобы отворить дверь.
   Terra incognita может находиться совсем рядом, отделенная от вас лишь тончайшей паутиной времени и пространства, или вашими сомнениями, или превратностями судьбы. Эта паутина может прорваться в любой момент, и вы окажетесь по ту сторону: чужак, незнакомый с местными жителями и их обычаями и размышляющий - причем с немалыми опасениями - об особенностях местной диеты. Современные писатели лучше, чем их коллеги времен Эдгара По, изучили пути достижения terra incognita, и им не терпится указать вам дорогу.
   И вот Брайан Ламли едет по одной из наших современных супермагистралей, чтобы обнаружить там укромные уголки, и рассказывает историю, которая вызывает ощущение холода; оно лишь частично прикрыто волнением, знакомым любому водителю, который застрял в уличной пробке в час пик. Фриц Лейбер приглашает нас подняться на лифте в самое знаменитое высотное здание мира, где мы попадаем в обиталище монстра, куда менее привлекательного, чем Кинг-Конг. Дэвид Дрейк возвращается с войны, пройдя через полмира, чтобы найти дома еще более страшное поле битвы. Рэмси Кэмпбелл на экскурсии по своему родному Ливерпулю показывает нам рождественский подарок, который не вызывает праздничных восторгов. На верхнем этаже самого неказистого здания Аврам Дэвидсон находит книжный магазин с очень странным прейскурантом. Р.А. Лафферти провожает нас в более богатую часть города, где мы узнаем неприятный секрет, который слишком надежно скрыт.
   Но вам не следует воображать, что ужасы связаны только с городской обстановкой. Джозеф Пейн Бреннан обнаруживает кое-что неприятное в маленькой деревушке в Новой Англии, а Артур Байрон Ковер рассказывает о летних каникулах в родном городе, которые оказались не такими приятными, как хотелось бы. Ч.Л. Грант повествует о жутких событиях на зимней ферме, а Фрэнк Белнап Лонг показывает нам коттедж, стоящий слишком близко к морю.
   Прошлое тоже не забыто. Хол Клемент находит научный вампиризм во временах Римской империи, и внимательный читатель может обнаружить, что в некотором смысле прошлое не слишком отличается от настоящего. Джо Пумилия выясняет, что прошлое и настоящее вообще едины, и что-то ужасное бродит во времени. Однако Г.Н. Габбард возвращается к традициям, рассказывая о чем-то мрачном и устрашающем в Шварцвальде. Чтобы ознакомить читателей с нынешним положением дел, предлагаем вашему вниманию небольшую статью Э. Хоффмана Прайса о полемике, вызванной недавней публикацией биографии Г.Ф. Лавкрафта, написанной Л. Спрэгом де Кампом.
   Если все это кажется вам похожим на путешествие, которое могло организовать любое туристическое агентство - что ж, пусть так. Но не забывайте об осторожности. На сей раз агент постарался организовать тур по тем малоприятным местам, которые могут оказаться не такими далекими, как вам хотелось бы.

Джеральд Пейдж

  

Джо Пумилия

КАМНИ СТОЯТ ВЕЧНО

   Пожалуй, не найдется другого такого символа таинственного прошлого, как Стоунхендж; даже пирамиды или завораживающие идолы острова Пасхи с ним не сравнятся. Эта история, ранее не публиковавшаяся в Америке, начинается со Стоунхенджа и обрядов, которые практиковали друиды, затем быстро уводит нас к другим временам, другим ужасам - и другим символам ужаса. Но вы ведь чувствуете связь между Стоунхенджем, Дракулой и Джеком Потрошителем... не так ли?
  
   Мне все равно, есть в этом какой-то смысл или нет. Уолтер Дикон был там. Вы должны мне поверить. Он был с нами на экскурсии по Стоунхенджу в 1883 году, и я видел, как он исчез. Он шагнул в странную тень между двумя большими камнями, а потом его там не оказалось. Мне все время твердят, что такого человека, как Уолтер Дикон, нет и никогда не было. Но я знаю, что он существует не только в моих снах. Иногда, гуляя по Лондону, я натыкаюсь на места, где мы с Уолтером бывали, и воспоминания о нем приходят ко мне, и я просто осознаю, что Уолтер был реальным человеком, что он существует не только в моем воображении. Вот почему я пришла к вам спустя столько лет. Это не давало мне покоя. Существовал он или нет? Почему я помню его так отчетливо, в то время как больше никто не помнит? Пожалуйста, помогите мне, доктор. Мой муж говорит, что, если я еще раз назову его Уолтером, он отправит меня за решетку. Вы должны помочь мне докопаться до истины, иначе я сойду с ума.
   - Из пропавшей записной книжки Зигмунда Фрейда.
   Случай Гертруды Циммерман.
  
   Во времена римских захватчиков, пришедших с края света, чтобы водрузить в Британии знамя с орлом, совет собрался в священных пределах Солсбери, где стояли огромные камни, неизменные, величественные, внушающие страх - точно так же они стояли за много веков до прихода кельтов.
   Ветер над Солсбери внезапно стих, и стремительные облака тумана, словно хищные птицы, клубились в кроваво-красном утреннем небе. Мог Кимрох, могучий вождь, его верховный друид Корич-заклинатель, и множество младших жрецов - все они встретились, чтобы посоветоваться с темными силами на рассвете дня битвы.
   В этот день римским легионам предстояло сразиться со свирепыми кельтскими воинами, которые бились обнаженными, и их единственным оружием, кроме железных доспехов, было знание, что после смерти душа соединится с новым телом в Тир-на-ног, загробном мире.
   - Каковы предзнаменования, Заклинатель? - с тревогой спросил Мог.
   - Если великий Повелитель Врат явится к нам, - сказал жрец, - как он является всегда, если мы призываем его в назначенный день - это станет благоприятным предзнаменованием для нас.
   - Но... что он скажет нам? - спросил вождь. - Он подаст совет или...
   Верховный друид поднял руку, узловатую, как корень священного дуба.
   - Нет, господин. Он не говорит. Достаточно того, что он явится. Я прочту предзнаменование в его глазах, и если нам будет позволено заглянуть в загробный мир хотя бы на краткий миг, то его сила, несомненно, останется с нами.
   Уигифф, один из младших жрецов, ждал сразу за каменным кольцом, ощущая в руке тяжесть железного кинжала.
   "Когда придет время убить жертву, - говорил он себе, - жертвой будет вовсе не та девушка, которую я люблю и вместе с которой я вырос, - это будет не Элвина с золотыми волосами, нет. И я буду не Уигиффом, ее любовником, - я буду орудием богов, жрецом Сил".
   Уигифф принес на алтарь множество жертв, в основном врагов. Жертвы приносили во время сева, а затем во время сбора урожая и в определенные дни, чтобы умилостивить Силы. И теперь, перед великой битвой с захватчиками, одна из их прекраснейших дев отправится в загробный мир, чтобы обратиться с мольбой к богам.
   Она не девственница - но Верховный друид этого не знал. Это, как полагал Уигифф, и не имело особого значения, поскольку, как мог понять любой дурак, ритуальная чистота жертвы вовсе не важна. Повелитель Врат часто появлялся в День Встречи, получая в жертву пленника, захваченного в бою. И все же для этого знаменательного события Корич-заклинатель приказал убить девственницу - и выбрал Элвину, прекрасно зная, что ее любит Уигифф; хотя друид, конечно, не знал, как далеко зашла эта любовь.
   Уигифф не чувствовал к старику чрезмерной ненависти, поскольку знал, что Корич давно готовил его к вступлению в должность. Если Уигифф без колебаний исполнит свои обязанности во время ритуала, Верховный друид поймет, что его выбор верен.
   И все же Уигифф знал, что, если Элвина умрет, как было решено, его жизнь станет пустой. Может, лучше ему исполнить свой долг во славу племени, а затем присоединиться к Элвине в Тир-на-Ног? Он посмотрел на восток, где небо обрело цвет расплавленного железа. Через несколько мгновений должно взойти солнце. Пора.
   Жрецы-друиды собрались во внутренней пентаграмме из высоких сарсеновых камней; пяти трилитов, пять огромных каменных дверных проемов открывались во внешней колоннаде, нарушая ее сплошной свод. Двери без стен, великие трилиты несли на себе груз неизмеримых столетий. Все было тихо, как перед рассветом, когда насекомые перестают нашептывать земле свои древние заговоры, а птицы еще не начинают петь гимны своему отцу Солнцу.
   По знаку Заклинателя, вокруг глаз которого собрались морщинки. Уигифф занял место у алтаря. По проходу, ведущему в сторону восходящего солнца, прошла Элвина, ведомая жрецами. Она не смотрела на Уигиффа. Ее глаза были закрыты, дыхание участилось. Ее обнаженное тело белело в холодном утреннем свете, украшенное гирляндой из омелы, сорванной со священного дуба. Уигифф отчаянно хотел, чтобы ему удалось забыться, например, с помощью напитка под названием vinum, который кельты позаимствовали у римлян и который был крепче пива или медовухи.
   Ужасное зрелище разыгрывалось перед его глазами, словно навязчивый сон, который никак нельзя прервать. Его рука по-прежнему чувствовала тяжесть ножа. Уигифф не смотрел на клинко, когда Элвина распростерлась перед своим палачом, отдавая в его власть обнаженное тело - но не из любви к Уигиффу, а из любви к своему народу и страха перед богами. Она лежала на грубом каменном алтаре, ее руки, ноги и голова образовали пятиконечную фигуру, точно указывая на пять каменных врат.
   Горло Уигиффа сжалось, когда он попытался издать какой-нибудь успокоительный звук. Но он не мог говорить. Кивок Корича послужил сигналом. Уигифф поднял нож, и его рука застыла в воздухе. Мог Кимрох с надеждой наблюдал за происходящим. Какое ему дело до того, что жизнь Уигиффа вскоре превратится в сущий пустынный ад, о котором так же страшно думать, как о мрачном, зловещем загробном мире, в который верили римляне? Мог нес ответственность за своих воинов, а также за спасение кельтов в Британии - и за Уигиффа...
   Верховный друид снова кивнул, сурово и нетерпеливо. Следующее мгновение должно было показать, не ошибся ли он, не избрал ли своим преемником недостойного человека.
   Уигифф мог думать только о том, чтобы его возлюбленная не страдала от боли. Поэтому он нанес удар резко, сильно и уверенно.
   Как ни странно, жертва не издала ни звука, и в наступившей затем жуткой тишине в бормотание природы врывался один-единственный посторонний звук: капли крови тихо падали с камня на землю и со слабым шуршанием ручейками струились по земле.
   Друиды зашевелились в тени. Мужчинам нельзя убить девственницу и пожрать ее плоть - посему они носили шкуры животных и сгибались, как сгибаются животные. В этот миг перед рассветом среди огромных грубо отесанных камней собрались не люди. То были лисы, олени, кабаны.
   Покрытые кровью после исполнения священного долга, друиды ждали восхода солнца из подземного мира - это происходило каждый день с начала времен. И поскольку нынешний день, день летнего солнцестояния, был одним из Дней Встречи, хранители камней пришли сюда, как приходили прежде их отцы, чтобы не пропустить краткий миг, когда явится Повелитель Врат и явит своим слугам видение загробной жизни, которое послужит оправданием их жизни и их веры.
   Теперь Уигифф лишился всех чувств и мыслей, и им овладела огромная пустота, в которую, подобно черной твари из темных болот запретных мыслей, пробралось безумие. Он склонился над головой жертвы, и его незрячие глаза уставились на первую яркую полоску света, появившуюся на горизонте.
   Позади Уигиффа происходило что-то удивительное. Остальные зашептались, подняли руки и попросили его повернуться и посмотреть. Чья-то усердная рука развернула его, заставила повернуть раскалывающуюся от звона голову - и он увидел то, что ожидал увидеть.
   Между стойками большого каменного проема появился свет. А над каменной перемычкой сгустился туман, который обрел форму и ожил. Два горящих шара возникли из мглы, словно звезды, рождающиеся в центре мироздания, и завитки сияющей мглы превратились в мощные руки.
   Оно протянуло огромные руки к небу - этот жест мог означать радость или страдание.
   Повелитель пришел. Он пришел снова.
   Наблюдатели восхищенно разглядывали его из-за грубых колонн. Появился свет, равный солнечному - нет, это и был солнечный свет. Равнина все еще скрывалась во тьме, но рассветный солнечный луч пробился между колоннами совсем с другой стороны - прямо напротив утреннего солнца! Колонны и перемычки обрамляли картину другого мира - мира, где светило достигло зенита.
   Друиды с благоговением наблюдали за происходящим, рассматривая странные здания и монументы. Если бы кто-нибудь из них обошел вокруг, чтобы заглянуть в дверной проем с другой стороны, он увидел бы не своих товарищей, стоящих на коленях спинами к восходящему солнцу, а еще одну картину, изображающую город богов в загробном мире.
   "Странно, - подумал Уигифф; у жреца закружилась голова, воспоминания об Элвине притупились из-за переполнявшей его скорби. - Странно, что каждый раз, когда мы видим загробную жизнь, она разная. Не бывает двух одинаковых видений. Люди, животные, странные дома и храмы - каждый раз разные".
   Возможно, он поступил так из-за своего горя, потому что ему было невыносимо жить с воспоминаниями о смерти Элвины и о своем участии в ритуале. Дело в том, что жрецы - люди, и в том, что мысль и память бессмертны, они не исчезают, они терзают тоскующую душу и не дают ей покоя, - вот почему Уигифф смело выступил вперед, подняв руки. Остальные ахнули от такого богохульства, но никто не осмелился встать и остановить его.
   - О, Повелитель, - в голосе Уигиффа слышалось безумие, - я служил тебе много лунных циклов и много раз видел, как солнце касается большого камня. Поистине, приближается время, когда я отправлюсь в загробный мир!
   Повелитель Врат, казалось, ничего не заметил. Его пылающие глаза видели все и ничего, а за движениями его блестящих конечностей, окутанных туманом, было страшно следить.
   - Из поколения в поколение мы служили тебе, - сказал Уигифф, и в его голосе послышались нотки страха. - Ответь нам, господин, о чем ты нас просишь? Что мы можем тебе дать?
   И впервые на памяти тех, кто ему служил, Повелитель врат ответил:
   - Я ничего не хочу.
  
   Но огонь в глазах Уигиффа все еще горел.
   - Тогда, если твои желания далеки от желаний людей, - пронзительно воскликнул он, - прими в дар мое тело... позволь мне присоединиться к любимой Элвине в загробном мире!
   Его товарищи разинули рты от изумления, когда Уигифф бросился к трилиту и с восторженным криком прыгнул сквозь него в мир по ту сторону смерти. Съежившись, как звери, которыми они притворялись, кельты с благоговейным трепетом наблюдали, как Уигифф мчится по каменной мостовой города богов в лучах иного солнца. Они наблюдали, как он танцует и скачет, и бормотали древние охранительные заклинания и совершали ритуальные жесты, защищаясь от неведомых последствий богохульства, если и впрямь случилось богохульство.
   И в тот миг солнце друидов взошло над краем мира и опустилось на вершину центрального камня.
   Раздался странный нечеловеческий вопль, исполненный ужаса. Он пронзал человеческий разум, как осколок кремня пронзает плоть. На том месте, где стояли камни, внезапно воцарился холод, будто какое-то темное солнце высосало из каменного круга все тепло. Между колонн вновь стала видна окрестная равнина, а на перемычке остались лишь клочки тумана, который рассеялись в воздухе и пропали. Все жрецы скорчились под звериными шкурами, неподвижные, как огромные монолиты; друиды утратили дар речи, их руки и ноги покрылись потом, а глаза стали большими и яркими, как летние луны.
  
   О, Боже, помоги мне, пожалуйста... я Уолтер Дикон из Лондона, и эта штука захватила меня, эта штука в камне! Что тебе надо? Я хочу домой, к своей жене Гертруде... отпусти меня...
   Голос говорит: "Я дал тебе ключи от прошлого и настоящего. Я сделал тебя бессмертным. Из настоящего, где встречаются прошлое и будущее, ты можете перемещаться во времени от сотворения мира до нынешнего дня, но дальше, в будущее, ты можешь пойти лишь так, как идут простые смертные - день за днем".
   Что ты такое? Чего ты от меня хочешь?
   Голос говорит: "Я ничего не хочу".
  
   Путник пробирался по голому осеннему лесу в лучах лунного света. Однажды он пересек дорогу, которая вела к его замку, расположенному на вершине крутого холма над долиной Бран. Вдоль дороги были торчали высокие столбы, на каждом из которых висело тело турка. Он остановился, чтобы перевести дух - остановился у столба, на котором висели останки паши Видина; прекрасные одежды превратились в лохмотья, изорванные ветром.
   Султан послал пашу свергнуть его, но марионетка научилась ходить без веревочек.
   В лесу было неспокойно. Кричали ночные птицы, а ветер завывал в кронах деревьев, словно тысяча кошек. Огни крестьянской лачуги манили к себе, как королевская опочивальня. Путник замерз, проголодался и не спал уже много дней. Колючки на тайных тропах в лесной чаще разорвали в клочья его роскошную одежду .
   Из приоткрытой двери на него, подозрительно хмурясь, смотрел человек.
   - Я убегаю от захватчиков, - сказал путник, и в этот момент дверь широко распахнулась, и грубая, покрытая трудовыми мозолями рука схватила его и втащила внутрь. Дверь за ним захлопнулась, даруя защиту. Внутри дома витал слабый запах домашнего скота, запах, который казался весьма привлекательным, даже успокоительным.
   - Давно в бегах? - спросил крестьянин, гордый, но бедно одетый мужчина.
   - Несколько дней, - ответил путник. Когда он попытался сбросить свой изодранный плащ, дочь крестьянина подошла и сняла одежду с плеч гостя. Девушка была юной и розовощекой, и в целом довольно милой для дочери старого сморщенного гнома. В ее глазах сверкнул огонек - словно солнечный луч пробился сквозь венецианское стекло - и это не ускользнуло от внимания чужака.
   - Ты ничего не ел, - сказал старик. Он отвел дочь в сторону и зашептал ей на ухо.
   - Она принесет суп, - объяснил крестьянин. Он усадил гостя за грубо сколоченный стол и спросил его: - Скажи, близко ли турки?
   - Точно не знаю. Они обыскивают всё вокруг замка воеводы. Они подозревают людей благородного происхождения. Мне пришлось бежать сломя голову.
   Крестьянин понимающе кивнул. После поражения паши турецкий султан сам вторгся в страну и сместил воеводу Влада IV, к большому облегчению подданных, которые звали своего правителя не иначе как "Влад Дьявол". Но не следовало говорить о таких вещах дворянину, пусть даже многие из дворян сочувствовали простым людям.
   - Ах, да смилуется Господь над нашим бедным воеводой, - сказал крестьянин, напоказ перекрестившись. - Храни его Бог! - Конечно, ничего подобного он на самом деле не думал.
   Его дочь, Саша, вернулась с миской густого супа. На шее у нее теперь висел большой фамильный крест. Путник ел шумно; голод заставил его позабыть о хороших манерах. Крестьянин был доволен.
   После того, как чужак поел, его на мгновение как будто охватила неуверенность. На его исцарапанном и заросшем щетиной лице появилось растерянное, а затем и страдальческое выражение.
   - Что-то не так?
   - Я... чувствую себя так странно. Как будто на миг... на миг стал кем-то другим.
   Видя, что незнакомец искренне смущен и это не уловка, которая должна обмануть хозяина дома, крестьянин радушно сказал:
   - Ты, наверное, очень устал. Прими наше гостеприимство в эту холодную ночь. Ты будешь спать в постели моей бедной покойной жены. Пойдем.
   Старик потянулсся, чтобы взять незнакомца за руку, но гость уже оправился от своего странного припадка, и крестьянин удовлетворился тем, что провел мужчину в соседнюю комнату и принес тяжелые стеганые одеяла, принадлежавшие покойнице. В темноте комнаты глаза незнакомца блеснули, и он пробормотал слова благодарности.
   Воевода Румынии Влад IV, бывший марионеточный монарх Магомета, султана Турции, лег на одеяла, но не заснул. Он снова ощущал присутствие живых существ во внешнем мире - волков и других хищных тварей, а также огромных сов, которые кричали в ночи. Удивительная потеря памяти быстро позабылась.
   Он знал, кто он такой.
   Он поднялся; его дыхание участилось. Двигаясь подобно призраку, он решительно и спокойно шагал по темной хижине. Он вел себя так, будто направлялся на торжественный обед.
   Он подошел к тюфяку, на котором лежала дочь крестьянина, и откинул занавеску, словно смахнув паутину.
   Влад увидел, как тусклый свет блеснул в белых глазах. Ее губы, покрытые холодным румянцем, улыбались ему сквозь ночную мглу, а на обветренных щеках появились манящие ямочки. Она обнажила перед ним грудь.
   Он наклонился, пробуя ее тело на вкус. Он нежно прижался носом к шее. Он прикусил кожу. Тело девушки конвульсивно дернулось, и словно эхо ее крика, хлынула кровь.
   Старик, спотыкаясь, вошел в комнату, сжимая в руке древний нож. Его глаза были похожи на разбитые зеркала, когда он узнал в призрачном свете призрака с окровавленными губами.
   - Дракула!
   Он в ужасе повернулся, поскользнувшись в крови, которая все текла из пульсирующей яремной вены. Крестьянин упал под ноги Влада со сдавленным криком. Влад начал надвигаться на старика, как Черная смерть, как стая охотящихся летучих мышей, как темное море волков. Внезапно он схватился за горло.
   Задыхаясь, извиваясь от боли, он почувствовал, как его тело превращается в туман, становится полупрозрачным, прозрачно-невидимым. Прежде чем он окончательно исчез, его истинная сущность вспыхнула, как вспыхивает искра, спрятанная под сосновыми иголками, прежде чем поглотить их.
   С болью в сердце он осознал, кем был и что сотворил.
   Нет! Не дай мне вспомнить!
  
   Дракул
   Драколе
   Драгулия
   Дракула
   ДИКОН!
   Я Уолтер Дикон! Уолтер Дикон... остановись... уйми боль... Я не хочу убивать... чего ты хочешь от меня?
  
   Голос говорит: "Я жаждал смерти, но я не могу умереть. Я испробовал смерть на вкус, через страдания тех, кто был убит на алтаре, но до сих пор у меня не было шанса спастись. Я заключен в круг и пентаграмму из камней, но свободен перемещаться во времени. Теперь ты сделаешь для меня то, чего я не могу сделать сам".
   Нет, нет, только не это! Чего ты хочешь от меня - почему я должен убивать, почему я должен причинять боль?
   Голос говорит: "Страх - величайшее из всех чувств. Я не питаюсь чувствами - я их коплю. Чтобы раскрыть чувства в полной мере, я использую сверхъестественные сущности, которых больше всего боятся люди. Твое "я" навеки скрыто от тебя, и ты можешь послужить моей цели, только если не будешь знать о моих планах. Следовательно, ты больше не Уолтер Дикон".
   Нет-нет, только не это... пожалуйста... я не хочу убивать... просто дай мне забыть!
   Голос говорит: "Ты..."
   Нет, нет, нет, я... Я...
  
   - Я хочу, чтобы ты убила мою жену, - сказал Катулл тихим ровным голосом, почесывая дряблую кожу под подбородком.
   - Почему ты просишь меня об этом? - спросила ведьма.
   - Хочешь еще вина, матушка?
   Взглянув через стол, Катулл увидел не страшную каргу с лицом, похожим на череп, а всего лишь невзрачную женщину средних лет, одетую в поношенную тогу, которая сидела в прохладной вечерней тени во внутреннем дворике его дома.
   Он улыбнулся и приказал смуглому мальчику принести еще вина. Мальчик подошел, наполнил сосуды и ушел. Катулл с вожделением проводил его взглядом.
   Снова обернувшись к гостье, Катулл извлек из складок тоги кожаный мешочек. Он изящным движением высыпал золотое содержимое на стол и наклонился вперед, доверительно поиинтересовавшись.
   - Скоро ли это можно будет сделать, матушка?
   Мрачно улыбаясь, ведьма сгребла золото в кучку и убрала в кошель. Распахнув плащ, словно это были ворота в сокровищницу, она прижала кошелек к морщинистым грудям.
   - Сегодня вечером, - сказала она.
   Катулл выпрямился, блаженно улыбаясь, как будто с его благородных плеч свалилась тяжелая ноша.
   - Она пойдет со своими слугами по Улице Гробниц, после того как убедится, что я напился и сплю.
   Широким движением он поднес алебастровый кубок ко рту. Алый сок стекал по уголкам его губ, по подбородку и попадал под белую тогу, оставляя на ней пятна.
   - Клянусь Юпитером, - сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони, - когда она умрет, когда ее растопчут люди и съедят собаки, я смогу делать в своем доме все, что захочу. Я устрою вечеринку и приглашу того поэта - как там его звали? - о котором мне рассказывал Клавдий. Я попрошу его сочинить для меня оду. Оду саду, где моя жена встречалась со своими любовниками. Сегодня я лягу спать пораньше. На самом деле, я буду пьян и усну, когда она заглянет в комнату, чтобы посмотреть на меня - я буду лежать неподвижно, как египетская статуя. Дерзкая сучка! Вот тебе, дохлая псина!
   Он рассмеялся, поперхнулся алым напитком, и его обильно вырвало на пол рядом со стулом. Катулл снова рассмеялся, потянулся за вином и расплескал его. Ведьма взяла сосуд и поднесла к его губам.
   Он жадно выпил, закатив глаза.
   Позже тем же вечером, когда ведьма готовила свое преображающее зелье, ее внезапно охватило сомнение, сомнение - поначалу - в действенности собственных сил. Действительно ли она - стрига, ведьма? Сомнения необъяснимым образом усиливались, теперь они касались не только ее способностей, но и ее личности, ее положения, самого ее существования. Затем ощущение исчезло так же внезапно, как и возникло. "Ах! Мы бедные стриги, - подумала она. - Картины прошлого и будущего витают вокруг нас, словно летучие мыши под сводом пещеры, и, без сомнения, остаются какие-то обрывки воспоминаний о мертвецах. Мы живем между мирами - таков наш удел". Так она объяснила себе эту странность, сделала ее более привычной - и уже не испытывала беспокойства.
   На Улице Гробниц сгущались сумерки. Кипарисы казались стройными обелисками на фоне кроваво-красного неба. Массивные каменные плиты улицы напоминали чешую какой-то чудовищной рыбы, зарытой в землю. По обеим сторонам дороги возвышались надгробия, беломраморные громады классических пропорций. Морские птицы летали туда-сюда, осыпая пометом жертвоприношения, оставленные для усопших. Шлейф Везувия напоминал волосы ведьмы, развевающиеся на ветру. В чреве вулкана рыдали и скрежетали зубами мертвецы.
   Группа, состоящая из знатной дамы и двух служанок с факелами, тихо двигалась по улице, словно запоздавшие плакальщицы. Вдалеке цокали по камню лошадиные копыта, и с соседней улицы холодный ветерок доносил отзвуки пьяного веселья.
   Ведьма притаилась у колоннады мавзолея и ждала.
   Катулл, раскинувшись на своем ложе, видел жаркие сладострастные сны и непристойно мурлыкал в полудреме под звуки арфы.
   Служанки знатной дамы понимающе косились друг на друга и дерзко посматривали по сторонам.
   Чудовище выползло из заросших мхом тайников гробницы. У него были голова и торс женщины, но от бедер начиналось тело огромной змеи. Одна из служанок от ужаса умерла на месте. Другая обезумела. Голова благородной дамы была раздавлена двумя могучими лапами, и тело постепенно исчезло в клыкастой пасти чудовища.
   К рассвету на Улице Гробниц осталась огромная кроваво-красная полоса. На каменных плитах лежала мертвая женщина без единой раны на теле. В ту ночь слышалось шипение, и люди с факелами стали рыться среди могил. Один из них обнаружил обнаженную женщину, ползущую по земле. Ее глаза остекленели. Она шипела, как змея.
  
   Пожалуйста! Верни мне мое "я"! Я хочу снова стать собой - я хочу вернуться к Гертруде, в Лондон.
   Голос говорит: "Ты никогда не вернешься".
   Неужели нет спасения? Ради всего святого, скажи мне! Неужели нет выхода?
   Голос говорит: "Возврата нет, но есть спасение. Ты должен попытаться еще раз - ради меня".
   Нет, нет, подожди... я... чего ты хочешь от меня?
   Ответ: "Ничего".
   Его разум закричал.
  
   - Убийство - это религиозный опыт, - сказал Шамши.
   Девушка по имени Гумерелли ответила:
   - Странные слова. Ты говоришь об убийстве овец и коз перед ликами богов?
   - Нет, я не говорю о гибели животных, - ответил он.
   Экимму, улыбаясь, подошел ближе, его густая черная борода протянулась вниз, как нагрудник, а темные глаза напоминали темные пещеры. Гумерелли нервно посмотрела на север, вдоль большой Улицы Процессий, обрамленной висячими садами, туда, где сверкали голубой эмалью ворота Иштар. Вечерний ветер носился по улицам Вавилона. Хаммурапи Золотого века уже тысячу лет лежал в могиле.
   - Не бойся, Гумерелли, - мягко сказал экимму. - Радуйся, что ты сейчас живешь во втором Золотом веке. После правления Навуходоносора Вавилон падет под властью персов, и тогда он станет городом Александра, а потом превратится в пыль.
   - Шамши! Какие странные вещи ты говоришь! - воскликнула потрясенная девушка.
   Экимму взял руку Гумерелли в свою ладонь, так похожую на человеческую. Смуглая ладонь девушки была влажной и холодной. Экимму ощупал ее руку, наслаждаясь контрастом между гладкой кожи и слоем мелких песчинок. Ничего, кроме песка - улицы, кирпичи, пустыня. Глина и песок.
   - Миры умирают, - философствовал демон. - Они умирают, знаешь ли, как раздавленные глиняные таблички, они падают и растворяются в песке.
   - Шамши, кто этот Александр, о котором ты говоришь? Разве не мы завоевали Ниневию и разве не мы теперь превзошли богатством все страны?
   - Глупое дитя! Ты действительно веришь, что мы - великие, потому что сокрушили Ниневию, существовавшую сорок веков? Да ведь даже юный Рим превзойдет нас за свою недолгую жизнь.
   - Что такое Рим?
   - Я... я не уверен, - сказал экимму. Откуда-то пришли незнакомые слова: "Рим", "Александр" - что это такое? Но потом они стали неважными. Демон рассмеялся и порывисто поцеловал Гумерелли.
   Девушка улыбнулась. Она решила, что бояться незнакомца не стоит, хотя в его словах, казалось, не было особого смысла. Она обняла его, думая, что за мрачными мыслями чужака скрыто одно только одиночество. Они повалились на пол, бесстыдно смеясь и возясь среди шелков и подушек, как дети.
   Бог солнца спустился в подземный мир на алых крыльях. Девушка и демон занимались любовью на садовом балконе, среди прохладной зелени растений и жужжания пчел.
   - Это значит быть похожим на бога, - внезапно сказал он.
   - Что, мой милый?
   - Любить и приносить смерть. Так я восхваляю Тиамат, Мать Хаоса. - Он прижал девушку к себе, когда они лежали под крылатыми богами плодородия, нарисованными на стене землисто-красными, тускло-синими и белыми красками. С углов балкона бесстрастно смотрели сфинксы и грифоны.
   - Сколько миль до Вавилона? - неожиданно спросил он со странным выражением на лице.
   - Что? Шамши, я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил так странно, как ты.
   Из какого-то неведомого источника знаний пришли слова, стихи из странного и забытого детства - бессмысленная мешанина слов, которая, казалось, хранила какую-то темную и ужасную тайну. И экимму, удивленный не меньше Гумерелли, повторил:
  
   Сколько миль до Вавилона?
   Шестьдесят десять миль.
   Успеем ли, пока горит свеча?
   Да, и в обратный путь поспеем.
   Если ноги быстры, а вера горяча,
   Ты поспеешь, пока горит свеча.
  
   Гумерелли, которую услышанное необычайно развеселило, начала смеяться.
   Экимму разорвал ее на части. Он отрывал плоть от костей. Некоторые кости он съел, а некоторые выбросил, как мусор, на улицу внизу. Затем случилось потрясение, которое сокрушило его душу. Он с удивлением обнаружил, что становится все менее реальным. Он боролся с этим ощущением, но безуспешно. Наконец он совсем исчез, как будто его никогда и не было.
   За стенами города тихо впадал в море времени Евфрат.
  
   Письмо в лондонскую "Таймс", сентябрь 1888 года:
   Может быть, вооруженный ножом убийца, который бродит по нашим трущобам, на самом деле является членом какой-нибудь языческой секты, практикующей человеческие жертвоприношения? Совершенно очевидно, что лишь отверженный представитель человеческого рода мог совершить эти зверства, но разве геометрическое расположение ран на телах Тэбрам и Николлс, и особенно булавки и другие предметы, разложенные вокруг последнего тела в форме пятиконечной звезды, не наводят на мысль о какой-то форме колдовства?
  
   Дождливым утром 30 сентября 1888 года констебль Смит обнаружил тело женщины. Кровь, пролившаяся из ее ужасных ран, темнела на камнях. Содержимое карманов - все ее имущество - было разложено вокруг тела: красный портсигар у головы, жестяная коробка с чаем и сахаром у одной вытянутой руки, глиняная трубка у другой. У одной ноги лежала красная варежка, у другой - моток шерсти. Тело было распластано, так сказать, в виде пятиконечной звезды, и выпотрошено с большим мастерством. Одной почки не было.
   По иронии судьбы констебль Смит появился всего через несколько секунд после того, как злодей закончил свое дело. Смит преследовал неуловимого убийцу по Хаундсдичу, Мидлсекс-стрит, Гоулстон-стрит и Дорсет-стрит. Там он потерял след у пожарного водоема, где еще стекали в канализацию потоки окровавленной воды, подтверждавшие, что убийца остановился и вымыл руки.
   Вся Дорсет-стрит проснулась от дьявольского воя полицейского свистка констебля Смита. Скоро жители узнают, что ужас снова обрушился на них.
   Испытывая тайное удовлетворение, Уигифф средь бела дня подошел к почтовому отделению и отправил картонную коробку в Скотленд-Ярд. Внутри коробки была часть человеческой почки и язвительная записка, написанная на грубом, но сносном английском.
   Уигиффу потребовалось много времени, чтобы овладеть искусством письма, которое было неизвестно кельтам на момент его исчезновения две тысячи лет назад. Но смотрители Бродмурского приюта для душевнобольных преступников сумели обучить его основам письменного общения и в конце концов отпустили как более или менее излечившегося.
   На самом деле они не хотели держать в постоянном заключении слабоумного человека, единственным преступлением которого было то, что он разгуливал по Лондону, одетый в лисью шкуру и размахивающий примитивным кинжалом, очевидно, украденным из какой-то коллекции древностей. Что касается крови на кинжале, то, как сообщалось, никто не пострадал, и поэтому на Уигиффа нельзя было подать жалобу.
   И вот, после трех лет заключения, его выпустили на свободу, потому что к тому времени он научился вести себя разумно, как подобает англичанину. Он действительно оставался загадкой, потому что никто не сумел опознать его, даже таинственная Элвина, о которой он постоянно спрашивал и которую постоянно ждал.
   Что касается нового мира, в котором оказался Уигифф - этот мир Уигиффу не нравился. Он совсем не напоминал то царство, где почитаемые покойники ходили рука об руку с богами. Уигифф чувствовал себя неуютно. Он мечтал вернуться к своему народу. Он понял, что есть только один способ найти обратный путь: нужно совершить жертвоприношение.
   Если бы он смог объясниться с людьми на улице, то легко пришел бы к выводу, что Стоунхендж находится не так уж далеко от Лондона. Но прохожие сочли его слова бредом сумасшедшего, а поскольку никто из них не знал, что такое "святое место" и "священные камни", жертвоприношение поневоле пришлось совершить в самом городе.
   Вооружившись одним из самых красивых сверкающих ножей, который сумел разыскать в этом странном месте, он выходил ночами на улицы трущоб и убивал женщин, которых встречал там. Для него не имело значения, что ритуал происходил не в священном круге стоячих камней и что убитые потаскухи не были девственницами. Хотя Уигифф научился вести себя как англичанин, он был и всегда будет жрецом-друидом, и разум друида, который оставался истинным Уигиффом, не смог вынести потрясения от того, что он не оказался после смерти в краю, где его ждала Элвина. И, возможно, в конце концов, ни время, ни место, ни чистота жертвы не важны для успеха заклинания. Возможно, колдовство обретает силу только благодаря вере исполнителя.
   Однако после нескольких опытов он обнаружил, что ни одно из жертвоприношений не принесло успеха. Он все еще находился в странном месте под названием Лондон. Поэтому Уигифф решил предпринять последнюю отчаянную попытку вернуться к своему народу, прежде чем покончить самоубийством и таким образом разрешить невыносимые противоречиями, терзавшие его примитивный разум.
   Он мог уединиться с женщиной в комнате, и там у него будет время сделать все как следует, с помощью ножа, огня и магии. Тогда Повелитель Врат наверняка заберет его обратно, если вообще пожелает откликнуться.
   Была ночь. Он накинул на плечи черный плащ - англичанину не пристало носить лисьи шкуры! - и вышел на улицу. Его кожаные каблуки мягко ступали по булыжной мостовой, и двигался он так же, как в детстве, когда выслеживал в кустах кабана. Все чувства подчинились инстинкту охотника и инстинкту жреца. Он был Уигиффом, преемником Корича-заклинателя! Внутри него скопилась сила, способная вступить в союз с темными божествами, которые правили вселенной в соответствии со своими замыслами и фантазиями.
   "Девица" приостановилась в тусклом свете газового фонаря, висевшего на покосившейся кирпичной стене. Он окликнул ее из тени.
   - Элвина?
   Она повернула голову.
   - Эй, мистер, кого-то ищете? Женщина нужна?
   - У тебя есть комната? - спросил Уигифф; он говорил по-английски со странным акцентом.
   - Да, я ночую в комнате дальше по улице. Как тебя зовут, приятель?
   - Уильям.
   Потаскуха рассмеялась.
   - Идемте, мастер Уильям, - сказала она веселым голосом. И подвела его к двери дома номер 13.
   Она помахала рукой своей товарке, слонявшейся поблизости. Две потаскухи обменялись любезностями, а затем девица вошла внутрь вместе с Уигиффом. Комната была крошечной, душной и неопрятной. Уигифф заметил, что там был камин.
   Отблески огня на бледной, холодной коже делали ее похожей на золотую богиню. Он вонзал свой нож в ее тело много раз - до или после того, как возлег с ней, он не помнил. Все, что он знал - она была Элвиной.
   И он убил ее снова, и снова, и снова.
   Потому что любил.
  
   Увечья оказались настолько значительны, что опытным хирургам потребовалось семь часов, чтобы буквально по кусочкам собрать тело для опознания. Части расчлененного трупа обнаружили разбросанными по комнате в виде "геометрических узоров" (как говорилось в медицинском заключении). Комната была заперта. Соседка убитой женщины все это время находилась поблизости и не видела, чтобы кто-то выходил или входил через единственную дверь.
   Однако в комнате убийцы не было.
  
   Для ошеломленных верующих в Стоунхендже прошло всего несколько секунд. Внезапно между каменными колоннами снова открылся вид на загробную жизнь, но на сей раз перед ними появилась обстановка внутри какой-то хижины или у странной ограды. Было отчетливо видно тело ритуальной жертвы, а также человека в необычной одежде, который держал окровавленный нож причудливой формы. Затем фигура - неужели само божество? - шагнула через портал в круг стоячих камней. Пришелец высоко поднял оружие и ликующе воскликнул:
   - Братья! Уигифф возвращается!
   Сомнений не осталось! Уигифф вернулся из загробной жизни! Все бросились обнимать его, они смеялись и плакали вместе, и Уигифф показал свой прекрасный клинок, выкованный богами из какого-то блестящего материала, более прочного, чем металл или камень. Он с благодарностью, со слезами на глазах, принимал их благоговение и восхищение. Наконец-то он оказался там, где должен был быть. Годы, проведенные в месте под нелепым названием Лондон, были всего лишь угасающим сном, видением. Да! Он побывал в загробном мире и беседовал с богами. А теперь он, став глашатаем богов, вернулся в мир живых людей.
   Тело Элвины осталось куском плоти, лежащим на алтаре перед ним - точно так же, как много лет назад, в момент его ухода. Холодное, мертвое существо больше не было частью его самого, даже в его воспоминаниях оно не казалось живым. Пытаясь вернуть Элвину к жизни, он в последней оргии ужаса окончательно и бесповоротно уничтожил память о ней. Его любовь к Элвине, его воспоминания о ней были так же мертвы, как и разрозненные остатки человеческого существа, которые он оставил в странной комнате в странном месте под странным названием Лондон.
   Сейчас предстояло подумать о других вещах, касающихся живых людей. Разговоры о битве все еще витали в воздухе. Мог Кимрох по-прежнему ждал своих знамений, и Корич должен был их прочесть. Как только ликование начало утихать и важные вопросы вновь заняли мысли собравшихся, в тумане снова появились сверкающие зрачки Повелителя Врат, и кельты отступили перед этим неожиданным явлением, и в нем они увидели что-то странное, что-то неуловимо необычное, не имеющее точного определения.
   Повелитель Врат произнес:
   - Где... я?
   И снова:
   - Я... я... я...
   В этих словах была неизбывная мука. На пределе слышимости голос сорвался - и родился странный крик, выражение нечеловеческого страдания и утраты. Солнце в этот момент слегка коснулось надгробного камня и приготовилось взлететь в утреннее небо. И тогда Повелитель Врат исчез, оставив в воздухе эхо оборвавшегося послания, которое смущало даже далеких потомков кельтов. Жрецы-друиды не услышали, чем завершился жуткий крик, но звучащие слова прокатились по коридору времени...
  
   Вниз, в водоворот - уходящий, искаженный, пронзительный, беспомощный крик падающего человека. Ноги бьются в пустоте, руки молотят пустоту. Зрение затуманивается. Но нет ни ног, ни рук, ни глаз. В белой вспышке боли он достигает дна, превращаясь в тонкую пленку бытия, пятно сознания, отпечаток прежнего существования. И в этом странном царстве крик становится криком Уолтера Дикона - Уолтера Дикона, который был, но которого в памяти людей больше нет.
   И все же Уолтер Дикон знал, что он существует, знал, что каким-то образом его втолкнули сюда, вытеснив того, кто занимал место до него. Казалось, что эта личность находится где-то поблизости, в пределах досягаемости - и все же неумолимо движется к пропасти исчезновения.
  
   Голос говорит: "Фарс окончен".
   Громче! Твой голос умолкает! Как я могу сбежать... ты обещал мне сказать.
  
   Голос говорит: "В день летнего солнцестояния человек должен пройти через портал в момент восхода солнца. Из-за нарушения в пространстве-времени другой человек попадает в ту эпоху, в которую открылся портал".
   Ты именно так захватил меня - заставил занять твое место в круге!
  
   Голос говорит: "Да. Ты заменил меня на месте Повелителя Врат. Страх и боль - источники энергии, которые помогли мне выбраться из тюрьмы".
   Вот почему ты заставил меня пережить эти ужасы. Были ли они реальностью или только сном?
  
   Голос говорит: "Прежде чем ты смог заменить меня здесь, было необходимо, чтобы ты перестал существовать как объект в пространстве-времени. Поэтому я отправил тебя в прошлое в обличье демона, чтобы ты убил одного из своих предков. Потребовалось три попытки, прежде чем это удалось.
   Девушка в Вавилоне! Но все страдания... ты сказал, что тебе нужно... ничего.
  
   Голос говорит: "И скоро я получу это. Я перестану существовать, и мои мучения закончатся. И начнутся твои".
   Твой голос... теперь он намного тише. Ответь, как долго ты был в ловушке? Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь шагнет в портал в нужный момент? И - кто ты?
  
   Голос говорит: "Я ждал тридцать раз по четыреста лет, пойманный в ловушку силами, которые освободил, не сознавая того".
  
   И снова он говорит: "Я - строитель Стоунхенджа".
  
   Может ли сойти с ума то, чего нет? На этот вопрос не может ответить ни один из ныне живущих людей. Но где-то вне пространства и времени есть тот, кто знает - если, конечно, он сохранил способность сознавать себя и испытал весь ужас, связанный с этим даром. И есть одна вещь, которую он точно знает: он может кричать...
   И кричать...
   И кричать...
  
   Курган, который мы раскопали, находился прямо возле Стоунхенджа. Мы думали, что там похоронен какой-нибудь воинственный вождь первобытных бриттов. Но найденные артефакты показали, что на самом деле это была могила верховного жреца. То, что мы нашли рядом со скелетом, потрясло меня до глубины души. Не было никакой возможности заподозрить обман. Только моим самым доверенным коллегам позволили увидеть это. В конце концов я избавился от чудовищной аномалии в задней комнате Британского музея, где она лежит на пыльной полке рядом с другими безделушками, которые мы время от времени обнаруживаем, - вещами, которые, как и данная находка, попросту не должны существовать.
   Это был нож. Судя по клейму, нож изготовлен в Лондоне примерно в 1880 году. Он был довольно ржавый и изъеденный коррозией. Его заострили каким-то примитивным точильным камнем. Как нож попал в руки того скелета - это не давало мне покоя, доктор. Мне снились странные сны на эту тему. Может быть, вы сможете помочь мне разобраться... Молю Бога, чтобы вы смогли.
   Из утраченных записных книжек Зигмунда Фрейда.
   Случай сэра Генри Кольера.
  
  

Авраам Дэвидсон

И НЕ ЗАБУДЬ КРАСНУЮ РОЗУ

  
   Аврам Дэвидсон: имя и, прежде всего, р-а-з-у-м, в котором есть м-а-г-и-я. В этой истории о Чарли Бартоне и его работодателе, не столь достойном восхищения Мэтте Мунго, а также о восхитительно странном книжном магазине на верхнем этаже, которым владеет джентльмен-азиат, магия проявляется в превосходной форме... Джентльмен-азиат, который, по его словам, "двадцать семь раз рисковал своей жизнью и терпел бесчисленные страдания не для того, чтобы продавать эти сокровища за обычные деньги". О нет, конечно, нет, никогда.
  
   Чарли Бартон работал в Восточном Нью-Йорке - он был сотрудником заведения, в котором торговали подержанными газовыми плитами. Чарли получал товар у черного хода, заносил плиты внутрь, разбирал на части, чистил (и чистил, и чистил, и чистил, и чистил), пока они не начинали сверкать так, как позволяла их обычная ветхость, прилаживал недостающие детали и расставлял товары у парадного выхода, где они могли привлечь внимание потенциальных покупателей.
   Он никогда не занимался продажами. Этим делом ведал его работодатель, коренастый мужчина, похоже, начисто лишенный шеи; он проводил в заведении совсем немного времени. Когда он не льстил владельцам розничных магазинов подержанной бытовой техники, он грубил Чарли. Этого человека звали Мэтт Мунго, и он всегда являлся в приличной одежде, подобающей представителю среднего класса - из того уголка, который называл своим "другим местом"; но Мэтт Мунго никогда не рассказывал об этом месте Чарли, который не осмеливался проявлять любопытство.
   Чарли, однако, сомневался, что сотрудникам и посетителям того "другого места" Мунго демонстрировал оскорбительные приемы и повадки, которые вовсю раскрывались на складе газовых печей - на самом деле, Чарли был уверен, что Мунго там вел себя иначе.
   Помимо того, что Мунго придумывал для Чарли самые разные оскорбительные прозвища, у него была привычка толкать Чарли, тыкать в него пальцем и вообще помыкать им. Если Чарли, выведенный из себя, останавливался или поворачивался, чтобы пожаловаться, Мунго, изображая крайнее удивление, спрашивал: "Что? Что?" - и, прежде чем Чарли успевал выразить протест, Мунго быстро тыкал его жесткими толстыми пальцами в бок или живот и отскакивал на некоторое расстояние, откуда в самых грубых выражениях громко напоминал о работе, которую следовало выполнить и которую Чарли, несомненно, выполнил бы в любом случае при нормальном положении дел.
   Чарли жил на втором этаже старого и неказистого склада. На первом этаже обитали две пожилые женщины, которые одевались в черное, не говорили по-английски и часто ходили в церковь. На верхнем этаже жил азиат, о котором Чарли ничего не знал. Точнее, ничего не знал до тех пор, пока однажды вечером, возвращаясь с работы, переполненный болью и негодованием, не увидел, как этот человек пытается вставить свою карточку в рамку над дверным звонком в подъезде на первом этаже. Рамка была погнута, карточка не входила, Чарли вытащил довольно длинный нож и поддел древний покоробившийся кусок металла, карточка скользнула внутрь. И азиат сказал: "Спасибо, так".
   - Не за что, все нормально, - и Чарли посмотрел, что за имя написано на карточке. Но там он увидел только два слова: "КНИЖНАЯ ЛАВКА". - Странное место для лавки, - сказал Чарли. - Но, может, вы собираетесь вести большую часть дел по почте.
   - Нет, так, - сказал азиат. И легким поклоном, легкой улыбкой и легким жестом пригласил Чарли подняться по лестнице в темный и вонючий холл. Когда они преодолели примерно половину первого пролета, азиат произнес: - Приглашаю вас выпить чашечку чая и выкурить сигарету в моем недавно открывшемся торговом заведении.
   - Да, конечно, - тут же ответил Чарли. - Да, большое вам спасибо. - Его редко приглашали на светские мероприятия, и, по правде говоря, он был довольно уродлив, медлителен и глуп - о чем Мунго часто напоминал. Потом Чарли спросил: - А вы китаец или японец?
   - Нет, - ответил его сосед. И больше он ничего не сказал, пока они не поднялись на верхний этаж; и тогда, отперев дверь и просунув руку в щель, чтобы включить свет, азиат жестом пригласил соседа переступить порог, просто сказав "Проходите".
   Это помещение совсем не напоминало те книжные лавки, к которым привык Чарли... ну, не то чтобы он вообще к ним когда-то привыкал. Вместо открытых полок вдоль стен стояли шкафы, а еще несколько деревянных сундуков.Мистер Книжник не дул на угли, чтобы заварить чай; он разливал уже подслащенный напиток из термоса в пластиковые стаканчики, а сигарета оказалась обычной американской. Когда чай был выпит, а табак выкурен, азиат начал открывать сундуки и шкафы. Сначала он достал очень-очень маленькую книжку, написанную на очень-очень странном (по виду) языке.
   - Я никогда раньше не видел такой бумаги, - сказал Чарли.
   - На самом деле это пальмовые листья. Буддистская молитва. Вместо чернил в тексте используется сажа. Разве это не драгоценность?
   Чарли кивнул и вежливо спросил:
   - А сколько это стоит?
   Продавец внимательно изучил загадочную бирку.
   - Цена этой книги, - сказал он, - слиток серебра весом с новорожденного ребенка. - Он осторожно взял книгу из рук Чарли, положил обратно на полку в шкафу, закрыл шкаф, приподнял резную крышку шкатулки для благовоний и достал оттуда что-то большое, очень большое, завернутое в золотую ткань. - Издание великолепного иллюстрированного труда о разведении слонов в неволе, на желтой бумаге, покрытой волнистым узором из квасцов; редяайшая работа; согласны?
   С одной стороны, Чарли не счел нужным возражать, а с другой - его очень удивила и взволновала одна иллюстрация.
   - Эй, взгляните-ка, что она там делает! - воскликнул он.
   Продавец взглянул. Легкая, снисходительная улыбка появилась на лице цвета слоновой кости.
   - Забавно, - произнес он. Он потянулся, чтобы забрать книгу.
   - А это сколько стоит?
   Продавец внимательно изучил бирку.
   - Цена, - сказал он, - назначена вот какая: "Пара белых попугаев, вышитая пурпурная мантия, шестьдесят семь прекрасных сосудов с инкрустацией из чеканного золота, сто серебряных блюд филигранной работы и десять шариков кардамона". - Он взял книгу, снова завернул в ткань и положил на прежнее место в сундук.
   - Значит, вы доставили все это из своей страны?
   - Всё, - кивнул азиат. - Сокровища моих предков, которые я перевез через покрытые льдом гималайские перевалы на спинах яков. Опасное путешествие. - Он махнул рукой. - По сути, всё, что осталось от древних семейных традиций.
   Чарли сочувственно прищурился и сказал:
   - Послушайте, это очень грустно. Надо же! Теперь я вспомнил! В газетах! Тибетские беженцы... вы, должно быть, бежали от наступающих китайских коммунистов!
   Книготорговец покачал головой.
   - Вовсе нет. Я не тибетец. Причина бегства - приближение войск жадного Дху Тха Хмьега, злобного и неверного вассала короля Бутана. Поскольку пути в Бутан не было, пришлось бежать в Индию. - Азиат подумал и достал из другого сундука еще один предмет.
   - Ну, вы очень хорошо говорите по-английски.
   - Обучался под руководством покойного Оливера Блант-Пиггота, бывшего шамана христианского храма в Пуне. - Азиат приподнял тяжелую обложку очень увесистого тома.
   - Когда это было?
   - Давно. - Букинист открыл книгу, медленно расстегнул застежку и перелистал огромные толстые страницы. - Смотрите, здесь варвары в национальных костюмах приносят дары. - У Чарли были определенные представления о том, чего требуют правила вежливости. Конечно, он не сможет ничего купить, да и вряд ли продавец этого ожидает. Но было бы вполне прилично вести себя так, будто он был настоящим покупателем. Только так можно проявить заинтересованность... И спросить о цене - Чарли снова это сделал.
   И снова бледные тонкие пальцы книготорговца нащупали бирку.
   - Ах, гмм... Цена - одна мумифицированная птица симург, завернутая в шесть рулонов светлой парчи, сто мер тончайшего мускуса в коробочках с золотой отделкой и персидская гадюка, маринованная в венецианской патоке. - Азиат перелистал страницы, вернул обложку на место и занялся застежкой.
   Чарли, немного подумав, спросил, на все ли книги такие цены.
   - Да, так. На все книги назначены такие цены, они чрезвычайно тщательно рассчитаны моими предками в высокогорной долине Ломбхья, почитавшейся Перекрестком мира, прежде чем землетрясение завалило большинство перевалов, и торговля перешла в Лхасу, Самарканд и подобные места. Так.
   Вопрос, который постепенно формировался в сознании Чарли, теперь обрел словесное выражение.
   - А разве вы не могли бы просто продать книги за деньги?
   Книжник дотронулся кончиком среднего пальца до кончика носа.
   - За деньги? Дайте-ка мне подумать... Ах! Вот "Книга о попугаях ара, белых цаплях и франколинах", с рисунками в пяти цветах, всего за восемьдесят три золотых мохера с монетного двора Бабер Могула и один серебряный дирхем Аарона Праведного... Вы называете его Аароном Праведным? Нет. Прошу прощения. Да, Гарун аль-Рашид... Выгодная сделка.
   Чарли покачал головой.
   - Нет, я имею в виду, за обычные деньги.
   Книготорговец поклонился и покачал головой.
   - Уважаемый господин, - сказал он, - я двадцать семь раз рисковал своей жизнью, испытывал бесчисленные муки и страдания не для того, чтобы за обычные деньги продавать эти сокровища, доставшиеся мне от предков, и не для того, чтобы позабыть об их благородных устремлениях. О, нет! - И он положил в коробку "Книгу о попугаях ара, белых цаплях и франколинах", с рисунками в пяти цветах.
   Чарли почувствовал, что начинает упрямиться.
   - Ну, тогда скажите, какая книга тут у вас самая дешевая книга? - спросил он.
   Выходец из долины Ломбхья пожал плечами, покусал нижнюю губу, посмотрел по сторонам, издал негромкое восклицание и достал из последнего шкафа в дальнем углу огромный свиток. Там были валики из халцедона с навершиями из слоновой кости и футляр из душистого дерева самал, покрытый ярко-красным лаком и украшенный золотом; гирлянды на шнурках были из агатов с каймой.
   - Всего лишь развлечение для принца в минуты его досуга. В сокращенном виде название гласит: "Книга драгоценных секретов о том, как делать серебро и золото из пыли, навоза и отрубей; А также о том, как добиться расположения; С добавлением Ста тридцати восьми Поз для плотского соития и шестидесяти Рецептов Веществ, которые гарантированно сохранят эту Позу и будут приятны на вкус, ...написанная неким Мудрецом". - Азиат развернул свиток и начал медленно разматывать его по всему столу.
   Картины были выполнены с высочайшей точностью и отличались великолепием цветов, на них нанесли слой золотого кварца, когда великолепные краски еще не высохли. Сердце Чарли сильно забилось, а затем упало.
   - Нет, я же сказал, что у вас самое дешевое...
   Хозяин вежливо зевнул.
   - Это и есть самое дешевое, - сказал он почти равнодушно. - Что может быть дешевле вожделения и ничтожнее, чем алхимия или афродизиаки? Цена... Цена, - пробормотал он, разглядывая бирку, сделанную из черного дерева и инкрустированную яшмой. - Цена - раздавленная голова вавилонского торговца сандалиями с красной-красной розой в зубах; сущий пустяк. Точный смысл и истинная польза этой вещи мне неясны, но неважно. Моя единственная задача - получить установленную цену и, конечно, быть вашим гостеприимным хозяином, пока звезды не померкнут.
   Чарли встал.
   - Я, пожалуй, все равно пойду, - сказал он. - Конечно, хочу поблагодарить вас за то, что вы мне всё показали. Может, я вернусь завтра за чем-нибудь, если к тому времени не все книги будут проданы. - Сердце знало, чего оно хочет, разум понимал неисполнимость этого желания, но язык, по крайней мере, не нарушал правил вежливости до самого последнего момента.
   Чарли спускался по лестнице, и в голове у него роились странные мысли, наполовину радостные, наполовину отчаянные. Послышались приближающиеся тяжелые шаги; кто это был, как не Мунго?
   - Мне казалось, ты говорил, что живешь на втором этаже, - сказал он. - Нечего мне врать; давай, тупица, ты мне нужен. Отработай для разнообразия свои чертовы деньги. У моей долбаной машины спустило колесо; шевелись, говорю тебе, болван; когда я говорю шевелиться, надо шевелиться! - И он ткнул Чарли толстыми негнущимися пальцами куда-то в область почек и, не обращая внимания на страдальческий возглас работника, наполовину направил, наполовину подтолкнул его по пустынной улице к столь же пустому кварталу, застроенному закрытыми складами; там и в самом деле стоял автомобиль, слегка покосившийся на один бок.
   - Поднимай свой чертов домкрат, о чем ты замечтался? Перестань ковылять, черт возьми, и не ной, ради бога; ты думаешь, мне больше делать нечего? Думаешь, я только и делаю, что продаю жирные плиты простофилям? Шевелись, тупица! Я хочу, чтобы ты знал, что я еще и владелец самого большого обувного магазина в Вавилоне, Лонг-Айленд. Давай-ка, поживее бери монтировку!

Рэмси Кэмпбелл

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

   Вероятно, только один писатель смог обнаружить в мире современной молодежи такую притягательную обстановку для ужасов - это Рэмси Кэмпбелл; возможно, такова одна из причин, по которой он написал многие из самых убедительных страшных историй последнего времени. Прекрасный образец, который вы прочтете ниже, был представлен на радио Би-би-си в канун Рождества в 1969 году, но в печати появился только в прошлом году. Произведение напоминает нам о ныне забытой традиции - о рождественской истории о привидениях; но получить удовольствие от чтения можно в любое время года.
  
   (Несколько иная версия этой истории прозвучала на "Радио Мерсисайд", Би-би-си, 24 декабря 1969 года; программу спродюсировал Тони Вулф, читал текст Гэвин Ричардс, электронную музыку специально сочинил Дональд Хеншилвуд; поэтому рассказ посвящается им.)
  
   В Ливерпуле-8 почти не замечаешь Рождества - разве что вечеринок становится гораздо больше. В канун Рождества я пораньше отправился в паб; быстро шагая по Гамбир-террас, я огляделся в поисках завсегдатаев вечеринок, но окна в большинстве комнат студентов и авторов стихов-однодневок были темны, а стекла уныло дребезжали на ветру, который дул с реки, от рогатой башни англиканского собора и над заброшенным кладбищем, недавно очищенным от могильных камней. И все же к десяти часам вечера на столах уже стояли бутылки с калифорнийским шабли; на моем столе оказалось три с половиной бутылки безымянного рислинга. Не то чтобы я знал всех соседей, которые звались самыми обычными именами: только Билла, Леса, Десмонда и Джилл, которая только что вернулась из Лондона на Рождество и которую я держал за руку. Я не мог опознать молчаливого студента, сидевшего по другую сторону от Джилл; я уловил его имя, но позволил звуку затеряться среди стеклянных сосудов. Он был из тех людей, которых, кажется, всегда можно найти в сборище невротиков в "Таверне О'Коннора" или рядом с марксистами у "Фила" - такого человека все знают в лицо, но никто не может назвать по имени; и я не знал, о чем с ним говорить.
   Мы не возражали, когда он присоединился к нам, многозначительно улыбнувшись, прижатый к нашему столику шумной толпой людей в длинных шарфах; тонкая полоска ткани охватывала шею, словно красный ремень у подбородка, - но он не выказал ни малейшего желания угостить нас бутылкой. Я не мог заставить себя сказать: "Послушай, нас за столом и так уже много"; ведь было Рождество. Возможно, если бы мы подождали, он бы ушел. Но за другими столиками группы людей сжимали бутылки, как дубинки, и поднимались с мест, а снаружи с воем проносились первые полицейские машины, направляясь к Парламенту и Лайм-стрит.
   - Пожалуй, можно идти, - сказал я и встал вместе с Джилл, а за мной последовали остальные.
   Наконец студент заговорил. Я с удивлением понял, что раньше не слышал его голоса, в котором агрессия скрывалась под покровом жалобного южного выговора.
   - У меня тут подарок... для кого-нибудь... - сказал он, пряча руки под столом. - Я хотел удостовериться, что его оценят по достоинству. Может, мне тебе подарить? - спросил он меня.
   - Я правильно понимаю: ты наблюдал за мной, чтобы убедиться?
   - Хорошая мысль, - сказала Джилл, сжимая мою руку и наблюдая за выражением моего лица. - Не так ли?
   Я знал, что ей хотелось верить в дух Рождества.
   - Что ж, большое спасибо, - сказал я студенту. - Мы собираемся пойти ко мне домой на вечеринку. Присоединяйся, если не занят.
   - Отлично, - сказал он и протянул мне маленькую коробочку, завернутую в черную бумагу, плотно запечатанную и заклеенную скотчем. - Я бы хотел увидеть, как вы ее откроете, - сказал он.
   Мы протиснулись мимо переполненных столиков, за которыми люди спорили и рассуждали о киноискусстве, и вышли на Кэтрин-стрит. Разделенные тенями ветвей, твердых и острых, как черный лед, мы выбрались на Гамбир-террас, но Дианы и Беатрис не было дома: их кактусы виднелись в темном окне. На секунду мне показалось, будто я слышу, как мальчики из хора поют рождественские гимны на дереве возле кинотеатра "Джейси", но когда голоса затихли, унесенные ветром, я решил, что они попросту застряли в радиоприемнике. Джилл выглядывала из-за живой изгороди напротив собора; за рекой блестел Мерси, а в Биркенхеде виднелись краны, похожие на скелеты динозавров, которые спустились к воде, чтобы напиться в темноте. Моя рука, сжимавшая бумажник, застыла. Я спрятал бумажник Джилл в карман, и мы свернули на Каннинг-стрит.
   В этот момент я услышал, как студент произнес:
   - Посмотрите на фасад этого собора.
   Мы посмотрели. Порыв ночного ветра проник в мое сердце, когда я увидел эту картину; рога башни торжествующе и насмешливо приподнялись, высокие окна превратились в глаза, опущенные вниз и превращенные в неподвижные злобные щелочки.
   - Хотел бы я, чтобы у него был рот. Тогда, по крайней мере, мы могли бы узнать его мысли, - сказал я.
   - Он как будто явился прямиком с кладбища, - сказала Джилл. И тут же добавила: - Не позволяй мне говорить такие вещи.
   - Не волнуйся, - заметил я. - Кладбища ведь больше нет.
   - Спасибо за попытку, - поблагодарила Джилл. - Я просто засмотрелась на то кладбище. Если бы ты не оттащил меня, я бы, возможно, все еще стояла там. Но почему здесь так многолюдно? И зачем, ради всего святого, они освещают кладбище по ночам?
   - Да ладно, Джилл, сейчас не время для вечеринок, - запротестовал я и поспешил за ней обратно на угол Хоуп-стрит, остальные, выстроившись в очередь, последовали за нами, как хвост. - Кладбище полностью расчистили. Я покажу тебе.
   - Нет, Джон, пожалуйста, не надо! - воскликнула Джилл.
   - Послушайте, не заставляй ее, - вмешался студент. - Ты знаешь, он совершенно прав. Вообще ничего от кладбища не осталось.
   Джилл повела нас обратно к моей квартире. Я кивком поблагодарил студента.
   - Кстати, как тебя зовут? - спросил я.
   - Я скажу... позже, - пообещал он.
   - Когда примешь решение в нашу пользу?
   - Если пожелаете.
   - Боже мой! - завопил я, точно пьяный; Джилл ухватила меня за руку.
   - Смотри! - сказала она. - За нами следят.
   - Кто? - спросил я.
   - Темнота.
   Я убедил себя, что нужно расслабиться. Обернувшись, я увидел, что фонарь в конце Каннинг-стрит не горит. Позади нас двигалась вся процессия; какая-то темная фигура ткнула в мою сторону бутылкой; наверное, Билл. В то мгновение я подумал: "Ведь в пабе было всего восемь человек, кроме нас? Сколько их сейчас?" Но когда люди один за другим ступили в полосу света, я увидел, что их не больше восьми - и уж точно не существовало нескольких десятков темных фигур, которые мне померещились на долю секунды.
   Когда погас второй фонарь, я быстро сказал Джилл:
   - Кто-то на электростанции обкурился.
   - Но они же не могут отключать отдельные лампы... - прошептала она.
   - Конечно, могут, - сказал я, позволяя Джилл цепляться за меня, пока она шла дальше.
   Третий фонарь погас почти сразу после того, как мы до него добрались, превратившись в тускнеющее пятно, которое исчезало, как надежда. Позади нас что-то выкрикивали остальные гуляки. На Каннинг-стрит не было видно ни одной машины, кроме колымаг у обочины, а впереди - еще два фонаря, которые нужно миновать. Джилл почти бежала, стараясь добраться до фонаря, пока он не погас. Я схватил свой подарок и поспешил за ней. К нам присоединился студент. На его лице появилось выражение, которое я не смог разагдать; когда мне показалось, что я вот-вот пойму смысл этой гримасы, лицо студента сжал кулак тьмы. Мы бежали. На свету снова появилось его лицо, лишенное всякого выражения - и мы добрались до моей квартиры. Я оглянулась: остальные, сколько бы их ни было, прибежали, запыхавшись. На ступеньках я замешкался, оглядывая фальшивые фасады в стиле Регентства; наверняка в некоторых домах горел свет, когда мы пробегали мимо? Но из автобуса, проехавшего по Кэтрин-стрит, донеслось нестройное пение, мой ключ скользнул в замок, и мы ввалились внутрь.
   Мы с Джилл сразу же окунулись в веселье: наполнили бокалы, которые я заранее поставил на каминную полку, подобрали мою оставленную после обеда рукопись и спрятали ее в спальне под пальто, раздвинули шторы, чтобы привлечь внимание тех, кто, возможно, все еще бродил по улицам с бутылками, разожгли камин и распахнули окно. Пластинка упала на проигрыватель, игла опустилась на нее. Бутылка опустела; нити разговоров переплелись; раздался смех. Кто-то танцевал; уголок моего постера с "Битлз" оторвался от стены - но я все равно собирался выбросить этот постер уже месяц назад. Мы с Джилл прислонились к каминной полке, на которой позвякивали колокольчики, и сделали по глотку. Джилл увидела студента раньше меня; он стоял у открытого окна и смотрел на неосвещенную улицу, ведущую к собору. Когда зазвучала следующая мелодия, Джилл выкрикнула:
   - Слушайте все! Джону достался подарок!
   - Ну так открой его, - откликнулся Билл.
   Я взял запечатанную коробку, спрятанную за бокалами на каминной полке, но студент обернулся.
   - Нет, еще рано, - сказал он. - Подожди до полуночи.
   - Почему до полуночи? - спросил Билл.
   - Рождество.
   - Что ж, это верно, - согласился Билл. - Такова традиция.
   - Традиция... - прошипела Джилл. Я почувствовал, как она напряглась.
   - Давай, Джилл, присядь, любимая, - сказал я.
   Но тут снова вмешался Билл:
   - А что плохого в традициях?
   - О, дело не в традициях, - сказала Джилл с дивана. - Мифы... Как мы все можем пару дней кайфовать, наслаждаясь мифом о человеческом единстве, когда во Вьетнаме убивают людей?
   - Да ладно, - сказал Билл, протягивая ей бутылку. - Забудь об этом. Сегодня Рождество.
   - И во Вьетнаме тоже?
   - Нельзя забывать о мифах, - перебил студент. - Война - это столкновение мифа и его противоположности.
   - Не надо таких красивостей! - сказала Джилл.
   - Ладно, оставайся на уровне дискуссионного клуба... Но постой-ка... Я докажу вам, что мифы опасны.
   Джилл отшатнулась. Танцоры замерли в недоумении.
   - Чертовски рискованное утверждение, - вмешался я. - И насколько они опасны?
   - Любой вере нужна только толпа, которая придаст ей форму, - сказал студент. - Послушай, приятель, нет ничего страшнее людей, собирающихся вместе вокруг какой-нибудь веры. И я скажу тебе почему. Потому что, если вера существует, у нее должна быть противоположность. Она тоже существует, но люди стараются ее не замечать. Вот почему люди в этой толпе опасны.
   Он снова отдал мне подарок, но я не удержался и сказал:
   - Ну, в таком случае, я удивлен, что ты явился сюда.
   - Что ж... - пробормотал он. - Теперь я в безопасности.
   Полагаю, все это мигом выветрилось из наших голов. Вторую пластинку никто толком не слушал, но когда игла опустилась на третью, мы взбодрились и начали танцевать как безумные. Одна из девушек попыталась втащить в наш круг студента, но он отмахнулся и вернулся к окну. Когда мы с Джилл кружились в танце, я увидел, как студент распахнул окно и выбрался на балкон; его волосы развевались в темноте. Мелодия достигла кульминации, игла оторвалась от пластинки, и в наступившей тишине мы все услышали звон.
   По крайней мере, мы не могли представить, что еще это могло быть.
   - Колокол в соборе. Что случилось? - спросил Билл. Колокол звучал приглушенно, мелодия гулко разнеслась в воздухе, а затем захлебнулась, заглушая крики и сливаясь с ними. Потом протяжная нота как будто понеслась обратно с невыносимо громким лязгом; затем звук постепенно затих, будто колокол с глухим стуком упал в грязь. Мы все уперлись взглядами в напряженную спину студента, но он так и не обернулся.
   - Наверное, все дело в электричестве... И фонари тоже... - предположил Билл; он уже собирался продолжать, когда зазвучали голоса. - А вот и рождественские гимны! - радостно воскликнул он.
   Да, мы подумали, что это исполнители рождественских гимнов, кто же еще... Но из собора, казалось, выходило слишком много людей - целый хор. Я не узнал мелодию и мог сказать, что все были сбиты с толку, потому что мелодия казалась почти узнаваемой, а затем с визгом и рычанием совершала невозможные кульбиты; ноты прыгали, как лягушки, и падали замертво. Голоса, пробивавшиеся сквозь приглушенный звон колокола, - тонкие и холодные, будто ветер, и густые и черные, будто мокрая земля, - приближались к нам по Каннинг-стрит.
   - Что они поют? - в отчаянии спросил Билл.
   - А это имеет значение? - пробормотала Джилл.
   Я протиснулся мимо студента и ухватился за холодные железные перила балкона. Но Каннинг-стрит казалась черной бездной, ведущей к мощному собору, увенчанному рогатой башней. Я ничего не видел, только слышал, как голоса взмывают к небу и уходят в землю; я задумался о том, двигаются ли эти певцы в такт музыке. Я мог только представить, что их лица поворачивались ко мне, когда они пели и стучали в дверь где-то у меня под ногами.
   Но когда я высунул голову в окно, было уже слишком поздно.
   - Пойду и подарю им что-нибудь, - сказал Билл. - В конце концов, сегодня Рождество, - и он ушел.
   Больше никто не двинулся с места. Возможно, они были правы; возможно, прав был Билл. Колокол раскачивался, его звук отражался от небесного свода. Я посмотрел вниз сквозь перила балкона. Прежде чем я сумел что-то разглядеть в темноте, послышался звук открывающейся входной двери. Несколько минут я ждал, надеясь уловить хоть что-то, кроме звона колокола и громкого гула настойчивых голосов. Но ничего не было слышно, кроме оживленной беседы в комнате за моей спиной - а потом Джилл, стоявшая у окна, схватила меня за руку и настойчиво прошептала:
   - Джон, они в доме. Они поднимаются по лестнице.
   Я перебрался через подоконник и ввалился в комнату. Я слышал голоса, когда вошедшие повернули на первой площадке и двинулись по лестнице, будто гигантская гусеница.
   - Где Билл? - спросил я.
   - Не знаю.
   - Скорее! - крикнул я. Наверху лестницы уже слышались голоса. - Вместе. Нужно дать им пожертвования. Отдай им деньги. Джилл, соберешь половину...
   Но она в ужасе смотрела в окно. Я резко обернулся. Студент на балконе бился в судорогах, пытаясь защититься от урагана звуков. Джилл стояла, не в силах сдержать крик; ее лицо побледнело и сморщилось, как сушеное яблоко. Голоса уже раздавались у дверей квартиры.
   - Не давай им денег, - выдавила из себя Джилл. - Пусть заберут этот подарок.
   Я бросился к каминной полке, расталкивая всех в разные стороны. Гости, казалось, решили попросту не обращать внимания на происходящее и предоставили выбор мне; меня окружали обрывки разговоров и очертания лиц, похожих на бледные пузыри. Я протянул руку и поднял картонную коробку, но студент схватил меня за руку.
   - Не трогай, дурак! - закричал он. - Не сейчас!
   Голоса раздавались сразу за дверью, они ревели на одной ноте или на миллионе нот - подобный звук не мог вырваться из человеческого рта, только из огромного туннеля. Я сопротивлялся этому звуку.
   - Еще минутку! - взмолился он. - Мне просто нужно посмотреть.
   И тут Джилл закричала, выхватила у меня картонную коробку и бросила ее в огонь.
   На мгновение трепещущие языки пламени опали; они боролись, они были беспомощны. Колокол рухнул - словно железная глыба упала в воду; голоса торжествующе завизжали. Затем пламя взметнулось, заполыхало по углам коробки, и минуту спустя она затлела, как гнилое дерево, и превратилась в бесформенную кучку пепла. Звон оборвался в тягостной тишине; там, где только что раздавались голоса, выли только сквозняки.
   Мы подождали, пока Билл не постучал в дверь квартиры.
   - И зачем только я спустился вниз? - удивился он.
   - Вот и все твои мифы, - сказала Джилл студенту. - Будь ты проклят.
   Я пришел в себя.
   - Есть одна вещь, которую мне хочется узнать, - произнес я. - Что ты положил в эту коробку?
   - Конечно, ты понимаешь, что это не имеет значения, - сказал студент. - То, что придает вере форму; вот и все. На самом деле, это был своеобразный анти-рождественский подарок. Противоположность рождественского подарка. Всего лишь эксперимент, дружище. Или ты о том, что на самом деле лежало в коробке?
   - Нам не обязательно это знать, - сказал я. - На самом деле, уверен, Джилл предпочла бы этого не знать. - Я ударил его только один раз, но он упал.
   - Подожди! - вмешался Билл. Остальные отвернулись. Этого я и ожидал, но Джилл схватила меня за плечи и закричала:
   - Заставь его очнуться! Заставь его очнуться, ради бога! Как мы узнаем, где он был до того, как встретил нас? Откуда нам знать, что он ничего не подарил еще кому-нибудь?
   А теперь мы не можем привести его в чувство.
  

Хол Клемент

Вопрос

  
   Несколько лет назад Хола Клемента попросили написать рассказ о вампирах для предполагаемой антологии; антология так и не вышла, но рассказ Клемент написал. Как и следовало ожидать, рассказ непохож на все прочие истории о вампирах, которые вы читали прежде и вовсе не содержит сверхъестественного элемента. Клемент широко известен как автор твердой научной фантастики - такх произведений как "Миссия гравитации", "Звездный свет" и другие. Он прекрасно прорабатывает научный фон и создает убедительные интересные образы чужаков, и зачастую многие забывают, каким опытным и умелым мастером он является. Но эти умения, опыт и мастерство явно видны в рассказе, который публикуется впервые.
  
   Большая часть из четырех акров дна колодца утопала в тени, но свет, отраженный от белой известняковой стены, не давал ему погрузиться в полную темноту. Три обитателя колодца спокойно могли бы увидеть наблюдателя, если бы случайно взглянули в его сторону. Однако он молчал, и игроки его не замечали. Он неподвижно стоял у выхода из тоннеля и смотрел на них с таким выражением на своем узком лице, что его не сумел бы прочитать и самый проницательный нищий в Риме.
   В игроках, за которыми он наблюдал, не было ничего примечательного. Одна была девочкой лет двенадцати, а другая лет на десять-двенадцать старше. Третьим был мальчик пяти-шести лет. Они играли, произвольно перебрасывая друг другу мешок величиной с кулак, набитый песком или землей. Когда кто-нибудь из играющих ронял мешочек, мальчик издавал ликующий крик, который эхом отлетал от стен колодца. Более пристойное хихиканье и подзадоривающие выкрики старшей женщины достигали ушей наблюдателя много реже.
   Пришелец с длинным бледным лицом не сводил глаз с мальчика. В отличие от женщин, одежда которых сковывала активность, тонкое тельце и еще более тонкие конечности мальчика были почти голыми. Единственная одежда - короткая, похожая на килт, ткань из яркой, но вылинявшей шерсти, позволяла ему свободно прыгать и крутиться, как того требовала игра. За ним-то и следил наблюдатель, отмечая каждое движение бледного тельца и нервных маленьких ручек, подмечая малейшую неуклюжесть, приводившую к падению мешочка на землю, каждое подпрыгивание и триумфальный выкрик, когда мальчику удавалось два раза подряд поймать игрушку. Мальчик сохранял достоинство, даже выигрывая у своих старших противников, но неизвестно - выигрывал он благодаря ловкости или из-за женского великодушия. Возможно, наблюдатель и хотел это понять, стоя в тени у выхода из тоннеля.
   Игра продолжалась, а тень все больше и больше накрывала сад, который и образовывал дно колодца. Игроки начали замедлять движения, хотя крики ребенка были такими же громкими, как и раньше. Если даже он и устал, то не собирался в этом признаваться. Первой о прекращении игры заявила старшая женщина.
   - Пора и отдохнуть, Кирос. Солнце уже заходит, - она указала на западный край колодца.
   - Еще сколько хочешь света, и я ни капельки не устал.
   - Может, и не устал, но ты скоро проголодаешься. А если Элита и я не перестанем играть, в доме не найдется готовой пищи.
   Ребенок не собирался сдаваться.
   - А разве я не могу поесть до того, как вы начнете готовить? - спросил он. - Должна быть какая-нибудь еда, которую не надо готовить.
   Старшая женщина вопросительно подняла бровь и взглянула на младшую.
   - Может, что-то и есть, - ответила младшая на молчаливый вопрос. - Я схожу посмотрю. Вы можете оставаться на свету, пока он нас не покинул, госпожа.
   Девушка повернулась в сторону наблюдателя и тут же увидела его.
   Ее удивленное лицо привлекло внимание остальных, и они взглянули в том же направлении. Мальчик, который начал было застегивать у себя на плечах легкий шерстяной плащ, отбросил его, издал радостный крик и бросился ко входу в тоннель. Старшая женщина отбросила достоинство, о котором не забывала даже среди игры, и с криком бросилась за мальчиком.
   - Подожди, Кирос!
   Девушка эхом повторила ее слова, но действовала быстро. Она стояла ближе к тоннелю, чем мальчик, и когда тот пробегал мимо, протянула руки и схватила, закрутилась и на какое-то мгновение почти замотала его в складках своего одеяния. Она держала мальчика, пока старшая женщина прошла мимо, а молчаливый мужчина спускался к ним по каменному откосу, соединявшему выход из тоннеля с дном колодца.
   Когда эти двое встретилась у подножия склона, девушка выпустила своего пленника. Он тут же возобновил свой бег к обнимающейся паре; подпрыгивал и крутился вокруг, пока его не обняла рука и не прижала к сомкнувшейся группе. Элита стояла в нескольких ярдах от них и, спокойно улыбаясь, наблюдала за происходящим.
   Наконец, старшая женщина отступила назад, все еще не отрывая глаз от пришельца. А он теперь держал мальчика левой рукой, смотря на него так же, как вовремя игры. Первой заговорила жена.
   - Четыре месяца. А мне показалось, что прошел, как ты и предполагал, целый год, мой дорогой.
   Он кивнул, продолжая смотреть на ребенка.
   - Сто тридцать один день. Для меня это было тоже очень долго. Приятно видеть, что у вас все здесь хорошо.
   Она улыбнулась.
   - Действительно, все хорошо. Открой-ка рот и покажи своему папе, Кирос.
   Мальчик в ответ просто подчинился, но со стороны это выглядело триумфальной улыбкой.
   - Зуб... нет, два зуба! Когда?
   - Сорок дней назад, - спокойно ответила его жена.
   - Какие-то неприятности?
   - Никаких. Они начали качаться вскоре после твоего отъезда. Элита за Киросом внимательно следила, и мы очень большое внимание уделяли его пище. С ним было все хорошо, хотя я никогда не знала, что он так любит яблоки. И он не трогал шатающиеся зубы, но они наконец просто сами выпали - в один и тот же день.
   - И?
   - Вот и все. Никаких неприятностей.
   Мужчина медленно поставил мальчика на землю, и на его лице впервые появилась улыбка.
   - Вы хотите поговорить, - сказала Элита. - Я бы тоже с удовольствием послушала о твоем путешествии, хозяин, но надо приготовить поесть. Мы с Киросом покинем вас пока, и...
   - Я тоже хочу послушать! - воскликнул ребенок.
   - Я не буду ничего рассказывать о своих приключениях, пока мы все не соберемся за столом, Кирос, так что ты ничего не пропустишь. Иди с Элитой и проследи, чтобы она приготовила то, что я люблю. Ты помнишь, что я люблю?
   Беззубая улыбка появилась снова.
   - Помню. Вот увидишь. Пошли, Элита!
   Он повернулся и ринулся по откосу, девушка быстро устремилась за ним и поймала за руку.
   - Ну, хорошо, - сказала она. - Оставайся со мной, чтобы я не упала, камни очень неровные.
   Мужчина и женщина грустно проследили, как эти двое исчезли в тоннеле; затем мать быстро повернулась лицом к мужу.
   - Расскажи мне все быстрее, дорогой. Ты сказал, что тебя возможно, не будет целый год. Ты вернулся так быстро, потому как что-то узнал или...
   Она замолчала и постаралась сделать лицо непроницаемым, но это у нее не получилось. Мужчина обнял ее за плечи.
   - Я кое-что узнал, но совершенно не то, на что надеялся. Я вернулся так быстро, потому что не мог оставаться... хотя почти боялся и возвращаться. Если бы я знал про зубы Кироса, то, может быть, смог бы еще задержаться. - Лицо женщины слегка опечалилось. - Я мог бы, моя Юдит. Я не знаю, что мне надо было делать.
   - Что ты узнал? Другие целители говорили или писали об этой болезни? Они узнали, как ее лечить?
   - Некоторые из них знают об этой болезни. Об этом упоминается в писаниях, некоторым из них очень много лет. Один человек, с которым я разговаривал, видел человека с такой болезнью.
   - И вылечил его... или ее?
   - Нет, - медленно сказал мужчина. - Это был маленький мальчик, как наш. Он умер, как... - обе головы повернулись к северной стороне сада, где три маленьких холмика были аккуратно убраны, как цветочные клумбы. Женщина быстро отвела взгляд.
   - Но только не Кирос! Не было никаких неприятностей, когда выпали его зубы! У него совсем другое!
   Муж мрачно посмотрел на нее.
   - Ты думаешь, что мы просто понапрасну тратим силы, так тщательно ухаживая за ним? Ты забыл про синяки и хромоту, которые у него случаются время от времени? Ты поедешь обратно в Рим и позволишь ему играть и драться с другими ребятами?
   - Я не вернусь в Рим ни в коем случае и побоюсь отпускать его играть с другими ребятами без моего присмотра, - призналась она, - но почему тогда не было никаких затруднений с его зубами? Или зубы чем-то отличаются? Никто из остальных, - она опять бросила взгляд в сторону могил, - не прожил так долго, чтобы терять зубы. У маленького Марка они так и не выросли. - Она внезапно всхлипнула и прижалась к нему. - Марк, милый Марк, почему ты стараешься? Ни один человек не может одолеть Богов или демонов, которые прокляли нас... прокляли меня. Ты только еще больше рассердишь их. Ты сам знаешь это. Должен знать. Иметь детей. Это просто не для нас. Я родила тебе четырех сыновей, и трое из них погибли, а Кирос...
   - Что Кирос? - В его голосе появились суровые нотки. - Кирос может умереть, как и они. Ни один человек не может выиграть все свои сражения, а некоторые проигрывают все. Однако, если он умрет, то это произойдет не потому, что я не боролся, - его голос снова потеплел. - Дорогая моя, я не знаю, чем я, или ты, или мы вместе оскорбили богов до того, как я начал бороться за жизнь своих сыновей. Возможно, ты и права, когда говоришь, что это наказание или проклятие, но я никогда не пугался людей, не испугаюсь и бога. Без всякого сомнения, раз кто-то нападает и убивает моих сыновей, то если я не стану бороться, что ты обо мне подумаешь? Даже если мои враги и не люди, и я не могу видеть их, чтобы сразиться напрямую, то могу хотя бы узнать, как они нападают на моих детей. Возможно, я смогу найти щит, пусть даже у меня и не будет меча. Мужчина должен как-то сражаться, иначе он не мужчина.
   Всхлипывания матери начали утихать, хотя слезы и продолжали катиться.
   - Он может и быть мужчиной, но не таким, как ты, - признала она. - Но если никто из целителей не знает, как бороться с этой болезнью, почему ты думаешь, что с ней можно бороться? Люди не боги.
   - Когда-то должен был появиться целитель, который научился лечить сломанные кости или простуду... Как он этому научился, нетрудно догадаться...
   - Боги сказали ему! Другого пути нет. Или ты учишься от кого-то другого, или тебя учат этому боги.
   - Тогда, может быть, боги и расскажут мне, как сохранить жизнь Киросу.
   - Они определенно ничего не расскажут, раз сами навели болезнь, чтобы наказать нас. С чего они будут рассказывать, как победить ее?
   - Если они не захотят, то, может быть, это захотят сделать демоны. Для меня это безразлично; я буду слушать кого угодно и что угодно, лишь бы это помогло спасти жизнь моему сыну. А ты нет?
   Юдит молчала. Защищать своих детей это одно, а вот оскорблять богов - это совсем другое дело. Более заботливый муж не стал бы задавать этот вопрос, а более тактичный вообще бы не поднимал его с самого начала. Заглядывать в мысли других, даже тех, кого он больше всего любит, нехарактерная черта Марка из Бистриты.
   - А ты нет? - повторил он.
   Ответа так и не последовало, а жена поспешила отвернуться, чтобы он не увидел ее лица. Несколько секунд она продолжала стоять на том же самом месте, потом медленно направилась в тоннель, слегка споткнувшись, когда подошла к каменной "лестнице", ведущей ко входу. Какое-то время мужчина удивленно наблюдал за ней, затем поспешил, чтобы помочь. Он больше не стал повторять вопроса; он иногда был медлительным, но никогда - по-настоящему глупым.
   Пока они входили в тоннель и углублялись в его темноту, не было сказано ни единого слова. Тоннель был очень извилистым и последние отблески света очень быстро исчезли. Единственным освещением остались масляные светильники, которые скорее указывали путь, чем давали возможность увидеть, что творится под ногами.
   Затем тоннель вывел их в пещеру около сорока футов шириной. После темноты тоннеля она казалась очень ярко освещенной, на стены отбрасывали неверный свет около дюжины ламп. В гроте горел небольшой костер. Над ним на медной треноге висел глиняный горшок. Пар от горшка и дым от костра, перемешиваясь, вылетали в щель над гротом.
   Элита и ребенок присели на коленях в ярде или двух от пламени, работая над чем-то, что трудно было разглядеть с другой стороны пещеры. Когда родители подошли поближе, то увидели, что ребенок при помощи камня колет орехи, тщательно выбирает ядра и складывает их в глиняную плошку, стоящую рядом с ним. Девушка занималась блюдами с пищей, которые казались уже почти готовыми. Если не считать окружающего фона, то это была обычная семейная картина, такая, какую Марку из Бистриты за свои сорок пять лет редко приходилось наблюдать и редко придется в будущем.
   Когда муж и жена уселись на каменном полу рядом с остальными, мальчик им улыбнулся; едва уловимое напряжение, вызванное их приходом, внесло перемену в царившую здесь атмосферу. Камень, который использовался, чтобы колоть орехи, с силой приземлился не на орех, а на палец мальчика. Послышался испуганный крик, а за ним последовал поток слез, который был остановлен без особого труда; но был еще и кусок кожи, содранный с пальца, и именно это привлекло особое внимание Марка и его жены. На пораненном участке выступила кровь, по обычным для пораненного пальца стандартам не очень много, но здесь стандарты были необычными.
   Обе женщины даже в неярком свете пещеры заметно побледнели. Мужчина не очень-то сильно изменился в лице, зато приступил к действию. Он вытащил кинжал из-под все еще накинутого плаща и сделал небольшой надрез на своем пальце. Мальчик этого не заметил, в это время мать пыталась его успокоить. Однако обе женщины увидели и все поняли, поэтому во время ужина все время оставались расстроенными. Марк сидел так, чтобы мальчик не мог его собственного пореза, и начал обещанный рассказ про В приключения, но глаза матери и служанки постоянно перебегали от одного пораненного пальца к другому. Дважды Элита роняла свою птицу. Несколько раз Юдит была не в состоянии ответить на вопросы сына или делала рассеянные замечания, которые не вполне вписывались в ситуацию. Наконец, Кирос возмутился.
   Мама, ты разве не слушаешь то, что рассказывает отец? - звонкий, возмущенный голос привлек ее внимание. - Разве ты не слышишь, что он сказал солдату у...
   - Боюсь, я задумалась о чем-то другом, мой малыш, - оборвала она его. - Извини, я исправлюсь и буду слушать внимательней. Что ты сказал солдату? - Вопрос вернул внимание мальчика к рассказу отца и спас ее от необходимости объяснять, о чем таком она задумалась, более интересном, чем события во внешнем мире. Она попыталась прислушаться к словам Марка, но ни ее мысли, ни ее глаза, пока продолжался ужин, а затем час, а то и больше после, пока она мыла посуду, не могли оторваться от двух небольших ранок. Она почти ненавидела этого человека все время, пока длился его рассказ; ей хотелось бы уложить ребенка в кроватку и перевести разговор на единственную интересующую ее тему. Марк хотя и был плохим дипломатом, вряд ли мог полностью игнорировать ее бёспокойство, но, несмотря на те чувства, которые бурлили в душе жены, сконцентрировал свое внимание на мальчике. Он продолжал удерживать внимание сына рассказом о том, что случилось или могло случиться за время его шестинедельной поездки в Рим, пребывания там и возвращения обратно. Рассказ продолжался, и маленький парнишка постепенно прекратил задавать свои взволнованные вопросы и устроился рядом с матерью, не сводя глаз с лица отца. Рассказ продолжался, пока Элита не сделала все свои дела и не устроилась с другой стороны от Кироса. Рассказы продолжались до тех пор, пока не появились слишком большие зевки, чтобы их можно было спрятать на маленьком личике; тут истории внезапно прекратились.
   - Пришло время ложиться спать, сын, - мягко заметил Марк.
   - Нет! Ты еще не рассказал, что случилось после...
   - Но ты уже засыпаешь. Если я расскажу тебе сейчас, ты все забудешь, и мне придется рассказывать все сначала в другой раз.
   - Я не засыпаю!
   - Засыпаешь, Кирос. Ты совсем спишь. Ты зевал все время, пока я рассказывал о своем путешествии из Рима в Римини. Элита сейчас отведет тебя в твою комнату, и ты ляжешь спать. Возможно, завтра мы сможем докончить историю. - Глаза отца и сына встретились и в наступившей тишине не покидали друг друга, затем мальчик передернул плечами - жест, который, очевидно, он перенял из арсенала родителя, взял протянутую Элитой руку и поднялся на ноги. Он попробовал укоризненно посмотреть на отца, но его беззубый рот расплылся в улыбке, несмотря на все усилия. В конце концов, он рассмеялся, обнял, пожелав спокойной ночи, родителей и, счастливый, удалился вместе с девушкой.
   Мать подождала, пока эта пара удалится достаточно далеко по тоннелю, чтобы не слышать их разговора, после чего повернулась к мужу.
   - Я же тебе сказала. С ним будет все в порядке. Палец прекратил кровоточить.
   - Прекратил, - мужчина отвечал медленно, как будто старался найти золотую середину между абсолютной правдой и умиротворенным настроением женщины. - Сейчас прекратил. Но для этого потребовалось время. Мой прекратил кровоточить, когда мы еще ели, а его продолжал кровоточить, когда мы уже поели... и потом еще долго. Элита за это время дважды шевелила огонь в очаге.
   - Он плохо горел.
   - Царапина была небольшая. У меня рана была намного хуже, я позаботился об этом. Нет, моя дорогая, проклятие так и остается с нами. Может быть, на этот раз оно не так серьезно, как это было у других. Может быть, мне не стоит бороться так усиленно, как раньше, но если мы хотим увидеть, как Кирос вырастет до зрелого возраста, мне придется бороться.
   - Но как можно бороться с такой вещью? Ты сам сказал: нет врага, которого можно было бы увидеть. Ты ничего не можешь поделать. Это не то что сломанная кость, о которой ты упомянул; в таких случаях человек может увидеть, как поступить разумно.
   - Это очень напоминает простуду, хотя только с одной стороны, - заметил ее муж. - Здесь тоже мы не видим, с чем надо бороться, но мы научились медицине, способной охлаждать тело. Когда я был в Риме, я разговаривал с одним целителем в армии Аврелия, и он мне напомнил. Я, конечно, знал об этом, но тогда я чувствовал себя таким же растерянным, как и ты, а он постарался дать мне почву для надежды.
   - Но ты же не можешь пробовать на Киросе одно лекарство за другим.
   - Конечно, нет. Я хочу спасти его, а не отравить. Я еще не знаю, каким будет план сражения, моя дорогая, но я буду сражаться скорее как генерал, чем как солдат, который просто сметает все на своем пути. Я должен и думать, и работать; на это потребуется время, много времени.
   А я не могу тебе помочь. Это самое трудное; я только могу следить за мальчиком...
   Что является одной из главных задач...
   Но она не обратила внимания на его замечание.
   - ...и не буду знать, не сыграет ли с ним новый день такую шутку, от которой у тебя еще нет лекарства.
   Он положил одну руку ей на плечо, а другой развернул ее лицо к себе.
   - Ты можешь помочь, милая, и поможешь. Ты мудрее меня во многих отношениях, я это уже узнал, когда мы не были знакомы и недели. А потом мы разговаривали, думали, учились и жили вместе более двенадцати лет; как же я после этого могу сомневаться в твоей способности помочь? Ты бы не покинула Рим вместе со мной и не поехала жить в эту глушь, если бы не была так похожа на меня и не ценила бы эту жизнь выше всего того, что может предложить Рим. Ты знаешь, почему я полюбил тебя и почему все еще люблю.
   Она кротко улыбнулась.
   - Я знаю это; но даже тебе надо иногда разговаривать с людьми, и не только о болезни. Вспомни, как ты впервые уезжал отсюда в Рим. Если бы мы не встретились, разве ты бы был удовлетворен таким одиночеством?
   - Ну, конечно, иногда приятно поговорить с людьми, которые думают не только о лодках, сетях и огородах. Я вполне доволен, когда посещаю город. И я задерживаюсь там, если ты на этом настаиваешь, несмотря на его шум и вонь. И все равно я считаю, что тишина здесь лучше, и я полюбил этот сад в колодце еще до того, как появилась ты. Думаю, что в душе я отшельник.
   - Но не во всех отношениях. Расскажи мне завтра, как ты собираешься бороться, и я тебе помогу. А сейчас идем спать, за сегодняшний день ты проделал длинный путь.
   Но Марк долго не мог уснуть. Когда его жена ушла, он еще долго стоял, уставившись на огонь, смотрел, как пламя затухает на углях, а те постепенно гаснут. Он не рассказал ей всего о поездке, не рассказал всего и о своих планах. Расскажи ей все, и она не будет так уж стремиться выполнить свое обещание и помогать ему, даже ради Кироса.
   Он резко повернулся к проходу, ведущему в сад. Оказавшись в звездном свете, он нашел лестницу, которой Элита пользовалась, чтобы выйти на плато за дровами, и вышел по ней на изломанную поверхность Карста. Когда он повернулся на юг, равнина простиралась слева от него, насколько хватало глаз, испещренная точками колодцев и разъеденных водой камней, дыры в которых могли стать могилой для неосторожного путника. Немногие люди шли сюда, здесь их ничего не прельщало. Вода исчезала с поверхности земли слишком быстро, чтобы дать хороший урожай; его собственный сад выживал только благодаря тому, что вода в него приносилась вручную из подземного ручейка да из глиняного бассейна, который он уже давно сделал своими руками, чтобы сохранять выпадающую во время дождя влагу.
   Справа от него равнина спускалась к морю, лежащему в двух милях отсюда. Он поспешно пошел в том направлении. До утра надо было очень много сделать.
   Юдит проснулась от криков Кироса, которые эхом разлетались по главной пещере. Она поднялась, бросила взгляд на своего беззвучно спящего мужа, взяла лампу из ниши в спальной пещере и спустилась на двести ярдов ниже к подземному источнику. Умывшись и освежившись, она через несколько минут вернулась и обнаружила, что муж все еще спит. Она закончила свой туалет и пошла поздороваться с Киросом и Элитой.
   - Где папа? - закричал мальчик. - Завтрак уже готов.
   - Он все еще спит. Вспомни, ему пришлось проделать долгий-долгий путь среди всех этих людей, которые там его окружали, и не мог спокойно и безопасно спать, как может себе позволить здесь. Он очень устал. Мы сейчас поедим, но ему что-нибудь оставим.
   - А потом, как я полагаю, ты будешь носить воду.
   - Сегодня нет, сынок. В бассейне осталось достаточно воды после последнего дождя. Мы, конечно, позаботимся о саде, но у нас останется еще достаточно времени, чтобы поиграть.
   Марк спал до тех пор, пока Элита и ребенок не поели и не ушли в сад. Когда он, наконец, появился, Юдит наводила порядок в главной пещере. Увидев его, она прервалась, накрыла на стол фрукты и села рядом. Пока он ел, она хранила молчание, но внимательно наблюдала за его лицом. И хотя ей, как и большинству людей, было трудно читать по суровым чертам лица, женщине показалось, что в его выражении есть что-то ободряющее. Когда он, в конце концов, поел, она наклонилась вперед, ища подтверждение возникшей надежде.
   - Ты что-то придумал, да, Марк? Что мне сделать, чтобы помочь тебе?
   - Самая трудная часть состоит в том, чтобы тебе оставаться со мной в мире и согласии, - сказал он. - В известной мере ты думаешь так же, как и я, но не доводишь свои мысли до логического конца, и я уверен, что тебе не нравится, когда это делаю я.
   - Объясни мне это, пожалуйста.
   - Прошлой ночью ты мне сказала, что каждый может сам увидеть, как следует разумно поступать, когда сломана кость. Мне кажется, что есть также разумный путь, к которому надо прибегать, когда у кого-то не прекращается кровотечение.
   - Мы пробовали. Боги знают, что мы пробовали. Иногда нам это удавалось, но рано или поздно для каждого из них...
   - Знаю. Я не говорю о том, чтобы останавливать его перевязками, веревками и так далее. Это очень легко сделать на конечностях, труднее на теле и почти невозможно во pтy. Мы не знаем, в каком месте проклятье нанесет свой удар Киросу.
   - Но не во рту. Вспомни про зубы!
   - Я помню. Хотелось бы мне понять это. Я продолжаю думать, что боги допустили болезнь, чтобы что-то сказать мне, но не могу понять, что они этим хотели сказать. Во всяком случае, это совсем не то, что я начал говорить. Если у тебя протекает кувшин для воды, а тебе приходится сохранять его, потому что другого нет, и починить ты его не можешь тоже, что тебе остается делать?
   - Ты позволяешь воде утекать, но просто чаще наполняешь кувшин... а, понимаю. Но как это можно сделать? Ты, или я, или Элита можем дать свою кровь, но как мы перенесем ее в тело Кироса? Будет ли достаточно, если он просто выпьет ее?
   - Я... не знаю...; Это пробовали, как мне рассказал один римлянин, после сражений. Но раненые после этого иногда выживали, а иногда все равно умирали. И он не уверен, есть ли в этом какой-то смысл.
   Юдит скривилась.
   - Мне не нравится сама идея пить кровь. Не говоря уж о том, чтобы заставлять это делать Кироса.
   - Каждый может сделать все, что угодно, если стоит вопрос о жизни и смерти, - говоря это, мужчина нахмурился. - Во всяком случае, прежде чем такое испытание будет иметь какое-то значение, надо сделать еще кое-что.
   - Что ты имеешь в виду?
   - Нужен человек, который бы страдал от нехватки крови, прежде чем мы сможем сказать, помогает или нет добавление крови.
   - Понятно. Но если мы подождем, пока Кирос... нет, Марк! Я понимаю, что ты хочешь сказать, но ты не можешь сделать такое. Ты не можешь сделать с собой такое, потому что это очень опасно; если ты умрешь, то с тобой уйдет и последняя надежда Кироса. Я с готовностью дам тебе свою кровь, пока мне не станет совсем плохо, но я уверена, что не смогу ни капельки выпить ее для пробы... даже ради Кироса. Эта мысль просто...
   Ее лицо снова передернулось, и Марк кивнул.
   - Вполне понятно. Нет сомнения, что Элита думает точно так же, хотя мы и спросим ее об этом. Нам надо найти кого-то, кто может, вынужден сделать это.
   - Но как... Нет, Марк! Нет, даже ради Кироса! Я не позволю сделать тебе такое ни с кем. Ты не должен пытаться бороться таким образом!
   - Я не сомневался, что именно так ты к этому и отнесешься. Я в какой-то степени и сам так думаю. Я размышлял о другом а способе, но и в нем есть свои недостатки. ч
   - И что же это?
   - Я могу вернуться в Рим. Знахарь, которого я там знаю, с большим удовольствием позволит мне отправится с имперской армией; он должен был отправиться сам, но не горит желанием покидать город. В армии будет множество возможностей найти человека, которому нужна кровь, и проверить на нем идею.
   - Но ты уедешь отсюда. Что мы будем делать, если вдруг Кирос...
   - Именно так, - он согласно кивнул головой.
   Она смотрела на него и от удивления не могла сказать даже слова, закусила нижнюю губу, затем встала и сделала несколько шагов в направлении тоннеля, ведущего в сад. Затем она опять повернулась к нему лицом.
   - Должен быть какой-то другой путь.
   - Хотелось бы в это верить. Но, похоже, боги еще не хотят мне его показать.
   - Если ты убьешь кого-то ради того, чтобы вылечить Кироса, мы заслужим проклятие.
   - А Кирос? - продолжил он.
   Несколько минут она хранила молчание, нервно ходя взад-вперед по пещере. Затем она внезапно повернулась к нему и поменяла тактику.
   - А что, если просто пить кровь недостаточно? Тогда что еще ты возьмешься пробовать? Однажды ты сказал, что есть сердце врага для того, чтобы стать храбрым, как это делают варвары, суеверие. Чем это отличается от идеи, что выпитая кровь прибавит собственную?
   Он мрачно улыбнулся. У него было искушение указать ей на слабую точку в ее аргументе, но он решил, что это будет неразумно.
   - Я думал и о других способах, но все сначала надо попробовать, прежде чем с уверенностью сказать, что они действуют. Все надо сначала пробовать.
   Его точка зрения была ясна. Юдит больше ничего не сказала и вышла из помещения, направляясь в сад. Марк продолжал сидеть на своем месте еще несколько минут. Затем он встал тоже и вышел в другую маленькую пещеру, соединяющуюся с главной. Он еще не был здесь с тех пор, как вернулся из своего долгого путешествия, но нисколько не сомневался, что инструменты чистые, пишущие материалы под рукой, лампы полны маслом. За многие годы он привык к такому порядку, и ему почти не приходилось разочаровываться в своих ожиданиях. Иногда, но очень редко, его в комнате что-то удивляло, но чаще всего это случалось по его же собственной вине.
   Так было и на этот раз. Лампы были полные, несколько инструментов готовы к употреблению, рабочая скамья прибрана, все, что входило в обязанности Элиты, было тщательно выполнено. А вот противень жаровни, однако, был почти пустым, уголь брали в деревне. Поездки в деревню за мясом, маслом и другими вещами, которыми не могли снабдить их ни пещера, ни сад, проделывал сам Марк. Никто из женщин никогда не отходил далеко от дома; а Кирос вообще никогда не был на плато. Пещера была домом, самым прекрасным домом для всех для них.
   Марк был знаком с этим домом дольше всех. Он нашел его еще в детстве. Вырасти он в какой-нибудь из местных деревень, возможно бы, держался подальше от опасных пещер, но в те времена он еще даже плохо говорил на местном языке. Он родился в балканской деревушке, провел большую часть своего детства в Галатии, как персональный раб римского официального лица, склонного к наукам, пережил кораблекрушение, когда римлянин возвращался в свой город. Он выбрался на берег около деревеньки на краю Карста, и к тому времени, когда ему исполнилось двадцать лет, был уже хорошо устроившимся местным гражданином. Его знакомство с римской культурой и литературой разожгло его воображение, которое при других обстоятельствах, может быть, и вообще не пробудилось. Обследование пещер, которые местные жители не без основания побаивались, и устройство сада в колодце было выходом для его ума, который, раз пробудившись, уже не мог праздно отдыхать.
   Дважды за эти годы он покидал деревню, чтобы переехать в Рим, о котором он много узнал от своего бывшего хозяина. И каждый раз, не прожив там и года, он возвращался обратно с потерей иллюзий. В третий раз он встретил там Юдит и задержался подольше. Когда он на этот раз вернулся в деревню на Адриатику, она и ребенок, который был его персональным рабом, приехали вместе с ним, и больше у него никогда уже не появлялось стремления покинуть эти места. В пещерах с садом и семьей он был вполне счастлив.
   Вот тогда-то у него и появились четыре сына.
   Он отбросил эти мысли, которые на какое-то время заставили потеплеть его лицо. Он собирался поработать, но, для того что он задумал, нужна была жаровня. Стоит ли пойти за ним в деревню сегодня или лучше остаться и предаться размышлениям? Сказанное Юдит хотя и не было для него сюрпризом, давало ему большую пищу для размышлений.
   Но решение пришлось отложить. В помещение вбежал Кирос, громко интересуясь, что держит отца в пещере, когда в саду намного лучше. Этот вопрос решил, как провести день, а ночь позаботилась сама о себе; Марк еще не так давно переступил через первую половину жизни, но все равно ему надо было и поспать. И только на следующее утро он возобновил атаку на настоящую проблему.
   - Мне нужен уголь для жаровни, - объявил он, когда Кирос и Элита ушли в сад. - Я отправлюсь сейчас и вернусь до вечера. Ты не проводишь меня до долины?
   Это предложение ее удивило, но вместо ответа она просто взяла лампу. Спустя полтора часа после прогулки по тускло освещенному великолепию своего "сада камней", они подошли к выходу, которым Марк обычно пользовался. Снаружи этот вход был почти незаметен, потерявшийся путник мог находиться в двадцати ярдах от него и не подозревать о тоннеле. Они прошли около десяти ярдов по узкому проходу за известняковой стеной и только тогда увидели дневной свет. Несколько ступенек вывели их не то чтобы на поверхность, но на дно небольшого оврага, по стенкам которого без труда можно было выбраться наверх. Марк помог женщине выбраться, и когда ее голова поднялась над кустами, которые обрамляли края оврага, она обнаружила, что может видеть намного дальше, чем ей бы того хотелось в последние годы. Она прильнула к мужу, но сначала, пока оглядывала окружающий их ландшафт, не издала ни звука.
   Овраг находился на краю широкой долины, которая простиралась между утесом у них за спиной и подобным утесом в полумиле впереди. Слева от них она быстро сужалась, с другой стороны плавно спускалась и расширялась. Ее поверхность была покрыта густыми кустами, среди которых то тут, то там виднелись редкие деревья. Последние росли на большом расстоянии друг от друга и создавали видимость редкого леса, который тянулся, насколько хватало глаз, - до самого конца пологого склона. Над деревьями, на самом горизонте виднелась синяя полоска, которая должна была быть морем. Юдит оторвала глаза от этой картины.
   - Отвратительно! - воскликнула она. - Все засохшее, все коричневое, не то что в саду. Ты хочешь, чтобы я прошла с тобой до самой деревни?
   Он взглянул на нее с оттенком удивления.
   - Здесь не так уж и плохо. Кусты, конечно, не то, что у тебя в саду, за которыми ты ухаживаешь, но и коричневыми их назвать нельзя. Деревня всего в нескольких тысячах шагов отсюда. Я не хочу, чтобы ты пошла со мной туда, и даже, может быть, будет лучше, если ты не пойдешь. Можешь подождать здесь. Я вернусь через несколько часов.
   - Но я не хочу ждать здесь. Мне здесь не нравится. Я пойду обратно в тоннель.
   - Почему тебе не нравится подождать здесь, на солнечном свете? Ты всегда требуешь этого от Кироса.
   - Мне не нравится эта затея. Что мне здесь делать? Я не могу просто так сидеть и ждать тебя. Мне надо бы присмотреть за Киросом, и сад требует...
   - Там Элита. Там не о чем беспокоиться.
   - Но я не в восторге от этой затеи.
   - Ты что, не доверяешь Элите?
   - Конечно, доверяю. Мне просто... мне просто не нравится отлучаться из дома, даже когда ты вернулся. Я могу тебе чем-то помочь, если дождусь тебя, или ты не против, чтобы я вернулась сама?
   - А ты это сможешь? Ты уверена, что помнишь дорогу?
   - Конечно, да. Я наблюдала за тобой, к тому же у тебя хорошо обозначен путь на стенах. Лампа у меня есть, так что эту лампу ты можешь оставить себе.
   Он стоял в нерешительности.
   - Ты представляешь... - он на полуслове оборвал вопрос и раздумывал некоторое время, которого бы хватило на несколько ударов сердца. Затем он изменил направление атаки. - Ты действительно не доверяешь Элите, да?
   - Доверяю. Я доверяю ей больше, чем самой себе, когда дело касается ухода за Киросом. Это здесь ни при чем.
   - Тогда в чем же дело? Почему тебе не нравится подождать здесь? Мы не взяли с собой ничего поесть, но здесь есть вода в ручье, который течет на сотню шагов ниже...
   - Нет! Я не могу пойти туда! Нет, Марк, разреши мне вернуться. Я могу сама найти дорогу назад. Мы увидимся вечером дома.
   Она развернулась ко входу в пещеру, затем повернулась к мужу с таким выражением лица, которого он еще и не видел, и это совершенно его озадачило. И хотя он не умел читать по лицам сокровенные мысли, но тут понял, что происходит что-то странное.
   - Я лучше вернусь вместе с тобой, - резко сказал он.
   - Не надо, - ее голос почти не отличался от шепота. - Тебе нужны вещи, за которыми ты пошел в деревню. Даже если я не могу помочь, то и обузой я не хочу быть. Иди туда. Я вполне могу найти дорогу обратно... но ты должен отпустить меня.
   Он молча разглядывал ее еще около минуты. Затем медленно кивнул. Странное выражение на ее лице сменилось улыбкой.
   Она начала спускаться по откосу оврага; затем она внезапно повернулась, забралась обратно на откос, где стоял он, и поцеловала мужа. А через мгновение она уже исчезла в пещере.
   Когда он смотрел в точку, где она только что исчезла, на его лице появилось непроницаемое выражение, которое он так часто носил в последние месяцы. Потом он задул лампу, которую все еще держал в руке, хотел поставить ее на землю, потом передумал, и, все еще продолжая держать глиняную чашу в руке, проскользнул за своей женой ко входу в пещеру.
   Его сандалии шаркнули по камням, он остановился и снял их. Затем осторожно заглянул за стену из известняка, которая, закрывала вход в тоннель.
   Юдит медленно шла в пятидесяти ярдах от входа. Лампу она держала перед собой, и ему не видно было пламени, но ее свет ясно очерчивал ее контуры даже для глаз, которые только что покинули солнечный свет. Он молча последовал за ней.
   Было уже далеко за полдень, когда он снова показался у пещеры. Он задул лампу, поставил ее около входа и быстрым шагом поспешил по направлению к деревне. Когда он, нагруженный почти шестьюдесятью фунтами груза: кожаной бутылью с маслом, завернутым в листья куском мяса, корзиной угля и прочими вещами, - вернулся, то солнце уже склонилось к западу. Пытаясь пронести все через узкий проход, он застрял, и ему пришлось затаскивать громоздкие предметы в тоннель по очереди. Затащив все, он вышел наружу, взял лампу, зажег ее при помощи огнива и вошел в темноту. Там он собрал груз, который уже протащил около шести миль, и пошел по помеченному подземному пути домой.
   По дороге ему пришлось несколько раз отдохнуть, и только когда он решил, что все в доме уже уснули, добрался до жилой пещеры. Однако когда сложил груз на пол и выпрямился, то увидел обеих женщин около очага.
   Огонь в очаге еле горел, и даже привыкшие к темноте глаза Марка не смогли разглядеть выражение на их лицах; но сам факт, что они в такой час еще не были в постели, означал, что произошло что-то необычное.
   - Что такое? Что-то случилось? - напряженно спросил он.
   Обе женщины заговорили почти одновременно. Элита говорила очень испуганно.
   - Я говорила тебе! Это все моя вина... Я говорила тебе, что я проклята. Не успела я вернуться сюда!
   - Кожа повреждена совсем чуть-чуть, и кровотечение успокоилось. Сейчас он спит.
   Мужчине потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать их слова.
   - Ты уверена, что кровотечение остановилось, Элита?
   - Да, господин.
   - И как долго оно продолжалось?
   - Что-то около всего полудня... примерно, так же как и последний раз.
   - Сильно болело?
   - Нет. Он сразу успокоился, как только прошли первый испуг и боль. Он хотел играть снова, как только мы успокоили его.
   - Хорошо. Возвращайся в его пещеру и, если хочешь, можешь спать. Нет никакой необходимости наблюдать за ним.
   Девушка покорно поднялась и вышла, а Марк повернулся к жене, которая в течение всего разговора почти неслышно плакала. Он присел рядом с ней на колени и нежно повернул к себе ее лицо.
   - Это не хуже, чем было в прошлый раз. Ты слышала Элиту и видела это сама. Что-то еще случилось? Нет оснований винить себя, а не меня.
   - Нет, есть! - она говорила взволнованно, но слова все равно были еле различимы. - Есть все причины обвинять меня в этом. На этот раз он упал именно из-за меня. Он скучал по мне и беспокоился, а когда увидел меня, то побежал и споткнулся...
   - Но ведь это я увел тебя, - заметил Марк.
   - Знаю. Я уже об этом думала. Если бы я была твоей рабыней, а не женой, это бы еще что-то значило. Я не хотела идти, но не проявила твердости, чтобы отказаться, пока не стало слишком поздно. Нет, Марк, вина здесь моя. Это моя ошибка. Проклятие на мне.
   - Ты меня не убедила. Любая вина, в которой ты себя обвиняешь, так же легко может относиться и ко мне. Во всяком случае, нет никакой разницы: будь это проклятие на тебе, на мне, на обоих нас или это просто беда, предназначенная человечеству вообще, это мое испытание и моя борьба.
   - Да, тебя не убедить. Я знаю, что тебя может убедить. Ты не уверен в том, на ком лежит проклятье - на мне, на тебе или на нас обоих, потому что дети, которых это касалось, как мои, так и твои, они принадлежат нам обоим. Я думала об этом тоже. Ребенок Элиты...
   Ее голос сошел на нет в то время, как она не спускала с него глаз. Несколько секунд он обдумывал услышанное, затем отрицательно покачал головой.
   - Нет! Ты сама дала ответ на это несколько минут назад: ты - моя жена. Проклятие на ком-нибудь из нас или затруднения у кого-нибудь из нас - это проклятие или затруднения для обоих. Не то чтобы я не знал, кого из нас это касается, но мне это безразлично.
   - Но почему же ты стареешь без сыновей, когда боги рассержены на меня? Я все равно не верю, что кто-то может бороться с богами. Если ты будешь пытаться это сделать, то они просто рассердятся и на тебя тоже. Забудь, что я дарила тебе сыновей; мы уже получили достаточно предупреждений. Кирос присоединится к остальным. Ты это знаешь так же хорошо, как и я. Возьми Элиту...
   - Нет! - Марк был еще более взволнован, чем раньше. - Я сказал тебе, это не твоя вина. Если боги или демоны наказывают тебя, то я проклинаю их, а не тебя, и буду бороться с ними...
   - Марк! - в голосе женщины слышался испуг. - Нет! Ты не можешь этого сделать.
   - Могу! Сколько угодно! Если так ты себя почувствуешь лучше, то я тебе скажу: это не боги и не демоны, и даже не проклятие. Думаю, я просто стараюсь узнать то, что должен узнать человек. Но если мои сыновья были убиты любым живым существом, то я буду с ним бороться, и мне все равно, кто это будет: демоны, люди или кто-то еще. Я не хочу слышать никаких слов о пощаде ни от тебя, ни от кого-то еще.
   - Но если ты уступишь и прекратишь бороться, они могут пощадить Кироса.
   - Разве у меня есть какие-то основания верить в это? Они, если это вообще кто-то, не пощадили маленького Марка, или Балама, или Кефа. Они не сделали никакого намека на то, что если я прекращу борьбу, то они пощадят Кироса. И ты это знаешь. Я еще не начинал бороться, когда умерли Марк и Балам. Ты не можешь привести ни малейшего доказательства, что в твоих словах есть хоть доля правды: ты просто надеешься!
   - А что мне еще остается делать? Ее голос снова упал до шепота.
   - Ты можешь мне помочь. Ты сказала, что будешь помогать мне в главных вещах.
   - Я не могу помогать тебе в чем-то таком, что отберет детей у других женщин, как у меня отняли моих. Почему я должна передать свою боль кому-то другому?
   - Потому что если я научусь бороться с этой болезнью, то это знание отведет боль от других матерей. Можешь ты это понять или нет?
   - Конечно, я это понимаю. Но в таком случае было бы правильно, если бы ты попробовал свои идеи на Киросе. Ты сделаешь это?
   - Нет. - Ответ прозвучал без малейшего колебания. - Кирос - мой единственный оставшийся сын. Я уже отдал свою долю.
   - И ничего не узнал.
   - Я узнал достаточно, чтобы говорить вполне разумно с лекарями в Риме.
   - И все они сказали тебе, что это невозможно вылечить.
   - Что никто не знает, как это лечить, - поправил он. - Я бы не узнал даже этого, если бы не видел то... что видели мы с тобой. Видеть это три раза - это больше, чем мой вклад, и намного больше, чем твой. Возможно, мы увидим это еще раз, но если я вовремя узнаю то, что хочу, то мы увидим только часть. Наш сын будет жить.
   - Но обещай мне, Марк... скажи мне, что ты не будешь испытывать свои идеи на других людях. Я знаю, что ты не веришь, будто есть какие-то другие пути, чтобы узнать такие вещи, но обещай мне... только не таким путем!
   - А каков другой путь? - почти огрызнулся он, потом мягко добавил: - Я не могу обещать тебе этого, дорогая. Я готов для тебя сделать все, что угодно, кроме того, что я считаю неверным. Если боги вообще имеют к этому какое-то отношение, то это не проклятие, а предупреждение, приказ. Гален из Рима никогда не слышал более чем об одном сыне от одного и того же отца, который страдал бы этой болезнью. Я потерял троих, один остался. Если это делается преднамеренно, то это или предупреждение, или приказ, или вызов. Я приму во внимание предупреждение, я подчинюсь приказу, я приму вызов. Мне больше ничего не остается. Я обещаю тебе не проверять мои идеи на людях до тех пор, пока у меня будет другая возможность. Большего я не могу обещать даже тебе.
   Он встал, через мгновение она последовала его примеру и встала лицом к нему. Их увеличенные тени, отброшенные на стену пещеры мерным пламенем единственной лампы, соединились и вновь разделились.
   - Иди спать, моя дорогая, - мягко сказал он. - Я должен подумать. Я обдумаю все возможные другие пути, прежде чем обращусь к тому, что ты так не хочешь. Ты должна идти спать, а я не могу. Мои мысли не дают мне спать.
   - Может, мне остаться, чтобы помочь тебе?
   - Ты не можешь помочь мне, пока я не придумаю чего-то такого, чем мог бы поделиться с тобой. Затем ты мне скажешь, если там что-то будет неверным. Ты лучше справишься с этим, если поспишь.
   Она ушла.
   С полчаса он стоял неподвижно на том месте, где она его оставила. Затем тихонько подошел ко входу в пещеру, где они спали, и несколько минут внимательно прислушивался. После этого он взял еще одну лампу, зажег ее от той, что уже горела, и пошел по направлению к саду.
   У входа в пещеру, где спали его сын и девушка, он не стал прислушиваться.
   На следующее утро Юдит упустила шанс спросить мужа об его планах. С утра внимание супругов отвлекли заботы, хотя у каждого свои. Как только проснулся Кирос, Марк осмотрел его разбитое колено и обнаружил, что Элита была права: кровь свернулась довольно хорошо. Однако на колене был огромный синяк, и ребенок признался, что колено болит. На этот раз он не прибежал вприпрыжку в большую пещеру, а пришел.
   Как только мать обнаружила, что ребенок не такой активный, как всегда, она сразу же позабыла обо всем. Она внимательна следила, пока он ел, а когда завтрак закончился, пошла вместе с ним в сад. Марк даже не попытался проследовать за ними, хотя и проводил их озабоченным взглядом. Он отправился в пещеру, служившую ему кабинетом. Девушка поинтересовалась, должна ли она находиться поблизости или может, как обычно, пойти за остальными в сад. На короткое мгновение он задумался, потом довольно мрачно улыбнулся и подошел к одному из пакетов, которые вчера принес.
   - Возьми какой-нибудь маленький горшок, без которого можно обойтись, из тех, что мы не используем для еды, - сказал он, раскрывая пакет. - Возьми из пакета голову и вари ее до конца дня. Мне нужен череп в целости, так что обращайся осторожно. Когда горшок закипит, не притрагивайся к нему, разве что добавь воды, если она выкипит.
   Он протянул девушке крупную мертвую змею. Она отпрянула, потом взяла себя в руки. Когда она заговорила, ее голос слегка дрожал.
   - Мне содрать с нее кожу, хозяин?
   - Не затрудняйся. Это можно будет сделать намного позже, после кипячения, к тому же мне не нужна шкура. Это все, ты можешь заниматься работой в саду вместе со всеми, только следи, чтобы вода полностью не выкипела. Мне змея досталась слишком большим трудом, чтобы допустить, чтобы она сгорела.
   - Хорошо, господин.
   Элита взяла змею и вышла из кабинета, проявив при этом намного меньше беспечности, чем обычно. Марк или не заметил ее реакции, или ему это было безразлично. Он снова повернулся к жаровне.
   Марк не был опытным кузнецом. Он иногда видел, как работает золотых дел мастер, когда был ребенком, и специально проследил за действиями специалиста во время своей последней поездки, но смотреть, как это делает кто-то, совсем не то же самое, что делать самому. Он без труда мог расплавить золото, пользуясь жаровней и мехами, которые изобрел сам, но вот выковать или придать металлу желаемую форму другим способом - совсем другое дело. Марк полностью погрузился в решение этой задачи.
   Уже в самый разгар утра Элита появилась снова. Она молча стояла у входа, пока он не заметил ее, не зная, сколько времени она так простояла. Выпрямился после очередной неудачи, увидел ее и был очень удивлен.
   - Что тебе надо, девонка?
   Вопреки ее обычной самоуверенности, в ответе на этот раз чувствовались нотки нерешительности.
   - Я не знаю, следует ли оставлять ваш горшок на огне, когда хозяйка и ее сын придут есть. Мальчик, может быть, ничего и не заметит, но вы хотите, чтобы хозяйка узнала об этом, о змее?
   - А почему бы и нет? Марк был искренне удивлен.
   - Вы думаете, она одобрит черную магию? Она очень щепетильно относится к таким вещам, ей может не понравиться использование черной магии даже в благородных целях.
   Его удивление и раздражение исчезли, смытые волной веселья.
   - Это не магия, Элита, ни черная, ни белая, - засмеялся он. - Я покажу тебе, зачем мне нужен череп, когда все будет готово. Однако принеси горшок сюда до того, как будет готов ужин, к тому времени череп уже достаточно проварится.
   - Я не хочу... я... хорошо, хозяин.
   Девушка поспешно вышла, и Марк вернулся к своим занятиям и разочарованиям. До конца дня его больше от дел не отрывали, но труды для него прошли без особых событий и успехов.
   У Юдит дела обстояли хуже. Пока ее ребенок был веселым и подвижным, она обычно могла убедить себя, что угроза его жизни, по крайней мере, оттягивается, но сегодня не было ни того, ни другого. Его коленка не позволяла ему предаваться любимым играм, и он больше, чем обычно, капризничал, когда дело доходило до обычных работ в саду. Юдит была склонна воспринимать каждую его жалобу, каждое проявление непослушания или упрямства, любое отклонение от нормального поведения как свидетельство того, что ее проклятие приближается к своему решительному моменту. Элита, которая очень хорошо умела тактично направлять ребенка в нужное русло в самые трудные дни, проводила время в пещере больше чем обычно. Так как Юдит, находясь в нынешнем состоянии духа, не могла проявить твердость, то день оказался трудным для обеих. Единственным ее распоряжением на сегодня был строгий запрет залезать на лестницу, которую Элита использовала, чтобы выбраться на плато за дровами. Но даже этот запрет мог быть тщетным, если бы Кирос по-настоящему захотел забраться на нее, хотя, возможно, увидев, как ее сын залезает на лестницу, Юдит и сумела бы найти в себе твердость. Никто ни в чем не мог быть уверен.
   Все четверо обедали вместе, как обычно, но радости за столом было гораздо меньше, чем в обычные дни. Кирос был капризным, Юдит - молчаливой, а Марк все больше и больше начинал волноваться, причем не столько за сына, сколько за свою жену. Наконец, был найден вполне подходящий компромисс: Элита вместе с ребенком пошла в сад, чтобы там рассказывать ему сказки до тех пор, пока не появятся звезды. Марк устроил это частично для того, чтобы на время отвлечь Юдит от ребенка, частично - чтобы поговорить с ней. Идея чуть было не потерпела фиаско: Юдит хотела пойти вместе со всеми, но вовремя поняла, что задумал муж, и сумела взять себя в руки. Она молча подождала, пока девушка и мальчик не ушли достаточно далеко, чтобы не слышать ее, после чего взорвалась:
   - Марк! Что делать? Ты сам видишь, что это приближается...
   - Нет, не вижу. Пожалуйста, дорогая, подумай немножко! У мальчика всего лишь синяк на коленке, и все. Кровь на ране засохла, точно так же, как тогда на пальце. Почему тебя так беспокоит его синяк? Все мальчики чаще ходят с синяками, чем без них, ты сама это знаешь. - На самом деле, Марк изо всех сил старался держать себя под контролем. Он старательно избегал говорить жене все то, что он узнал от Галена из Пергамо. - Пожалуйста, прекрати о нем беспокоиться, пока не случится чего-нибудь действительно серьезного, вместо этого лучше помоги мне получше подготовиться, если такой момент действительно настанет.
   - Я попробую, - но голос Юдит не давал никакой почвы для оптимизма. - Что ты задумал? Что мы можем сделать?
   - Ничего, без того... Ну, ты сама знаешь.
   - Ты так ничего и не придумал?
   - У меня есть идеи, но я никак не могу узнать, насколько они верны. Как я могу их проверить?
   - Думаю, что если идея хороша, то любой может это подтвердить. И что же у тебя за идеи?
   - Одна из них та, о которой я тебе уже упоминал накануне: заменить кровь, которая была потеряна. Мы думали, как заставить выпить ее...
   - Я это помню. Нам эта идея не понравилась
   - Не то чтобы она нам так уж не понравилась, но я очень сомневаюсь, что кровь поможет. Желудок человека превращает то, что он ест, в то, что требуется его телу. Может быть, если ты выпьешь кровь, а твоему телу она нужна, то кровь пройдет через желудок, не претерпев изменений, но я в этом не уверен. В конце концов, если так рассуждать, любая пища в желудке должна превратиться в кровь, если это именно то, что нужно твоему телу. Когда умирали наши дети, мы пытались заставить их поесть. Когда они могли, это не приносило ощутимой пользы, а ближе к развязке они просто не ели. Помнишь?
   Юдит закусила губу.
   - Помню.
   - Тогда я подумал, что, может быть, лучше будет добавить кровь прямо в вены, где, как мы знаем, она и нужна.
   - Это выглядит очень здорово! Почему мы не подумали об этом раньше? Мы бы могли спасти и тех детей!
   - И как ты это видишь?
   - Ну, просто... - Юдит задумалась, в ее голове промелькнули разные способы, как можно перелить жидкость из одного сосуда в другой, но все она по очереди отбросила. - Я не могу сказать тебе прямо сейчас, как это сделать. Что-то вроде воронки с маленькой трубочкой... но я пока не представляю как...
   Ее голос сошел на нет.
   - Это и для меня одна из основных задач, и мне кажется, я догадываюсь, как это сделать, но вот с осуществлением у меня возникли трудности.
   - И что ты хочешь сделать?
   В душе он вздохнул с облегчением: на какое-то время он, очевидно, отвлек ее мысли от нынешнего состояния ребенка.
   - Я сейчас покажу тебе, пойдем в мастерскую, - сказал он. Она с готовностью последовала за ним. - Первая часть решается довольно просто, - продолжал он, когда они оказались в пещере. - Для введения чего-то в вену есть путь, про который, при желании, можно сказать, что его указали сами боги. Как ты знаешь, вампиры могут сделать это довольно просто.
   - Конечно! Мне бы следовало подумать об этом. Ты можешь сделать какую-то полую трубочку, наподобие зуба вампира.
   - К несчастью, я не могу. Я не такой уж хороший кузнец. Что я придумал, так это использовать готовый зуб вампира и присоединить его к какой-то трубочке. Вот здесь-то я и столкнулся с трудностью.
   - А зуб у тебя есть?
   - Да. Вот, - он указал на белый череп, лежащий на скамейке. - Зубы вон там. Я еще не пробовал извлечь их, но, возможно, твои пальцы подойдут для этого лучше, чем мои. Главная трудность состоит в том, что мне не удается сделать трубочку, которая подходила бы к зубу. Я знаю, что золото плавится легче остальных металлов, и попробовал сделать золотые трубочку и воронку, которые бы подходили к такому маленькому предмету, как зуб. Но мне это совершенно не удалось.
   - А разве свинец не проще плавится?
   - Я знаю, но у меня его нет. Зато у нас все еще есть несколько золотых монет.
   - И в чем же у тебя трудности?
   - Сейчас я тебе покажу. Я могу без всяких трудов расплавить золото в глиняном горшке, и у меня есть даже своего рода чашечка, которую можно использовать для верхней части воронки, но я не, могу сделать полую трубку. Я пытался пропустить расплавленное золото через узкую глиняную трубку, но в таком случае оно принимает форму обычного прутка. Если я кладу что-то внутрь трубки, чтобы удержать золото по краям, то никак потом не могу вынуть.
   - А почему бы для такой трубки не использовать глину? Зачем возиться с золотом?
   - Любая глиняная трубка таких размеров, когда я пытаюсь ее обжечь, чтобы она стала твердой, разлетается на кусочки. Ты можешь сама попробовать, пока я снова буду плавить золото, чтобы убедиться в этом.
   Потребовалось несколько попыток и часов, чтобы Юдит смогла разобраться: практика может быть намного сложнее, чем теория, а идеи могут быть простыми на словах, но трудными на деле. Когда они, наконец, прекратили работу на ночь, Кирос и Элита давно уже спали, по крайней мере, когда Юдит быстренько заглянула к ним в пещеру, их дыхание не изменилось.
   Следующий день прошел получше. Синяк у мальчика был не таким болезненным, а сам он почти таким же живым, как обычно. Юдит смогла уделить время обдумыванию проблем мужа, а он сам то раздумывал над поставленной перед собой задачей, то пробовал новые варианты своей любительской техники обработки золота. Элита занималась делами по хозяйству и обязанностями няньки. Несмотря на свою реакцию на трупик змеи, она время от времени заходила в пещеру, служащую хозяину кабинетом, и проверяла масло в лампах, хотя и старалась держаться как можно подальше от места, где работал Марк. Марк подозревал, что она все еще смотрит на него, как на черного мага.
   Вечер прошел так же, как и предыдущий; Юдит на какое-то время присоединилась к мужу в мастерской и помогла в одной или двух неудачных попытках. Марк заметил, что она начинает разочаровываться. Он не мог ее осуждать, этот факт расстроил и его. Марк решил прекратить работы по металлообработке раньше, чем прошлым вечером. Однако он не пошел вместе с ней спать; надо еще подумать, многозначительно сказал он, и она с готовностью это приняла. Она оставила его одного. Так и проходили дни. Коленка у Кироса зажила. Затем он ободрал локоть, когда бежал по проходу в сад, и ближайшие десять часов, пока рана не затянулась, Юдит находилась в состоянии, близком к панике. Возможно, опыт оказался и полезным, хотя дня на два запоздал для того, чтобы она пришла к конструктивной идее. Она давно уже извлекла змеиные зубы, добавив к проблемам Марка измерение реальных размеров требуемой трубки. К этому моменту он уже мог сделать золотую трубку диаметром с палец, но это было очень далеко от того, что требовалось. На самом деле, когда он впервые разглядел клык, вынутый женой из черепа змеи, то испытал разочарование не меньшее, чем когда-то Юдит. Он избавился от раздражения и возобновил борьбу еще до того, как Кирос повредил локоть, но прогресс в мастерстве был очень медленный.
   Затем, когда мальчику стало получше, Юдит появилась в мастерской и выпалила свою идею.
   - Марк! Я все думаю, зачем нам делать трубку, которая соединяла бы нижнюю часть воронки с клыком? Почему клык не установить прямо на дне чаши?
   Мужчина около жаровни выпрямился, он задумался, сощурив глаза.
   - Это может оказаться вполне подходящим, - медленно сказал он. - Хотя в таком случае трудно будет увидеть - попал ли клык в вену или нет. Но, возможно, это и не так важно.
   - Об этом я не подумала, - призналась она. - Но я хотела бы узнать, почему ты пытаешься сделать трубку из золота?
   - Только потому, что не могу придумать ничего другого, из чего бы ее сделать из имеющегося под рукой. Глина оказалась совершенно безнадежной.
   - Ты хочешь сказать, что у тебя нет ничего, из чего бы ты смог сделать трубку. Но что ты скажешь об уже готовых?
   - Что ты под этим подразумеваешь? Я об этом не думал.
   - Когда Элита потрошит цыплят, там есть небольшие трубки, как я полагаю, вены...
   - Мне не очень по душе эта идея. Мне надо будет высушить их или сделать что-то еще, чтобы они не начали гнить, но я не знаю, как это сделать. Но подожди, а что ты скажешь о тростнике?
   - Хорошо, дай мне подумать, это может подойти, если ты сможешь найти достаточно тонкие побеги. Но я начала думать о цыплятах и попробую продолжить в том же направлении; нельзя ли воспользоваться основанием пера?
   Марк поднял брови и молча задумался, потом, так и не сказав ни слова, направился в сад. Юдит, улыбаясь, последовала за ним. Они никогда не держали более четырех цыплят, так как жизнь в норе не позволяла прокормить больше, но с поисками выпавших перьев никаких затруднений не возникло. Десяток штук он принес в пещеру. Марк с помощью стального ножа, который считал своей ценностью, быстро разделал несколько больших перьев. Юдит взяла очищенную основу и быстро сделала несколько трубок - от полдюйма до двух длиной. Все они вполне удовлетворяли требованиям, по крайней мере, через них можно было всасывать воду, и все оказались достаточно прочными. Марк с восторгом обнаружил, что одна из самых длинный трубок вполне, подходит, чтобы ее можно было надеть на змеиный клык.
   Его восторг несколько ослаб в течение следующего часа, когда он попытался прикрепить трубку к клыку при помощи смолы, и несколько раз забивал клейким материалом крошечное отверстие в змеином клыке. После того как пришлось три раза прокипятить непокорное устройство, чтобы освободить от клейкого уплотнения, он снова передал дело в женские руки. А сам занялся золотой чашей, которой собирался увенчать аппарат. Задача оказалась не такой уж и сложной, даже если учитывать его малый опыт подобной работы. Он изготовил из глины чашу объемом примерно с пригоршню, быстренько высушил над жаровней, потом налил туда немножко расплавленного золота и начал крутить, чтобы жидкий металл тонким слоем размазался по внутренней поверхности чаши. Это, конечно, была далеко не профессиональная техника, но вполне удалась. После того как металл застыл, он без труда отколол глину от металла и проделал в дне получившейся чаши небольшое отверстие. Он очень аккуратно его расширил под размер выбранной трубки. На этот раз Марк без труда справился со смолой и, наложив последний штрих, получил готовое устройство.+
   Юдит была в восторге. Ее муж не испытывал такого восторга, но когда вода, налитая в чашу, начала капать из костяного наконечника трубки, несколько приободрился.
   - Получилось! - воскликнула женщина. - Марк, разве ты не чувствуешь себя так же, как будто родился заново! Давай! Пошли в сад. Я чувствую себя так, как будто не видела Кироса несколько дней, а теперь я снова могу смотреть на него. - Она уже направилась к проходу в сад, но, заметив выражение лица мужа, остановилась и снова повернулась к нему. - Марк, что неладно?
   - Ни в чем нельзя быть уверенным. Предположим, что мы нашли путь снабдить Кироса кровью, когда это потребуется. Но где мы возьмем кровь?
   - Да от тебя или от меня, конечно. У него же наша кровь, что может быть лучше?
   У Марка не хватило знаний, чтобы найти брешь в этом аргументе. Его тревожила еще какая-то мысль, но он кивнул головой и постарался придать лицу подходящее выражение. Он зажег лампу, и Юдит повела его в сад, не задавая никаких вопросов. Даже Марк, который сумел скрыть от жены грызущие его сомнения, сумел присоединиться к забавам семьи. Они продолжались до конца дня.
   Так как в этот день Марку не надо было совершать поход за пределы сада, то он предался отдыху и на следующий день. Юдит, казалось, отбросила все свои тревоги и играла с Киросом, как, бывало, играла со своим первенцем в те дни, когда проклятие еще себя не проявило. Ее радость позволила Марку забыть о своих собственных заботах и тревогах, но, к сожалению, не настолько, как бы того хотелось. Мысль о предстоящем сегодня ночью не покидала его даже тогда, когда после ужина развлекал Кироса - забавными историями. На этот раз он совершенно не спешил отправить ребенка в кровать. Даже Юдит заметила это, но, к счастью, объясняла задержку облегчением, которое испытывала сама, и не стала задавать вопросов. На самом деле ему очень повезло, так как она отправилась спать даже раньше ребенка.
   Что при этом видела и чувствовала Элита, трудно было сказать. Наконец, она увела ребенка спать, оставив Марка в одиночестве перед очагом. Как обычно, он постоял немного, раздумывая, потом быстренько проверил, спит ли Юдит, зашел к себе в мастерскую, взял лампу и отправился в свой обычный поход.
   Вернулся он намного позже, чем обычно, и прежде, чем отправиться спать, спустился к подземному источнику и очень тщательно вымылся.
   Он специально встал очень поздно. Ему надо было подумать, но так, чтобы Юдит не смогла увидеть его лицо. Что ей сказать? И как вообще он может ей сказать такое? Сможет ли она вынести хотя бы частицу этого знания после того, что случилось за последние несколько дней? Но если ей ничего не сказать, что случится, если вдруг Кирос последует за своими братьями? Более того, что случится, если Кирос последует за своими братьями, а он к этому моменту так ничего ей и не скажет? Вопросы без конца вертелись у него в голове, и ни на один не было ответа.
   Борьба продолжалась, Кирос был единственным оставшимся ребенком, теперь уже Юдит ни в чем не могла помочь. Ребенок прожил дольше, чем все остальные, возможно, его удастся спасти, а может быть, все произойдет сегодня, должен же быть какой-то выход. Нет, все это ребячество, если только боги не создали этот мир для себя, а не для человека. Но в чем была ошибка? Что он не так сделал? Что он может сделать? Что еще он может сделать?
   Ответов не было. Он не мог сказать Юдит, что это была всего лишь отговорка, а вовсе не ответ. Во всяком случае, пока с Ки-росом ничего не случится. Это тоже всего лишь отговорка, но на лучшее можно было надеяться. На самом деле, как недавно сказала Юдит, что им еще остается, кроме надежды?
   С этими мыслями он скатился со своего тюфяка и встал. Он - мужчина. Он может не просто надеяться, а бороться!
   Так он сказал сам себе.
   По крайней мере, потребуются еще ночные экскурсии, пока ему в голову не придет какая-нибудь новая идея. И даже если просто надежды недостаточно, любая новая идея будет полезной. А Кирос уже прожил дольше своих братьев. Может быть...
   Марк умылся и присоединился к своей семье.
   Надежда длилась почти три недели. Большую часть этих дней Юдит была счастлива. Она не связывала жалобы Кироса на боль в коленке с его недавним падением. Даже Марк, который более объективно помнил все, что случилось с остальными мальчиками, не видел ничего угрожающего. Когда вместо жалоб на коленку начались ссылки на обе, он задумался, но все равно не связывал их с проклятием. На самом деле, при чем тут проклятие, если Кирос упал снова?
   Возможно, у него просто болели суставы. Возможно, как это сразу же решила Юдит, это был недосмотр расслабившейся матери. Возможно, это случилось бы в любом случае: мальчик становился все более независимым. Никто из взрослых не видел, как он упал.
   Элита была на равнине и собирала дрова, Марк в своей мастерской, а Юдит хотя и была в саду, но ее внимание на какое-то мгновение отвлеклось от мальчика. Сам Кирос не делал ничего опасного, по крайней мере не делал ничего такого, что было бы слишком опасно. Он попятился от основания лестницы, чтобы посмотреть, не возвращается ли Элита, и споткнулся. Падение вполне могло оказаться безболезненным и для него, так как он приземлился на мягкую землю сада. Но, к несчастью, он упал как раз на то место, где, играя, совсем недавно воткнул в землю острую палку. Палка пронзила мягкую ткань руки на несколько дюймов ниже плеча. Его громкий крик привлек не только внимание матери, он был услышан Марком и Элитой.
   Трудно сказать, как палка была извлечена из раны. Юдит вполне могла выдернуть ее сама в первые минуты паники. Так как палка была прочно воткнута в землю, то, возможно, ее вогнал и сам Кирос, когда попытался встать. Когда Марк появился, на сцене, для него нашлась работа. Он быстро оторвал полоску от своей одежды, радуясь, что рана находится достаточно далеко от плеча, еще бы на полдюйма повыше, и наложить жгут было бы невозможно.
   Но радоваться было рано. Его попытка наложить жгут выше раны оказалась ошибкой. Палка прошла далеко от артерии. Но зато порвала несколько вен. Пока Марк не отказался от идеи жгута и не начал прилаживать материю непосредственно к ране, кровь лила устрашающим потоком. Марк не понимал, что происходит. Даже после того, как он наложил повязку, кровь продолжала течь, хотя и не так сильно.
   Пока муж работал, Юдит в состоянии шока отступила на несколько шагов и стояла, ничего не делая. К тому времени, когда Марк покончил с перевязкой, Элита уже спустилась с лестницы и стояла рядом с хозяйкой. Марк поднял на руки уже потерявшего сознание сына и понес его в пещеру, девушка, такая же бледная, как мать ребенка, повела хозяйку туда же. Трудно сказать, сколько бы времени Юдит простояла, глядя на пропитавшуюся кровью землю, если бы не помощь девушки. Даже когда ее повели, казалось, что она не понимает и не хочет понимать, куда и зачем идет. У нее был отсутствующий, ничего не видящий взгляд, она не смотрела даже на ребенка, лежащего на руках у мужа.
   Оказавшись в пещере, Марк положил ребенка поближе к очагу и сказал девушке:
   - Сделай ему здесь постель.
   Элита тут же повиновалась. Юдит стояла неподвижно, но постепенно начала опускать глаза на то, что было у нее под ногами. Она заговорила очень медленно.
   - Я говорила, что это мое проклятие. А ты мне не поверил. Вот я и убила последнего своего ребенка.
   - Не ты убила его, - хрипло сказал Марк, он не знал, что еще говорить в такой момент. - Во-первых, он еще не мертв, а во-вторых, это не твоя вина.
   - Тогда чья же? Я была единственной, кто находился там. Это была моя обязанность - присмотреть за ним. И я с ней не справилась.
   - В данном случае ничего нельзя было сделать, разве что всю жизнь водить его за ручку. И даже это не помогло бы, если бы на него упал камень. Никто не может все предусмотреть.
   - Кроме богов. Они все предвидят. Они ждали, пока я не останусь там одна. Ты мне не верил. Но теперь ты должен поверить! Теперь уже никто нам не поможет, остается только наблюдать.
   - Я могу помочь. Я не верю. Юдит, то, что случилось, это не твоя вина, и все, что еще может случиться, тоже не твоя вина, если только ты не станешь наблюдать за всем этим, сложа руки. - Он встал и отошел в сторону, когда в пещере появилась Элита, неся грубое шерстяное одеяло. Она начала аккуратно его раскладывать. - Мы еще можем что-то сделать, дорогая. Кровотечение замедлилось... сейчас оно ненамного сильнее, чем в последний раз. То, что мы делали раньше, вполне подходит и сейчас. Держи его в тепле, не давай ему двигаться, чтобы не усилить движение крови. Раньше это помогало. Поможет и теперь. Временами я видел людей - и женщин, и детей, которые поправлялись после куда более худших ран.
   Юдит отрицательно покачала головой, но Марк взял ее за плечи и повернул лицом к себе.
   - Это не твоя вина, - повторил он медленно, подчеркивая каждое слово. - Ни в чем нет твоей вины. Ты допускаешь ошибки, я тоже иногда делаю... все люди ошибаются. Но в том, что сейчас произошло, твоей вины столько же, сколько моей или самого Кироса. Ты ни в чем не виновата!
   Она продолжала качать головой, постепенно замедлила свои движения и, наконец, прекратила. Женщина подняла глаза и уставилась в глаза мужа, как будто пыталась по ним прочитать, что творится у него в голове и скрывается за его словами. Еще медленней стали ослабевать напряжение и испуг на ее лице. Затем совершенно внезапно беспокойство и испуг снова появились на ее лице. Она всплеснула руками.
   - Правильно, Марк! Кое-что мы действительно можем сделать! Он потерял почти всю свою кровь, а то, что осталось, вполне может вытечь, пока остановится кровотечение. Ему нужна кровь. Мы можем дать ее! Давай... давай скорее! Бери свои нож и воронку! Я тоже могу бороться! Я могу дать ему свою кровь! Давай быстрее!
   На этот раз побледнело лицо мужчины, а его голос стал еле слышен.
   - Нет, - только и сказал он. Юдит замерла, пораженная.
   - Нет? Почему нет? Ты сделал эту штуку... ты видел, что она работает... ты знаешь, что ему нужна моя кровь...
   - Нет. Она работала с водой, а не с кровью. Я не знаю, как тебе это сказать. В ту же ночь, как только мы это сделали, я испытал ее. Мне нужна была уверенность. - Он задрал рукав и показал ей шрам на внутренней стороне локтя. - Я наполнил это устройство своей собственной кровью. Через клык прошло всего несколько капель, и все. Твоя кровь, как и моя, свертывается. Она очень быстро свертывается в клыке. У меня нет даже возможности прочистить канал. Нет ничего такого тонкого, чтобы можно было протолкнуть через него.
   Когда он говорил, лицо Юдит помрачнело, но теперь уже без того выражения безнадежности, которое было при первоначальном шоке. Она ответила после короткой паузы:
   - Хорошо. Я буду держать его в тепле и покое и покормлю, как только он проснется. Но Марк, дорогой мой, - ее рука взяла руку мужа и сжала ее так сильно, как это не делал еще ни один мужчина, - ты должен найти выход. Ты же веришь, что выход можно найти. Я не так в этом уверена, поэтому найти выход должен ты... должен... он все, что у нас есть...
   Она отпустила руку и присела рядом с Киросом. Марк кивнул головой.
   - Я найду. Я сделаю все, что смогу, - он задумался, потом заговорил с девушкой, которая все это время стояла в пещере и внимательно слушала. - Элита, сделай так, чтобы все время была готовая пища. Мы сами должны есть даже против нашего желания, и мальчику, когда он придет в себя, потребуется пища.
   Ни слова не говоря, девушка подчинилась, но ее глаза постоянно переходили то на Кироса, то на Юдит, то на Марка. Марк сел в отдалении от остальных и задумался. Трудно сказать, сколько часов прошло.
   Его вернул к действительности голос Элиты.
   - Вы должны поспать, госпожа. Я пригляжу за ребенком.
   - Я не могу оставить его, - дрожащим голосом ответила Юдит.
   - Вам не надо оставлять его. Я могу принести вашу постель сюда. Я могу поглядеть за ним, пока вы спите, а если потребуется, то разбужу вас.
   Марк ожидал возражений, но Юдит, ни слова не говоря, улеглась на расстеленные служанкой одеяла. Это уже было облегчение. До того он боялся уходить, не зная, что может потребоваться жене. Пока она спит, он может пойти поработать. Он прошел в свою мастерскую, присел перед верстаком, поставил перед собой воронку с трубкой и задумался.
   Элита была совершенно права. Сон необходим.
   Он внезапно проснулся, сообразив только две вещи: в его ухо что-то кричал девичий голос, а его плечо отчаянно трясла девичья рука, воронка с верстака исчезла.
   - Хозяин! Господин! Идемте... идемте скорее!
   Он вскочил на ноги, мельком взглянул в лицо Элиты и поспешил за ней в главную пещеру, насколько позволяли его еще слегка занемевшие конечности. Ему можно было не спешить.
   Кирос лежал, как его и оставил Марк. Юдит присела около него, когда Марк приблизился, она ничего не сказала и не двинулась. Золотая воронка лежала рядом с голой рукой ребенка. Трубка была под углом перерезана, а ее конец запачкан. На руке ребенка, как раз в том месте, где Марк брал кровь для своей неудавшейся пробы, был разрез. Клыка нигде не было видно.
   Он подобрал отрезанную трубку. Крови в чаше не было, и не было следов, что она там когда-то была. Но Киросу кровь уже была не нужна.
   Довольно долго Марк и девушка, так же как и женщина, молчали. Юдит, казалось, не замечает их, но вот она заговорила. Она произнесла только три слова, на которые у Марка не нашлось, что ответить.
   - Это я сделала.
   Она медленно встала на ноги. Муж попытался положить руку ей на плечо, но она молча стряхнула ее и удалилась в свою спальню.
   В следующий полдень, когда Марк вернулся от четвертой могилы, она вообще исчезла из пещеры.
   Ее исчезновение моментально прогнало оцепенение, которое охватило его, когда он впервые увидел мертвое тело своего последнего ребенка. Он внезапно осознал, что есть и другие вещи, ради которых стоит жить.
   - Элита! - его голос слабо прокатился по залу, но девушка услышала и побежала на зов. Когда он услышал ее шаги в тоннеле, то спросил: - Когда ты последний раз видела ее?
   - Только... только когда она пошла к себе в спальню прошлой ночью, - запыхавшись, ответила девушка. - Что случилось?
   - Не знаю. Ее нет.
   - Я уверена, что не в саду. Я позвала ее, когда вы принесли сюда малыша, но она не ответила. Я решила, что она спит, и не стала ни проверять, ни звать снова. А вы не смотрели в мастерской? Или, может, она пошла к ручью умыться.
   - Еще не смотрел. Иди, посмотри ее в мастерской, а я схожу к ручью. Поспеши!
   Он вернулся через несколько минут и обнаружил, что Элита уже его ждет. Девушка сообщила, что Юдит нигде нет, и что пропала одна лампа.
   - Тогда она, наверное, пошла в сад камней, - сказал Марк. - Оставайся здесь, чтобы помочь, если она вернется. А я сначала проверю путь к выходу. Вернусь через несколько часов.
   - Но, господин... - Элита начала было говорить, но замолчала на полуслове.
   - Что? - нетерпеливо спросил он.
   На какое-то мгновение девушка растерялась, как бы набираясь храбрости.
   - Я могла пропустить ее, если она тихо шла по саду. Может быть, она... пошла в другое место?
   - В какое еще другое место?
   - Туда, куда вы ходите поздно по ночам.
   - А ты откуда знаешь?
   - Я видела вас много раз.
   Марк хотел расспросить ее подробней, но все же заставил свои мысли вернуться к насущным проблемам.
   - Ты ей об этом говорила?
   - Нет, господин.
   - Тогда я не пойму, почему она может быть там, она же не знала, что я туда хожу. Я поищу там, если больше ничего не останется, но, на мой взгляд, выход из пещеры более вероятен. Подожди.
   Он исчез из поля зрения девушки в проходе, который вел через сад камней.
   Марк торопливо шел по проходу, обращая больше внимания на проблески света, чем на те опасности, которые могли его там подстерегать. Только работа подсознательной памяти спасла его от опасного падения. Были места, где пол был мокрым, в этих местах он прилагал все усилия, чтобы найти следы своей жены. Но когда достиг входа в пещеру, он так и не обнаружил следов жены.
   У входа в пещеру он внимательно поискал лампу, которую его жена, если она прошла этот путь, должна была бы оставить здесь. Но никаких следов лампы тоже не было видно. Он осмотрел овраг на предмет следов или каких-нибудь других признаков, что здесь была Юдит. Он не был ни опытным охотником, ни следопытом, все его знания в этой области состояли из остатков детских навыков, но когда он закончил, то был почти уверен, что Юдит этим путем не проходила. Как только он пришел к этому выводу, поспешил обратно в пещеру.
   Когда он вернулся, Элита уже приготовила поесть и молча предложила ему обед, он так же принялся есть, одновременно обдумывая произошедшее. Учитывая душевное состояние, в котором она была, когда он видел ее в последний раз, можно было предположить все, что угодно, но Марк предпочитал рассматривать возможности, которые не только давали надежду, но и предполагали какое-то действие.
   - Я не знаю, как она могла узнать про это другое место, - сказал он медленно. - И не могу предположить, зачем она туда пошла. Но схожу посмотрю и там тоже.
   - Я уже посмотрела там, господин. Ее там нет, - спокойно сказала девушка.
   Марк нахмурился.
   - Откуда ты знаешь, где это?
   - Я очень хорошо знаю окрестности наверху, на большом расстоянии от сада. Позапрошлой ночью я видела, как вы шли туда, и последовала за вами... Зачем, я скажу потом. Я видела, как вы зашли в пещеру и спустились вниз.
   Хотя Марк и был очень зол, он нашел в себе силы не спрашивать, видела ли она, что он там делал, а вернулся к загадке исчезновения жены.
   - Значит, она просто ушла куда-то в пещеры.
   - Боюсь, что так, господин. Мне надо было присмотреть за ней.
   - Теперь ты заговорила, как Юдит. Если уж кто и должен был присмотреть за ней, так это я. Нет никакого смысла искать виноватых. Нам надо найти ее.
   - А если она ушла так, чтобы ее не могли найти?
   - Мы ее должны найти в любом случае! Даже если то, что произошло с Киросом, свело ее с ума, все равно ее можно найти. Она оплакивала каждого из детей, точно так же как и я, но каждый раз она приходила в себя.
   - Но как вы найдете ее? Даже вы не знаете здесь всех пещер и тоннелей. Если она просто брела, куда глаза глядят, то одни боги знают, где сейчас. И даже если вы ее и найдете, то как сумеете убедить вернуться обратно, если...
   - Я уговаривал ее и раньше. Она вернется, как только я найду ее. Жди здесь и держи обед наготове. Я буду возвращаться сюда, чтобы отдохнуть... не буду говорить, что каждый день, так как не смогу там следить за временем, но каждый раз, как у меня появится такая потребность.
   - Но я должна помочь вам, господин. Ее надо найти очень быстро, так как у нее нет пищи. Мы вдвоем можем обыскать больше мест, прежде чем станет слишком поздно.
   Он уловил смысл ее слов и кивнул головой.
   - Хорошо. Осмотри ближайшие от входа пещеры. Отмечай их и возвращайся, когда у тебя будет еще достаточно масла в лампе...
   - Понятно, господин. Я не потеряюсь.
   Но поиски не могли продолжаться бесконечно. Необходимо было есть и спать, надо было наполнять маслом лампы. Иногда за маслом надо было ходить в дальние деревни. Однажды такой поход совершила Элита, в то время как Марк продолжал поиски, но не смогла принести столько, сколько Марк. Времени больше терялось, чем использовалось по назначению. И все равно Марк продолжал походы в пещеры.
   К концу первой недели Марк заметил, что в пещерах есть вода, и поэтому Юдит, может быть, еще жива. К концу второй недели он начал говорить о том, что теперь ее найти будет легче, так как она не может двигаться и должна оставаться на одном месте. Элита ничего не ответила ни на ту, ни на другую теорию. Она ничего не сказала даже, когда прошла третья неделя, и ни один здравомыслящий человек не мог уже надеяться найти Юдит живой. Но назвать Марка здравомыслящим было невозможно. Девушка это знала и вела себя соответствующим образом.
   На двадцать третий день он вернулся из своих поисков и обнаружил, что девушка его уже ждет. Это не было такой уж неожиданностью, но его внимание привлекла миска с едой, которую она ему протянула.
   - Зачем ты теряешь время на готовку? - спросил он. - Ты что, прекратила поиски?
   - Да, господин. Еще вчера. Ешьте, и я вам все объясню.
   Каким-то образом она умудрялась подчинять его своим желаниям, так же как при подобных обстоятельствах он подчинял себе Юдит. Он опустошил свою миску, так и не отрывая глаз от девушки. Когда он закончил есть и отставил миску, она взяла одну из ламп.
   - Пойдемте, господин.
   Он безвольно пошел за ней. Она провела его по одному из тоннелей, ведущему от сада, потом свернула направо. Он заметил, что их путь отмечен сделанными сажей значками. Их путь пролегал по проходам и тоннелям, которые хотя и находились недалеко от жилища, но даже ему были малознакомы. Через несколько минут он спросил:
   - Это она отметила свой путь?
   - Нет, господин. Это я отмечала во время моих вчерашних поисков. Я никогда раньше сюда не ходила.
   - Значит, ты нашла ее?
   - Увидите. Идите за мной. Он подчинился, и через полчаса они пришли в прекрасную неотмеченную пещеру.
   Пещера протянулась футов на пятьдесят. Девушка остановилась в центре пещеры.
   - Смотрите, - сказала она, указывая на пол.
   Марк увидел около ее ног глиняную лампу. Лампа была сухой, а фитиль оставлен так, чтобы лампа могла сама выгореть до конца. Он быстро взглянул на находку и повернулся к девушке.
   - Ты нашла лампу здесь?
   - Да, он была оставлена так, как вы ее и нашли.
   - Ты хочешь сказать, что она оставила ее здесь, когда кончилось масло, и пошла блуждать в темноте?
   - Нет. Я думаю, она выгорела до конца, когда уже была оставлена. Посмотрите еще, господин.
   Она указала на дальний конец комнаты и проследовала туда.
   Перед ними открылся колодец длиной футов в двенадцать и футов шести в ширину. Элита обошла вокруг колодца к дальней стене пещеры, где висела гроздь сталактитов толщиной с палец. Она отломала один из них и бросила в колодец.
   Последовала тишина, которая длилась несколько секунд, и только после этого он услышал, как сталактит ударился о дно. Удар повторился несколько раз, а потом послышался слабый звук, напоминающий всплеск воды, хотя Марк и не был в этом уверен.
   Элита указала на другой сломанный сталактит рядом с тем местом, где она сломала только что использованный.
   - Она, должно быть, бросила его, чтобы убедиться... убедиться, достаточно ли глубок колодец, - мягко сказала девушка.
   На какое-то мгновение она пожалела, что находится на другой стороне колодца, но заметила, что Марк хочет во всем убедиться, прежде чем действовать.
   Он долго стоял, уставившись в раскрывшуюся перед ним темноту, в то время как девушка, затаив дыхание, оставалась на месте. Затем он повернулся и пошел туда, где была оставлена лампа. Элита воспользовалась передышкой, чтобы снова обогнуть колодец и последовать за ним. Она подождала, стоя у него за спиной, когда он рассмотрит лампу. Девушка не понимала, чье сердцебиение слышит, свое или его. Затем он повернулся и медленно, но целенаправленно двинулся к колодцу.
   Она мгновенно оказалась перед ним, загородив дорогу. Он остановился, и на его лице промелькнула слабая улыбка.
   - Не бойся. Ты и одна сумеешь вернуться.
   - Я знаю, что сумею. Дело не в этом, господин. Вы тоже должны вернуться.
   - Зачем? Последняя вещь, которая оставалась у меня в жизни, лежит вон там, - он кивнул в сторону колодца.
   - Нет. Есть и еще кое-что.
   Он поднял брови. Ему вспомнилось предложение Юдит, сделанное несколько недель назад. Он старался очень осторожно подбирать свои слова.
   - Ты мне можешь сказать, что у меня еще осталось? Моей семьи больше нет. Моя борьба проиграна.
   - Нет! - теперь она почти кричала. - Вы не правы! Ваша борьба не проиграна - она едва еще началась. Разве вы это не видите? Я не могу ни читать, ни писать... у меня нет ее мудрости... но я могу слышать. Я слышала почти все, что вы говорили ей, и я многое из этого узнала. Я знаю, с чем вы боретесь, и знаю, что вы сейчас понимаете в этой болезни больше, чем любой живой человек на земле. Это все равно ваша борьба, хотя вы и потеряли своих детей. Мой господин, я - женщина. Возможно, у меня никогда не будет моих собственных детей, но я могу поговорить с теми, у кого они есть или будут. Я знаю, чего стоит ваша борьба... я знаю, что спрятано в том, другом, колодце, где вы держите украденного из деревни ребенка. Я знаю, почему вы не могли сказать нашей госпоже, что вы делаете или почему это не получится до тех пор, пока не произошло несчастье с ребенком...
   - Даже и тогда я не мог сказать ей, - обрезал Марк. - То, что я ей сказал, было неправдой. Я ввел ребенку свою кровь, и она убила его. Как я мог ей это сказать?
   Элита широко раскрыла глаза.
   - Вы хотите сказать, что кровь одного человека может убить другого? Значит, Кирос был убит кровью собственной матери?
   - Нет. Он мог бы быть убит, но я не уверен в причине. Все было не так. Я не могу сказать, помогла бы или повредила ему кровь матери. Он умер до того, как она вскрыла собственную вену. Она воспользовалась ножом, чтобы вскрыть его руку и вставить в сосуд трубку от воронки, но она не смогла ввести туда ни капли собственной крови. Она, должно быть, увидела, что он умирает, еще до того, как начала помогать. Я не знаю, отчего он умер: возможно, он умер бы все равно, а может, то, что она вставила в его вену пустую трубку, и убило, хотя мне трудно сказать, почему это произошло. Как я могу докопаться до правды, когда столько разных вариантов могут быть правдой. Может быть, она была права... может быть, боги действительно прокляли нас.
   - Или ее.
   - Нет! Ни один бог, который мог проклясть такую женщину, как Юдит, недостоин того, чтобы ему поклонялся человек.
   - Но ведь стоит бороться с демоном, который мог это сделать!
   - Может быть, - несколько минут он молча размышлял. - Но я не вижу, как после всего этого я смогу продолжить борьбу. Юдит больше нет, а без ее помощи, без ее подсказок, без ее наводящих намеков... я не могу бороться один... я больше не могу ясно мыслить... может быть, она была права, когда говорила, что нельзя ничего пробовать на других людях...
   - Она была не права, - оборвала его Элита. - Она не могла думать иначе, потому что у нее были собственные дети. Будь у меня дети, я бы, наверное, думала так же. Но в моем положении я могу думать о детях других матерей, как нынешних, так и тех, которые появятся много лет спустя. Я любила вашу жену. Я была ее рабыней всю жизнь, насколько я себя помню. Я любила ее детей, хотя они и не были моими. А так как я могу любить чужих детей, то могу и думать о других детях. Я не так мудра, как она...
   - Странно, - пробормотал он.
   - ...но я уверена, что в этом она была не права, а вы были правы. Она не могла допустить и мысли, что вы используете чужого ребенка, потому что могла думать только о том, как бы чувствовала сама себя в таком случае. Вы, господин, не могли использовать своего ребенка. Теперь же хотите прислушаться к ее мертвому голосу и прекратить борьбу. Послушайте меня, господин, продолжайте борьбу... ради матерей и детей, которые еще будут!
   - Ты предлагаешь мне делать то, что я уже сделал... продолжать убивать детей?
   - Я отвечу то же, что вы когда-то ответили ей. Если вы не будете убивать, то эта болезнь убьет их гораздо больше.
   - И ты можешь заставить себя помогать мне?
   - С радостью. Я видела, как умерли ваши четыре сына. Я готова сделать все, что угодно, лишь бы остановить это проклятие.
   - Но я не могу продолжать красть детей из одной и той же деревни. Рано или поздно наше занятие выплывет наружу. Сможешь ты вынести то, что произойдет тогда?
   - Если это будет необходимо, то - да. Но вам не надо оставаться здесь. Возвращайтесь в горы, где вы родились. Там множество мест, где можно жить и работать. Даже если нас будут бояться и ненавидеть, это все равно стоит того... Думаю, мы сможем оставаться в неизвестности, если будем часто переезжать с места на место. Вы знаете, господин, что я права. Оставьте ее спать здесь и возвращайтесь к своей борьбе.
   Марк медленно кивнул и заговорил еще медленнее.
   - Да, ты права. А она была не права. Она считала, что проклятие - это ее вина. Она считала, что рана и смерть Кироса лежат на ее совести, и не могла этого забыть. Но я чувствую, что ее смерть - это моя вина: я не смог сказать ей всей правды. Но есть ли здесь моя вина или нет, но все равно борьба остается. - он внезапно поднял глаза на девушку. - Я даже иногда чувствую себя виноватым в том, что позволил тебе принять участие в этой борьбе. - Девушка опустила глаза, и по ее лицу пробежала тень улыбки. - Но я принимаю твою жертву, - сказал он. - Пошли.
   Он попытался поднять пустую лампу, но она опередила его. Элита взяла лампу, подошла к колодцу и бросила ее. Спустя несколько секунд раздался звон разбившейся лампы. После небольшой паузы он кивнул, взял горящую лампу и направился к выходу из пещеры. Элита, как тень, последовала за ним. Когда она вытирала об одежду масляные пальцы, по ее лицу промелькнуло выражение облегчения.
  

Перевод Сергея Буренина

  
  

Джозеф Пейн Бреннан

ДОМ НА СТИЛЛКРОФТ-СТРИТ

  
   Джозеф Пейн Бреннан - тот секрет, который ценители страшных историй тщательно охраняют более двух десятилетий; за эти год он опубликовал десятки отменных рассказов и несколько сборников, не добившись известности, которой вполне заслуживает его талант. Возможно, дело в том, что его искусство настолько естественно, что читатели наслаждаются им, ничего не замечая. Так что мы настаиваем: проявите внимание, запомните его имя - и вы действительно захотите его запомнить, прочитав этот рассказ. Основная мысль истории - не самая приятная: если соберетесь поговорить с растениями, ни в коем случае не сводите с них глаз.
  
   Эмли - одна из тех отдаленных деревень, о которых обычный путешественник никогда не слышал. Много лет назад в опасной близости от нее проходила главная дорога, но с тех пор ее заменила скоростная четырехполосная автострада. Старая трасса часто бывает пустынной, и почти никто не сворачивает возле покосившегося указателя с выцветшими буквами "Эмли".
   С Эмли меня много лет назад познакомил мой друг Хью Корвингтон, состоятельный член моего клуба, успешно штурмовавший Уолл-стрит и рано вышедший на пенсию. Я был малоизвестным писателем, которому было бы трудно наскрести хотя бы пенни на каждую сотню долларов, которыми располагал Корвингтон, но по какой-то причине я ему понравился, и он искал моего общества.
   Иногда мы устраивали вместе долгие неторопливые ужины; иногда проводили вечера за шахматной доской и бутылкой хорошего портвейна.
   Однажды в июне, когда я размышлял, куда бы поехать в отпуск, Корвингтон упомянул Эмли.
   Он упомянул о ней небрежно, даже неуверенно.
   - Совсем небольшое место. Скучное, знаете ли. И не совсем подходящее, если вы хотите путешествовать. Всего в сорока с лишним милях отсюда, но тихое и умиротворенное. На самом деле, приятное место. Никаких проблем с жильем. Вы даже могли бы переночевать у меня, пока не осмотритесь. У меня там небольшой домик. Боюсь, немного тесноватый, но в нем есть обычная комната для гостей. Мы вполне могли бы там устроиться, пока вы будете осматриваться и принимать решение.
   Две недели спустя я поехал по старому маршруту, свернул у покосившегося указателя с надписью "Эмли" и, проехав несколько миль, оказался в очаровательной, сонной деревушке Новой Англии, которая каким-то образом избежала ежегодного нашествия экономных "летних людей".
   "Тесный" домик Корвингтона оказался настоящей жемчужиной георгианского стиля с дорическими колоннами у входа.
   Менее чем через час, приняв душ и переодевшись, я сидел со своим любезным хозяином на крытой задней веранде, с которой открывался вид на обнесенный стеной сад английского типа.
   Когда я откинулся на спинку кресла и отхлебнул виски с содовой, у меня пропало всякое желание путешествовать, искать жилье и выполнять писательскую работу, которую я сам себе поручил.
   Корвингтон, казалось, почувствовал мое настроение.
   - Знаете, мне пришла в голову мысль. Если вы сможете мириться с этим местом, то нет никаких причин искать комнаты в другом месте. Оставайтесь здесь. Ко мне приходит женщина, чтобы приготовить завтрак и обед. Ужинаю я обычно в "Черном льве", единственной гостинице Эмли. На самом деле, там довольно вкусно готовят.
   Я искренне поблагодарил его, но настаивал на том, что и в мыслях не имел навязываться ему до такой степени.
   - Никакого навязывания, - возразил он. - Совсем наоборот. Вы бы оказали мне услугу. Теперь, когда на меня ничто не давит, я иногда начинаю скучать. Мы могли бы сыграть несколько партий в шахматы, не глядя на часы!
   Он подлил мне вина.
   - Конечно, вы могли бы писать, когда захотите. Никаких помех. Я уважаю ваше ремесло.
   Итак, все было улажено. Я понимал, что он обидится, если предложу оплатить мое проживание. Я решил, что постараюсь оплатить большую часть наших ужинов в гостинице "Черный лев", и на этом все и закончилось.
   Время летело незаметно. Обычно я писал несколько часов по утрам, а после обеда прогуливался по деревне. Часто я отправлялся побродить по окрестностям. Я возвращался вовремя, чтобы принять душ, выпить коктейль и непринужденно поболтать, прежде чем отправиться с хозяином в гостиницу "Черный лев".
   Нередко я проводил большую часть дня, прогуливаясь по тенистой улице Эмли. Тишина и покой этого места, относительно незагрязненный воздух и ощущение стабильности, окружающее причудливые старые дома, действовали как тонизирующее и - я с таким же успехом мог это признать - снотворное.
   Моя писательская работа продвигалась более или менее по графику; на мое бледное лицо вернулся румянец, и я стал чаще обыгрывать Корвингтона в шахматы, чем раньше. К счастью, он умел проигрывать. Мои успехи стали для меня вызовом, и я думаю, мы оба играли лучше, чем прежде. Мне вспоминаются множество затяжных, безжалостных сражений.
   Однажды солнечным днем, прогуливаясь по тенистым аллеям Эмли, я заметил указатель с надписью "Стиллкрофт-стрит". Название меня заинтриговало. Естественно, я решил повернуть по указателю. Улица мало чем отличалась от других в Эмли: тихие старые дома, сады, огромные деревья - и почти ни души вокруг. Дойдя до ее конца, я увидел, что это тупиковая улица и что мне придется возвращаться тем же путем, каким я пришел.
   Дойдя до самого дальнего конца, я перешел дорогу, намереваясь вернуться по другой стороне. Именно тогда я впервые заметил дом напротив, последний на улице. Сам по себе дом был достаточно обычным, - двухэтажное квадратное кирпичное здание с очень небольшим количеством украшений, - но его окружала густая поросль экзотических на вид деревьев, кустарников и других растений, которые, казалось, одичали. Не было никаких признаков недавней обрезки или придания им формы.
   Особенно меня поразили блестящие, роскошные заросли густого, вьющегося плюща, который практически полностью скрывал фасад дома, включая окна. Только дверь, казалось, избежала цепких объятий этого замечательного растения.
   Я предположил, что плющ - это обычная вьющаяся разновидность, но я никогда не видел, чтобы листья плюща были такими большими. Их насыщенный темно-зеленый цвет, сияющий в косых лучах солнечного света, падающих сквозь деревья, казался пурпурным.
   Продолжая разглядывать необычную поросль, я заметил лицо седовласого мужчины, выглядывавшего из верхнего окна. Окно было почти полностью закрыто листьями плюща, и, когда я поднял взгляд, лицо внезапно исчезло.
   Отвернувшись, я продолжил свой путь по Стиллкрофт-стрит в сторону центра Эмли.
   В тот день за коктейлем я спросил Корвингтону об этом доме.
   Он кивнул.
   - Это дом Миллуорда Френдера. Известный ботаник, знаете ли. Раньше он путешествовал по всему миру и привозил редкие растения. У него был великолепный сад. Но он несколько лет болел. Теперь он затворник. Его почти никто не видит. Сидит взаперти, а в саду царит беспорядок. Очень жаль.
   Он отхлебнул мартини и несколько минут молчал. Наконец он добавил, как бы в раздумье, не придавая своим словам особого значения:
   - Вообще-то, он мой двоюродный брат. У меня даже есть ключ от дома. Конечно, я и не думал им пользоваться. Я и сам люблю уединение, поэтому не хочу его беспокоить.
   - Вы правы, - согласился я, - но вам не кажется, что он немного увлекся? Это место скоро исчезнет в джунглях!
   Корвингтон пожал плечами.
   - Я смотрю на это философски. Каждый человек имеет право на свое собственное безумие - при условии, конечно, что оно не ущемляет права других. Если Миллуорд хочет жить в миниатюрных джунглях - что ж, пусть будет так!
   Я оставил эту тему и больше не возвращался к ней, но каждый день или два я ловил себя на том, что прогуливаюсь по Стиллкрофт-стрит. Я предполагал, что бедный старина Миллуорд Френдер проклинает меня как отъявленного шпиона и бесцеремонного зеваку, сующего нос не в свое дело, но этот странный, увитый плющом дом притягивал меня как магнит.
   В жаркое, солнечное лето плющ, казалось, разрастался почти на глазах. Плющ, конечно, не любит солнца, но сам дом был хорошо затенен огромными старыми вязами, росшими вдоль дорожки перед домом. На плющ попадало очень мало прямых солнечных лучей.
   Мне показалось, прямо на моих глазах широкие листья, мерцающие пурпурно-зеленым, расширяют свои владения. Только раз или два после того, как впервые мельком заметил лицо седовласого старика в окне, я увидел его снова. Листья плюща рассыпали свои трепещущие легионы по стеклу, и окно просто полностью исчезло.
   Я восхищался этим домом - и еще больше восхищался его обитателем, который, как я предполагал, добровольно позволил, чтобы его жилище было поглощено.
   Лето шло, Корвингтон стал немного нервным. Я видел, его что-то начинает беспокоить. Я заметил, что время от времени он хмурится, и что он стал чаще проигрывать в шахматы.
   Наконец, однажды днем, когда мы пили мартини со льдом на крытой веранде, он заговорил об этом.
   - Знаете, это ужасно неприятно, - начал он, - но я начинаю немного беспокоиться о Миллуорде. Торговцы уже несколько недель ничего о нем не слышали. Накопилась почта. - Он повернулся ко мне. - Вы в последнее время гуляли по Стиллкрофт?
   Я прекрасно понимал, он знает, что я это делал.
   - Довольно часто. Окна полностью заросли вьющимся плющом, и я не заметил ни единого признака жизни. - Я отставил свой бокал. - На самом деле, признаки жизни трудно обнаружить. Там можно устроить банкет или бал, и никто ничего не заметит. Окна полностью закрыты этой жадной растительностью.
   - Странно, что вы употребили это слово.
   - Какое слово? - спросил я.
   - Жадной.
   Некоторое время он молчал. Наконец он протянул руку и снова наполнил мой бокал.
   - Полагаю, - сказал он, - я должен что-то предпринять.
   - Думаю, да, - согласился я. - Я знаю, мысль о... э-э-э... вторжении... вам неприятна, но не мешало бы навестить старика.
   Он со вздохом откинулся на спинку стула.
   - Ладно, завтра будет достаточно времени. Мы отправимся туда, и, если дверь не откроется, я воспользуюсь своим ключом, хотя терпеть не могу тревожить кого-либо.
   Следующий день, как и большинство предыдущих, выдался жарким и солнечным. После легкого ленча мы отправились в дом Миллварда Френдера на Стиллкрофт-стрит.
   За ночь, как мне показалось, блестящие пурпурно-зеленые листья плюща стали еще крупнее и роскошнее. Они были повсюду. Они перелезли через карниз и поползли по крыше. Их крошечные побеги цеплялись за водостоки, кирпичи и оконные стекла. Дом выглядел так, словно его окутал густой покров мерцающего плюща.
   Корвингтон тщетно звонил в дверь. После десятиминутного ожидания он обреченно вздохнул и достал ключ.
   - Ненавижу, но приходится.
   Дверь неохотно открылась. Мы увидели, что в почти невидимую щель между дверью и косяком начали пробираться крохотные корешки плюща.
   В прихожей стоял странный запах - гнилостный, сырой, сладковатый и тошнотворный.
   Корвингтон крикнул вверх по лестнице: "Миллуорд!"
   Затем позвал снова, мы подождали, но ответа не последовало.
   Закрыв за нами дверь, он сунул ключ в карман.
   - Думаю, можно подняться наверх.
   Поднимаясь за ним по лестнице, я заметил, что неприятный запах стал более интенсивным.
   В холле второго этажа Корвингтон огляделся в некотором замешательстве.
   - Прошли годы с тех пор, как я был здесь в последний раз. Забыл, какая комната была его любимой.
   Наконец он остановился у последней двери справа, ведущей в переднюю часть дома.
   Он постучал, но ответа не последовало.
   - Миллуорд! Это Корвингтон!
   Тишина.
   Он подергал дверь и обнаружил, что она заперта.
   - Черт! У меня нет ключей от всех комнат!
   После секундного колебания он навалился на дверь своим могучим плечом. Она распахнулась внутрь с треском ломающегося дерева и металла.
   Мы вошли в полутемную комнату и застыли, потеряв дар речи.
   В зеленом мерцающем полумраке, в кресле, в нескольких футах от окна, выходящего на улицу, полулежало существо, которое когда-то было человеком. Оно было покрыто огромной колышущейся массой огромных листьев плюща. Видны были только его очертания. В течение минуты или около того, пока мы стояли, оцепенев от ужаса, фигура оставалась неподвижной. Затем она пошевелилась. Приподнялась с кресла, до нас донесся тонкий, полузадушенный крик.
   Пурпурные, мясистые на вид листья плюща тут же потянулись в нашу сторону, как будто мы были чем-то вроде магнита.
   Существо откинулось на спинку кресла, но нечеловеческий, пронзительный крик протеста и агонии продолжался и продолжался.
   Листья плюща зашевелились. Возможно, это было мое воображение, но у меня сложилось отчетливое впечатление, что их усики опустились на пол перед креслом и направились к нам.
   Наконец Корвингтон пришел в себя. Он подтолкнул меня к двери.
   - Уходим немедленно! Прочь из дома!
   Когда я торопливо спускалась по лестнице, он следовал за мной по пятам. Даже в таких обстоятельствах я чувствовал, что это... ну, это не похоже на того Корвингтона, которого я знал или думал, что знаю.
   Оказавшись на улице, я повернулся к нему.
   - Боже мой, Корвингтон, что вы собираетесь делать?
   - Увидите, - мрачно ответил он.
   Я последовал за ним вокруг дома, продираясь сквозь почти непроходимую массу растительности. Ругаясь, он направился к чему-то вроде сарая или гаража, находившемуся в задней части дома. Здание несло на себе такой груз лиан, веток и листьев, что, казалось, вот-вот рухнет.
   Каким-то образом Корвингтон добрался до него, открыл одну из дверей и на ощупь проник внутрь. Я ждал, почти задыхаясь в густых зарослях, и наконец он выбрался наружу. Я увидел в руках у него тяжелый топор. Лезвие было ржавым, но рукоятка выглядела прочной.
   Пока мы пробирались обратно к передней части дома, я был уверен, что огромный клубок сомкнулся у нас за спиной.
   Как только мы оказались у входной двери, я понял намерение Корвингтона. Пробравшись к фасаду дома, он нашел главный корень, или ствол, плюща.
   Я знаю, это может прозвучать абсурдно, но адское создание, казалось, разгадало его план. Тяжелые листья трепетали у него на лице. Я уверен, что видел, как один или несколько усиков зацепились за плечо его пиджака, но Корвингтон, когда принимал решение, становился грозным. Его было не остановить.
   Взмахнув топором, он вонзил ржавое лезвие в узловатый корень.
   Задыхаясь, отступил назад. Я увидел, что он уставился на наполовину перерубленный корень. Вытирая пот с глаз, я присмотрелся к нему повнимательнее. Из ствола плюща сочилась тонкая струйка жидкости. Она была похожа на кровь.
   Корвингтон снова взмахнул топором - и не раз.
   В Эмли все происходит тихо - если вы знаете нужных людей. Корвингтон знал их.
   Не было никакой огласки, если не считать громкого объявления о смерти Миллуорда Франдера "от проблем с кровообращением, связанных с сердечной недостаточностью".
   Похороны были немноголюдными, гроб - закрытым.
   Корвингтон, унаследовавший дом своего двоюродного брата, приказал вырубить всю окружающую растительность - до последней травинки.
   - Знаете, - сказал он, - образцы этого чудовищного плюща были отправлены лучшим ботаникам страны, но они не смогли его идентифицировать! Миллуорд, должно быть, выкорчевал его в каком-то отдаленном, неисследованном районе джунглей. Он напоминает обыкновенный плющ - Hedera canariensis, произрастающий в Северной Африке и на Канарских островах, но есть отличия.
   Корешки этой проклятой штуки проникли в крошечную трещинку вдоль оконной рамы, где обычно сидел Миллворд.
   Мы не знаем точной последовательности событий. Возможно, у него случился инсульт, и он не смог встать с кресла. В любом случае, оказавшись внутри, плющ направился прямо к нему. Его усики обвились вокруг него, когда он был еще жив, и похожие на волоски корневые нити проникли в его ткани. Это, наверное, была агония, которую мы не можем себе представить.
   Корвингтон снова наполнил свой бокал.
   - На самом деле, однако, это могло продлиться недолго. Даже то, что мы увидели, могло быть обманчивым. Миллуорд, возможно, был уже мертв, когда мы вошли.
   - Но он пытался встать с кресла! - возразил я.
   Корвингтон нахмурился.
   - Да, я знаю. Но... ну... видите ли, возможно, это был своего рода симбиоз. Другими словами, Миллуорд, возможно, был клинически мертв, когда мы его увидели. Нити корня плюща, возможно, просто воздействовали на его нервные окончания, так сказать, активизировали их. Другими словами, он был чем-то вроде зомби, физически оживляемого внешними источниками.
   Я покачал головой.
   - Трудно поверить. Этот крик...
   Корвингтон кивнул.
   - Я знаю. Но даже это можно объяснить. Вскрытие показало, что отвратительная тварь запустила свои похожие на волоски отростки прямо в его мозг. Стимуляция, возможно, повлияла на его речевые центры, хотя с медицинской точки зрения он был мертв.
   - А эта красная жидкость в корне?
   Корвингтон поморщился.
   - Я так и думал, что вы об этом спросите. Мы провели анализ. По крайней мере, частично это была человеческая кровь.
   Мне пришлось оставить все как есть. Корвингтон, как я заметил, закрыл эту тему.
   Сегодня, когда я вижу, что дом моего друга увит плющом, то немедленно призываю его избавиться от этого растения. Наверное, я слишком категоричен в этом вопросе.
   Некоторые из моих знакомых стали считать меня немного эксцентричным.

Перевод Сергея Тимофеева

Г.Н. Габбард

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕФФРИ МАРВЕЛЛА

  
   Вот история, действие которой разворачивается в Шварцвальде; героем является плутоватый бродяга, героиней - миловидная девушка, злодеем - подлый барон, а также перед нами проходит настоящий парад призраков и неупокоенных душ: на самом деле, здесь так много знакомых элементов (и это не каламбур), что можно усомниться, сыщется ли в подобной истории хоть какая-нибудь оригинальная деталь. Что ж, нам придется положиться на ловкость Г. Н. Габбарда, который добавляет свое имя к небольшому, но приятному списку писателей, способных создавать истории одновременно ужасающие и смешные.
  
   - Ach, Geister! Ritt' mich!
   Сквозь туман донесся приглушенный крик о помощи, затем послышался топот бегущих ног, сначала слабый, но постепенно становившийся все отчетливее. Марвелл дождался, пока девушка почти поравнялась с ним.
   - Ты даже не думала о призраках сегодня днем, Луиза. А теперь, когда настала полночь, мелодия звучит иначе?
   Она остановилась, уставившись на него. Он и сам мог бы сойти за привидение: бледное меланхоличное лицо, обрамленное черными волосами, ниспадающими на плечи, черный плащ, сапоги и шляпа - кружевная пена на запястьях и шее, призрачная кровь из ран самоубийцы. Но она нерешительно потянулась пальцами к рукаву и, успокоенная твердым прикосновением, ухватила его за запястье обеими руками.
   - Я и впрямь видела призрака, вон там, - сказала девушка.
   - Ну, не зря же эту часть Шварцвальда называют Gespensterwald - Лес призраков; по крайней мере, так сказал мне твой отец в гостинице. Тогда ты пела другую песню. - Марвелл огляделся. - Или это ловушка, и пока я успокаиваю тебя насчет появления призраков, кто-то из твоих родственников призрачной походкой появляется из этого зловонного тумана, чтобы проломить англичанину пустую голову и забрать его почти пустой кошелек?
   - О, нет!
   Бледные губы Марвелла дрогнули.
   - Твои глаза сияют честностью. Но говорят, что "голубые глаза - истинные глаза", и это означает: у самого лучшего лжеца - голубые глаза, которые кажутся правдивыми, когда он лжет. И, как правило, волосы, которые сияют золотом даже в полночь в туманном лесу.
   - А ты не боишься привидений? - серьезно спросила девушка, хотя на ее щеках появился легкий румянец.
   - Только призрака короля Карла, который терзает меня здесь. - Марвелл мелодраматично ударил себя по груди; он ударил в область сердца еще раз, и кольца на его пальцах звякнули обо что-то. Марвелл сунул руку в карман камзола и вытащил фляжку. - А вот и то, что поможет справиться с самым назойливым призраком. Выпивка для поднятия духа. Вино, хотя и остается всего лишь дурным немецким варевом, но, если его хорошенько приправить поцелуями, становится превосходным лекарством от всех сердечных недугов.
   - Du albern! - рассмеялась девушка. - Глупый! Твой король мертв уже четыре года, а то и больше.
   - Да. Но если я перестану оплакивать его, как мне объяснять прекрасным девушкам, почему у меня такое унылое лицо и почему они должны пожалеть меня? Пойдем, здесь неподалеку есть клочок сухой земли - единственный во всем лесу, клянусь!
   ...Всего через несколько минут Луиза резко вскочила.
   - Здесь водятся привидения! Слушай!
   Марвелл изобретательно и решительно проклял всех призраков самыми отборными ругательствами, потом сел рядом и прислушался.
   - Всего лишь ветер, - неуверенно произнес он.
   - Неправда! - прошептала девушка.
   - Ну, мы могли бы пойти вон по той тропинке, пока не свернем на другую...
   - Да, это совсем недалеко. Но будем ли мы там в безопасности?
   - Ну, такова легенда. Я слышал, в Шотландии призраки избегают перекрестков, но ваши тевтонские призраки...
   Девушка легко спрыгнула на тропинку и побежала прочь, придерживая подол грубого платья, чтобы не увязнуть в грязи. Марвелл не спеша последовал за ней. Позади него сквозь редеющий туман виднелось слабое голубое свечение.
   - Гнилой свет, - произнес путешественник. - Мертвая свеча, - сказал он, когда снова оглянулся; огонек стал больше и двигался - двигался, когда Марвелл смотрел на него. - Ну, то есть "блуждающий огонек", - Марвелл коснулся своей рапиры. Он осмотрел пистолеты, но обнаружил, что порох безнадежно отсырел. Он зашагал быстрее.
   Теперь за спиной он услышал глухой вой, который нельзя было спутать с голосом ветра. И слабый звон цепей - но он доносился спереди!
   Марвелл остановился и всмотрелся вперед. Последние клочья тумана колыхались то тут, то там, непредсказуемо закрывая обзор. Да, впереди, на небольшой поляне, был перекресток. Обхватив голову руками, Луиза присела на корточки там, где сходились дороги, а за ними, на другой стороне поляны, возвышалась темная скелетоподобная громада виселицы.
   Когда Марвелл дотронулся до плеча девушки, Луиза подпрыгнула. Она указала на виселицу, не поднимая глаз, и дрожащим голосом произнесла:
   - Я даже не помнила, что это здесь...
   Сделав глубокий вдох, он поднял взгляд на массивное дубовое сооружение. Там висел труп, очевидно, совсем свежий, хотя птицы же склевали глаза и кое-что еще. Труп покачивался на ветру, а опутывающие его цепи издавали похоронный звон в минорном тоне.
   - Я бы предпочел, чтобы здесь звучала эолова арфа, - сказал Марвелл. - Но, учитывая обстоятельства, можно ли ожидать чего-то другого?
   Луиза прижала руку ко рту и тихо вскрикнула. Голубой свет, фосфоресцирующий, гнилостный, заливал поляну, словно огромная волна. Из-за деревьев показался скелет, собранный, по-видимому, в спешке, так как не хватало нескольких ребер и мелких костей, которые он нес под мышкой. Это чудовище, шатаясь, двигалось вперед, перемещаясь зигзагами, будто окостеневшая молния; оно издавало негромкий стук - словно зубы стучали в закрытом рту. Скелет обогнул перекресток. Следом за ним с достоинством испанского гранда прошествовал высохший жилистый труп, в одной руке он нес погребальные одежды, словно плащ. А за ним - третий...
   Марвелл обрел дар речи.
   - Неужто эта очередь протянется до самого конца света? - прошептал он. Луиза, не знавшая английских слов, бессмысленно уставилась на него, потом снова на призраков.
   Они шагали бесконечной вереницей - одни в привычном виде, какой имели при жизни, другие, тронутые тлением, носили погребальные одежды, а от некоторых остались лишь неприлично обнаженные кости. В толпе были женщины, ведьмы, куртизанки и девицы, а некоторые тащили с собой призрачных детей и собак. Мимо пронесся мавританский рыцарь в тюрбане и легкой кольчуге, с обломком копья в руке, за ним следовал отряд негров, позвякивающих рабскими кандалами. Один из призраков нес собственную голову, словно фонарь, запустив пальцы в длинные темные волосы. Марвелл, вспомнив о своем короле, вздрогнул; но одежда призрака, перепачканная кровью и сажей, была явно женской. Марвелл увидел и другие следы, оставленные топором палача, веревкой, дыбой и плетью. Один юноша, на лбу которого осталось воровское клеймо, тащился на обрубках ног. У другого лицо и руки были изъедены проказой, но никто в этой компании не шарахался от него. И над всей процессией разносился беспричинный, непрекращающийся стон.
   Наконец показались последние участники - двое крепких крестьян; из глубоких ран на их телах капала кровь. Только эти двое казались нетерпеливыми; они наступали на пятки тем, кто шел впереди, словно торопя шествие.
   Луиза ткнула в их сторону дрожащей рукой.
   - Эрнест и Георг, - захныкала она. - Позавчера на дороге их подкараулили разбойники.
   - Они твои приятели? - спросил Марвелл. - Тогда позови их к нам и спроси, откуда взялся этот караван. Возможно, в аду произошло землетрясение, и им удалось выбраться.
   Луиза ничего не ответила, тольк уткнулась лицом в скрещенные руки. Покойные Георг и Эрнст исчезли за деревьями. Стоны стихли, и голубой свет погас, но не окончательно.
   Повернувшись на каблуках, Марвелл увидел, что висящий на виселице труп светится. Огонек стал ярче, застыл в воздухе, потом приобрел форму крепкого, хорошо одетого мужчины с посиневшей шеей и высунутым языком. Он спрыгнул с платформы и вприпрыжку побежал за остальными.
   - Этого человека ты тоже знала? - спросил Марвелл.
   - О, я слышала, это какой-то горожанин, которого барон осудил за разбой на большой дороге. - Девушка осторожно оглянулась. - Они все ушли?
   - Все - и я за ними. Говорят, любопытство сгубило кошку, но я не из кошачьего племени, и я намерен выяснить, куда подевались эти оригинальные ночные обитатели. Жди здесь. Надеюсь, серьезной опасности нет. - Прежде чем девушка успела возразить, он побежал дальше по тропинке.
   Туман рассеялся, но облака все еще скрывали звезды и луну. Под слипшейся листвой деревьев было темно, хоть глаз выколи. Вскоре Марвелл увидел впереди пятно синего света и замедлил шаг, чтобы остаться незамеченным.
   Он потерял фонарь в болотистой впадине, которую не мог с легкостью миновать простой смертный, имеющий солидный вес; затем, спеша наверстать упущенное, Марвелл неожиданно выскочил из леса. Он отступил назад и сквозь подлесок осмотрел окрестности.
   На невысоком холме возвышался замок, казавшийся еще чернее на фоне окружающей тьмы - только маленькое освещенное окно нарушало однообразие этого сооружения. Призраки, шаркая, продвигались вперед через главные ворота - выстроившись в шеренгу, подумал Марвелл, как толпа в театре, готовая отдать последние гроши за места в партере. По мере того, как гости пробирались внутрь, в замке засверкали и другие окна, но теперь уже синим светом. Сияние становилось все ярче по мере того, как толпа снаружи уменьшалась, пока, наконец, все здание не озарилось огнями, и даже единственное освещенное окно переменилось: желтый огонек стал болезненно зеленым.
   Марвелл навострил уши. Ветерок донес до него звуки враждебного бормотания, завывания, крики и проклятия глухих бестелесных голосов, лязг цепей и скрежет нематериальных челюстей. И со всем этим смешивался раскатистый смех, слишком громкий и протяжный, чтобы его мог издать кто-то, кроме живого существа. Марвелл озадаченно нахмурился и повернул обратно по тропинке.
   Когда он снова добрался до перекрестка, Луизы уже не было. Он тотчас выругался, но решил поберечь дыхание для прогулки. Девушки не оказалось на тропинке; выходит, она пошла в лес. Снова выругавшись, Марвелл углубился в подлесок.
   Наконец, устав от поисков, он опустился на землю у поросшего мхом пруда и погрузился в размышления. "От кого она бежала - от призраков или от меня? Хм..." Он наклонился вперед, чтобы разглядеть смутное отражение в воде. Марвелл заметил, что ему не мешало бы подстричь усы. И серое перо на его шляпе промокло от росы и поникло.
   - Что ж, посмотрим, что будет утром, - сказал он и заснул, прислонившись спиной к дереву.
   Призраки разбудили его своими стонами и поспешили обратно, туда, откуда пришли. Рассвет застал Марвелла барабанящим в хлипкие деревянные ворота замка.
   Тот, кто открыл ворота, был так же огромен, темен и уродлив, как сам замок.
   - Эге! - с нарочитой грубостью сказал Марвелл по-английски. - Ну, значит, здесь кто-то живет!
   Привратник ответил на том же языке:
   - Если вы так не думали, зачем же стучали в ворота?
   - Unecht' englischer Schwein!
   - Я не говорю по-голландски, - безучастно ответил Марвелл. - Скажи, пожалуйста, что это за место?
   - Кассбург. Замок барона Кассьера.
   - Ага... Не передашь ли ты своему хозяину, что сэр Джеффри Марвелл жаждет поговорить с ним?
   - Nein. Барон сейчас спит. Он проспит весь день.
   Марвелл наморщил лоб.
   - Это правда? Ну, а ты не замечал в последнее время, что по лесу бродила девушка? Голубые глаза, золотистые волосы и так далее.
   - Одна такая недавно постучалась в ворота, как и ты. Иди и посмотри. - Марвелл неторопливо шагнул в широкие ворота, проследовал за привратником через внутренний двор и оказался в главном зале замка.
   Это была просторная комната со стенами и сводчатым потолком из необработанного камня - без украшений; пол из дубовых досок выстлан тростником. Меблировка ограничивалась столом и четырьмя стульями перед большим камином. На одном из стульев сидела Луиза, маленькая, словно детская кукла, брошенная в пустом доме.
   - Она ждет, - сказал привратник. - Барон захочет поговорить с ней, когда проснется.
   - Он проснулся, - раздался вкрадчивый голос. Марвелл снял шляпу, когда барон Кассьер закрыл за собой дверь. Барон оказался не столь огромным и чуть менее уродливым, чем его слуга; жир у господина виднелся там, где у слуги остались только сухожилия. На нем была грязная шелковая ночная рубашка и светлый парик, локоны которого ниспадали с массивной головы на плечи.
   - Kann nicht schlafen, когда внизу стоит такой шум. Вы - сэр как-его-там Марвелл? (Моя спальня - рядом с воротами.) Что вам угодно?
   - Ему нужна девушка, - сказал привратник.
   Кассьер поросячьими глазками уставился на Луизу.
   - Вот как? Вы неплохо соображаете, сэр, как-его-там. И вы бродите по лесу, помогая прекрасным девушкам? Очень хорошо. Но от чего вы их спасаете? Хоть в данном случае... Девушка (я узнаю ее) родом из Растдорфа, и, следовательно, я по праву феодала являюсь ее покровителем. И поскольку, кроме того, я - или, скорее, Йоханнес как мой заместитель - спас ее первым...
   - Обсуждение вопроса о девице можно отложить на потом, - сказал Марвелл. - По правде говоря, барон, я пришел сюда по другой причине - если я в ближайшее время не удовлетворю свое любопытство, то просто лопну. И у меня к вам только один вопрос: а именно, чем вы занимались всю ночь?
   Барон посмотрел на Йоханнеса. Йоханнес посмотрел на барона. Барон спросил:
   - Wie?
   Марвелл виновато улыбнулся.
   - Вы спите весь день, чтобы провести ночь в компании призраков, которых я заметил входящими в этот замок менее шести часов назад. Я хотел бы знать почему. Говорю вам, сэр, я не видел такого количества привидений с тех пор, как в последний раз давали "Макбета" - еще до того, как в Англии закрыли театры.
   Кассьер бесстрастно посмотрел на гостя, затем кивнул.
   - Stimmt. А теперь садитесь, а я все расскажу. Ханнес, etwas zum trinken. In Krueger! - Слуга неловко заковылял прочь. Марвелл сел на стул у одного конца стола, прислонившись к стене. Кассьер устроился напротив. Луиза, сидевшая между ними, с тревогой переводила взгляд с одного на другого. Марвелл улыбнулся ей, а потом улыбнулся и барону - куда более сдержанно.
   - Вы спрашиваете, что это за призраки, - проворчал барон. - Это мои трофеи - я их коллекционирую. Вот и все.
   - Что за диво? - воскликнул пораженный Марвелл. - Коллекционировать призраков! С чего бы человеку заниматься таким делом?
   - Это просто.
   Йоханнес принес пиво в оловянных кружках. Он со стуком поставил тяжелые сосуды на стол, свирепо глянул на Марвелла, а затем занял оставшийся стул. Марвелл не обратил на него внимания и выжидательно посмотрел на барона.
   Кассьер одним глотком осушил свою кружку, вытер губы рукавом и продолжил:
   - Существует непреложное правило оккультной науки, согласно которому тот, кому причинили какое-то великое зло, в особенности связанное с лишением жизни, должен в обличье духа преследовать виновника зла, пока долг не будет оплачен. Versteh?
   - О, да. "Приговоренный по ночам скитаться".
   - Я говорю не о театральных призраках, завернутых в муслиновые простыни, а о настоящих духах, оставляющих следы крови и облаченных в сгнившие погребальные покровы, - злорадно заметил Кассьер. - Некоторых, видите ли, я предал в руки их врагов - грабителей, чиновников, инквизиции. Некоторых я привел на эшафот, использовав сфабрикованные улики. Некоторых я отравил. Но большинство - о, их несколько дюжин! - я сотворил своими руками, ломая и сокрушая плотскую оболочку, пока духи не вырвались на свободу - о, сколь мучительными были эти роды! - духи, закаленные в огне мучений и навсегда связанные со мной неразрывными нитями ненависти. И, как искусный кукловод, я дергаю за эти нити. А они являются сюда каждую ночь - из Испании, Швеции, Франции, Австрии, даже из Греции и Московии; им не дает покоя жажда мести. Те, кого я отравил, готовы в отместку отравить меня; те, которых обезглавили по моей вине, хотят оторвать мне голову; те, кого я пытал, желают меня замучить. И они приходят сюда. Но... смотрите!
   Барон протянул руку над столом, и Марвелл наклонился, чтобы рассмотреть получше. На одном пальце поблескивало золотое кольцо грубой работы с плоским тускло-зеленым камнем, на котором были выгравированы два переплетенных треугольника.
   - Это один из символов Соломона, - прохрипел Кассьер, - с помощью которого он повелевал духами воздуха. Пока я ношу его, ни один призрак в аду и за его пределами не сможет причинить вреда мне или любому, кто находится на расстоянии вытянутой руки от меня. И вот мы сидим здесь каждый вечер, - Ханнес и я, - о, он сидит очень близко ко мне, - Ханнес всегда так делает, он следует за мной, куда бы я ни пошел, как огромная гончая. Мы сидим в этом зале и потешаемся над духами, которые толпятся вокруг, размахивая своим оружием, упрекая нас за свои страдания и сожалея о том, что они не могут до нас дотянуться. - Барон залился тем оглушительным смехом, который Марвелл слышал прошлой ночью, и хлопнул в ладоши, обхватив пустую кружку, стоявшую перед ним. - Что вы об этом думаете, сэр... э-э... рыцарь?
   Марвелл ответил цитатой:
   - Что до меня, брожу я по ночам, Больных я убиваю возле стен И отравляю иногда колодцы...
   Кассье многозначительно подмигнул.
   - Вот как? Вы считаете меня чудовищным мерзавцем, вроде мальтийского еврея Марло. Нет, я не персонаж, а автор драмы, придающий жизни такие формы, вид которых доставляет мне удовольствие. А теперь я хочу добавить вашу прекрасную девушку в свою счастливую семейку dramatis personae. - Луиза, хотя и не поняла слов барона, отшатнулась от взгляда, которым он ее оделил. - Поскольку процесс... э-э-э... одухотворения обещает не меньшее удовольствие, чем последующее созерцание ее, так сказать, во плоти. Ну-ка, подберите-ка мне фразочку на этот счет!
   Марвелл напрягся.
   - ... Гнуснее всех и всех бесчеловечней, - сказал он. - Но независимо от того, правда ли то, что вы мне рассказали, или чудовищная ложь, я думаю, вы не запугаете меня и не заберете девицу для своей потехи.
   Кассьер окинул взглядом комнату.
   - Hannes, haben wir ein englischer Geist in unserer Truppe?
   - Nicht . . . jetzt! - Йоханнес вскочил на ноги с кинжалом в руке. Но Марвелл был уже перед ним - и приставил острие клинка к горлу слуги.
   - Луиза, renn' hinweg! - рявкнул он. Краем глаза он уловил движение, развернулся, но слишком поздно. Брошенная кружка угодила Марвеллу прямо в лоб, и Кассьер со смехом отправил его в темноту.
  
   Придя в себя, Марвелл обнаружил, что лежит, окруженный болью, темнотой и неглубокой лужей воды. Вверху в круге света виднелось уродливое лицо Йоханнеса.
   - Ты не слишком хитер, - раздался грубый голос. - Мы с бароном узнали, что ты понимаешь по-немецки; ведь говорил с девушкой, а она явно не знала английского. Нет, ты недостаточно хитер, красавчик. Но ты везучий, да. Барон приказал убить тебя немедленно, но я позволю тебе остаться в живых - столько, сколько ты сможешь продержаться там, внизу. Учись хитрости у змей или питайся ими. От меня ты больше ничего не получишь. Может быть, я вернусь через некоторое время и расскажу тебе, как у нас обстоят дела с этой красоткой. - Он рассмеялся. - А потом, уже совсем скоро, я увижу тебя... рядом с другими призраками! - Люк захлопнулся.
   В темноте Марвелл выполз из зловонной лужи и шарил на ощупь, пока его рука не коснулась свисающей сверху цепи - это явно были остатки кандалов. Наверное, он находился в одной из старых камер в подземелье замка. Опираясь на цепь, Марвелл с трудом поднялся на колени. Затем крепление вырвалось из стены, и он упал обратно на пол. Сверху посыпались истлевающие камни. Вокруг Марвелла взметнулись брызги, послышалось шипение. Что-то холодное и мокрое скользнуло по его запястью. Он вскочил и прислонился к стене.
   Когда глаза привыкли к слабому свету, проникавшему откуда-то, Марвелл увидел, что камера была очень древней. Пол местами просел, и пустоты заполнились черной водой; даже каменные стены местами обвалились на фут и более. Его единственными соседями в этом мрачном месте были скелет, безнадежно догнивающий в луже, и дюжина разнообразных водяных змей.
   Напротив Марвелла груда обломков стен образовала карниз, который казался сравнительно сухим и удобным. Он подошел и устроился на своеобразной полке, предварительно разогнав нескольких разъяренных рептилий, размахивая цепью на манер цепа. Там он сел и задумался о своей печальной ситуации. Марвелл размышлял несколько часов.
   Придя в себя, он обнаружил, что заснул и сполз на пол, едва не ткнувшись носом в лужу. Он снова устроился на своем насесте и вернулся к прерванным размышлениям.
   Замурованный в похожем на гробницу подземелье глубоко под стенами замка, без еды и соседей, за исключением змей - судя по всему, очень дружелюбных тварей, поскольку они все время пытались прижаться к нему. Не ядовитые, но и не очень приятные существа. Ни часов, ни оружия, если не считать кинжала, которого Йоханнес не заметил. Его окружала нездоровая сырость, и, в довершение всего, дул сквозняк. Казалось, что все тело вышло из повиновения. Наверное, он мог бы заболеть астмой, но голод...
   - Идиот! - закричал Марвелл; он резво вскочил, не обращая внимания на шипение потревоженных змей. Сквозняк должен проникать через отверстие. И, если уж на то пошло, то и свет, и змеи тоже откуда-то берутся. Марвелл повернулся в сторону сквозняка и последовал за потоком воздуха. Сквозняк привел его к пруду и, в конце концов, к дальнему краю подземелья, к низкому отверстию размером не больше барсучьей норы. Вытащив кинжал, Марвелл опустился на колени прямиком, в глубокую лужу, и подцепил рассыпающийся камень. Змеи резвились вокруг его рук, оплетая пальцы. Марвелл проклинал их дружелюбие - но тут камень раскрошился и остатки посыпались вниз. Когда яма стала достаточно большой, он заполз в нее и продолжал рыть, едва высовывая подбородок из воды.
   Прошло еще несколько часов, прежде чем кинжал пробил тонкую каменную стенку. Марвелл пополз дальше - и встал во весь рост в туннеле, стен которого можно было коснуться вытянутыми руками. Пол шел под уклон. Марвелл повернул вверх, но тут же наткнулся на старую осыпь. Затем вниз. Пока он продвигался этим путем, вода поднялась ему до колен, потом до пояса. Марвелл поежился от холода и подумал, не выпрыгнул ли он из огня в полымя. Впрочем, к данному случаю метафора совсем уж не подходила.
  
   Призраки продолжали толпиться в большом зале; болотный свет сгущался, пока не стал похож на туман; даже пламя в камине, казалось, стало голубым. Мертвецы стояли вокруг стола, за которым сидели Кассьер, Йоханнес и Луиза: стояли молча, если не считать вездесущего протяжного стона, и смотрели на барона пустыми глазницами, освещенными искрами колдовского огня.
   Барон погладил Луизу по руке.
   - Взгляни туда, моя дорогая. Видишь эту бледную прекрасную девушку с обожженными ступнями и веревками вокруг них? Дочь обедневшего кастильского идальго, которую я обвинил в колдовстве и предал в руки инквизиции. Я сказал, что она напоила меня приворотным зельем! - Его смех гулко разнесся под каменным сводом. - Смотри, смотри внимательно. Видишь, на ее губах еще остался едва заметный след от пламени.
   - Я говорил им, что лучше связать ее покрепче, - проворчал Йоханнес. - Но нет! И как только хворост разгорелся, она наклонилась, вдохнула пламя и умерла.
   Барон натянуто улыбнулся.
   - Но, по крайней мере, ее красота сохранилась для нашего нынешнего удовольствия. Было бы печально, если бы лицом она стала походить на Франсуа де л'Иля - это все равно, что сказать "вообще без лица". Граф Фландрский поджарил его заживо по моему приказу. - Луиза закрыла руками лицо и содрогнулась.
   Хрупкий скелет, который всегда возглавлял процессию, выскочил вперед, на площадку перед столом, и начал подпрыгивать, словно оживший участник средневекового танца смерти. Он слегка прихрамывал, у него на лодыжке не хватало нескольких маленьких косточек, которые скелет подбрасывал вверх-вниз одной рукой. Внезапно он остановился, оперся о стол и бросил кости, будто игральные. Он указал на них белым пальцем и хитро посмотрел в лицо Кассьера, словно игрок, насмехающийся над своим противником после приговора фортуны.
   - Старик сегодня очень весел, - проворчал Йоханнес.
   - Это первый, кого я убил, - похвастался Кассьер. - Мой старший брат, которому досталось наследство. Но ты познакомишься с ним и со всеми остальными поближе - через неделю, а может, и через месяц. И, кстати, о пополнении в нашей труппе - Йоханнес, где новый англичанин?
   Йоханнес заерзал на стуле и открыл рот, словно собираясь ответить. Но тут Луиза, уставившись куда-то за их спины, всхлипнула, и двое мужчин повернулись, проследив за ее взглядом.
   Во внутреннюю дверь проскользнул Джеффри Марвелл, закутанный до пят в белое, его бледное лицо было залито кровью. Он покачивался на ветру и плыл вперед, а остальные призраки с мрачной учтивостью уступали ему дорогу. За ним, монотонно позвякивая, волочилась цепь.
   - Ach, da! Sehr gut! - воскликнул барон, поворачиваясь в кресле лицом к вновь прибывшему. - Твой английский друг, он очень хороший призрак, правда?
   - Он кажется таким...живым! - простонала Луиза и разрыдалась.
   - Доверяй женщине, она может сказать самую большую глупость, - пробормотал Кассьер. Затем добавил, обращаясь по-английски к приближающемуся призраку: - Подойди-ка поближе, англичанин, чтобы мы могли рассмотреть твое облачение. Ничего оригинального подобрать не смог - простыни и цепи, Herrgott! Но это, ohne Zweifel, влияние твоих нелепых английских пьес.
   Йоханнес воскликнул:
   - Но его-то я упрятал в старую темницу! Не может быть, чтобы он уже умер от голода!
   - Только посмотри на кровь, Йоханнес. Ты забрал у него кинжал? Нет? В таком случае ясно, что он в отчаянии перерезал себе горло. Эти англичане - меланхолики, склонные к занудным монологам и самоубийствам.
   Все это время Марвелл неуклонно продвигался вперед. Его взгляд был прикован к лицу Кассьера; Марвелл даже не обернулся к Луизе, которая смотрела на него полными слез глазами.
   - Крови-то маловато, - пробормотал Йоханнес, наклонившись вперед, чтобы получше все разглядеть, и таким образом оказавшись между Марвеллом и бароном.
   - Er hat Wucht! - внезапно завопил Йоханнес. Он подпрыгнул на месте, ухватившись за рукоять ножа. - Он тяжелый! Посмотрите, как он двигается, барон, и прислушайтесь - я слышу его шаги!
   Марвелл бросился вперед, шлепая босыми ногами по полу. Прежде чем Йоханнес успел выхватить клинок, цепь обвилась вокруг его шеи. Плечи Марвелла опустились. Йоханнес молча повалился в камин. Марвелл скользнул вдоль стола и схватил барона за руку, которая уже подносила ко рту откупоренный флакон ко рту.
   Огонь в камине уже погас, и в холодном свете кожа Кассьера казалась бескровной, его обвисшее лицо было мертвым, но глаза блестели от страха. Марвелл разбил флакон, и зеленая жидкость медленно потекла по столу. Призраки вокруг завыли и протянули вперед бесплотные руки.
   Марвелл оскалился в усмешке. Он сказал:
   - Оставляю вас, сэр, в кругу вашего семейства. - Он сорвал с пальца барона кольцо с печаткой - вместе с кусочком кожи размером около дюйма. Барон завыл, как собака, и юркнул под стол. Призраки приблизились - теперь они передвигались в полной тишине.
   - Идем! - Марвелл схватил Луизу за руку и побежал к входной двери, отмахиваясь от призраков, которые цеплялись за него, будто холодные нити паутины. Барону эти гости казались более материальными, о чем свидетельствовали его завывания.
   Оказавшись под кронами деревьев, они перешли на шаг.
   - Что? - ахнула Луиза. - А теперь нам нужно бояться призраков?
   - Они сейчас заняты кое-чем другим, - спросил Марвелл, прислушиваясь к крикам, которые затихали вдали. - Но дело едва не обернулось плохо. Я оказался в норе, которая тянулась вниз, очень глубоко, а уж потом этот ход вывел наверх...
   Луиза сжала его руку, как будто хотела убедиться, что имеет дело с настоящим живым человеком.
   - Ох, неважно, как ты спасся, важно, что это случилось.
   - Ну, я выбрался как раз возле спальни барона. И это навело меня на мысль... - Марвелл остановился, чтобы избавиться от простыней, которые до сих пор тянулись за ним на манер плаща.
   - Постой-ка! - Она подхватила простыни и свернула их. - Это же настоящее полотно! В хозяйстве наверняка пригодится.
   Зубы Марвелла сверкнули в полумраке.
   - Да, и может статься, скорее, чем ты думаешь, если мы найдем где-нибудь местечко посуше. Позволь... - Он церемонным жестом надел девушке на палец кольцо Соломона. - Что бы ни случилось, на сей раз нас никакие духи не потревожат!
  

Дэвид Дрейк

СРОЧНЫЕ МЕРЫ

  
   Писателю требуется большое мастерство, чтобы втиснуть большой сюжет в малый объем. Дэвиду Дрейку для изложения истории понадобилось всего две с половиной тысячи слов. В результате получился сильный и пугающий рассказ о солдате, вернувшемся из Вьетнама - история, не похожая на все, какие вам приходилось слышать, история о войне, которая еще не закончилась.
  
   - Он был в коридоре всего минуту назад, сэр, - сказала сухощавая женщина, раздраженно отрываясь от своей пишущей машинки. - Его лицо ни с чем не спутаешь.
   Капитан Ричмонд пожал плечами и вышел из шумного кабинета. В полутемном мраморном зале, озираясь по сторонам, толпились растерянные гражданские, которых привезли на автобусе на медосмотр перед поступлением на службу. В коридоре больше никого не было. Толстяк-офицер нахмурился, затем решил открыть дверь мужского туалета.
   - Сержант Моржек? - позвал он.
   В одной из закрытых кабинок звякнуло стекло, и низкий голос с хрипотцой проворчал:
   - Да, сейчас выйду. - Ричмонду показалось, что он почувствовал запах джина.
   - Ты второй упырь? - этот вопрос раздался, когда дверь кабинки распахнулась. Все возражения Ричмонда рассеялись, когда он увидел похожую на труп фигуру в плохо сшитом зеленом костюме. Шевроны взводного сержанта на рукавах, а под ними длинный ряд нашивок - столько капитану видеть раньше не доводилось. Боже, этот ходячий труп, должно быть, служил во время Второй мировой! Большинство нашивок над нагрудными карманами сержанта были ему незнакомы, но Ричмонд заметил маленькую букву V, знак доблести, мерцающий в центре серебряной звезды. Даже в те дни, когда в Юго-Восточной Азии наградами сыпали направо и налево, подобные штуки давали редко.
   Щеки сержанта ввалились, а его пальцы казались гротескно тонкими в тех местах, где они касались дверцы или сжимали ручки сумки, застегивающейся на молнию. Там, где не было пятен, его кожа казалась белой, как у человека, долго не видевшего солнечного света; но пятна виднелись почти повсюду, на руках и лице, их было множество, и они громоздились друг на друге, образуя отвратительные шрамы.
   Сержант резко рассмеялся.
   - Симпатично, да? Доктора сказали, что я слишком много времени проводил на солнце, и у меня появились бородавки. Черт возьми, четыре года - достаточный срок.
   - Ммм... - смущенно пробормотал Ричмонд, отступая в коридор, чтобы не стоять на месте. - Ну что ж, машина на заднем дворе... Если ты готов, мы можем навестить Лунковски.
   - Боже, - сказал сержант, - я за тем и явился, чтобы повидаться с Лунковски. - Шагнув следом за капитаном, он поправил сумку, и там снова что-то звякнуло. Прежде вторым участником команды оповещения был такой же кадровый офицер, как и сам Ричмонд. Он слышал, что в некоторых подразделениях с низким уровнем потерь тому, кто лучше всех знал погибшего, поручают сопровождать тело домой, но сам Ричмонд с подобным столкнулся в первый раз. Он надеялся, что первый раз окажется и последним.
   - Я так понимаю, рядовой Лунковски был одним из ваших? - спросил Ричмонд, пробираясь на зеленом "форде" сквозь плотный поток машин в центре города.
   - Да, Стиви-бой служил в моем взводе около трех недель, - согласился Моржек, усмехнувшись. - За это время мы потеряли шестерых, и он был последним. Шестеро из двадцати девяти, не очень-то хорошо, верно?
   - Была массированная атака?
   - Черт возьми, нет, в основном динки для разнообразия оставляли нас в покое. Мы оказались в центре военной зоны "С", знаете, в самом что ни на есть Богом спаленном уголке, который только можно представить. Ни динков, ни деревьев - все начисто пропало. Ничего, кроме пыли и нашей команды.
   - Ну, и что же все-таки произошло? - нетерпеливо спросил Ричмонд. Начались старые кварталы, движение несколько уменьшилось, и он начал искать нужный номер дома.
   - О, ну большинство просто умерли, - сказал Моржек. Он икнул, слегка осоловев от выпитого. - Стиви... послушай-ка, его разнесло к чертовой матери гранатой.
   Когда Ричмонда впервые назначили в команду оповещения, он понял, что не стоит зацикливаться на том, как заканчивались... миссии. Варианты были самыми разными - от неприятных до ужасных. Он старательно избегал дальнейших разговоров с сержантом, сидевшим рядом, пока не нашел нужный номер.
   - Сто шестнадцатый. Это, должно быть, дом Лунковски.
   Моржек выбрался на обочину; в лучах солнечного света он выглядел еще более костлявым, чем раньше. Он по-прежнему держал в руках свою сумку.
   - Можешь оставить сумку в машине, - предложил Ричмонд. - Я присмотрю.
   - Нет, возьму с собой, - сказал сержант, ожидая, пока Ричмонд обойдет вокруг машины. - Знаете, ведь это все, что я привез из Вьетнама? - В Трэвисе даже не потрудились открыть сумку, просто спросили, что у меня там. - "Кварта джина, - ответил я, - но это ненадолго", - и они махнули рукой, чтобы я проходил дальше. У таких путешествий есть свои преимущества.
   Когда Ричмонд нажал на кнопку, по всему дому разнесся звон. На крыльце, укрытом в тени сосен, оказалось прохладнее, чем он ожидал. Несмотря на то, что эти высокие, темные старые дома трудно отапливать, летом подобные сооружения отличаются кое-какими удобствами.
   Внутри зажегся свет. Потом витраж слева от двери накрыла тень, и щелкнула задвижка.
   - Пожалуйста, входите, - раздался приятный голос; его обладатель скрылся за темной дубовой панелью двери. На лице Моржека появилась неуместная ухмылка; посетители вошли в холл, ярко освещенный электрической люстрой.
   - Мистер Лунковски? - Ричмонд направился к худощавому маленькому человечку, который их впустил. - Мы...
   - Да, вы здесь для того, чтобы сказать нам, когда Стефана вернут, не так ли? - прервал Лунковски. - Пройдите, пожалуйста, в гостиную, там Анна и моя дочь Роза.
   - Э, мистер Лунковски, - попытался объяснить Ричмонд, следуя за ним и прекрасно понимая, почему с лица Моржека не сходит сардоническая ухмылка. - Вам сообщили телеграммой, что рядовой Лунковски...
   - Да, - сказала младшая из двух рыжеволосых женщин, поднимаясь с дивана. - Но его тело скоро нам вернут, правда? Мужчина по телефону сказал...
   Ричмонд подумал, что она великолепна: спокойная и уверенная в себе, она слегка улыбалась, а волосы каскадом падали на левое плечо, словно толстые медные нити. Несмотря на то, что вся эта ситуация сбила его с толку, до него не сразу дошло, что сержант Моржек говорит:
   - О, гроб, вероятно, уже в аэропорту, но в нем нет ничего, кроме ста пятидесяти фунтов гравия. В телеграмме вам сообщили, что случилось со Стиви?
   - Сержант! - воскликнул Ричмонд. - Вы пьяны...
   - Да успокойтесь, капитан, - мрачно перебил его Моржек. - Лунковски, они ведь понимают. Они хотят услышать всю историю, верно?
   - Да. - Голос пожилой женщиной, матери Стефана Лунковски, слишком сильно напоминал шипение. В ее волосах теперь было слишком много седины, чтобы в них остались густые рыжие пряди, но тугие локоны, облегавшие череп, все же немного напоминали проржавевший шлем. Ричмонд заметил, что мистер Лунковски стоит перед единственной дверью в комнату, но не придал этому значения.
   Сержант Моржек с невозмутимым видом уселся на мягкий стул и положил сумку на колени.
   - Ну, - сказал он, - отчет был довольно подробный. Мы рассказали им, как Стиви пытался установить растяжку с белым фосфором - чтобы граната взорвалась, как только какой-нибудь динк потянет за провод чеку, а не через четыре секунды. И он облажался.
   Миссис Лунковски тихо выдохнула. Она ничего не сказала. Моржек подождал других откликов, а затем с жуткой улыбкой добавил.
   - Он сгорел. Пара фунтов "Вилли Пита", и кровь уже не остановить... ну... А оно все прожигает - прожигает насквозь. Как я уже сказал, в гробе только гравий.
   - Боже мой, Моржек, - прошептал капитан. Но тут же умолк - его остановила не свирепая ухмылка сержанта, а ледяное молчание троих Лунковски.
   - Граната была настоящей, - заключил Моржек. - А все остальное в отчете - ложь.
   Роза Лунковски грациозно опустилась на стул перед плотно зашторенными окнами.
   - Почему бы вам не начать с самого начала, сержант? - сказала она с тонкой улыбкой, поджимая губы. - Нам хотелось бы многое узнать, прежде чем вы... уйдете.
   - Конечно, - согласился Моржек, проводя указательным пальцем по пятнам на лице. - Рассказывать особо нечего. На следующий вечер после того, как Стиви назначили в мой взвод, на нас напали динки. Ничего особенного. Один парень отделался ранением в лодыжку; у него пулемет разорвало - и все дела. Но очередь из "АК" свалила Стиви в самом начале.
   - Что все это значит? - возмутился Ричмонд. - Если его убили выстрелом из автомата, при чем тут граната?
   - Тише! - это прозвучало как приказ.
   Сержант Моржек кивнул.
   - Да, спасибо, мистер Лунковски. Видите ли, капитан не знает, что пули не причинили Стиви вреда. Он сказал нам, что их остановил бронежилет. Этого не могло быть, и этого не было. Я видел бронежилет той ночью, перед тем, как Стиви его сжег - пять дырочек, в которые можно просунуть пальцы, прямо над нагрудным карманом. Но Стиви был в порядке, на нем не осталось ни царапины. Господи, может, у него под курткой был патронташ или коробка с патронами... У меня были другие заботы.
   Моржек сделал паузу, чтобы оглядеть слушателей.
   - Все это... Господи, да он мог целый арсенал хранить где угодно, хоть в Федеральном казначействе.
   - Не тяните, - прошипела в ответ девушка.
   Моржек ухмыльнулся.
   - Дивизион разделили, а потом, - продолжал он, - каждому взводу достался сектор в зоне "С", чтобы динки никуда не сунулись. На Луне, наверное, побольше жизни, чем на том участке, который мы патрулировали. На третью ночь один из стрелков умер. Его доставили самолетом обратно в Сайгон для вскрытия, но будь я проклят, если знаю, что они обнаружили. Мы решили, что это малярия. Три дня спустя умер еще один парень. Доусон на посту три-шесть... Господи, да имена не имеют значения. Где-то после полуночи командир отделения проснулся и услышал, как он стонет. Мы отвезли его в Куан Лой в больницу, но он так и не пришел в себя. Лейтенант подумал, что его укусила оса в шею - вот сюда, понимаете? - Моржек коснулся двумя пальцами яремной вены. - Как будто у него была аллергия. Ну, такое случается.
   - А как же Стефан? - спросила миссис Лунковски. - Остальные не имеют значения.
   - Да, заканчивайте поскорее, сержант, - сказала молодая женщина, и на этот раз Ричмонд заметил, как сверкнули ее зубы.
   - Потом случилась третья смерть, - с удовлетворением сказал Моржек, поглаживая молнию на своей сумке. - К тому времени мы все были на взводе. Я удвоил охрану, на каждом посту бодрствовали по два человека. Прошло три ночи, и никто во взводе ничего не помнил с тех пор, как напарник Риггса моргнул без десяти час и обнаружил его мертвым. Утром ко мне подошел один из парней. Он сказал, что видел, как Стиви подходил к Риггсу, но парень лежал в отключке на траве и не думал, что это случилось на самом деле, пока не проснулся утром и не увидел Риггса под пончо. К тому времени парень достаточно перепугался, чтобы рассказать свою историю. Ну, мы все были на взводе.
   - Ты убил Стефана. - Это был не вопрос, а категорическое утверждение.
   - Черт возьми, Лунковски... - рассеянно ответил Моржек. - Да какая разница, кто подкатил гранату к нему в койку? О деле уже стали поговаривать, и... надо было срочно принять меры.
   - И зная то, что знаете вы... как вы осмелились явиться сюда? - тихо пробормотала миссис Лунковски. - Вы, должно быть, спятили.
   - Нет, я не сумасшедший, я просто болен. - Сержант провел левой рукой по лбу. - "Злокачественная меланома", - сказали мне врачи. Двадцать шесть лет в чертовой армии, и еще неделя-другая, и я зарасту бородавками до смерти.
   - Капитан, - добавил он, повернув покрытое опухолями лицо к Ричмонду, - вам лучше уйти через окно.
   - Никто из вас никуда не уйдет! - прорычала Роза Лунковски, подходя к мужчинам.
   Моржек достал из сумки толстый серый цилиндр.
   - Знаешь, что это, милая? - спросил он, будто поддерживая светский разговор.
   Ричмонд вскрикнул и бросился к окну. Роуз, не обращая на него внимания, протянула руку к фосфорной гранате. Плотная ткань штор защитила тело капитана от осколков стекла и оконной рамы, когда Ричмонд вывалился во двор.
   Он все еще кричал, когда взрыв белого пламени ударил в стены дома.
  

Фрэнк Белнап Лонг

ОБИТАТЕЛЬ КОТТЕДЖА*

  
   Фрэнк Белнап Лонг в "Обитателе коттеджа" извлекает ужас из глубин как будто спокойного моря. В результате возникает опасность, которая произвела бы впечатление на самого Г.Ф. Лавкрафта. В этом нет ничего удивительного - Лонг был одним из ближайших друзей Лавкрафта. Но в рассказе нет посторонних влияний, здесь слышен лишь голос самого Лонга, и в этом тоже нет ничего удивительного, потому что он - автор трех сотен научно-фантастических и фэнтезийных историй, в том числе некоторых замечательных рассказов о сверхъестественном ужасе. В последние десять лет он слишком редко обращается к страшной литературе, но мы надеемся, что прошлогодние книги ("Ранний Лонг" и документальное произведение "Говард Филипс Лавкрафт: Мечтатель с темной стороны") и рассказы, подобные нижеследующему, свидетельствуют о возрождении его интереса к жанру.
  
   * Перевод рассказа под названием "Посетитель" опубликован в малотиражном собрании сочинений Ф.Б. Лонга, другой перевод, вероятно, появится в готовящемся издании в серии "Легенды хоррора".
  
  

Р.А. Лафферти

АУРА ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА

  
   Р. А. Лафферти знает множество тайн Вселенной - куда больше, чем можно найти в комнате, полной розенкрейцеров; и он щедро делится с нами этими тайнами, раскрывая по одной за рассказ (а иногда и больше). В следующей истории Лафферти углубляется в политику и сообщает нам, почему многие люди с готовностью голосуют за Определенных Кандидатов.
  
   - И это не самая большая из моих проблем, Джеймс, - сказал Томас Каслри. - Меня не только начала мучить совесть. Мой врач сказал, что я умру в течение месяца.
   - Боже мой, Томас! Я-то думал, у тебя отменное здоровье! - с тревогой воскликнул его друг Джеймс Мэдиган.
   - Конечно, не идеальное... но, Джеймс, я довольно крепок для человека моего возраста.
   - Но твой врач сказал...
   - Что он собирается убить меня. Я дал ему повод.
   В тот вечер Томас Каслри поведал Джеймсу Мэдигану всю свою историю. Томас уже несколько раз пытался ее рассказывать, но без особого успеха. Ему не верили. Он всего лишь приобрел репутацию очаровательного собеседника с отменным чувством юмора.
   Но это была неправда. У него начисто отсутствовало чувство юмора.
   Зато у него имелось все остальное: крепкое здоровье, уверенность в завтрашнем дне и несокрушимое богатство, а в последние годы, в качестве компенсации за прежние злоключения, семейное благополучие и искреннее уважение всех жителей Америки.
   Каслри был членом многих комитетов и национальных форумов. Если он становился руководителем какого-то учреждения - честность и успех были обеспечены. Ни один президент не мог считать, что обряд вступления в должность прошел как следует, если рядом не стоял Каслри. Он был самым востребованным человеком в стране. Он был респектабельным.
   Любое описание этого человека показалось бы банальным по сравнению с реальностью. Его лицо стало воплощением Америки в лучшем ее проявлении.
   Его нарисовал Рамли. Касселл изобразил его на великолепном портрете, который сейчас находится в Большом зале галереи Тейт. Его рисовал Арестино. Но даже самые прекрасные портреты не могли дать представления о реальном человеке. Все, кому случалось с ним общаться, непременно испытывали приятное потрясение от встречи. Словами этого не передать, хотя голос и слова Каслри в значительной степени усиливали впечатление.
   Трое сыновей Каслри были уважаемыми и известными людьми. Чарльз получил деловые способности отца и его непреодолимое обаяние. Джон Томас стал профессором, защитил докторскую диссертацию и создал замечательную книгу "Теоретическая экстраполированная механика". Роберт Эдриан был одаренным художником. Все сыновья частично унаследовали удивительные дарования родителя, но навсегда остались в его тени.
   А женой Каслри была Летиция, красавица международного класса, известная в равной степени своим остроумием и обаянием, а также почти идеальной красотой.
   И доброта и благородство этого человека казались попросту невероятными. Он придал самому понятию "доброта" какой-то новый смысл. Слава и богатство Каслри казались поистине совершенными - но совершенство нельзя назвать совершенством, если его воплощение хоть в чем-то терпит неудачу.
  
   Гостем Каслри в этот вечер был Джеймс Мэдиган, член кабинета министров, министр по предупреждению преступности. Но Мэдиган находился в мрачном настроении, несмотря на вдохновляющее общение с Каслри.
   - Томас, страна и общество находятся в худшем состоянии, чем когда-либо, - посетовал он. - Сама идея честности стала комичной. Мы боимся публиковать пересмотренный индекс преступности за последние шесть месяцев; сомневаюсь, что мы когда-нибудь предадим его гласности. С человеческого лица практически исчезли все следы личности. Возможно, именно поэтому ты такой замечательный человек, Томас.
   - Твои похвалы - как будто раскаленные угли, Джеймс! Но они не сильно обжигают меня. Я хорошо защищен.
   - Что такое, Томас? Кажется, в твоих словах я проблеск тонкого юмора, и он мне определенно нужен сегодня вечером. Как же меня утомили эти преступления!
   - Ах, эти преступления! - сказал Каслри. - Убийство и поджог сами по себе не имеют значения. Их воздействие на человека становится серьезным только тогда, когда преступление ведет к ожесточению и бесчувственности. Но человек, который совершал подобные поступки так часто, что они ему наскучили, человек, который полагался только на результаты подобных действий, со временем может стать немного грубоватым. Я видел, как это случалось с другими. Кто может ответить, есть ли у меня к этому иммунитет? Выпей, Джеймс.
   Они вместе пили бренди. Слова Каслри казались восхитительно смешными. Изящный легкий изгиб рта, иронично приподнятые брови, веселый блеск серых глаз, приятный голос...
   - Мне нравится твой легкий юмор, Томас, - сказал Мэдиган, смакуя и потягивая напиток, который отличался особым ароматом, превосходящей все остальные. - Идея о том, что ты когда-то мог бы стать преступником или хулиганом, кажется не совсем обычной шуткой. Хотя даже твои шутки вряд ли смогут отвлечь меня сегодня вечером. Когда я был моложе, то верил, что нет ничего страшнее преступления на почве страсти. Теперь я знаю: есть нечто гораздо хуже. Знаешь, что это?
   - Я знаю ответ так же хорошо, как знаю лицо, скрытое под маской моего лица, Джеймс. Впрочем, это ты отличаешься подлинным красноречием. Продолжай.
   - Это преступление без всяких признаков страсти, Томас, преступление почти беспричинное. Самые мерзкие вещи совершаются ежедневно самым бесцеремонным образом. Это нечто более холодное и ужасающее, чем садизм. Если бы я только мог обнаружить его корни! Если бы я мог найти хоть один наглядный пример для изучения. Томас, я мог бы разработать специфическое средство против жуткого яда.
   - Я могу подсказать тебе один пример, Мэдиган. Я дам тебе шанс поближе изучить человека, у которого было огромное множество возможностей совершить зло и который использовал их лучше, чем кто-либо другой. Выслушай и поверь. Для меня важно, чтобы кто-нибудь, наконец, поверил. Мэдиган, я собираюсь рассказать тебе историю своей жизни. Я понимаю, что это самые страшные слова, которые один человек может сказать другому, но не пугайся, я умею говорить кратко.
   - Меня звали Том Шанти, Джеймс, а не Томас Каслри. Я прошел долгий путь от лачуги до королевского замка, что и означает "Каслри". Видите ли, имя Джеймс - это один из элементов ауры. Я был болезненным мальчиком, самым невезучим на свете и, возможно, самым нечестным. Полиция подозревала меня во всех мелких правонарушениях в нашем районе, и они не ошибались в своих подозрениях. Против меня свидетельствовала внешность. Я был хитрым подонком.
   - Ты, Томас? Мистер Самобытность? Ну хорошо... Продолжай свой рассказ.
   - Я был хитрым и коварным лисом. Но лису, Джеймс, частенько загоняют, прежде чем она научится своему ремеслу. Мне не везло во всех честных делах и во всех кражах; и я всегда был беден. Я работал у нечестного фотографа-портретиста. Мы собрали с клиентов деньги, но не доставляли товар. Образцы, которые я показывал, всегда обеспечивали успешную продажу. А это значит, что опыт положил начало моим достижениям. Ретушь действительно казалась просто потрясающей. Мой работодатель был гением в своем деле - когда хотел им заниматься. Теперь меня самого можно показывать как образец его творчества. Тогда я узнал, как выглядит респектабельность и успех в обществе.
   Я работал на недобросовестного специалиста по электронике. Мы плохо делали свою работу и брали большие деньги за ремонт телевизоров, видеомагнитофонов и копировальной техники. Будучи сообразительным, я быстро набрался знаний. Я узнал, что можно транслировать по разным волнам, включая и то, что, по общему мнению, трансляции не поддается.
   Я работал на разных мошенников. Я плохо справлялся с делами, а мои учителя были хороши. Я быстро понял, почему все обстоит именно так. У них были естественные преимущества, а у меня - нет. Я решил создать для себя эти преимущества неестественным путем. Еще бренди, Джеймс?
   - Спасибо. Ты подаешь чудный старый бренди, а твоя история еще чуднее. Продолжай, Томас.
   - Я провел некоторое время в тюрьме. Мое лицо и поведение всегда свидетельствовали против меня. Жертвы каждый раз безошибочно указывали на меня пальцем. Затем я стал никем - неудачливым изобретателем.
   Я женился на тихой и довольно недалекой девушке, которая испытывала ко мне тихое отвращение. Мне не повезло. И вот настал день, когда не осталось надежды найти хоть какую-нибудь работу, честную или нечестную, а в доме нечего было есть. Лисенок залез на дно норы.
   Но в тот самый неудачный день я завершил грубую модель своего самого странного изобретения. Я назвал его "машина ауры".
   - Странное название, Томас. И ты продал изобретение и так начался твой путь наверх? - спросил Мэдиган.
   - Нет, я его не продавал. Я не собирался его продавать, потому что оно бесценно. Оно сделало меня довольно богатым. Я запустил его и позволил ему работать на меня.
   - Что ты сделал со своим изобретением, Томас?
   - Ну, когда мое устройство вроде бы заработало нормально, я пошел и подделал пять чеков на крупную сумму - самым грубым способом. Это было первое испытание моего изобретения, и оно показало себя с наилучшей стороны.
   - Томас, - улыбнулся Джеймс Мэдиган, - я уже чувствую себя лучше. В твоих необычных шутках есть что-то такое, что всегда меня подбадривает.
   - На средства, полученные по поддельным чекам, я застраховал свою жену на двадцать тысяч долларов, - сказал Каслри. - Я выждал три дня, пока не оформили документы. А потом я убил ее.
   - Ты просто поразительный человек, Каслри, - сказал Мэдиган. - Ты - именно тот, кто мне нужен. Ни один человек, кроме тебя, даже спустя сорок лет, не смог бы пошутить на такую тему, избежав пошлости и грубости. Но в твоих устах шутка кажется просто спасительной.
   - У меня нет чувства юмора, Мэдиган.
   - Я изучал тот давний случай, Томас. Меня он так же смутил, как и тебя. В деле об убийстве твоей молодой жены не было ни единой зацепки и не было подозреваемого. Вы с ней вдвоем находились в доме, и никто не мог войти. Это преступление и по сей день остается одной из неразрешимых загадок.
   - Меня это тоже немного озадачило, Джеймс, пока я снова не посмотрел в зеркало. Мое устройство работало замечательно. Мое лицо больше не напоминало лисью морду. Это было прежнее самое лицо - и все же насколько оно изменилось! Удача отвернулась от меня, но я воспользовался довольно простым приемом. И с тех пор дела шли своим чередом.
   - Но позже, Томас, ты пережил такие бедствия, которые наверняка уничтожили бы обычного человека.
   - Все несчастья, которые я пережил, были результатами моих собственных проделок, и все они принесли мне прибыль. На средства, вырученные после смерти жены, я открыл бизнес. Это был безумный бизнес, который не мог не потерпеть крах, потому что я всегда оставался человеком исключительно неумелым. Но у меня появилась новая, сфальсифицированная удача, которая сделала все умения ненужными.
   - Томас, ты буквально завалил меня своими шутками. Ты - светлое пятно в моей жизни.
   - Мое изобретение прекрасно работало - на меня и вместо меня. Нет, Джеймс, мой бизнес никак не был связан с производством и продажей сконструированной мной машины. Благодаря ряду неуклюжих махинаций я преуспел. Важнейший перелом в моей жизни случился, когда я совершил свое первое убийство, одно из многих, которые мне предстояло совершить.
   - Юмор - это ключ к успеху, Томас. Пусть наши самые мрачные мысли растворятся в его золотистом свете, и мы как-нибудь найдем в себе силы жить дальше. История становится все интереснее.
   - Затем я занялся поджогами в особо крупных масштабах - а это самый безрассудный и откровенный вид мошенничества. Я приобрел склад размером в целый квартал - эту древнюю лачугу я заполнил старыми ящиками и мусором. Я застраховал склад на крупную сумму. Однажды я тайком притащил на склад двадцать бочек с керосином и расставил их в нужных местах. А когда стемнело, я перевернул все бочки, выждал четверть часа, чтобы древесина как следует пропиталась, и вышел через парадную дверь. Джеймс, это был самый грубый поджог, который когда-либо совершал человек - но никто ничего не заподозрил. Теперь мое изобретение работало просто прекрасно. Я заполучил деньги. Я заработал свой первый миллион долларов, а потом пошла молва, будто я потерял в пять раз больше.
   - Каслри, ты лучше этого старого бренди. Ты согреваешь души и даешь новую жизнь моему уставшему сердцу. Я знаю, что твое "изобретение" вызовет настоящий восторг, когда ты дойдешь до кульминации. Ни один человек, кроме тебя, не смог бы сотворить настолько восхитительную рапсодию.
   - Это из-за моего изобретения рассказ кажется тебе восхитительным. Когда я смотрю на свое отражение, Джеймс, я могу обмануть даже себя. Такое лицо, как у меня, может быть только у почтенного, великого и уважаемого человека.
   - Который становится все богаче, - усмехнулся Мэдиган.
   - Я снова женился, - сказал Каслри. - Ее состояние на самом деле было не так уж велико, но оно измерялось приличной семизначной суммой. Я решил, что деньги мне пригодятся. Я дал ей полгода, потому что она была очаровательным созданием. А потом я убил ее.
   - Ах, Томас, ты снова скрываешь давнюю трагедию под маской неподражаемого юмора. Я ведь знаком с этим делом. Это было одно из самых непонятных...
   - Конечно. Никаких улик и никаких подозреваемых. Я был с ней в доме, и никто не мог войти. Нигде не обнаружили никаких отпечатков пальцев, кроме моих - даже на пудре, которой была присыпана ее шея. Ее задушил неизвестный. Совершенно невероятное убийство.
   Что ж, Джеймс, я придерживался проверенных методов, но всегда наращивал масштабы. Кто бы заподозрил человека, на лице которого отражались честность Линкольна, энергия молодого Джефферсона, юмор Лэмба, вдумчивость Брауна, размах Плутарха, человечность Франциска, безмятежность Октавия? Мой следующий поджог - восемьдесят акров правительственных зданий, приобретенных за бесценок. На то, чтобы устроить его как следует, у меня ушло тринадцать дней и три тысячи бочек керосина. Но зато я получил страховку на пятьдесят миллионов долларов. Однако поговаривали, что я потерял полмиллиарда, и нация чуть не погрузилась в траур.
   - Всегда буду помнить то отчаяние, которое испытал, узнав о твоей великой потере, - сказал Мэдиган. - Сомневаюсь, что какому-то другому человеку хватило бы душевных сил, чтобы справиться с потрясением, да еще и пошутить об этом потом.
   - Еще один грандиозный трюк - и тогда я заполучил бы все деньги, которые мне хотелось положить в карман. Я организовал масштабную аферу по всей стране. Благодаря этому я обчистил тридцать миллионов инвесторов, мелких, средних и крупных. Затем, в качестве эксперимента, я немного опустил маску, слегка приглушив звук своего необычного устройства. Тогда некоторые субъекты разглядели, что скрывается за фасадом. Они даже затащили меня в суд.
   - Я хорошо помню этих малодушных, трусливых негодяев, Каслри, - сказал Мэдиган. - Никто, кроме тебя, не смог бы и сейчас разглядеть хоть что-то смешное в этом ужасе.
   - О, Джеймс, они меня разоблачили. Простота моих мошеннических махинаций поражала воображение. Но я включил свое устройство на полную мощность. Мое изобретение - какая удача! - снова давало максимальный результат. И мое прекрасное лицо вернулось на место. Дело зашло далеко, так что надо было идти до конца, и, конечно, я победил. В глазах главного судьи стояли слезы, когда он обнимал меня после окончания процесса. У меня самого глаза блестели от слез, но мне бы не хотелось уточнять, почему появились эти слезы.
   - Вся нация плакала от счастья и благодарности за твое оправдание, а теперь ты можешь так просто шутить по этому поводу. Ах, тонкий юмор и слезы очень близки, верно, Томас?
   - Джеймс, они связаны одной веревочкой. А потом я шагнул еще дальше. Я основал Фонд Каслри для изучения болезни Ботта.
   - Все началось с анонимного взноса в размере тридцати миллионов долларов! Анонимного! Но, конечно, все знали, что этот взнос - твой.
   - Конечно, все знали, что это мои деньги, даже если дело обстояло совсем не так. Мною же запущенная реклама помогла навесить на меня ярлык. Но деньги были не мои. Человек, который отдал эти тридцать миллионов, был довольно скрытным. Он действовал тайно. По иронии судьбы, его имя стало синонимом скупости. Особенно забавно то, что я сам же и навесил на него ярлык скупца. Но я отношусь к этому фонду с уважением; я раз в год забираю из него только проценты. Я называю его "запасом на зубочистки". Если что-то под названием "болезнь Ботта" в самом деле всплывет, возможно, я смогу повторить этот трюк еще раз.
   - Томас, какой же у тебя запас остроумия! Мой приступ меланхолии прошел почти бесследно. Но серьезно, Каслри, что это за история с доктором Форестером? Он, должно быть, нездоров. Ты хочешь сказать, что он действительно угрожал тебе?
   - Форестер сам немного занимался излучениями ауры. Я обратился к нему по поводу кожной сыпи, и он обнаружил элементы моего устройства, вшитые под кожу. Доктор довольно быстро все понял. Он узнал, что личность, которую я проецирую вовне, является искусственной. Поразмыслив, он выяснил еще кое-что. Теперь он говорит, что собирается убить меня. Я, знаешь ли, довольно серьезно флиртовал с его женой.
   - Ты и Мэйзи? Ну, это просто шутка века! На мгновение я подумал, что ты говоришь серьезно.
   - Так и есть. Мэдиган, если человек говорит, что убьет меня, значит, этот человек уже мертв. Если у меня и есть какой-то талант, так это способность предвидеть события. Убийство доктора Форестера в этом месяце будет весьма интересным, и дело дойдет до твоего офиса, но тебя там не окажется. Убийство будет жестоким. Я всегда убиваю жестоко. Джеймс, я все говорю и говорю, а ты даже не слышишь, что именно я говорю.
   - Каслри, разве я не понимаю твоих шуток? Я уже несколько месяцев так не веселился. Я чувствую себя отдохнувшим и заряженным энергией. Томас, давай же, приступай к главному! В чем заключается твое "замечательное изобретение"?
   - Подожди, Джеймс, мне надо позвонить. А потом я должен приготовить для тебя особый бренди. - И Томас Каслри пошел и сделал все, что хотел. Через некоторое время он вернулся. Он протянул Мэдигану бренди.
   - А что ты добавил в мой бренди, чтобы сделать таким особенным, Томас? - спросил Мэдиган.
   - О, древнейший яд, conium maculatum. Он хорошо сочетается со всеми винами и бренди. Поражает прямо в сердце. Попробуй его и поблагодари меня.
   - Непременно попробую. И уже благодарю тебя, - сказал Мэдиган.
   - Скажи спасибо, что я хотя бы избавил тебя от привкуса жженого миндаля. Ненавижу подобные банальности, связанные с отравлениями. Ах, это замечательное изобретение? Простой аппарат ауры. Я возился с электроникой, в которой, к счастью, не очень хорошо разбирался. Я изучал телесные излучения и ауру как выражение личности. Я наткнулся на способ изменения собственной ауры.
   Я обнаружил, что аура и ее огромное влияние на окружающий мир - это на самом деле очень простые вещи, которые можно просто воспроизвести. Все, что говорят о личном магнетизме, правда. Существует сильное магнитное притяжение, а также сильный эффект электрической короны, и есть еще одно излучение, воздействующее на подсознательную сферу. Проще говоря, я мог создать собственную ауру! Я мог бы изготовить ее, воплотив любую индивидуальность и внешность, которые мне хотелось заполучить... Я создал машину, чтобы добиться индивидуального и убедительного воплощения Респектабельности, Оригинальности и Абсолютной Честности. Я создал для себя такую искусственную личность, что никто, ни при каких обстоятельствах, кроме самых фантастических, никогда не смог бы поверить в то, что я совершаю зло.
   - Неужели такая штука может сработать, Джеймс?
   - Да, это возможно. Утиный манок - простое устройство, а утка - сложное. И все же утку одурачит утиный крик, который издает человек. Утка даже предпочтет искусственный призыв настоящему, если этот искусственный звук покажется достаточно убедительным. Я применил все искусство, на которое был способен, чтобы создать свое устройство, и в основном этого оказалось достаточно.
   - Это не заняло много времени: подкожное устройство, которое я вставил себе сам; селеновая пластина, установленная мне в голову доктором-шарлатаном; аппарат, вживленный в горло, чтобы придать моему голосу нужный тембр; блок питания; усилитель гармонии. Как я уже говорил, я испробовал аппарат в самый неудачный день, и все сработало! Сначала я немного боялся перестараться. Потом я обнаружил, что никак нельзя перестараться с респектабельностью. Люди видели мое лицо не таким, каким оно было на самом деле, а респектабельным. Я стал человеком, который не мог сделать ничего плохого. Это был грандиозный трюк, и я довел его до конца.
   - Томас, ты меня убиваешь!
   - Верно. Наконец-то ты понял. Нет, не понял. Мы оба забываем, что у меня нет чувства юмора. Мэдиган, мое устройство было настолько хорошим, что могло обмануть даже обычную камеру. Однако я изобрел камеру с астатическим фильтром, который отсекает исходящую ауру. Человеку иногда полезно вспомнить, как он выглядит на самом деле. У меня до сих пор лицо хитрого лиса.
   Смех Мэдигана звучал все громче, он напоминал шум волны, накатывающей на берег.
   - Это как будто списано из странных журнальчиков с сюрреалистическими обложками, Томас. Ты уверен, что такое чудесное изобретение не умрет вместе с тобой?
   - Конечно. Я доверил секрет небольшой группе головорезов, которые иногда работают на меня. Выглядят они соответствующим образом. Они похожи на меня самого. Им такая штука нужна. И когда меня не станет, они продолжат свои злые дела, которые так близки моему сердцу.
   - Какой ты замечательный человек! - сказал Джеймс Мэдиган. - Из какого глубокого источника ты черпаешь свой запас шуток? ...Томас, у меня кружится голова! Я внезапно захворал. Позови моего человека. Я не смогу добраться домой один.
   - Я уже позвонил твоему слуге, Джеймсу - перед тем, как отравить тебя. Я сказал ему, что ты умираешь. Он скоро будет здесь. Я должен был рассказать кому-нибудь свою историю, и я не мог оставить этого человека в живых, даже если бы он не поверил мне. И, в конце концов, кто заподозрит, будто я тебя отравил - только потому, что мы пили вместе, и никого больше не было рядом, когда ты получил бренди с ядом? Еще одно подтверждение моей блестящей идеи. Это будет еще одно из самых загадочных преступлений в истории.
   - Ах, какие у тебя замечательные шутки, Томас! Но я что-то совсем плох.
   - Говорю же, ты умираешь. Черт возьми, чувак, неужели ты перед смертью никак не можешь осознать, что тебе конец? Я хочу, чтобы ты мне поверил! Пока ты мне не веришь, все выглядит не так весело. Джеймс, я убиваю тебя! Ну веди же себя как человек, которого убивают!
   - Какой ты замечательный, Каслри. Если меня куда-нибудь переведут, а, похоже, так оно и будет, я стану ужасно по тебе скучать.
   - Поверь, что я убиваю тебя, Мэдиган! Это совсем неинтересно, если ты не поверишь.
   Но Джеймс Мэдиган умер с блаженной улыбкой, счастливый от близости друга, наделенного золотым сердцем. Знакомство с таким человеком позволяло думать, что жизнь прожита не зря.
   - Пожалуй, лучше и со вторым разобраться сегодня вечером, чтобы поскорее покончить с этим, - сказал себе Томас. На мгновение перед его взглядом промелькнула знакомая лисья мордочка; так иногда бывало, когда он оставался один. - А пока включу машину на полную катушку, и к черту головную боль. На это дело у меня уйдет весь запас...
   Эти два случая можно назвать самыми загадочными преступлениями в истории. Отравление Мэдигана казалось совершенно явным убийством, а кровавое избиение доктора Форестера не могло быть ничем иным. И все же загадки казались неразрешимыми. Не было никакой зацепки. Вообще ничего.
   Напиток Мэдигана был отравлен, а напиток Каслри - нет. И ведь они провели вместе весь долгий вечер, и никто им не мешал. А история с доктором Форестером была действительно странной. Томас Каслри, охваченный дурным предчувствием, отправился в дом своего близкого друга, доктора, и его впустили. Затем произошло нечто настолько шокирующее, что Каслри не сохранил об этом воспоминаний. Очевидно, из-за своей попытки вмешаться он оказался весь залит кровью доктора, и он держал орудие убийства в своих благородных руках. Куда подевался злоумышленник, остается только гадать.
   Эти отвратительные убийства взывают к Небесам о возмездии, но мы, земляне, теряемся, когда пытаемся ответить на зов. Тайна остается неразрешимой.
   Один комментатор лучше всего выразил чувства, которые испытывает каждый из нас:
   - Выражаем Томасу Каслри сочувствие нации и всего мира. Такой великий и хороший человек перенес столько горя в прошлом! А теперь он лишился двух своих самых близких друзей! Просто сердце разрывается...

Ч. Л. Грант

Зов белого волка

  
   До сих пор Ч.Л. Грант опубликовал всего несколько рассказов, хотя теперь его новые произведения появляются с завидным постоянством, и за ними уже стоит следить. Рассказы Гранта отличаются наличием обаятельных и убедительных героев, обрисованных с полным сочувствием, хорошо очерченными предысториями и тем, что сами сюжеты изложены очень хорошо. Действие следующего рассказа происходит в американской глубинке, и речь идет о призрачном волке, появление которого предвещает смерть. Звучит знакомо? Даже не рассчитывайте. Ч. Л. Грант рассказывает историю совершенно иначе...
  
   Снег: застывшая белая вода, перекатывающаяся через скрытые скалы, рассеченная скользкой черной полосой дороги, которая огибала невысокие горы и тянулась между низкими островерхими домиками, которые служили скромными стражами у входа в долину; эта застывшая вода медленно текла, но не скрывала множества зеленых рук-ветвей, покрытых иглами; они то сгибались, то поднимались, равнодушно поглаживая асфальтовую дорожку, которая тянулась от крыльца дома, расположенного справа. Снеговик с короткими руками и дырами вместо глаз неловко присел возле одинокой ели, никуда не глядя и своим видом вызывая беспокойство у закутанного в коричневую одежду мужчины, стоявшего у почтового ящика. Мужчина тяжело оперся на широкую лопату, посмотрел на противоположный дом, повернул голову в красной шапочке, чтобы взглянуть на лес, очертания которого колебались в потоке текущих со склона кристаллов снега и у самой вершины сливались с серо-белым воздухом.
   Ветра не было. Едва дыша, человек прислушивался к вечерним звукам, напрягая слух, чтобы расслышать зов волка.
   - Марс?
   - Лопата выскользнула из его окоченевшей руки, ударилась о дорожку, и грохот, похожий на ружейный залп, заставил человека вздрогнуть.
   - Думаешь, у тебя хватит сил сдвинуть этот дом с места одним лишь взглядом?
   Повернувшись, он наклонился, чтобы поднять лопату, и махнул свободной рукой, показывая, что не одобряет услышанное. Прошло не так уж много десятилетий с тех пор, как он начал называть жену Венерой - из-за того, что она сократила его собственное имя, в шутку обожествив мужа; ее звали Саманта, но она стала его Венерой. И вот теперь, стоя на крыльце, с раскрасневшимися щеками и тонкой, как тростинка, спиной, она скрестила руки на груди, защищаясь от холода, и ждала, пока он раздраженно ковырял грязный снег, вывернутый деревенским плугом и заваливший дорожку. Снежная гора почти заледенела, и прежде чем поспешить к дому, он бросил взгляд на свои перчатки, словно обвиняя их в неудаче.
   - Заходи, дурачок, пока ты не надорвался до смерти.
   - Я не видел волка, Венера. Я, наверное, буду жить вечно.
   - Перестань потешаться, Марс. Это совсем не смешно. Заходи.
   - Иди первой. Я почти закончил.
   - Я упрямая, Марс Таннер. Мне нравится смотреть, как ты убиваешься, пока новенькая снегоуборочная машина, которую я подарила тебе на Рождество, гниет в гараже.
   Он ущипнул ее за нос, потянул за прядь волос.
   - Может, я и не так молод, как раньше, малышка, но я до сих пор могу справиться со всем, что валится с неба.
   - Спасибо. - Она скорчила гримасу и, когда мужчина переступил порог, хлопнула его по спине, затем бросилась по темному коридору в благоухающую кухню, прежде чем теплый воздух коснулся его морщинистого лица и осушил влагу, оставленную холодом на губах.
   - Хочешь чаю?
   - Нет, спасибо.
   - Кофе?
   Он склонил голову набок и приподнял бровь.
   - Каждый раз ты спрашиваешь, и каждый раз мне приходится отвечать тебе, дурочка: от этого кофе у меня перехватывает дыхание. Когда вернутся мальчики?
   - Если они трезвые, то, как всегда, вернутся к ужину, - сказала она, забирая у него шапку и новенькое пальто, чтобы повесить у дровяной печи. - Да, мальчики... Им, знаешь ли, почти сорок.
   - По возрасту, может, и так, но разумом они отстают по крайней мере на два десятка лет.
   Венера потянула за завязки своего передника, собрав желто-голубую ткань на талии, прежде чем поправить фартук. Седые волосы были собраны в пучок, от этого ее лицо казалось узким, а нос заострялся и напоминал бледный клюв малиновки. Только подбородок оставался по-юношески округлым, даже когда она злилась.
   - Мне не нравится, как ты смеешься над ними, Марс. У них сейчас трудные времена, если ты забыл о том несчастном случае. Им было нелегко потерять обеих жен так внезапно. - Она уставилась на него, стоя у холодильника. - Две невестки и ни одного внука. Мне тоже пришлось нелегко.
   - К сожалению, Венера, эти так называемые женщины думали, будто у парней есть деньги. Они только прознали про наш здешний участок, совершенно не задумываясь о том, насколько дешева земля в этой части штата, и убедили себя, что мы богаты. И ни Картер, ни Джонатан не сделали ничего, чтобы их разубедить. Эти женщины были слишком молоды и чертовски нетерпеливы, а ни у одного из моих сыновей не хватило ума, чтобы справиться с ними.
   Марс внезапно разозлился на себя за то, что заговорил, не подумав сначала. Он отодвинул занавески над стеклом задней двери и уставился на первый ряд сосен в конце двора, который он расчистил сам в первое лето в долине. Ничего не увидев и разозлившись еще больше, потому что думал, будто зрение у него еще достаточно сильное, он сел за стол и вытер руки. Венера подошла к нему сзади, прижалась щекой к еще густым волосам мужа и вздохнула достаточно громко, чтобы он услышал. Зная, что она скоро начнет предупреждать его о маленьком Томми, который живет через дорогу, он беспокойно заерзал и прочистил горло.
   - Сегодня я был в городе и слышал, что в парикмахерской говорил Пирсон.
   - Тебе давно пора подстричься, - сказала женщина; она села и провела высохшей рукой по лицу, вспоминая то время, когда ее волосы были черными и блестящими волнами падали на глаза. - Ты стал похож на овчарку. И, похоже, не слишком красивую. Даже без очков я вижу, что выглядит все это не очень хорошо.
   - Потому-то я очков вовсе не ношу. Я был в скобяной лавке, искал новый молоток, когда Пирсон позвал меня поболтать. Он говорил - а ты знаешь, как Пирсон любит поболтать - он говорил, что толстяк Маккензи увидал волка на прошлой неделе, как раз перед тем, как его машина врезалась в телефонный столб.
   - Он был пьян. Так написали в газете. И механик как-то испортил ему руль. Ты думаешь, судебный процесс устроили просто так?
   - Маккензи испугался. Он сам мне сказал.
   - Ради всего святого, из-за чего же? Из-за того механика? Мак задолжал этому человеку целое состояние за азартные игры, и почти все в городе слышали, как они то и дело ссорились. Боже мой, Марс, Мак был тяжелее того парня на сотню фунтов. Если он чего и боялся, так это того, что придется заплатить и у него ничего не останется на вино. Сам знаешь, он ведь всегда пил. Я знала его тридцать пять лет и не могу вспомнить, когда он в последний раз был трезв. Даже в первую брачную ночь, когда он женился на той женщине из Крэнфорда.
   Марс ухмыльнулся.
   - Полагаю, и ты была там?
   - Марс!
   - А что? Я бы не удивился. Ты же бываешь в разных местах.
   Она притворилась, будто дает ему пощечину, он притворился, будто уворачивается, и они рассмеялись, забыв на мгновение о том, что увидел Маккензи.
   - Завтра я собираюсь взять Томми с собой в хижину, чтобы он помог мне с дровами.
   Венера вытерла слезы, выступившие на ее глазах от смеха, и покачала головой.
   - Не надо тебе возиться с этим мальчиком, Марс. Он не твой сын, ты же знаешь... И я сомневаюсь, что Довны одобрят твои попытки его воспитать.
   - О, ради всего святого, Венера! Его отца никогда не бывает дома, а мать может только лежать на спине после того несчастного случая на лыжах, когда она повредила спину. Так получилось, что мальчику нравится моя компания, а мне - его компания. И поскольку рядом нет никого, с кем можно было бы поиграть, мы прекрасно ладим.
   - Ну что ж...
   - Мы сможем сами о себе позаботиться, дорогая, не волнуйся. Если увижу волка, я плюну ему в глаз.
   Венера попыталась улыбнуться, но вместо этого встала и бестолково засуетилась у плиты, где в трех огромных черных кастрюлях уже дымился ужин.
   Ни один из них не признался, что верит, будто в горах обитает снежный волк; и никто из них даже не слышал об этом зеленоглазом существе до тех пор, пока Довны не купили участок напротив, где они построили дом - Марс его возненавидел, потому что дом портил вид на окрестности, открывавшийся с его кресла-качалки. Марс встречался с этим соседом-славянином всего один раз, пару лет назад, на обеде в Совете по образованию в сельской школе. По-английски Довны говорил так, будто разучивал язык по учебнику грамматики, но сосед был человеком обаятельным и пользовался этим обаянием, а Марс подружился с его светловолосым сыном, когда поправлял полозья на санках мальчика. Именно этот мальчик рассказал ему и всей деревне о белом волке.
  
   - Да, я понял, - сказал Марс, когда тащил мальчика и его санки вверх по склону за домом. - Ты говоришь об одном из этих оборотней. Я часто видел их по телевизору, в фильмах ужасов.
   Мальчик недоуменно хмурился, пока Марс не объяснил, что к чему, затем покачал головой и наморщил лоб, пытаясь подобрать слова.
   - Нет, волк появляется только тогда, когда кто-то должен умереть. Это не человек.
   - Забавно, но я никогда не слышал ни о чем подобном, пока не появился ты. Как это действует? Что-то вроде семейной легенды? Может, чешская народная сказка или что-то в этом роде?
   Мальчик пожал плечами.
   - Хочешь шоколадку?
   Мальчик кивнул и лакомство в карман.
   Марс совершенно забыл о том дне, пока Сэмсон О'Брайен не заявил, что стрелял в волка, такого крупного, какого он никогда в жизни не видел. Над ним посмеялись, когда он не смог раздобыть шкуру зверя и даже не сумел найти следы, приведя группу людей на место охоты. Ровно неделю спустя жена ударила Сэмсона ножом в спину, узнав, что он крутил любовь с дочерью мэра.
  
   - Марс, ты пытаешься что-то внушить себе, или мое общество за эти годы стало тебе не по вкусу?
   Он моргнул и попытался по-мальчишески улыбнуться, прежде чем покачать головой.
   - Извини, - сказал Марс, откидываясь на спинку стула. - Я тут подумал...
   - Ладно, прекрати. Мальчики дома. Я услышала их шаги на лестнице.
   - Хочешь, чтобы я к ним вышел?
   - Зачем?
   Он пожал плечами.
   - Поговорить с ними. Узнать, какие у них планы. Видит бог, здесь поблизости нет никакой приличной работы.
   - Мы тут надолго не задержимся, папаша, - Марс поморщился, повернувшись так резко, что заныло в боку.
   Сыновья были темноволосыми близнецами, выше родителей и гораздо шире. Картер родился на три минуты раньше, но его лицо уже покрылось морщинами; Джонатан остался таким же, каким был в тридцать лет, за исключением постоянно полузакрытых глаз.
   - Я же вас не выгоняю... - сказал Марс, почти надувшись, пока они шумно занимали свои места за столом.
   - Ясно, папаша, - сказал Картер.
   - Конечно, - сказал Джонатан, не скрывая пренебрежительной усмешки. - Он все знает, верно, Картер, малыш? Даже последовал совету папаши и узнал достаточно, чтобы посадить девочек на этот чертов старый поезд.
   - Хватит! - сказала Венера, ставя перед ними тарелки. - Прошлое осталось в прошлом, и я не потерплю подобных разговоров в своем доме. Вам двоим нужно снова встать на ноги, и как можно скорее. Твой отец слишком горд, чтобы признать это, и слишком добр, чтобы сказать вслух, но мы не можем держать тебя здесь бесконечно. Это слишком тяжело.
   - Понятно, - сказал Картер, поднимаясь, чтобы помочь разлить суп. - Просто нужно немного разобраться с делами, вот и все. Вдобавок отпуск у меня заканчивается через неделю, и мне надо возвращаться в лагерь.
   - Боже мой! - сказал Джонатан. - Неужто даже капитану приходится носиться, будто какому-нибудь рядовому? Я еще кое-чего не знаю. Кстати, когда ты станешь майором? И станешь ли?
   - Иди к черту, - сказал Картер.
   - Придержи язык, братец, - посоветовал Джонатан, намазывая масло на дымящиеся ломтики домашнего хлеба.
   - Оба придержите языки, - сказал Марс. - Ваша мама, как всегда, права. Моей пенсии на всех не хватает. Мы любим вас обоих, но скоро придется заняться делом. Прежде всего тебе, Джон. По крайней мере, твой брат получил свой чек.
   - Папаша, - сказал Картер, прежде чем его брат снова начал огрызаться, - почему бы тебе не продать дом? Может, переехать в одно из этих заведений для пенсионеров? Я знаю, тебе здесь нравится и все такое, но, черт возьми, в один прекрасный день тебе будет не до работы.
   - Я куплю это место, - сказал Джонатан, который внезапно оживился.
   - Никто из вас ничего не купит, - сказала Венера, садясь на свое место. - Мы жили здесь с тех пор, как вы родились, и я не собираюсь покидать этот дом теперь. Давай уже помолимся перед едой, Марс, пока у меня не пропал аппетит.
   А ужин закончился глубоким вечером, когда снег посерел, покрылся ледяной коркой, и его усеяли хрустящие ветки, поникшие под тяжестью наледи. Огонь, горевший в камине, отбрасывал в гостиной тени, которые не исчезали даже при свете ламп, и Марс стоял у окна, слушая, как члены его несчастного семейства играют в карты; позже он бродил по дому в поисках сна и прислушивался к шепотам: сам дом разговаривал с рассветом через печную трубу, остывающие дрова бурчали в камине, досок скрипели, ища удобные места, где можно укрыться от поднимающегося ветра; ветер, оседлав снег, нес пыль над дорогой, бился в тонкое стекло, беседовал сам с собой в натянутых проводах и срывался на крик, заглушая еле различимые слова - резкие, грубые, обвиняющие и язвящие слабого старика, тщетно пытающегося спастись от смертоносного пророчества - и хриплый смех, когда кто-то предложил нанести Марсу смертельный удар.
   Стоя в коридоре, Марс дрожал у двери комнаты сыновей, пытаясь молиться, сдерживая дрожь, которая заставляла его сломать преграду и вышвырнуть близнецов на улицу.
   Он подумал о Томми, заменявшем ему сына, и проклял собственное недомыслие, из-за которого потерпел неудачу в жизни.
   Снова лежа в своей постели, Марс с удивлением прислушивался к вою ветра; до него доносились слабые крики мертвецов, взывающих о смерти.
   А утром, после того как он выпроводил близнецов в деревню, чтобы они провели еще один день в баре таверны, после того, как прибрался в спальне и принял ванну, Марс стоял на заднем дворе и ждал, пока Томми неуклюже бежал к нему по снегу, волоча за собой санки, все еще сверкающие лаком. Марс улыбнулся, поправил остроконечную шапочку, прикрывавшую длинные светлые волосы, провел перчаткой по круглой щеке и повел мальчика в лес, вверх по склону к узкому плато, где из земли торчали свежие пни.
   На дальнем конце поляны уныло возвышался импровизированный сарай, который условно называли хижиной. У сарая не было передней стены, и он служил складом для бревен, которые Марс рубил дважды за зиму. Томми карабкался с одного пня на другой, уворачиваясь от Марса, который притворялся, будто вот-вот сбросит мальчика в снег. Потом старик улыбнулся и предложил мальчику поиграть в одиночку, пока он снимал брезент с самодельных саней и загружал наколотые дрова, обвязывая каждый ряд спереди и сзади, а затем накрывая сбоку брезентом.
   Был полдень, и он вспотел и начал задыхаться, но еще не поддавался боли, которая сковывала мышцы и отдавалась в легких. Он указал мальчику на вершину, где лежали трое раненых охотников, когда местный житель однажды вечером взбесился в таверне, сбежал от шерифа и отправился поохотиться сам. Они пережили морозную ночь в одной только верхней одежде, и лишь один из них выжил, дал показания на суде и вскоре умер в окружной больнице.
   - Они увидели волка, - торжественно произнес Томми, и Марс, рассмеявшись, хлопнул его по затылку.
   - Ты так и не объяснил мне, как это действует, - сказал он с показной беззаботностью.
   Томми потер нос черной варежкой и принюхался.
   - Я же тебе говорил. Волк приходит, когда кто-то умирает.
   - Но за последние сто лет здесь никого не убили, не говоря уже о том, чтобы даже поцарапать. Я о волках, конечно.
   Томми посмотрел старику в лицо.
   - Волк ничего не делает, глупый. Отец говорит, что волк... Я не знаю. Он просто приходит. Я не знаю, чем он питается, но он зовет, а не делает сам.
   - Знаешь, может, мне стоит познакомиться с твоим отцом поближе, - сказал Марс, берясь за серую веревку, которая была привязана к передней части саней. Старик махнул мальчику рукой, и они пошли прочь от хижины. - Я не видел его почти два года; не получается нормально поговорить. Надеюсь, он не считает, что я неприветливый. Просто как-то не успеваю...
   - Он работает в городе, - с гордостью сказал мальчик. - Приезжает домой на выходные и большую часть времени спит. Он очень устает.
   Марс кивнул.
   - А мама все время болеет.
   - Знаю, сынок. Я слышал об этом в деревне.
   - Она не может сидеть прямо, как мы. У нее все время болит спина.
   - Знаю, сынок.
   Томми спрыгнул на снег, и Марс благодарно вздохнул, когда они вдвоем потащили сани по дорожке, которую проложили неделю назад.
   - Знаете что, мистер Таннер, я думаю, отец пытается напугать меня историей о волке. Он сказал, что волк является из нашего дома в... в... - Он запнулся, произнося название одними губами и пытаясь подобрать нужные звуки. Марс рано понял, что не стоит ему помогать. Чехословакия - личное дело мальчика. Однажды, подумал Марс, он произнесет это слово правильно, и мы устроим чертовски большую вечеринку.
   Снег захрустел под ними, когда они свернули, и зашипел, как бьющееся стекло, когда Марс лег на сани, Томми забрался ему на спину, и они помчались вниз, к поляне.
   Веселясь и громко крича, Марс скатился с бревна, и они оба оказались в снежной волне, которая холодным потоком стекала за ворот. Лежа лицом вверх, Марс прищурился на невероятно яркие облака, широко раскрыл глаза, когда облака заслонила тень, и увидел смеющегося мальчика, обнимающего его лицо.
   - Марс, думаю, ты мне нужен.
   - Боже мой, - сказал Марс и прижал мальчика к себе, закрыв глаза, чтобы эта картинка не исчезла, - а открыв глаза, увидел волка.
   Он был белым до самого хвоста, с блестящими бусинками снега и льда, прилипшими к нечесаной шерсти; волк, слегка покачиваясь, бесшумно трусил по краю поляны. Дыхание бурлящими серыми потоками вырывалось из его ноздрей, когда он повернулся к людям, подняв уши и слегка наклонив голову. Он медленно двинулся вперед, а Марс покачивался, все еще посмеиваясь, прижимая лицо мальчика к своей груди. Белый волк описал полный круг, и Марс извернулся, чтобы не дать животному зайти ему за спину. С неба посыпался снег, заволакивая, но не скрывая зеленые глаза, которые на великолепной голове существа казались глубокими, почти черными.
   "Призрак или бог?" - подумал Марс, подтягивая под себя ноги и пытаясь встать так, чтобы не выпустить Томми.
   - Эй! - воскликнул мальчик. - Ты делаешь мне больно.
   - Может быть, - прошептал Марс, - но ты крепкий орешек. Ты выдержишь
   - Конечно, - сказал Томми и, смеясь, обхватил его сильнее.
   Когда Марс взял себя в руки, волк попятился, наблюдая, как мужчина и мальчик бочком пробираются к саням. Волк мотнул головой, взмахнул хвостом и затрусил прочь, не оглядываясь.
   Томми начал кашлять.
   - У тебя простуда?
   - Та же, что и на прошлой неделе.
   - Давай, - сказал Марс, сглотнув комок в горле, чтобы голос его звучал ровно, - я налью тебе прямо в глотку немного теплого супа.
   - Что это значит?
   - Это иностранное слово, сынок. Ну, то есть, тебе оно незнакомо.
   - Я тоже знаю много иностранных слов.
   - Хорошо. Может, когда-нибудь сможешь меня научить.
   - Когда, Марс?
   - Не знаю. Когда-нибудь. Думаю, скоро.
   Когда полозья были натерты воском, а склон стал достаточно ровным, Марсу не составило труда дотащить дрова до дома. Томми подталкивал сани сзади, окликая старика через каждые несколько футов, чтобы убедиться: Марс знал, что мальчик ему помогает. И когда они расставались, Венера вручила Томми банку тушеного мяса, чтобы он отнес еду матери; Томми помахал рукой, вышел на дорогу и чуть не попал под машину, которая вылетела на подъездную дорожку со стороны деревни.
   - Черт возьми, идиот! - крикнул Марс Картеру. - Какого дьявола ты не смотришь, куда едешь?
   Картер тяжело выбрался из машины и, спотыкаясь, прошел мимо, бормоча что-то невнятное и оставляя за собой запах пива и виски.
   Марс схватил его за плечо и развернул к себе.
   - Где Джонатан?
   Картер пожал плечами, стряхнул ее руку и, пошатываясь, вошел в дом, протиснувшись мимо Венеры и не снимая пальто.
   Проклиная собственную неосмотрительность, Марс бросился назад, но Томми был уже на первой ступеньке крыльца своего дома. Он обернулся и помахал рукой, а Марс хотел окликнуть его. Но вместо этого он поднял руку и ввалился на кухню. Несмотря на уговоры Венеры, он молчал до самого конца ужина, гадая, что бы случилось, если бы Томми увидел зеленоглазого призрака. Чудо, что этого не произошло, и Марсу оставалось только посмеяться над собой - надо же, сомневался в Божественном провидении! Даже самому себе он не хотел признаваться, что был напуган.
   Незадолго до полуночи двое друзей Марса привезли Джонатана, и мужчины втроем отнесли потерявшего сознание парня в спальню, стараясь не шуметь, поскольку Картер уже заснул и не собирался просыпаться, пока его желудок не решит, что пора опорожниться.
   Затем - камин и аромат сосновых поленьев, и Венера, занятая своим вязанием: шарф она начала вязать прошлой зимой, но у нее не хватило терпения закончить, когда старческие пальцы не смогли добиться совершенства.
   - Что случилось, Марс?
   Он отвел взгляд от огня.
   И подумал: "Маккензи".
   - Я сегодня видел белого волка.
   - Ничего ты не видел. - Она отложила вязание и наклонилась вперед, уперев дрожащие руки в бока.
   Сосновая смола зашипела в камине.
   - Больше обычного, и в два раза тяжелее. Самое кошмарное, что я видел в жизни.
   - Почему ты ничего не говорил раньше?
   - Мы не верили, что такое возможно. Помнишь?
   - Ты видел, - сказала она. - Должно быть, это правда. Ты никогда не отличался богатым воображением, Марс.
   Он подумал: "Трое раненых, истекающих кровью".
   - Думаю, я постарался, чтобы мальчик его не увидел.
   Венера нервно пробормотала что-то, затем пересела из кресла на диван и поджала под себя ноги, опершись на неподвижную руку Марса.
   - Теперь ты фантазируешь.
   - Ты только что сказала, что я никогда не умел фантазировать - но, может статься, ты права... Я не знаю. Однако я подумал, что эта штука, чем бы она ни была, ни разу не появлялась до приезда семейства Довны.
   - Хочешь сказать, что они, возможно, привезли ее с собой? Это какое-то домашнее животное?
   Марс не знал. С того момента, как он вернулся с поляны в дом, он краем глаза замечал что-то движущееся; когда он поворачивал голову, движущееся существо ускользало - белое, с двемя зелеными точками...
   - О'Брайен, - произнес Марс, не осознавая, что говорит вслух.
   - Перестань об этом болтать! - сказала Венера и прижала ладонь к его губам; потом он поцеловал ее пальцы и осторожно сжал руку жены. - Все эти люди были просто бездельниками, неудачниками, лентяями, и я о них плакать не собираюсь. А этот волк - всего лишь волк, и он не имеет к ним никакого отношения.
   Мокрый снег посыпался на дом, будто осколки стекла.
   - В один прекрасный день он переберется в город.
   - В город? - Она рассмеялась, переводя дыхание, будто не веря своим ушам. - И что, Марс Таннер, ты действительно можешь представить, как это чудовище разгуливает по улицам большого города? Когда никто ничего не делает, все только пялятся или в ужасе бегут прочь? В городе, Марс?
   Он подумал: "Когда они с Томми уходили с поляны, одного взгляда назад было достаточно, чтобы заметить: снег там, где только что ступал волк, оставался нетронутым. Никаких углублений, указывающих, что животное таких размеров бродило поблизости".
   - Марс, ты напуган, верно?
   Старик смотрел, как искры огненным дождем поднимаются в дымоход.
   - Венера, - сказал он, - мы плохо поступили с нашими детьми. Одного мы отослали в армию, другого просто прогнали. Я не думаю, что мы когда-то по-настоящему понимали, что значит быть родителями.
   - Мы сделали все, что могли.
   Это был давний тягостный спор, после таких споров они обычно не разговаривали часами.
   - Наверное, мне следовало больше заботиться о них, надо было стремиться к чему-то большему... но магазин меня вполне устраивал.
   - Они ходили в школу, Марс. Они многому научились.
   - Ну да, - сказал он, почесывая заросший щетиной подбородок, - и проклинали меня за то, что я ничему не учился.
   Шум на лестнице помешал ей ответить, заставив отодвинуться в сторону, как будто сыновей мог оскорбить вид объятий родителей.
   Мужчины спустились в холл с чемоданами в руках и уже одетые в пальто. Когда Марс сердито направился к ним, Картер поднял руку.
   - Ничего не говори, папаша, нам пора убираться. Здесь нехорошо, и ты был прав вчера.
   - Дорогой капитан хочет для меня что-нибудь подыскать на военной базе, - сказал Джонатан.
   - Но почему сейчас?
   - Послушай, папаша, к чему усложнять всем жизнь? У некоторых людей хватает ума делать все правильно, а у некоторых нет.
   - Что у тебя с глазами?
   - Я много выпил, если ты не заметил. Просто давай разойдемся по-тихому, и, может быть, кто-нибудь из нас напишет, когда все уладится. Когда у нас найдется время.
   Венера осталась на диване, она подставила сыновьям щеку для поцелуев, кратких и лишенных даже признаков нежности. И они вышли за дверь прежде, чем Марс смог придумать подходящие слова, чтобы распрощаться с прошедшими сорока годами.
   - Саманта, - сказал он, стоя спиной к комнате, - никогда и никому не позволяй говорить тебе, будто я тебя не любил.
   Внезапно раздались крики, и Картер вбежал обратно в дом.
   - Папаша, где твоя винтовка? Все, вижу! - и он схватил ружье, висевшее на вешалке в холле. Марс поспешил к двери, но Картер опередил его, неразбочивыми криками отвечая на призывы брата.
   - Боже, - сказал он, останавливаясь на мгновение, чтобы достать с полки коробку с патронами и зарядить ружье. - Ты бы видел эту тварь, папаша. Самая большая чертова тварь в мире.
   - О, Боже мой! - воскликнул Марс и побежал на кухню, схватил пальто и нахлобучил шляпу. Венеру он толкнул обратно, когда она попыталась последовать за ним, и, пробормотав "Саманта", выбежал на улицу, едва не столкнувшись с сыновьями, которые стояли на самом краю крыльца. Джонатан приложил винтовку к плечу, прицелился и ждал, пока Марс не увидел белого волка, беззаботно выбежавшего из-за ели посреди двора. Его сын выстрелил; из ствола вылетела яркая звезда, и от головы снеговика отделилось облачко. Трое мужчин спустились на дорожку, когда стало очевидно, что Джонатан промахнулся.
   - Никогда не умел стрелять как следует, - сказал Картер, ухватившись за приклад, но его грубо оттолкнули в сторону.
   - Из него получится отличная шуба, - сказал Джонатан, подкрадываясь к волку, когда тот выскочил со двора на скользкую дорогу. В доме Довни сразу же замигал свет, а на снежной поверхности отразились бледные желтоватые квадраты окон. Входная дверь распахнулась, и из нее вышел Томми.
   Марс наблюдал за приближением волка, не в силах вымолвить ни слова, у него кружилась голова от холодного ветра, который хлестал его по лицу вместе с мокрым снегом; Томми крикнул, помахал рукой и начал спускаться с крыльца. Джонатан вскинул винтовку и выстрелил снова.
   - Мальчик! - крикнул Марс. - Черт возьми, Джон, следи за мальчиком!
   - Заткнись, папаша, - сказал один из близнецов.
   Томми уже спустился по ступенькам и миновал фасад дома, когда волк бросился бежать к ближайшему углу. Томми кинулся за ним, и Марс, не задумываясь, бросился наперерез.
   Кто-то крикнул, и волк остановился - серая тень за пределами освещенного пространства.
   Томми захлопал в ладоши и ободрительно закричал, а Джонатан вышел на середину дороги и прицелился.
   Волк шагнул в сторону, так что мальчик оказался между ним и винтовкой.
   Марс, раскинув руки и раскрыв рот, взмыл в воздух.
   Джонатан выстрелил.
   И в тишине, которая эхом разлеталась в потоке снежинок, когда мокрые хлопья стали гораздо плотнее, Марс растянулся на земле, вертя головой из стороны в сторону, словно ища дверь в комнату, где не будет боли. Он задохнулся, когда Томми грубо перевернул его на спину, услышал небрежный визг шин, когда машину занесло, она выровнялась и помчалась в сторону деревни. "Они не смогут свернуть вовремя", - подумал Марс.
   Где-то вдалеке раздался крик Венеры.
   Лежа в снегу, Марс открыл глаза и увидел Томми, стоящего на коленях рядом с ним.
   - Ты так и не съел шоколад, который я тебе дал, - сказал он из последних сил; пронизывающая боль не давала ему покоя. - Наверное, и рагу тоже выбросил. - Он выгнул спину, и у него перехватило дыхание. - Не думаю, что у меня будет второй шанс, да? Я мог бы придумать что-то получше.
   Томми покачал головой. Левой рукой он обнимал за шею белого волка. Правой гладил по голове другого волка. Он наклонился поближе, чтобы заглянуть в лицо Марса, и Марс увидел, как в его глазах вспыхнул зеленый огонек, который перед самым концом загорелся ярче, словно питаясь страданиями...
   - Папа дома, - сказал мальчик. - Ты говорил, что хотел с ним встретиться.
  

Артур Байрон Ковер

СПАСАТЕЛЬ

  
   Летние каникулы. Можно бездельничать у бассейна, загорать, ни о чем не беспокоиться. Нет ничего серьезнее прогулок по городу, курения травки и поисков девушек. Что в этом может быть ужасного? Артур Ковер сказал, что ему нравится писать романы ужасов, потому что это для него единственная возможность обратиться к реализму. Действительно, если вы читали его дикий, сюрреалистический и комический роман "Осенние ангелы", "Спасатель" может вас удивить. Как нам кажется, приятно - но не забудем о той дрожи, которую может вызвать история...
  
   Летом, после окончания третьего курса в государственном колледже, еще задаваясь вопросом, чем бы мне хотелось заниматься всю оставшуюся жизнь, я устроился на неполный рабочий день спасателем, чтобы оставалось больше свободного времени для курения травы. В Блэктоне, штат Вирджиния, не должно быть никакой травы, если верить статье, опубликованной в местной газете и посвященной теориям и шуткам городского шерифа. "Здешние детки - очень хорошие ребята, - сказал шериф. - В Блэктоне нет никакого намека на марихуану или так называемые крепкие напитки". Мы с друзьями от души посмеялись над этим. Алкоголь остался в прошлом; наконец-то настали семидесятые; и я устал от неловких сцен, когда мы с братом возвращались домой пьяными; например, как в тот раз, когда у меня начались приступы рвоты, и, к большому огорчению матери, я потерял сознание, завалившись под комод. Она вытащила меня за волосы.
   Лето начиналось хорошо; я считал, что мне повезло. Три дня в неделю я, Боб Строун, несешно загорал, а остальные четыре дня я спал, курил, разъезжал по городу, играл в мяч, бридж и покер и делал то, что делают все нормальные ребята. Иногда я читал книги и серьезно задумывался о социальной революции нашего времени, но это была всего лишь поза; апатия быстро овладевала мной, а иногда я задавался вопросом, стоит ли продолжить учебу и сдать экзамены или просто побродить по стране несколько лет. Несмотря ни на что, я не хотел закончить так, как некоторые ребята, вместе с которыми мы покидали среднюю школу, - остаться в Блэктоне на всю жизнь и, по сути, просто прозябать здесь.
   Не то чтобы в Блэктон было совсем плохо. Летом деревья покрывались густой темно-зеленой листвой, солнце светило ярко, а свежий утренний воздух бодрил. Мне нравилось гулять в горах, в одиночестве разгребать хрупкие влажные листья, опавшие прошлой осенью, и курить траву. Я наблюдал, как белые облака проплывают по небу, которое было невероятно голубым - подобного я нигде не видел. Вот это на самом деле жизнь в стиле Вордсворта, говорил я себе.
   Но мечтам скоро пришел конец; мне оставался еще один год в колледже, а в Блэктоне и в округе просто нечем было заняться. Я не хотел жениться и продавать подержанные автомобили вместе с отцом. Каким-то образом я понял, что в будущем меня ждут великие дела, хотя я и не знал точно, какие именно; но я не слишком задумывался о будущем.
   На следующее утро после праздника четвертого июля я сметал гравий с бетонной площадки и собирал мусор вокруг бассейна, когда появился дружелюбный местный барыга Джек Уокер и сказал мне, что за ночь он раздобыл кое-что замечательное, но я, конечно, ему не поверил; Джек был маленьким парнем с короткой стрижкой и кучей прыщей, и большую часть его лица занимал рот. В тот день он напялил мешковатые синие шорты и красную рубашку, на которые я не мог смотреть без солнечных очков. У него были маленькие худые ручки и ножки, а брюшко не меньше, чем у моего отца. Джек старался дружить со всеми; он очень старался, и именно поэтому у него ничего не получилось. Насколько я знал, никто так и не купил ни капли той замечательной кислоты, которую он продавал весь июнь. Он взял у меня сигарету, задержал дым во рту, как будто ему это действительно нравилось, и сел на скамейку рядом с деревянным столом, за которым посетители могли поесть. Он откинулся назад, расставил ноги и положил руки на стол; Джек походил на паука.
   - Говорю тебе, Боб, старина, это потрясающе. Вчера вечером я выкурил пробную сигарету. - Он наклонился вперед и кивнул, изображая пятидесятилетнего крутого босса. - Послушай, я просто уверен, что ты захочешь попробовать.
   Стараясь избежать ссоры, я сказал:
   - Я потратил все деньги в прошлые выходные. Знаешь, на той вечеринке у Лутца.
   - Знаю. Я был там.
   - О! Я совсем забыл. Ну, если ты в курсе, тогда о чем говорить. У меня нет денег, и мне их негде раздобыть, пока не получу свой чек на следующей неделе. Тогда и поговорим.
   Джек выбросил сигарету за проволочную изгородь, на парковку, и минут пять смотрел, как я работаю. Затем на лице Джека появилась та скользкая улыбка, которая всегда подчеркивала желтизну его зубов.
   - Вот что я тебе скажу, - сказал он, - мне надо отвезти все это в "Хижину Кука"; именно там я встречаюсь с серьезными покупателями дури. Я ночью оставлю там для тебя пару косяков, потому что собираюсь прямиком в Ричлендз, чтобы потрахаться хорошенько. - Он усмехнулся и изобразил жалкую пародию на Граучо.
   - И что?
   Он не ответил.
   - Мне придется побыстрее избавиться от этого барахла, потому что, думаю, мои предки догадываются. Так что забери его, ладно? Если ты поручишься за качество, тогда и остальные узнают, что все в порядке.
   Я хотел спросить Джека, не думает ли он, что полиция следит за ним; я знал, что шериф не может быть таким тупым, как все полагали. Но прежде чем я успел это сделать, Джек хлопнул меня по плечу и сказал, что ему пора идти.
   - Ты ведь поможешь найти клиентов, правда?
   - Да, наверное, - ответил я, хотя не знал, согласен я или нет.
   Он уехал, помчавшись по гравийной дороге со скоростью сорок миль в час и подняв огромные клубы пыли. Я подумал о нем плохо - но тут же подумал о другом.
   Позже в тот день я сидел на скамейке запасных в такой же позе, как и Уокер; я разговаривал с Чипом Андерсоном, студентом-стажером медицинского факультета, и с Тедом Максвеллом, самым очаровательным деревенщиной, которого я когда-либо встречал. Тед учился в государственном колледже, но я редко видел его, если мы оба не приезжали в Блэктон; он был долговязым, с короткими черными волосами и акцентом, по сравнению с которым мой собственный выговор звучал так, будто я только что сошел с английской сцены. У Чипа были очки с толстыми стеклами и жесткие каштановые волосы, закрывавшие уши; он весил на двадцать фунтов больше, чем нужно, и у него до сих пор оставались проблемы с цветом лица. После того, как мы немного поговорили на разные темы, Чип снова завел речь об алкоголе; он сравнил результат выпивки его с ощущением, которое люди испытывают от травы.
   - Я не могу получить кайф от травы, - сказал он в сотый раз. - Может, если бы я попробовал какую-нибудь реально мощную штуку...
   Разумеется, все это тотчас напомнило мне о недавнем разговоре с Джеком Уокером.
   - Почему бы нам сегодня не прогуляться? - спросил Тед. - Делать все равно нечего.
   - Ах да, Тед! - вспомнил Чип. - Мы же должны сегодня вечером помочь моей тете с переездом.
   Тед поморщился и сказал:
   - А у меня есть другая идея. Почему бы Бобу не раздобыть травки? Если она хорошая, мы купим несколько унций и накачаем Чипа так, что он не сможет говорить.
   Я сказал, что готов.
  
   В семь я взял напрокат машину и поехал в "Хижину Кука"; радио работало на полную громкость, но потом зазвучала песня, которую я терпеть не мог, и пришлось выключить приемник. Солнце опускалось за горы; окрестности заволакивала легкая серая дымка, хотя небо было таким же голубым, как всегда. Я не задумывался о том, как веду машину; я знал наизусть каждый поворот, и в голове у меня было пусто. Мне казалось, что я пытаюсь обдумать какую-то новую мысль, мысль, никак не связанную со всеми прежними рассуждениями. Я задавался вопросом, не был ли весь округ Блэктон только смутным сном. Внутри я был опустошен; возможно, я взялся за дело слишком усердно, и теперь мне требовался какой-никакой отдых. Мой взгляд задержался на деталях пейзажа: корова, жующая жвачку и высунувшая голову из-за забора с колючей проволокой; брошенный "Шевроле" на чьем-то переднем дворе; кирпичный дом девушки, которую я знал совсем мало, но всегда хотел узнать поближе. И еще что-нибудь, наверное; я забыл обо всем, как только мои мысли переключились на что-то другое.
   "Хижина Кука" стояла на холме рядом с лесом, в двадцати ярдах от шоссе, ведущего в Ричлендз. Я не знаю, ремонтировали ее когда-нибудь или нет; на серебряной табличке черными буквами было написано, что это историческая достопримечательность, построенная первыми поселенцами округа Блэктон двести лет назад. По другую сторону шоссе раскинулись поля; по слухам, раньше там находилось индейское кладбище.
   Я свернул налево на обочину рядом с домом и вышел из машины. Я нервничал, но списал это на свою обострившуюся паранойю; я снова сказал себе, что полисмены не такие уж тупицы. Я огляделся, чтобы выяснить, есть ли кто-нибудь поблизости; иногда люди там все-таки бывали. Возле хижины стоял зеленый стол для пикника - наверное, для привлечения туристов. Я направился к зданию, стараясь, чтобы со стороны казалось, будто я просто прогуливаюсь вокруг и никаких особенных целей не имею.
   Когда я вошел внутрь, то поморщился: в хижине действительно царил бардак. Все углы были завалены пылью и мусором. Я провел пальцами по бревну и вытер их о свои синие джинсы. Это был всего лишь однокомнатный домик, к тому же настоящий исторический памятник; я удивлялся, почему власти округа не наймут кого-нибудь, чтобы подметать здесь хоть пару раз в год. Посреди комнаты никаких косяков не оказалось; я отдал должное Джеку - все-таки мозги у него остались. Ощущение, что я трачу время впустую, только усиливалось; я притворился, будто ничего подобного не чувствую, и начал насвистывать ту песню, которую ненавидел. Это не сработало, и я еще больше почувствовал себя героем чужого сна. В мое сознание постепенно проникла новая мысль. Я удивлялся: откуда взялось ощущение, будто рядом кто-то есть. Я подошел к угловому шкафу у двери; естественно, Джек туда траву не положил. И - еще более естественно - я нашел товар в четвертом углу, под самой большой кучей мусора. Три косяка. Я решил про себя: какая удача, что у меня достаточно опыта по части вождения под кайфом. Но и эта мысль тоже казалась нереальной. Реальным было только желание закурить и отключиться. Я посмеялся над своей паранойей, которая возникала и исчезала сама собой. Небо на улице темнело быстрее, чем обычно; мимо проехало всего несколько машин. Я подумал, что джинсы все равно придется стирать, сел и закурил. Трава была хорошая; Джек наконец-то смог произвести на меня впечатление.
   Внезапно все изменилось. Я был совсем не под кайфом - по крайности, ничего похожего на кайф я не почувствовал. Голова у меня не кружилась, веки не тяжелели, шум проезжающих машин не казался громче. Я осознавал, что воздух становится влажным, надвигается темнота, и мысль, наконец, обрела окончательную форму. Мне и в голову не приходило бороться со всем этим. Я совсем не сражался за свой рассудок. Происходящее было совершено естественным. И таким же естественным казалось желание покориться вновь возникшей мысли, подчиниться силам, формирующим меня.
   От проносящихся мимо машин остался лишь тихий звук, не имевший для меня никакого значения. Я сомневался, что, выйдя из хижины, увижу свой автомобиль. Моего брата не существовало; Чипа и Теда не существовало; моих родителей и нашего дома не существовало. Только "Хижина Кука" была настоящей. Все остальное скрывалось в тумане.
   Мысль оформилась, но я не мог подобрать слов, чтобы выразить ее. Я ее увидел.
   Она была клубком желтого дыма у меня перед глазами. Клубком, полным секса, чувств и разума. Теперь, когда мысль сформировалась и изменила меня, она тоже могла обрести форму. Мне показалось, что она протянула ко мне две руки, что у нее были умоляющие глаза, что она ждала меня и никого другого. Я хотел отбросить свои фантазии; она, должно быть, всего лишь плод моего воображения - но она реальна. Чем дольше она кружилась, обретая плоть в тумане, тем тяжелее становилась эта мысль в моем мозгу, тем бездоннее казался мой желудок. И мне так и не пришла в голову мысль о сопротивлении; она была сиреной, и я принадлежал ей.
   Не задумываясь, я закурил еще один косяк. Я задерживал дым в легких так долго, как только мог. Мир, крошечный шарик, покачивался взад-вперед, когда она появлялась. Меня окутывала внешняя тьма, но она была светлой.
   Она обрела форму.
   Она сформировалась, она была реальной, она была личностью, но я не мог прикоснуться к ней, я не мог разглядеть ее силуэт, я не мог почувствовать ее запах. Меня вела только мысль, и мысль говорила мне, что она была светом и любовью, мраком и болью. Мысль подсказала мне, что она красива, и я подумал, светлые или черные у нее волосы, зеленые или голубые глаза, большая или маленькая грудь, длинные или короткие ноги, смуглая или бледная кожа. Она была единственной Женщиной; и она была как все женщины. Я уже хотел позабыть о ее присутствии, избавиться от нее как от простого видения, юношеской фантазии, каким-то образом вызванной травкой - и тут я услышал, как она говорит. Ее голос казался одновременно испуганным и спокойным, срывающимся и хорошо поставленным.
   Она сказала просто:
   - Помоги мне.
   В тот момент она полностью контролировала меня, и я почувствовал, что о гордости придется позабыть. Но я был слишком занят тем, что жалел ее. Внезапно я понял, что помогу ей, чего бы мне это ни стоило.
   - Пожалуйста! Ты должен мне помочь.
   Я не знал, действительно ли слышал ее голос или нет, но для меня это не имело значения. Я заговорил. Не вслух, а где-то внутри сознания. Я спрашивал ее о многих вещах, большинство из которых были очевидны - кто она, откуда взялась и что ей угрожает. Мысль подсказала мне не обращать внимания на мелочи. Я понял, что ее голос тоже порожден этой мыслью; в нем собрались воедино все краски, все страхи, все чувства.
   - Ты единственный человек, который может помочь. Разве ты не хочешь помочь? Ты должен, ты обязан помочь!
   Я хотел, чтобы мысль дала мне ответ. С шоссе больше не доносилось ни звука, и мне захотелось встать и посмотреть, на месте ли еще округ Блэктон. Эта идея отвлекла мое внимание, но не подсказала ответа.
   - Ты единственный, кто может помочь. Я знаю, что ты можешь. Я знал, что другие не смогут помочь, но я должна была что-то сделать. Мне нужно было что-то сделать, пока ждала тебя. Ты можешь помочь! Пожалуйста, помоги!
   Но эта мысль не давала мне никакого плана действий. Я был пешкой, и кто-то хотел, чтобы я что-то сделал. Но все это не помогало мне сдвинуться с места.
   Она больше не обращала на меня внимание. Я испугался, что она сдалась и вот-вот уйдет навсегда. Я чувствовал, что она смотрит в окно и видит что-то пугающее. Я хотел посмотреть вместе с ней, но мысль не позволяла мне даже пошевелить головой.
   - Прислушайся к этим крикам! Они же видят, как приближаются дикари! Крики! Крики!
   Мысль подсказала мне, что крики действительно были, но я их не слышал. Я хотел убедить ее, что пытаюсь услышать, но не знал как.
   - Папа! Папа! - Затем она повернулась ко мне. - Как ты можешь просто сидеть и смотреть, как они убивают папу? Ты уже позволил им убить маму и моих братьев! А мы ничего им не сделали, ничего! Как ты можешь просто сидеть здесь?
   Мысль подсказала мне, что она разорвала связь со мной; она больше не хотела со мной разговаривать. Но и не отпускала меня. Я увидел, как она съежилась; она упала на колени и закрыла лицо руками. Я хотел прикоснуться к ней, но мысль подсказала, что если я попытаюсь, она исчезнет. Я решил не прикасаться к ней, потому что хотел, чтобы она осталась со мной.
   Она подняла голову, но не для того, чтобы посмотреть на меня. Она снова превратилась в туманную дымку. Я почувствовал, что она открывает рот, чтобы закричать, и мог себе представить, каким будет ее крик. Я напрягся, надеясь выбросить это из головы, но крик так и не прозвучал.
   Все закончилось быстро; желтое облачко внезапно исчезло, и я остался один в темноте.
   Не знаю, долго ли я там просидел. Большую часть времени мои глаза были закрыты, и я сосредоточился на своем опустошении. Оставшийся косяк я раздавил в кулаке, но не испытывал из-за этого даже тени сожаления. И мысль все еще оставалась. Неважно, какое значение имела мысль после ее ухода, но мысль навсегда останется со мной; впрочем, это не избавляло меня от ощущения одиночества.
   Наконец я вышел из "Хижины Кука" и направился к машине; мои движения были механическими, потому что меня не интересовало, попаду я когда-нибудь домой или нет. Небо было ясным, сверкали звезды, но вдали над горами висел серебристый туман. Я бросил взгляд на поле по ту сторону шоссе, где, по слухам, располагалось индейское кладбище - и чему-то сильно удивился. Я понял, что поля плодородны; они могли принести хороший урожай. Тогда я понял, что она и ее семья сделали с индейцами и почему их потом перерезали. Я прислонился к машине и выкурил сигарету, стараясь, насколько это было возможно, ни о чем не думать.
  
   Когда я проснулся (с головной болью) на следующее утро, мне хотелось жить как прежде, будто все вчерашнее было сном. Я открыл глаза и увидел перед собой желтый огонек. Я махнул рукой, и он исчез. Когда я в ванной проглотил пару таблеток аспирина, стало ясно, что видение еще не закончилось; и вдобавок ко всему, у меня отняли что-то важное; мысль вытеснила кое-что из моего разума. Я громко выругался, как раз когда мать проходила мимо ванной. Она посмотрела на меня и сурово произнесла мое имя.
   - Прости, мам.
   - Ну? И в чем же дело?
   - Ни в чем.
   - Ни в чем, - ответила она, топнув ногой. - Иди завтракать. - Она направилась на кухню.
   Я почти ничего не ел. Я выпил немного апельсинового сока и отправился в бассейн пораньше, потому что отец пытался поговорить о том, что я собираюсь делать, когда закончу школу. Пока он говорил, я видел желтый огонек, но, как обычно, старался уклоняться от прямых ответов.
   И, как обычно, утреннее солнце было очень ярким. Иногда его скрывали от меня деревья рядом с шоссе - но не так часто, как мне хотелось. Однажды солнечный свет превратился в желтый слепящий огонек, и я чуть не разбил машину; к счастью, полицейских поблизости не было. После этого я поискал солнцезащитные очки, которые всегда лежали рядом со мной на сиденье, но не смог их обнаружить: они либо остались дома, либо потерялись. Не желая целый день щуриться от солнца, я зашел в аптеку и купил новые очки с желто-оранжевыми линзами. Я надеялся, что Джек Уокер не увидит меня и не спросит, откуда я взял деньги.
   Джек Уокер... мне нужно было кое-что ему сказать.
   Через двадцать минут после того, как я добрался до бассейна, из-за гор на западе потянулись густые серые и белые облака. Они наступали, пока не закрыли все небо. Я сидел на столе, положив ноги на скамейку, и вертел в руках солнечные очки. Время от времени, когда я не видел желтого огонька и когда несколько человек у бассейна находились вне пределов слышимости, я повторял: "Выходи, ублюдок. Выходи".
   Чип и Тед приехали в тот день поздно вечером - раньше обычного, потому что Чип свалил из Отдела здравоохранения.
   - Ну как? Хороша? - спросил Тед.
   - Да, это должно быть круто, потому что я не хочу тратить хорошие деньги на траву, от которой не получу кайфа, - сказал Чип.
   - Как прошел переезд? - спросил я без особого интереса.
   - Полный отстой, - сказал Тед. - А у тебя как?
   - О, все прекрасно. Но надо убедиться, что Уокер нам продаст такой же товар. - В моем голосе не было особого энтузиазма.
   - Да, - сказал Чип. - Я бы ему доверять не стал.
   - Правда хорошо? - спросил Тед.
   - Богом клянусь, отменно!
   Тед улыбнулся и закурил мою сигарету.
   - Ну, тебе не обязательно из-за этого волноваться. Мир, любовь и все такое дерьмо.
   - Да, - сказал я. - Видел сегодня Уокера?
   - Нет, - ответил Чип, - но полагаю, старина Скрудж скоро будет здесь.
   Уокер появился у бассейна двадцать минут спустя, после того как я пережил еще два мучительных приступа желтого тумана, а Тед рассказал о том, как Чип уронил столик, наступил на коробку с дорогим фарфором и как его отшила уродливая троюродная сестра. Когда Уокер увидел нас, он "подобрался" и стал похож на глупую картинку, которую я однажды видел в итальянском фильме о Синдбаде.
   - Хочешь малость? - спросил он. - Хочешь малость?
   - Тебе обязательно надевать эту чертову рубашку? - поинтересовался я.
   - Мы тоже хотим, - сказал Тед.
   - Да. Сколько? - спросил Чип.
   Уокер заметил, что цены на траву растут. Тед выругался и пробормотал что-то насчет инфляции, которая в наши дни царит повсюду.
   - Что там такое было? - спросил я. - "Ангельская пыль"?
   - Нет. Сам бы хотел ... - с улыбкой ответил Уокер.
   - Ты уверен? - продолжил я. - Пойми, тебе лучше не врать и все такое. - Я сидела сложа руки, потому что не хотел их пускать в ход. Мысль подсказывала мне, что он говорит правду, и я давно перестал драться с людьми только потому, что мне не нравилась их внешность.
   - Совершенно уверен. Просто хорошая, свежая, полезная для здоровья травка. Одна из лучших.
   Я не знал, сколько купили Чип и Тед, сам я ничего не покупал.
   На следующий день мне не нужно было работать, поэтому я смотрел викторины, мыльные оперы и Майка Дугласа. А еще я съел много попкорна. Мне нравилось смотреть телевизор, потому что тогда я мог хоть немного отогнать мысли, крутившиеся в голове. Желтый огонек меня тоже не очень беспокоил; я даже не стал менять настройку цвета на телевизоре, когда он появился. Небо снаружи все еще было затянуто облаками; я взглянул наверх раз или два. Температура была ниже обычного, и, когда по моему телу пробежал озноб, я закрыл окна. После этого в гостиной скопилось немало дыма.
   Около четырех часов мне позвонил Билл Робертс. Тем летом я видел его всего раз или два, но мы часто общались, когда я учился в старшей школе, а он в колледже. Он был странным мальчиком, который сделался еще более странным юношей. Давным-давно Билл хотел стать писателем, и мне приходилось часами слушать рассказы о больших вечеринках, на которые он ходил в Нью-Йорке, о том, как он говорил Норману Мейлеру, что Билл на самом деле о нем думает, и о том, что все его книги будут в списках бестселлеров. И он был сообразительным; я долго не мог в это поверить. Однажды я задал Биллу невинный вопрос о том, кто такой Оливер Голдсмит; он прочитал длинную лекцию о том, что тот был уродским поэтом. Билл также часто говорил, что собирается уехать из Блэктона, как только закончит колледж. Он решил перебраться в Нью-Йорк, найти где-нибудь работу и писать. По какой-то причине этого так и не произошло; иногда он писал что-то и отправлял рукописи, но их не покупали. Тогда он просто сдался. Махнул рукой и послал все к черту. Пошел работать в Департамент здравоохранения.
   В общем, Билл позвонил мне и сказал, что родители попросили его отвезти кое-какую одежду и книги сестре в Ричлендз; он хотел узнать, соглашусь ли я составить ему компанию. Поскольку Чип и Тед курили травку, а мне курить не особенно хотелось, я согласился.
   Он заехал за мной в шесть. Билл явно набирал вес. В этих рубашках "Эрроу" и чистых голубых джинсах, с черными волосами, закрывающими уши, он выглядел так, словно уже был женат, и ему это нравилось, хотя предполагалось, что он женится на Дженне Хьюз только через полгода. Его одутловатое круглое лицо было чисто выбрито. Билл мне больше нравился худым и одетым в лохмотья, как настоящий фрик, с трехдневной щетиной на подбородке и взглядом, который, казалось, вот-вот просверлит собеседника. В прежние времена он выглядел как человек, который мог бы стать великим писателем. Но тут уж ничего не поделаешь. Билл все равно был хорошим парнем.
   Несколько минут мы почти не разговаривали. Желтый огонек парил передо мной, а мысли все еще витали в воздухе; я не знал, что пытался сообщить огонек, да мне и было все равно. Забавно; я уже начал чувствовать, что мы с Биллом снова друзья - впервые за много лет. Он обругал какую-то старуху, которая притормозила перед ним на перекрестке, и я выдавил из себя смешок. Он включил радио, попросил меня прикурить для него сигарету и спросил:
   - Ну, Боб, старина, чем ты занимался?
   - Покуривал. Слонялся без дела. Как обычно. - Мне стало не по себе, потому что скоро мы должны были проехать мимо "Хижины Кука", но я старался этого не показывать
   - Да. И у меня все то же самое. - Он взял сигарету, которую я ему протянул.
   - Написал что-нибудь? - Не знаю, почему я это спросил; не знаю, стоило вообще задавать такой вопрос или нет. Если вопрос и был неуместным, Билл этого не показал. Он ответил:
   - Нет. Я теперь почти ничего и не читаю. Просто напиваюсь с Дженной по выходным в домике ее отца в долине Томпсон.
   - А почему ты больше не пишешь? - Раньше мне нравилось расспрашивать Билла, потому что он всегда отвечал на вопросы в стиле Иисуса Христа, притом очень быстро. Теперь я разговаривал с Биллом так же, как несколько лет назад, когда мы были близки, и оставалась одна-единственная причина, по которой я так поступал - если бы он узнал, что мне пришлось испытать, он бы все понял. Я до сих пор хотел помочь девушке, которую видел прошлой ночью.
   - В этом нет особого смысла. - Он разогнался на повороте так, чтобы шины взвизгнули; раздался пронзительный звук, и он усмехнулся, прищурившись на заходящее солнце, которое только что выглянуло из-за облаков.
   Было приятно видеть солнечный свет, пусть даже затянутый желтым туманом. Трава вдоль обочины шоссе проносилась рядом с нами, и я смотрел на нее, пока мы не проехали мимо длинноволосого автостопщика; я показал ему средний палец - просто ради забавы. Билл увидел, как я это делаю, и рассмеялся.
   - Помнишь, как мы сбегали из заведений, не заплатив? - спросил он.
   - Это я сбегал. Ты всегда только сидел за рулем, потому что был чертовски застенчив.
   - Что-то вроде того. - Он повторил эти слова, как будто повторение придавало им больше смысла. Возможно, так и было.
   - Почему ты остался здесь, в Блэктоне? Я всегда думал, что ты уедешь, а ты так и не уехал. Как это вышло?
   Билл не отвечал, пока мы не подъехали к "Хижине Кука" и кладбищу. Он убрал ногу с педали газа и посмотрел налево, на хижину на холме. Сгущались сумерки, и хижина казалась сном, а все остальное (кроме огонька и мыслей) было реальным.
   - Я просто хотел остаться, - сказал Билл. - Я подумал, что все, что я могу делать вдали от дома, можно сделать и здесь. И я нужен маме с папой. Я нужен Дженне. - Он помолчал, дожидаясь, пока "Хижина Кука" скроется из виду за поворотом, и добавил: - И, может быть, я понадоблюсь кому-то еще. Я не хотел уезжать, зная, что могу понадобиться ей.
   Я на мгновение задумался, но мне не хотелось, чтобы эти размышления слишком затянулись. Мне показалось, что я понял, о ком говорит Билл, но я должен был убедиться. Через мгновение я спросил его, о ком идет речь.
   Он выбросил сигарету в окно.
   - Ты знаешь, о ком, знаешь не хуже меня, Боб, старина. Теперь ты один из нас. Я почувствовал это сегодня утром.
   Я подумал, что у меня отвисла челюсть. Я хотел сказать что-то еще, но вместо этого откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету. Я понял, чего лишился; чувство опустошенности, вызванное этой мыслью, останется со мной на всю оставшуюся жизнь в округе Блэктон.
   Пока мы молча ехали в Ричлендз, я осмелился подумать о многих вещах, которые пытался позабыть со вчерашнего вечера. Я подумал о девушке в хижине и подумал, сколько еще раз она будет пытаться разыскать кого-то, кто мог бы ее спасти. Я задавался вопросом, каково это - умирать снова, и снова, и снова. И я задавался вопросом, сколько еще таких людей, как мы с Биллом.
  

Х. Уорнер Мунн

Черный властелин

   Критики, похоже, зачастую считают вполне достаточной похвалой для рассказа ужасов то, что действие происходит при дневном свете. Х. Уорнер Мунн рассказывает нам историю, действие которой происходит при самом ярком дневном свете, и при этом он проникает немного глубже, чем может показаться на первый взгляд. Потому что этот залитый солнцем рассказ на самом деле - о ночи и ужасах, которые могут затаиться в темноте... и ждать... ждать...
  
   Охотящийся тарантул осторожно выбрался из тени, которую отбрасывало тело мужчины в кресле-качалке. Ощупывая в поисках добычи прогревшиеся доски на полу открытой веранды, тарантул, осторожно опираясь на кончики лап, выбрался на яркий свет солнца пустыни.
   Человек заметил приближение тарантула - мохнатое черное пятно перемещалось маленькими быстрыми прыжками и слегка сжималось в ожидании ответной вибрации, которая указала бы на присутствие добычи: слабое зрение не позволяло хищнику ее разглядеть.
   Человек смотрел на тарантула без любопытства, без враждебности или страха, хотя его босая нога стояла прямо на пути ядовитой твари. Если человек и испытывал какие-то эмоции из-за появления тарантула, это было незаметно.
   Насколько хватало глаз, между хижиной и далеким горным хребтом, фантастически раскачивающимся в знойной дымке, не было ничего живого, ничто не нарушало спокойствия пустынного, засушливого пейзажа. И все же жизнь затаилась здесь, ожидая относительной ночной прохлады, чтобы вернуться во всем многообразии своих проявлений.
   Эта мысль была не нова, она постоянно посещала его. Сейчас она вернулась - вместе с обычным чувством страха. Пришло время совершать ежедневную прогулку по этому пустынному пространству; нужно идти за водой.
   Тарантул добрался до ноги. Он пощупал горячую, загрубевшую кожу. С нее отвалился кусок грязи. Ядовитый маленький монстр злобно набросился на невкусный трофей, издавая слабые звуки.
   Человек почувствовал прикосновение шероховатых, яростно работающих жвал; они оказались совсем близко. Жесткие волоски на туловище тарантула прилипли к ступне. Но человек не шевелился. В его впалых глазах застыл ужас, вызванный отнюдь не вторжением смертоносного паука.
   Его взгляд, на мгновение скользнувший вниз, вернулся к тонкому облачку, отделившемуся от края дальних вершин и плывущему к хижине. Внизу виднелось пятно тени, уменьшавшееся по мере приближения. Человек внимательно наблюдал за облаком, оценивая скорость, направление, предстоящее исчезновение и вероятное время прибытия.
   Теперь тарантул преодолевал препятствие; он перебирался через ногу человека. Тот оставался неподвижным, слабое царапанье когтистых лап его не волновало. Он чувствовал голод хищника. Тарантул был в ярости от разочарования. Крошечная капля яда сорвалась с быстро сжавшихся челюстей и попала на кожу. Человек почувствовал влагу - его нервы были слишком тонко натянуты. Если бы яд попал в кровь, он вызвал бы приступ боли, лихорадку, возможно, бред и смерть.
   Но для человека тарантул как будто не представлял проблемы; он наблюдал только за облаком. Именно от приближения облака - и только от этого - участилось сердцебиение, когда адреналин хлынул в вены.
   Тарантул пересек преграду, так и не выпустив клыков. Он с громким шлепком опустился на потрескавшуюся, высохшую древесину.
   Словно привлеченный звуком, откуда ни возьмись, спикировал тарантуловый ястреб; огромная оса выпустила жало и глубоко вонзила его в тело паука в нужном месте, что немедленно привело к параличу.
   Тарантул вздрогнул, судорожно свел лапки и обмяк, превратившись в бесформенный ком. Тяжело нагруженная оса, покачиваясь, направилась к своей норе; она летела у самой земли, в удушливо-жарком воздухе.
   Мужчина вздохнул, наблюдая за происходящим, как будто сожалея о том, что происшествие завершилось. Казалось, он вполне сознательно подвергал себя опасности, подставляя ногу тарантулу.
   Человек посмотрел на облако. Оно уже испарилось. На лице мужчины отразилось некоторое облегчение. Опасаться было нечего - пока.
   Подсознательно он понимал, что маленький генератор в сарае за хижиной работает как обычно. Бензин и другие припасы доставят завтра. Не было никаких неотложных проблем, которые могли бы помешать ему отправиться за водой... Но он колебался.
   Мужчина заглянул в хижину. Четыре стоваттные лампочки, по одной в каждом углу маленькой комнаты, ярко горели, соперничая с лучами полуденного солнца, которые проникали внутрь, сквозь полуприкрытые занавески. В центре висел фонарь Коулмана; все было готово - фонарь можно включить в любой момент. На маленьком столике у изголовья его койки стояла керосиновая лампа, рядом с ней - стеклянная трубка, а в нескольких местах, до которых было удобно дотянуться - днем и ночью, - лежали свечи и спички, запасенные на случай, если генераторы откажут.
   Ослепительный свет заливал хижину; от него раскалывалась голова; но мужчина не стал скрываться под защитой стен, в относительной прохладе комнаты. Внутри не было теней, но они всегда могли спрятаться под крышей...
   Мужчина бросил оценивающий взгляд наверх. Пылающее небо напоминало крышку духовки, плотно прижатую к краю горизонта. Человек медленно развернулся, описывая замкнутый круг. Казалось невероятным, что какой-то ветерок мог пробиться сквозь такую завесу и ослабить гнетущую жару.
   Вдалеке над киноварно-красными, истертыми ветрами вершинами горного хребта Инфьернильо кружило черное пятнышко. "Маленький ад", - мысленно перевел он; человек не осознавал, что повторил эти слова вслух, пока не вздрогнул от звука собственного скрипучего голоса.
   На мгновение он задумался. А вот там... не мог ли крылатый наблюдатель разыскивать его? Мужчина отогнал эту фантазию, когда его зрение, обострившееся от страха и ожидания, позволило различить истинный облик движущейся точки.
   Всего лишь канюк... ищет падаль и выжидает. Может статься, пока добычи и нет, но нехватка воды, старость и увечья животных позволяли птице рано или поздно раздобыть пищу.
   Он осматривал пустыню сквозь прищуренные веки, почти защищавшие глаза от бьющего в них яркого света. Ничего. Довольная улыбка прорезала нечесаную бороду, когда успокоенный мужчина снял с крючка пустой сосуд.
   Обойдя сарай, где исправно работал генератор, он, по старой привычке, старался не приближаться к тени. Здесь начиналась тропинка, которую протоптали его ноги за долгое время. Она вела прямо на выжженную землю, где не могли пустить корни даже пустынный кустарник и креозотовые кусты.
   Он шел по тропинке без колебаний. Он мог бы пройти здесь с закрытыми глазами, если бы из-за этого ему не пришлось оказаться в полной темноте. Но, не допуская хождения вслепую, он быстро моргал, будто змея. Но промежутки между движениями глаз были больше, чем обычно.
   В поле зрения человека попадало почти всё. Он постоянно осматривал усыпанную камнями поверхность пустыни. Только неистово танцующие призраки кружились над ним в безумной сарабанде в этот мучительный час - ослепительно залитые болезненным светом, устрашающе исхлестанные кнутами солнечного огня.
   Он наткнулся на мертвого сцинка. Крошечная ящерица, не сумевшая добраться до спасительной тени скалы в нескольких футах от тропинки, погибла, когда пыталась найти укрытие. Жадный, обжигающий воздух уже высушил ее холодную кровь. Она лежала, будто укушенная вампиром, сморщенная, как скрученный корень.
   Мужчина почувствовал, что за ним наблюдают. Привыкнув к этому ощущению, он уже давно научился пользоваться боковым зрением. Он остановился и развернулся на сто восемьдесят градусов, не двигая головой. Ничего не заметив, он снова обернулся, почти готовясь обнаружить стремительно приближающуюся угрозу, но все же зная: то, чего страшится его измученная душа, по законам бытия не может существовать в таком ослепительном сиянии.
   Он усмехнулся, презирая себя, и продолжил путь. Презрение заставило его ускорить шаг. Он быстро передвигал ноги, а к тропинке вели еле заметные следы. Изящные отпечатки крыс-кенгуру; широкие борозды, оставленные хвостами ядозубов; каракули гремучника. Он знал их всех - соседей, которым вода была нужна не меньше, чем ему. Он никого из них не боялся, как и они его. Они жили в мире и терпимости.
   Наконец, после долгого часа путешествия, человек увидель свою цель. Здесь, почти невидимая никому посреди пустыни, таилась трещина в обожженной почве; поначалу величиной чуть больше царапины, потом она расширялась до размеров его тела и превращалась в длинный скат.
   Мужчина спустился в тень, которая была бы желанной для любого другого измученного жаждой путника. Он бежал, чувствуя себя в настоящей долине мрака, задыхаясь от ужаса перед неизбежной необходимостью, которая гнала его вперед. И только когда человек в отчаянии вырвался на открытый участок, залитый безжалостным солнечным светом, он почувствовал себя в безопасности и остановился, чтобы отдохнуть
   Давным-давно какой-то древний народ... таинственные обитатели скал?... хохокам?... он не знал, кто именно... обнаружил спасительный тайник в глубокой впадине в пустыне.
   Вода собиралась в резервуаре, вырезанном в скале под сухой землей. Туда вели длинные наклонные желобки, по которым стекали капли ночной росы, оседавшие на камнях камня над маленьким водоемом.
   Он лежал, уткнувшись горящей щекой в мягкую, прохладную грязь, и любовался своим сокровищем; наконец его сердце успокоилось и дыхание выровнялось. Теперь, поскольку апачи давно ушли из этих безжалостных краев, только он и маленькие обитатели пустыни знали о тайном водоеме. Он чувствовал себя сородичем всех этих существ - даже скорпиона, который появился невдалеке.
   Восторг, вызванный успешным исходом путешествия, длился недолго. Спуск не переставал напоминать ему о том, другом погружении ниже уровня земли, которое навлекло на него тягостное проклятие неизбежного рока, под угрозой которого он теперь трудился.
   Все напоминало ему о непримиримом враге. Например, липкая, мокрая грязь, прикосновение к которой должно было его успокоить. На полу того ледяного туннеля, который он и его напарник обнаружили в храме Ах-Пуча, среди развалин покрытого джунглями Икскопана, осталась холодная слизь.
   Это уединенное убежище, залитое солнцем, по размерам было так похоже на глубокий склеп внизу! Даже тот спуск, который он только что преодолел... другой спуск, более глубокий, темный и зловещий, привел двух исследователей туда, где ждал своих слуг Ах-Пуч, Черный Господин.
   Его покой и уединение нарушили непочтительные незваные гости; они пришли в поисках сокровищ только для того, чтобы обнаружить второй проход за алтарем - туннель, тянувшийся так глубоко, что его не смог осветить ни один факел. И туннелем до сих пор пользовались. Следы, которые нельзя было назвать отпечатками ног, остались на слое ила в этом втором проходе; неведомые существа поднимались из непостижимых глубин, чтобы поклониться своему богу.
   Недолго оставалось сомневаться в том, что их вторжение вызвало возмущение. При первом же открытии этих зловещих глаз, при первом взмахе широких чешуйчатых крыльев, при первом вое, вырвавшемся из массивной глотки - двое путников услышали, как в глубоком чреве, в которое они заглянули, что-то зашевелилось.
   Тогда они повернулись, чтобы спастись бегством. Но мужчина мгновенно понял, что спастись может только один - как только увидел появившиеся белые, шатающиеся фигуры и услышал влажное шлепанье их распростертых тел по полу склепа.
   Ужас в глазах напарника не помешал мужчине нанести предательский удар. Ничто не могло его остановить - он внезапно сделал выпад, и тело его друга рухнуло на алтарь, и оглушенная жертва осталась лежать на месте, пока тот, кто жаждал человеческой плоти, не пришел, чтобы терзать несчастного странника.
   Теперь, вспоминая о прошлом, человек вновь переживал ужас темноты - даже в этом безопасном, залитом солнцем убежище, он думал о темном туннеле, по которому он пробирался к дневному свету, оставляя позади широко открытый проход.
   Ужас никогда не покидал его. И никогда не покинет. На нем лежала печать Ах-Пуча. Если тьма окружит его хотя бы на мгновение, сразу явится тот.
   Пока человек жив, он должен цепляться за жизнь, какой бы тягостной она ни была. Он взял сосуд, помедлил, прежде чем войти в коридор - тени в нем теперь казались гуще, - затем, проклиная свою робость, шагнул на тропу.
   Когда он выбрался из расщелины в пустыне и оказался на поверхности, в жарком мареве, это поразило его, как удар током. У него закружилась голова, так как он привык к суровой и безнадежной жизни. Ослепленный, он не поднимал глаз на безжалостное солнце.
   Человек, изолированный от мира, оторванный от реальности, от мировых дел и новостей о событиях внутри и вне страны, не знающий о предсказанном затмении, которое привлекло внимание астрономов и широкой публики, теперь оказался в плену расстояния и времени.
   Попытка добраться до хижины была безнадежной, но он бросил тяжелую флягу с водой и пустился в бегство.
   Он по-прежнему бежал, хотя до цели оставалось еще слишком много... и тут чернота заслонила солнце и его настигла мчащаяся тень. Он бежал, когда сомкнулись над ним ночь и полдень, и только четки Бейли, озарив землю, быстро пронеслись мимо, облегчая его бег.
   Он бежал, когда нечто, долго ожидавшее этого момента, набросилось на него, как тарантуловый ястреб на тарантула - и утащило.

Фриц Лейбер

Перчатка

   Роман Фрица Лейбера "Ведьма" - несомненно, самое известное произведение, напечатанное в легендарном журнале фэнтези "Анноун". Лейбер хорошо известен научно-фантастическими произведениями (в этом году он получил еще одну "Небьюлу", на сей раз за рассказ "Успеть на Цеппелин!") и героической фэнтези о Фафхрде и Сером Мышелове. Но, возможно, величайшие достижения Лейбера связаны с историями сверхъестественного ужаса в современной обстановке; он подарил нам такие маленькие, пугающие шедевры, как "Черный гондольер" и "Рукопись, найденная в бутылке". Если эти рассказы вам незнакомы - прочтите следующую историю, и вы поймете, о чем идет речь. Если же они вам знакомы - тогда вам не требуется дополнительное приглашение.
  
   Мое персональное столкновение со сверхъестественным, да такое, что пощупать можно, - в общем, нечто такое, во что оказался по стечению обстоятельств вовлечен и чему все равно толком не веришь, как в явление красивой и искусной девушки по вызову, - связано с изнасилованием женщины, которая проживала в соседней со мной квартире, когда я обитал в Сан-Франциско; злодей был в маске. С Эвелин Мэйн мы были знакомы шапочно, а преступление я благополучно проспал, равно как прибытие и отбытие полиции, но должен признаться, что в ходе расследования полиция решила усомниться в обоих этих фактах.
   Словосочетание "жертва насилия" вызывает перед мысленным взором ряд привычных образов: привлекательная молодая женщина возвращается домой поздно вечером, сворачивает в темный переулок, где на нее нападают... Или миловидная жительница пригорода, мать троих детей, просыпается среди ночи от непонятной тревоги, и тут ее хватают...
   Правда жизни, увы, куда менее романтична. Эвелин Мэйн было шестьдесят пять, она давным-давно развелась и прозябала, брошенная на произвол судьбы двумя сыновьями и чрезвычайно решительными невестками. Средства к существованию ей обеспечивали разные социальные программы - поддержки стариков, медицинской опеки и психиатрической помощи. Была она костлявой и вздорной алкоголичкой, презирала цветных, верила, что живем мы на этом свете зря, и минимум трижды в год принимала чрезмерную дозу снотворного или пыталась вскрыть себе вены.
   По сравнению с ней насильник выглядел стильно, на свой убогий лад. Он облачился во все серое и обтягивающее, руки спрятал под серыми перчатками, а лицо под густой копной седых волос, падавших на глаза. В его левой руке поначалу был длинный нож, сверкавший серебром в полумраке.
   Хватать Эвелин никто не хватал - по крайней мере, сразу; ей просто велели хриплым шепотом из-под копны волос лежать тихо, не то глотку перережут.
   Снова оставшись в одиночестве, когда все закончилось, она выждала около десяти минут, как и потребовал насильник, радуясь тому, что ее хотя бы пощадили, или жалея (кто сейчас разберет?), что не убили. Потом пошла к соседям - не ко мне, а напротив - и разбудила Марсию Эверли, продавщицу из универмага и свою почти ровесницу. Жертве насилия плеснули крепкого для успокоения нервов, затем вызвали полицию, позвонили психиатру Эвелин и социальному работнику, ее навещавшему (тот знал номер врача, лечившего Эвелин), но не смогли дозвониться до обоих. Марсия предложила позвать меня, однако Эвелин Мэйн предпочла обратиться к Мистеру Заботе, что проживал по соседству с Марсией. Мистера Заботу (иначе Лысого, его настоящего имени я знать не знал) лично я терпеть не мог, потому что он вечно строил из себя доброго самаритянина и всех подряд спрашивал, чем он может помочь (а еще в нем было шесть футов и четыре дюйма, при моем-то росте ниже среднего).
   Марсия Эверли тоже очень высокая, уж для женщины-то, но с ней у меня вот почему-то все нормально. Даже более чем.
   В общем, Эвелин Мэйн сказала, что я сочувствия не проявлю, зато Марсия (благослови ее Господь!) не меньше моего старалась избегать Мистера Заботу - она, как и добрая половина жильцов нашего дома, считала его полным психом.
   В итоге они сошлись на том, что будить больше никого не надо, и до прибытия полиции Эвелин Мэйн сидела и пересказывала историю надругательства, снова и снова, почти машинально, а Марсия сострадательно слушала и одновременно прикидывала, кто из наших полоумных соседей лучше всего годится в насильники - на случай, если это был не посторонний, что, впрочем, казалось наиболее вероятным. Главными подозреваемыми были дородный извращенец (любитель женских нарядов и платиновый блондин) с третьего этажа, длинноволосый старый хрыч с шестого, ходивший в шапке и промышлявший, по слухам, колдовством, а также высокая и светлокудрая, смахивающая на нацистку лесбиянка с седьмого этажа (этой понадобился бы дилдо, если вообще допустить, что она вдруг окончательно слетела с катушек).
   Ну да, дом у нас - еще то скопище уродов, сами видите, и с дурной славой, причем не только из-за жильцов, которых будто выпустили на время из лечебниц для душевнобольных. Нет, дом пугал и сам по себе. Несколько десятилетий назад это был отель со всей богатой и бурной внутренней жизнью, положенной таким заведениям: оравы горничных, которые пользовались бельевыми (ныне пустующими) на каждом этаже; круглые, с защелками на крышках подвальные выходы вентиляционной системы (она не работала уже невесть сколько лет); два кухонных лифта (двери накрепко заварены и закрашены). В былые дни тут были и коридорные, и оператор лифтов, и два ночных носильщика, доставлявших в номера выпивку и закуски из круглосуточно открытого ресторана.
   Но все это теперь в прошлом, все без исключения; просторные холлы опустели, в них царит полумрак, по лестницам гуляет эхо, а в фойе неизменно чудится, будто ты попал в похоронное бюро, так что новые, преимущественно одинокие жильцы подозрительно смахивают на призраков, особенно когда ты сталкиваешься с кем-нибудь из них, беззвучно выплывающим из-за угла в коридоре, где не горят лампы на потолке.
   Иногда мне кажется, что современный мир - семьи-то все меньше, а люди все чаще предпочитают жить в одиночестве - очень похож на наш дом.
   Полиция наконец-то явилась - два суровых и дотошных парня; как рассказывала Марсия, ей понравились оба, но больше тот, что повыше и покрепче на вид. Офицер Харт - так его звали. Впервые выслушав историю Эвелин Мэйн, полицейские, опять-таки по словам Марсии, явно не поверили. Тем не менее они осмотрели комнату Эвелин, проверили пожарные лестницы, снова выслушали историю, после чего вызвали по рации женщину-врача; та прибыла удивительно быстро и сообщила, проведя надлежащий осмотр, что есть все основания говорить о недавнем сексе, доказательством чему послужат мазки с тела жертвы и с постельного белья.
   Офицер Харт - я пересказываю слова Марсии - далее совершил два благородных поступка. Он разыскал социального работника, ходившего к Эвелин Мэйн, и приказал ему приехать как можно скорее. А также выяснил у него номер телефона того из сыновей старухи, который проживал в городе, позвонил по этому номеру и нагнал страха на сыночка и его дражайшую супругу - мол, вы ближайшая родня, так вас перетак, давайте займитесь-ка пострадавшей, которой изрядно досталось.
   Тем временем второй коп слушал Эвелин Мэйн, излагавшую по кругу свою историю, задавал ей всякие вроде бы невинные вопросики и в конце концов вынудил признаться, что вечером она втихаря отправилась в бар неподалеку (поганое местечко, как по мне), где пропустила стаканчик (или три стаканчика) крепкого. После чего, как уверяла меня Марсия, по лицу офицера стало понятно, что он прикидывает, не сама ли Эвелин навлекла на себя неприятности - скажем, пригласила домой кого-то из бара, поразвлекалась, а потом решила придумать изнасилование. (Спросили бы меня, я бы сказал, что седовласые не в ее вкусе.)
   Короче, полиция приняла заявление, попросила подписать протокол и удалилась еще более торжественно и сурово; офицер Харт всячески демонстрировал, что сочувствует всей душой.
   Конечно, я ни о чем таком не подозревал, когда утром стучался в дверь Марсии перед уходом на работу - вечером мы собирались с ней в кино, и я хотел удостовериться, что все в силе. Дверь открылась; к моему изумлению, в коридор вышел Мистер Забота: лысая башка блестит, взгляд пристальный и недобрый. Он сказал Марсии таким тоном, каким общаются между собой взрослые, когда знают, что дети их слышат:
   - Я обязательно загляну к вам попозже. Если что-нибудь понадобится, не стесняйтесь обращаться.
   Марсия величаво кивнула.
   А окончательно мои смятенные чувства добила Эвелин Мэйн, в халате и с пустым стаканом в руке; она прошла мимо, нарочито отстраняясь, как от прокаженного, и одарила меня чрезвычайно неприязненным взглядом.
   - Я вернусь, милочка, вот только приведу себя в порядок, - сообщила она Марсии, - и тогда никто не скажет, что вы развлекали старую лахудру.
   Дверь за ней закрылась, и Марсия, к моему несказанному облегчению, задорно мне улыбнулась.
   - На самом деле мы прикончили мои запасы, и она пошла налить себе из своих. По правде сказать, Джефф, у нее есть все основания напиться поутру - и шарахаться от мужчин, коли на то пошло.
   Усмешка исчезла, лицо Марсии приобрело серьезное и даже слегка испуганное выражение; она кратко посвятила меня в бурные события минувшей ночи. С ее слов, Мистер Забота заглянул напомнить о назначенном на этот вечер собрании жильцов, а когда узнал о случившемся, завел обычную волынку - дескать, как ему жаль и какой он негодяй, что бессовестно все проспал, и он готов помогать - только скажите, чем именно.
   Изложив печальную историю Эвелин, Марсия обеспокоенно проговорила:
   - Я вот никак не могу взять в толк, Джефф, какой мужчина способен польститься на нее.
   Я пожал плечами:
   - Психопат какой-нибудь. Сама знаешь, всякое бывает. Ну, женщины в возрасте - они кое для кого как матери...
   - Может, он просто ненавидит женщин? - задумалась вслух Марсия. - И жаждет их унизить?
   Я кивнул в знак согласия.
   Марсия успела все мне рассказать до возвращения Эвелин, которая приплелась обратно чуть ли не бесплотным призраком и вяло опустилась в кресло, не удостоив меня взглядом. Переодеться она не подумала, даже причесываться не стала. Стакан в ее руке теперь полнился некой темной влагой, а другая рука сжимала большую бледно-серую кожаную перчатку, причем сжимала своеобразно: брезгливо, двумя пальцами.
   Марсия принялась было расспрашивать соседку, что это такое, но Эвелин вновь взялась пересказывать ночные события сухим, начисто лишенным эмоций, механическим голосом; казалось, она способна вещать бесконечно.
   Ну да, эта особа мне категорически не нравилась - манерная, бесполезная и надоедливая стерва, утомившая своими суицидами, - но ее рассказ не оставил меня равнодушным. Я понял, что истово ненавижу типа, который преднамеренно довел ее до такого состояния. Понял, едва ли не впервые в жизни, каково приходится жертвам насилия и насколько на самом деле дешевы и грубы все шутки на сей счет.
   Постепенно естественным образом Эвелин стала упоминать о перчатке:
   - ...А чтобы это сделать, ему понадобилось снять перчатку. Он тогда как раз сильно возбудился, бросил ее за диван и забыл, а я нашла, совсем недавно.
   Марсия немедленно ухватилась за ее слова и воскликнула, что это важная улика и что нужно известить полицию. Она позвонила и добилась, чтобы к телефону позвали офицера Харта, и тот велел передать Эвелин Мэйн, чтобы перчатку ни в коем случае не выбрасывали и что за уликой кто-нибудь приедет.
   Мне уже давно пора было выдвигаться на работу, но я сидел, пока Марсия не закончила говорить по телефону, потому что хотел все-таки определиться насчет вечернего похода в кино.
   Она отговорилась - мол, слишком устала после бессонной ночи, да и на собрании жильцов надо побывать.
   - Знаешь, Джефф, - сказала она, - случившееся заставило меня осознать, что я должна принять на себя толику ответственности за происходящее вокруг. Мы смеемся над ними, над нашими добрыми соседями, но ведь это живые люди со своими невзгодами.
   Честно говоря, я слегка растерялся, хотя вроде бы сумел это скрыть. Дело не в том, что мне дали от ворот поворот - просто можно было вполне обойтись без всей этой чуши насчет добрых соседей (ага, вон Мистер Забота - сплошная доброта). Вдобавок Эвелин Мэйн внезапно вынырнула из своей скорбной апатии и одарила меня широкой улыбкой, когда Марсия изрекла твердое "нет".
   Сам я на вечернее собрание жильцов не пошел, хотя мог бы. Вместо этого я поужинал в городе и отправился в кино; после на редкость паршивого фильма пропустил пару-тройку стаканчиков в баре, вернулся домой поздно (ни души ни в фойе, ни в лифте, ни в коридорах) и с облегчением завалился спать.
   Из блаженной неги - я только-только заснул как следует - меня вырвал настойчивый стук в дверь. Я прорычал что-то неразборчивое, ответа не дождался, через силу слез с койки и, вне себя от злости, выглянул в коридор.
   Ко мне пришла Марсия. Поистине героическим усилием воли я принудил себя замолчать и даже вымучил улыбку вместо злобного оскала. Любому ведомо, что слова, произносимые человеком, которого внезапно разбудили, особенно когда он едва погрузился в пучину сновидений, способны причинить столько же вреда, сколько порой причиняет пьяная болтовня. А наши с Марсией отношения уверенно развивались, и мне нисколько не хотелось их портить, тем паче что сокровище, коим я рассчитывал завладеть, предстало воочию, под полупрозрачной ночнушкой, поверх которой был накинут неплотно завязанный халат.
   Оторвав взгляд от прелестей Марсии, я посмотрел ей в лицо и понял, что она напугана.
   Тоненьким девичьим голоском, который никак не вязался с ее обликом, она проговорила:
   - Прости, что бужу тебя в три часа ночи, Джефф, но не мог бы ты забрать у меня эту треклятую штуку? Мне не уснуть, пока она рядом.
   О прелестях Марсии, владевших моим вниманием, как нельзя лучше говорит тот факт, что лишь теперь я увидел - будто с глаз спала пелена - завернутую в обрывок туалетной бумаги кожаную перчатку, которую Эвелин Мэйн нашла за диваном. А ведь Марсия держала перчатку прямо перед собой!
   - Чё? - Вряд ли мой ответ засчитали бы за образец сметливости. - Офицер Харт не приезжал, что ли, и никого так и не прислал?
   Марсия покачала головой:
   - Перчатка оставалась у Эвелин, пока я занималась делами; социальный работник явился сразу после твоего ухода. В обед к ней приехали сын с женой - офицер Харт как следует их припугнул! - и уговорили перебраться в больницу, так что перчатку она передала мне. Я снова позвонила в полицию, но офицер Харт, как мне сказали, ушел домой, а офицер Холстед, с которым я разговаривала, сообщил, что пришлет кого-нибудь рано утром. Пожалуйста, Джефф, подержи ее у себя. Стоит на нее посмотреть, как сразу мерещится тот седой проныра с ножиком. Меня аж в холод бросает!..
   Я покосился на перчатку в обертке из туалетной бумаги (Марсия явно не хотела притрагиваться к ней голой кожей) и вдруг почувствовал, как вдоль хребта побежали мурашки. Эка невидаль, старая перчатка... Но ее словно окутывала какая-то незримая аура.
   - Ладно. - Я заставил себя взять перчатку, а потом прибавил бесцеремонно, не думая, что такое несу: - Вообще-то, я удивлен, что ты не пошла сперва к Мистеру Заботе, раз уж он всем готов помогать и раз уж вы на собрании виделись.
   - Я пришла к тебе. - В голосе Марсии прозвучало раздражение, но улыбнулась она тепло. - Спасибо, Джефф.
   Только в этот миг до меня дошло, что я в своем полусонном состоянии упускаю драгоценную возможность, которой больше может не представиться. Так, сейчас мы это быстренько поправим... Но прежде чем я успел пригласить Марсию к себе, послышался вежливый кашель. Мы оба обернулись: в дверях своей квартиры стоял Мистер Забота в халате до пят, при поясе и в пижамных штанах (это я заметил сквозь щель между полами халата). Он заулыбался и двинулся к нам танцующей походкой - ступал легко, несмотря на свои шесть с хвостиком футов.
   - Могу я быть чем-то полезен, мисс Эверли? Вас что-то беспокоит? Может, снова... э-э... - Он умолк, как если бы застеснялся того, о чем собирался спросить.
   Марсия резко мотнула головой и сказала мне довольно строго:
   - Нет-нет, мистер Уинтер. Но за приглашение спасибо. Спокойной ночи.
   Я сообразил, что Лысый ее смутил и что она старается внушить ему, будто мы не расстаемся после проведенного вдвоем вечерка и будто у нас все чисто по-соседски (недаром меня назвала по фамилии).
   Проходя мимо, она равнодушно кивнула Мистеру Заботе. Тот развернулся и двинулся обратно к своей двери, одарив меня на прощание бликом от лысой башки. (Марсия уверяет, что он бреет голову, но лично я думаю, что ему это без надобности.)
   Я подождал, пока не щелкнул дважды замок в ее двери и не лязгнул засов. Потом угрюмо уставился в спину Мистеру Заботе. Тот быстро скрылся - вот счастье так счастье. После чего я вернулся к себе, кинул перчатку на стопку бумаг на столике перед открытым окном, рухнул в постель и выключил прикроватную лампочку.
   Я был уверен, что не засну, пока не уляжется злость на назойливого и всего из себя такого добропорядочного соседа-подлизу (а заодно и на Марсию), но неожиданно перед мысленным взором стали возникать призрачные картины - картины нашего дома, каким он был полстолетия назад. Бесплотные коридорные носились вверх и вниз по лестницам с записками, в которых назначались и принимались свидания. Не менее бесплотные официанты бесшумно катили уставленные серебром тележки с ужином на двоих. Ловкие призрачные горничные беззвучно встряхивали постельное белье и застилали кровати, намекая улыбкой, что они не отказались бы заменить непришедших возлюбленных. Картинки кружились в этаком водовороте, где-то задувал ветер...
   Проснулся я рывком, будто от чьего-то прикосновения, и сел в кровати. А потом осознал, что нечто и вправду касается моей шеи, чуть ниже уха. Что-то длинное, вроде плоского пальца или - упаси боже! - лапки крупного насекомого. Сразу вспомнилось, что большие сороконожки, по слухам, вцепляются в жертву всеми своими лапами. Жуть какая! В детстве меня до полусмерти напугал тропический жук, который вылез из низки свежекупленных бананов; воспоминание с годами ничуть не утратило своей яркости. Взбудораженный, я резко мазнул ладонью по затылку и шее, фактически залепил себе оплеуху, от которой заболели ухо и челюсть. Показалось, будто пальцы что-то задели, но ощущение было мимолетным. Я немедленно включил свет и огляделся, но вокруг, как ни странно, не обнаружилось ничего ползающего.
   Мой взгляд упал на столик у окна, и я понял, что перчатка исчезла.
   Воображение разыгралось: я представил, как она поднимается над столом и плывет по воздуху ко мне, шевеля пальцами... или падает со стола и ползет по полу, а затем забирается на кровать... Уж не знаю, что хуже. И да, прикосновение к моей шее было таким... кожистым...
   Первым побуждением было проверить, заперта ли входная дверь. С кровати этого не разглядеть, высокий платяной шкаф закрывает от меня дверь своим торцом. Так что я внимательно осмотрел пол, убедился, что в непосредственной близости от кровати ничего подозрительного нет, и аккуратно опустил ноги.
   В окно резким порывом влетел ветер. Лист бумаги - последний нетронутый - спорхнул со стола и опустился на прочие листы, валявшиеся на полу. А рядом с бумагами лежала треклятая перчатка!
   Я испытал такое облегчение, что чуть не засмеялся. Наклонился, подобрал перчатку - с легким отвращением при мысли о том, кому довелось носить ее раньше и к чему она оказалась причастной. Внимательно ее оглядел, чем раньше попросту не озаботился. Кожа довольно тонкая, сама перчатка достаточно крупная и еще растянутая, как будто в нее впихивали здоровенную ручищу, но легкая - ведь ее сдуло со стола вместе с бумагами.
   На перчатке присутствовали грязные разводы и жестковатое пятно засохшей жидкости; еще один красноватый развод напоминал след помады. Сама перчатка выглядела ветхой, словно ее изготовили десятилетия назад.
   Я положил ее обратно на стол, придавил тяжелой пепельницей и снова лег, почему-то ощущая себя в полной безопасности.
   Внезапно подумалось, что пустой палец кожаной перчатки своим прикосновением наверняка схож с жучиными лапами - знаете, бывают такие крупные жуки, почти плоские и отливающие желтизной (правда, тот, что вылез из бананов в моем детстве, был ярко-красным). Но эта мысль уже не пугала.
   Я в последний раз посмотрел на перчатку, придавленную пепельницей к столу, и решительно выключил свет.
   На сей раз сон приходить не спешил. Нет, мне снова виделся старый отель, но теперь в грезы надоедливо влезала перчатка. Похотливые горничные надевали точно такие же, ритмичными движениями полируя горы призрачного столового серебра. Коридорные сжимали записки, с которыми носились по этажам, в бледно-серых нитяных перчатках. И возникали перед мысленным взором бальные перчатки, в полруки длиной каждая, этакие бестелесные белые кобры, сползавшие, когда их выворачивали наизнанку, с тонких змееподобных рук богатых постоялиц. А следом кружились в хороводе другие перчатки, далеко не все связанные с отелем: черные рукавицы гробовщиков, белые перчатки полицейских, пухлые меховые рукавицы полярных исследователей, ладные черные шоферские краги, охотничьи перчатки с двумя пальцами - под большой и тот, которым нажимают на спусковой крючок, варежки любителей покататься на коньках и санках, старушечьи митенки вообще без пальцев, полупрозрачные и светящиеся резиновые перчатки хирургов, сжимающие скальпели из блистающей в свете фонарей стали... Да, целый хоровод перчаток и рукавиц, наблюдая за которым я постепенно погружался в омут сна.
   Пробудился я снова резко, будто меня кто-то тронул, и сел в кровати. Опять почудилось, будто некое существо длиной около четырех дюймов сидит у меня на шее, но под другим ухом. Я хлопнул себя, задел челюсть, но теперь бил сверху вниз. И показалось, как что-то отлетело в сторону.
   Включив свет, я сбегал к двери. Та оставалась надежно закрытой. После этого я посмотрел на столик у окна.
   Тяжелая пепельница по-прежнему возвышалась посреди столешницы.
   Но перчатки насильника и след простыл.
   Наверное, я простоял в полном обалдении пару минут, твердя себе, что это невозможно. Затем приподнял пепельницу и тщательно изучил, будто перчатка могла резко сократиться в размерах и прилипнуть к донышку.
   Все это время распаленная фантазия услужливо рисовала мне, как перчатка с трудом выбирается из-под пепельницы, подползает к краю стола, падает на пол и начинает по дюйму передвигаться дальше... неведомо куда.
   Поверьте на слово, я перерыл всю квартиру, уделив особое внимание полу. Даже распахнул дверь в туалет и створки платяного шкафа, хоть они и были крепко заперты. Разумеется, проверил под кроватью и залез за кровать. В ходе поисков то и дело чудилось, будто я вижу краем глаза, как что-то серое подкрадывается сзади. Я тут же оборачивался - впустую.
   Перчатки нигде не было.
   Уже светало, причем на глазах. Я сварил себе кофе и попытался мыслить рационально.
   По сути, есть три внятных объяснения, остальные выглядят притянутыми за уши.
   Во-первых, я все придумал. Не исключено, конечно. Однако из того, что я видел и слышал, следует, что большинство тех, кто сходит с ума, задолго до этого события понимает: с головой творится что-то не то (параноиков в расчет не берем). Но саму возможность отвергать не стоит.
   Во-вторых, кто-то с дубликатом ключа от входной двери или с главным домовым ключом забрал перчатку, пока я дрых. Такие ключи есть у владельца дома и у смотрителя. А свой ключ я время от времени одалживал посторонним. Между прочим, еще до того, как на меня окрысилась Эвелин Мэйн, однажды одолжил ей - впустить кого-то внутрь. Наверное, она вернула ключ, но помню, что я зачем-то - а зачем? - сделал дубликат. В этом объяснении главное - разобраться с мотивом. Кому пришло бы в голову умыкнуть перчатку - ну, кроме насильника, конечно?
   В-третьих, вмешалось сверхъестественное. Перчатка сама по себе вещь сомнительная, упаковка для руки; если бы в Средневековье не родилось суеверие, будто ношение на себе содранной с другого живого существа кожи способно творить магию, его придумали бы сегодня. (Ага, и Руку славы сюда же - пальцы как свечи горят, гарантированно усыпляет хозяев дома, грабь себе на здоровье; правда, там речь шла о засушенной отрубленной руке, не о перчатке.) Известно множество историй о призрачных руках - они указывают местоположение кладов или заброшенных могил, разоблачают преступников, держат кинжал или факел... Может, я столкнулся с какой-то разновидностью телекинеза, благодаря которой человеческая рука на расстоянии управляет действиями перчатки? Кто-то скажет, что это псионика, а не магия, но для меня паранормальное всегда было синонимом сверхъестественного. (Кстати, зачем тогда перчатка трогала меня за шею - примеривалась, как лучше задушить, что ли?) Где-то мне доводилось читать об аристократке-убийце из Бразилии - в прошлом веке она носила перчатки из паутины; а какому-то рыцарю на турнире в решающий момент заслонила взор дамская шелковая перчатка, которую он носил в честь своей избранницы... Да уж, упаковки для рук, чтоб их. Так или иначе, сейчас меня интересует всего одна - та, что куда-то сгинула.
   Я вздрогнул от размеренного стука в дверь. Осторожно открыл и увидел перед собой двух строгих и молодых копов. Из-за спин полицейских на меня жадно таращился Мистер Забота, он быстро шевелил губами, то растягивая их в улыбочке, то что-то беззвучно проговаривая. Чуть в стороне стояла Марсия, выглядела она шокированной, а ее пристальный взгляд вонзался в меня сквозь щель между одним из копов и дверным косяком.
   - Джефф Уинтерс, - произнес коп таким тоном, словно подтверждал установленный факт.
   Мелькнула вдруг мысль, что эти узкобедрые юнцы кажутся куда толще, чем они есть на самом деле, благодаря блестящим черным кобурам и прочему снаряжению.
   - Офицер Харт! - встревоженно окликнула Марсия.
   Второй коп на мгновение покосился на нее, а первый продолжил:
   - Ваша соседка мисс Эверли утверждает, что ночью передала вам перчатку.
   Он шагнул вперед, нарушая мое личное пространство (по-моему, так говорят?), а я инстинктивно попятился.
   - Нам нужна перчатка. - Коп продолжал надвигаться на меня, а я продолжал отступать.
   Я замешкался с ответом. Что им сказать? Что перчатка меня сперва напугала, а потом пропала неизвестно куда?
   Офицер Харт присоединился к своему товарищу. За ними попер Мистер Забота, остановившийся на пороге. Марсия держалась позади всех и явно чего-то боялась. Офицер Харт повернулся, собираясь, должно быть, прогнать Мистера Заботу, но тут офицер Холстед (я запомнил его имя из рассказа Марсии) спросил:
   - Надеюсь, перчатка у вас? Мисс Эверли утверждает, что отдала ее вам.
   Я покачал головой, затем кивнул, словно изображая растерянность. Офицер придвинулся ближе и нетерпеливо воскликнул:
   - Ну, так где же она?!
   Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В это мгновение я увидел: на верхнем углу платяного шкафа, что стоит наискосок через комнату и чьи очертания заслоняет от меня массивная фигура полицейского, болтается треклятая перчатка - свесив вниз пальцы.
   Я замер. Могу поклясться: обыскивая квартиру, я несколько раз осматривал шкаф - и на нем ничего не было. Но вот она, гадина, словно перелетела туда или была заброшена мною, когда я повторно смахивал с шеи невидимую тварь.
   Офицер Холстед, похоже, неверно истолковал ужас в моем взгляде. Он наклонился ко мне и хрипло произнес:
   - Ваш сосед мистер Энгус говорит, что это ваша перчатка, что он видел на вас такие перчатки позапрошлым вечером. Это правда?
   Я ничего не ответил, ибо в этот миг перчатка соскользнула со своего насеста на шкафу и плюхнулась прямиком на шею Мистера Заботы (то есть Энгуса), рядышком с шеей. Точь-в-точь как рука полицейского, который тебя арестовывает.
   Должно быть, Мистер Забота ощутил прикосновение и захотел посмотреть. Движением головы он зажал перчатку между подбородком и ключицей... или (как почудилось мне) перчатка сама вцепилась ему в плечо и шею и не желала отрываться, вопреки его отчаянным попыткам, которые сопровождались истошными воплями:
   - Это не мое! Не мое!
   Когда он на секунду разжал пальцы, перчатка свалилась на пол.
   Мистер Забота затравленно огляделся, заметил проблеск понимания на лицах полисменов - и с громким всхлипом выхватил из-под одежды длинный нож.
   К моему собственному изумлению, я сделал было шажок в его сторону, но офицер Харт избавил всех нас от необходимости ловить злодея: облапил его по-медвежьи и перехватил запястье руки, что держала нож.
   Я прошмыгнул мимо этой парочки (хорошо помню, что постарался не наступить на перчатку) и успел вовремя подхватить Марсию, которая побледнела, зажмурилась и обмякла в обмороке.
   Послышался лязг упавшего ножа. Я обнял Марсию, и она сразу пришла в себя; вдвоем мы наблюдали, как мистер Энгус словно скукоживается в медвежьей хватке офицера Харта, как его лицо сереет под цвет перчатке.
   Вот и все. В квартире Энгуса Копы нашли вторую перчатку и длинный серебристый парик в запертом ящике. Марсия продолжала бояться (или притворялась, что боится) достаточно долго, для того чтобы наше знакомство переросло в прочные отношения.
   Офицер (ныне детектив) Харт сообщил нам, что мистера Энгуса поместили в лечебницу для душевнобольных преступников; он ведет себя образцово, сделался крайне набожным и никогда не улыбается. А перчатку сам Харт поместил в нечто вроде музея при полицейском участке, откуда ей ни за что не выбраться по собственной воле (если она вообще на это способна).
   Вот что любопытно, кстати. Перчатки эти принадлежали отцу мистера Энгуса, давно покойному, который был судьей.

Перевод К. Королева

Брайан Ламли

ДОМОЙ ДОРОГИ НЕТ

   Кажется, что из всех атрибутов современной цивилизации ни один не играет в нашей жизни настолько значительной роли, как улицы и шоссе. Скажите честно: вы когда-нибудь были по-настоящему уверены, что правильно свернули с шоссе, пока не добрались до нужного места? Брайан Ламли предполагает, что механизм перемещения между альтернативными мирами вполне может находиться повсюду вокруг нас, и он отмечен знакомыми указателями.
  
   Если вы проедете из Лондона на автомобиле по M1 мимо Ланчестера и свернете перед Бэнкхедом, направляясь на запад, то всего через несколько миль окажетесь в районе пологих зеленых холмов, извилистых проселочных дорог и старинных деревень с причудливыми пабами, с деревянными балками на углах улиц и дремлющими кошками на увитых плющом стенах. Дороги там узкие, они плавно взбираются вверх и спускаются лентами по зеленым холмам, вьются между полями, небрежно петляют по лесам и тянутся над ручьями по кирпичным и деревянным мостам; весь этот фон создает атмосферу мира и умиротворения, которая на протяжении многих веков почти не рассеивалась.
   Однако ночью эти места приобретает иной облик. Над мрачными лесами и темными деревушками витает почти призрачная аура безвременья и древности. Луна серебрит извилистые изгороди и древние соломенные крыши, а когда закрываются пабы и в окнах ферм и коттеджей гаснут последние огни, кажется, что ночь набросила на землю самый черный плащ, когда даже лучи мощнейщих фар с трудом пробиваются сквозь сгущающуюся тьму. Этого достаточно, чтобы можно было управлять автомобилем, если ехать медленно и осторожно.
   Известно, что чужаки, проезжающие на автомобилях по этим краям - даже в светлое время суток - иногда сбиваются с пути и часами ездят по одним и тем же запутанным дорожкам, описывая бессмысленные круги. В сельской местности зачастую невозможно хотя бы приблизительно определить направление, а дороги и тропинки никогда полностью не совпадают с изображенными на печатных картах. Ходят слухи, почти столь же древние, как и сами эти места, что люди порой исчезают здесь в небытии - подобно серому дыму из дымоходов коттеджей, растворяющемуся в воздухе, - чтобы никогда больше не появиться.
   Не то чтобы Джордж Бенсон был чужаком. Да, он не возвращался домой, в Англию, много лет - с тех пор, как сбежал из дома в юности, а позже женился и поселился в Германии, - но мальчишкой он знал эти края как свои пять пальцев и, должно быть, проехал на велосипеде тысячи миль по пыльным летним дорогам, проселкам и сельским улочкам, даже сам проложил немало троп в самом сердце здешних мест.
   И именно поэтому сейчас он так встревожился - не из-за нагромождения лжи, сказок и бабушкиных преданий, услышанных в детстве, а потому, что здесь была его родная земля, здесь он родился и вырос. На самом деле он чувствовал, что не просто встревожен, а почти сбит с толку. Парень проезжает весь путь на север Германии из Дортмунда, садится на автомобильный паром из Бремерхафена в Гарвич, катит по пересеченной местности, без особых усилий привыкнув к правостороннему движению после левостороннего... чтобы в итоге безнадежно заблудиться всего в нескольких милях от дома!
   Злость на собственную предполагаемую глупость сменилась горькими воспоминаниями о жене, а затем и еще большим гневом. И обидой...
   Но теперь, когда все закончилось, было не так больно, как раньше. А злость все равно осталась. И воспоминания о том, что в их браке молоко скисло. Однажды Грета просто встала и ушла из дома. Джордж, воспользовавшись услугами детективного агентства, разыскал жену в Гамбурге, где застукал беглянку в постели певца из ночного клуба, ее давнего приятеля, у которого дела наконец пошли на лад.
   - Черт бы побрал всех фрицев! - выругался Джордж, который посмотрел на спидометр, а потом прочитал надпись на табличке с названием деревни. Фары его автомобиля четко высвечивали буквы в окружающей темноте. - Мидл-Хэмборо? Никогда, черт возьми, даже не слышал о таком! - Он снова выругался и, быстро приняв решение, крутанул руль, чтобы развернуть большую машину на узкой дороге. Придется понемногу сдавать назад, а этого он терпеть не мог, потому что подобные маневры казались неэффективными и расточительными. - И черт бы побрал все машины фрицев! - добавил Джордж, когда передние колеса резко подскочили, врезавщись в высокий каменный бордюр дороги.
   - Грета, - тихо проворчал он себе под нос, выезжая на дорогу, ведущую прочь от окраин Мидл-Хэмборо. - Ну и стерва! - Конечно, именно она обвиняла его во всех бедах, говоря, что не может вынести его низости. Как будто он, Джордж Бенсон, подлец! Она просто не ценила деньги. Она думала, что немецкие марки растут на деревьях, а пфенниги собирают по ночам, как росу на траве. Джордж, в свою очередь, унаследовал большую часть денежного чутья отца, йоркширца старой закалки - и шотландца по происхождению в придачу, - который действительно знал цену "медякам". Его старик, бывало, говаривал: "Ты береги пенни, Джорджи, а фунты сами о себе позаботятся!"
   И без того измученное лицо Джорджа вытянулось, будто кожа к костям прилипла - вот же черт! Стоило ему подумать о Грете... Она хотела детей. Дети! Чертовски повезло, что у него хватило ума не соглашаться! Нет, ради бога, кто может позволить себе детей? Потом она пожаловалась на еду - как жаловалась уже много лет - сказала, что худеет, потому что денег, которые он давал, всегда не хватало. Но Джорджу нравились женщины гибкие и хрупкие, от них нельзя было ожидать серьезного сопротивления. Да, он определенно недооценивал Грету, у нее еще оставалось много сил для борьбы. И их самая последняя ссора тоже произошла из-за еды. Он хотел, чтобы она по дешевке оптом покупала продукты в супермаркетах; а Грета потребовала морозильную камеру, чтобы продукты, которые она покупала, не портились; наконец, Джордж пришел в ярость, когда она сказала ему, сколько будет стоить морозильная камера, которая ей приглянулась!
   Она ушла от него в тот же день, более того, перед уходом съела последнюю wurstchen! Джордж невесело усмехнулся и крепче сжал руль, жалея, что рулевое колесо - это не тощая шея Греты. Боже мой! Она еще пожалеет - вот растолстеет вскорости...
   И все же последним посмеялся Джордж. За дом они заплатили поровну, но оформлен он был на имя Джорджа. И Джордж продал дом. Так же, как и мебель и те немногие вещи, которые у нее остались. Машина тоже наполовину принадлежала ей, но опять же была записана на Джорджа, потому что Грета не умела водить. Теперь все досталось ему: его деньги, его машина, все остальное. Он убрал одну руку с руля, чтобы весело похлопать по толстому бумажнику, который выпирал из-под пиджака; Джордж частенько в последнее время повторял этот жест, протягивая руку к правому верхнему карману.
   Именно мысль о деньгах заставила Джорджа мысленно перенестись примерно на час назад, к случайной встрече в ночном гриль-баре "Харви", недалеко от Ml. Там еще был этот пьяница - о, настоящий шутник и меланхолик, но ооочень приличный - и такой богатый! Джордж вспомнил странное предложение этого человека: "Просто покажи мне дорогу домой, и больше ничего, и можешь забрать все, что у меня есть!" А у него была банковская книжка, и на ней лежало более двух тысяч фунтов...
   Впрочем, последнее было лишь слухом, который Джорджу передал сам Харви, владелец заведения - здоровенный детина с заросшим щетиной подбородком и в засаленном фартуке. Теперь та случайная встреча и недавний разговор отчетливо всплыли в памяти Джорджа. Все началось с того, что Джордж сообщил Харви, что направляется в Беллингтон; именно тогда мужчина проявил к нему интерес и сделал странное предложение - показать ему дорогу домой.
   Черт возьми! Джордж выпрямился за рулем. Если подумать, он и раньше слышал о Мидл-Хэмбор. Несомненно, именно так называлось место, которое пьяница искал целых пятнадцать лет!
   Поначалу Джордж не обратил на этого человека особого внимания, едва вслушался в его пьяные мольбы. Он просто-напросто принял незнакомца за какого-то психа, до которого дошли причудливые старинные слухи о людях, заблудившихся в окрестных местах, за пьяницу, разыгравшего свою маленькую фантазию. С парнем все будет в порядке, когда он протрезвеет...
   Однако теперь, когда Джордж подумал об этом, ему стало непонятно, зачем кому-то придумывать подобную историю? И, если припомнить, тот человек не казался сильно пьяным. Скорее усталым и, ну, потерянным, что ли...
   Как раз в этот момент, въехав на невысокий холм и осветив фарами следующую неглубокую долину, Джордж увидел дом с большим садом и длинную подъездную дорожку, ведущую к нему. Дом стоял справа от дороги, на вершине следующего холма, и посыпанная гравием подъездная дорожка поднималась от декоративной каменной арки и железных ворот у обочины. Спустившись по дороге и поднявшись на невысокий холм, Джордж прочитал надпись на воротах из кованого железа: "Высокий дом". И теперь он вспомнил еще кое-что из рассказа того... пьяницы?
   Человек назвался Кентом; пятнадцать лет назад, в десятую годовщину своей свадьбы, он однажды утром вышел из дома, чтобы отправиться в Лондон и договориться о каком-то деле с коллегами в Сити. Он взял с собой довольно крупную сумму денег, когда уезжал из "Высокого дома", дома, который он сам спроектировал и построил и который обошелся ему в целое состояние. Свернув направо с Миддл-Хэмборо-роуд через Мидингтон на лондонское шоссе у Бэнкхеда, Кент поехал в Сити. И в Лондоне...
   Кент был партнером в строительном концерне... по крайней мере, когда-то был. В Лондоне он обнаружил, что его фирма никогда не существовала, а его коллеги, Милтон и Джонс, хотя оказались вполне реальными людьми, поклялись, что никогда о нем не слышали. Фирма "Милтон, Джонс и Кент" называлась "Милтон и Джонс". Эти люди заявили, что с ним незнакомы, и попытались упечь его в тюрьму за попытку мошенничества!
   Это была только присказка, потому что настоящий ужас начался, когда Кент попытался вернуться домой - и обнаружил, что пути домой просто нет! Джордж вспомнил, как Кент, очевидно, в стельку пьяный, произнес фразу: "Странное смещение пространства и времени, пересечение вероятностных траекторий, переход между параллельными измерениями - и последующее нарушение пространственно-временной эластичности..." Только пьяный мог сказать что-то подобное, пьяный или псих.
   Вот только Харви настаивал, что Кент был трезв. Харви сказал, что Кент просто устал, запутался, наполовину обезумел, пытаясь решить проблему пятнадцатилетней давности, которой просто не существовало... И Мидл-Хэмборо никогда не существовало, настаивал Харви. Это место не указано ни на одной карте, его нельзя найти в телефонном справочнике, туда не ходили ни поезда, ни автобусы, туда не ведет ни одна дорога. Мидл-Хамборо нет!
   Но Мидл-Хэмборо существовал, Джордж его видел или...
   Могло ли случиться так, что хитрый старый Харви каким-то образом дурачил этого клоуна все эти годы, выдаивая его деньги каплю за каплей, наживаясь на каком-то помрачении сознания? Или они оба просто дурачили Джорджа? Если так, то шутка, конечно, выглядела довольно странно.
   Джордж взглянул на часы. Ровно одиннадцать.
   Черт возьми, он планировал к этому времени уже быть в Беллингтоне, дома, со стариками, и оказался бы там, если бы свернул в нужном месте. Конечно, когда он уезжал из Англии, здесь не существовало автострады как таковой, просто еще одна дорога, уходящая на север и юг. Очевидно, именно там он ошибся - слишком рано съехал с шоссе. Надо было выбрать следующий съезд. Что ж, ладно, он убьет двух зайцев одним выстрелом. Он вернется в заведение Харви, еще раз прослушает историю странного парня, а, может, потратит время с пользой, получив от этого шутника немного денег... Затем, прежде чем отправиться домой, он попытается раздобыть карту местности. С картой он ведь нельзя сбиться с пути, верно?
   Продумав план действий, Джордж, не забывая об извилистых дорогах и кромешной тьме вокруг, нажал на газ и помчался обратно к Харви. Припарковав машину, он вошел через открытую дверь в душное и тускло освещенное помещение так называемого кафетерия (как заподозрил Джордж, свет специально приглушили, чтобы посетителям не бросались в глаза ползавшие по стенам тараканы). Он направился прямиком к стойке и осторожно оперся на нее локтями, стараясь не испачкаться липким кофе и пролитым маслом. Хозяин был так же грязен, как и заведение; Джордж небрежно поинтересовался, где находится мистер Кент.
   - А? Кент? Ну, он у себя в комнате. Я ему тут разрешил пожить, знаешь ли. Он не любит слишком далеко уходить от этого места...
   - Ты разрешил ему поселиться здесь? - переспросил Джордж, вопросительно подняв брови.
   - Ну, знаешь, он все-таки малость платит.
   Джордж кивнул, мысленно повторяя: "Да, держу пари, он малость платит!"
   - Доброй ночи! - Харви помахал грязным кухонным полотенцем уходящим клиентам - водителю грузовика и его приятелю. - Еще увидимся. - Он снова повернулся к Джорджу и сразу нахмурился. - В любом случае, что тебе за дело до Кента? Хочешь по-быстрому срубить пару фунтов?
   - Ты это о чем? - Джордж окинул собеседника возмущенным взглядом. - Я просто подумал, что мог бы помочь бедному парню, вот и все.
   - Вот как? - Харви подозрительно посмотрел на Джорджа. - И как же?
   - Ну, полчаса назад я катался по дороге в Мидл-Хэмборо и проехал мимо места, которое называется "Высокий дом". И я просто подумал...
   - Эй, - прервал Харви, на удивление быстро протянув руку, чтобы схватить Джорджа за ворот пиджака и притянуть к себе так, что их лица оказались над стойкой почти вплотную. - Шуточки шутишь, шеф?
   - Ну, я... - пробормотал искренне удивленный Джордж. - И какого же черта ты решил, будто...
   - А если так - мы с тобой поссоримся, точно поссоримся!
   Джордж осторожно высвободился из хватки Харви.
   - Что ж, - заметил он, - полагаю, это ответ по крайней мере на один из моих вопросов.
   - Ты о чем? А? - все так же мрачно спросил Харви. Джордж отступил на шаг.
   - Мне кажется, ты такой же сумасшедший, как и он, раз бросаешься на меня без повода. Да, я мог бы ожидать, что ты посмеешься, увидев, как я купился на эту забавную шутку, но я бы не подумал, что ты пустишь в ход кулаки.
   - О чем это ты, черт возьми, говоришь? - спросил Харви, очень убедительно нахмурив брови. - О какой такой шутке?
   - Ну, о Мидл-Хэмборо, о том, что его нет ни на одной карте, и что туда нет дорог, и что Кент искал это место пятнадцать лет. Я говорю о месте, которое находится менее чем в двадцати минутах быстрой езды отсюда, и найти его так же просто, как Сити в Лондоне!
   Внезапно немытое лицо Харви заметно побледнело.
   - Ты хочешь сказать, что действительно видел это место? - прошептал он. - И ты проезжал мимо... Высокого дома?
   - Чертовски верно! - резко ответил Джордж, чувствуя, что все происходящее кажется ему нереальным, отчетливым, но бессмысленным сном наяву.
   Харви поднял откидную доску на стойке и вразвалочку подошел к Джорджу. Джордж вдруг заметил, что хозяин забегаловки был очень крупным мужчиной, и румянец вновь выступил на его лице - и куда ярче прежнего. Теперь на землистой коже мужчины горел красный оттенок гнева; а вдобавок в заведении не было ни души, кроме них двоих.
   - А теперь послушай... - выпалил Джордж, когда Харви начал загонять его в угол.
   - Не стоило мне болтать про те деньги, верно? - прервал его толстяк; поросячьи глазки Джорджа смотрели прямо в лицо явно намеченной жертвы, и вопрос казался вовсе не вопросом, а скорее утверждением.
   - Видишь ли, - продолжил толстяк, - я уже выпил пару пинт пива, иначе не стал бы так распускать язык насчет его беды. Он был очень добр ко мне, мистер Кент, он помог мне привести это место в порядок, и мне не нравится, что какой-то залетный хлыщ хочет...
   Он снова вытянул руку и на этот раз схватил Бенсона за горло, зажав его в темном углу.
   - Значит, ты был на дороге в Мидл-Хэмборо, так? ...И ты видел "Высокий дом", да? Ну вот что я тебе скажу: я искал это место почти шесть лет, мы с бедным стариной Кентом и все глаза высмотрели!
   - Теперь-то я знаю, что он немного чокнутый, но он мне нравится, и мы прекрасно ладим. Он остается здесь, вроде как задешево, и мы немного катаемся на старой машине - ищем те места, которые, по твоим словам, ты видел, понимаешь? Но мы их не находим и никогда не найдем, потому что их там нет, понимаешь? Кент - порядочный джентльмен, я его уважаю, и все в порядке. Но я не мошенник, если ты понимаешь, что я имею в виду, хотя не знаю, можно ли про всех прочих такое сказать! - Он многозначительно посмотрел на Джорджа, ослабив хватку на его горле настолько, что Бенсон прохрипел:
   - Говорю же, я видел "Высокий дом"; или, по крайней мере, я видел место с таким названием и похожее на то описание, которое дал Кент. И я направлялся в...
   - Что там насчет "Высокого дома"? - сзади раздался хриплый, дрожащий шепот - нерешительный, но в то же время полный тревоги и ожидания. Услышав этот шепот, Харви немедленно отпустил шею Бенсона и повернулся, быстро подойдя к худощавому седовласому мужчине, который появился из задней комнаты за стойкой.
   - Не расстраивайтесь так, мистер Кент, - запротестовал Харви, заботливо поднимая руки. - Просто какой-то парень пытается провернуть что-то по-быстрому...
   - Но я слышал, как он сказал... - Кент широко раскрыл глаза, уставившись мимо толстяка прямо на Бенсона, который еще не пришел в себя и стоял в углу.
   Тут Джордж снова обрел дар речи.
   - Я сказал, что видел "Высокий дом" по дороге в Миддл-Хэмборо, и я действительно его видел. - Он встряхнулся, поправил галстук и разгладил мятый пиджак. - Но я вернулся сюда не для того, чтобы связываться с парочкой психов. И шутки ваши мне не по нраву.
   Джордж повернулся и направился к двери; затем, вспомнив о своих прежних неприятностях, повернулся лицом к Харви.
   - У тебя случайно нет карты этого района? Я живу в Германии уже несколько лет и, кажется, многое позабыл. Кажется, я просто не могу сориентироваться.
   Какое-то время Кент продолжал пристально смотреть на говорившего, затем повернулся к Харви.
   - Он... он заблудился! И он говорит, что видел "Высокий дом"!.. Я должен ему поверить; я не могу упустить случай, если...
   Почти уверенный, что стал жертвой какого-то дурацкого розыгрыша (и все же терзающийся мелкими подсознательными сомнениями), Джордж Бенсон пожал плечами.
   - Ладно. Карты нет, - проворчал он. - Ну, спокойной ночи, ребята. Может быть, я как-нибудь еще загляну - например, в следующий приемный день!
   - Нет, - закричал худой человек. - Вы думаете, что сможете... что сможете снова найти "Высокий дом"? - На последних словах его голос понизился до шепота.
   - Конечно, - твердо ответил Джордж. - Но мне это не по пути.
   - Я постараюсь компенсировать ваши затраты, - быстро ответил Кент, его голос быстро повышался; Джорджу показалось, что вот-вот начнется сильнейший приступ едва сдерживаемой истерики. - Я готов заплатить!
   Джордж был не из тех людей, которые могут упустить хорошую возможность.
   - Моя машина на улице, - сказал он. - Хотите прокатиться со мной или поедете сзади на своей машине?
   - Я поеду с вами. У меня так сильно дрожат руки, что я...
   - И я еду с вами, - внезапно проворчал Харви, снимая свой засаленный фартук.
   - Нет, - обратился к нему Кент. - Если мы не найдем "Высокий дом", я вернусь. А пока, на всякий случай, если мы его найдем, - вот тебе за все, что ты сделал. - Его рука сильно дрожала, когда он достал чековую книжку и быстро, нервно что-то написал. Он передал чек Харви, и Джорджу удалось как следует рассмотреть бумажку. Его глаза расширились, когда он увидел цифру на чеке. Пятьсот фунтов!
   - Послушайте мистер Кент, - возмутился Харви. - Мне не нравится, как выглядит этот парень. Я думаю...
   - Понимаю, - сказал ему пожилой мужчина. - Но я уверен, что мистер... - Он повернулся к Джорджу.
   - Э-э... Смит, - сказал Джордж, не желая называть свое настоящее имя. Все это еще могло оказаться какой-то безумной шуткой, но если так, то ее жертвой станет некий парень по фамилии "Смит", а не Джордж Бенсон!
   - Я уверен, что мистер Смит не нарушит уговора. В любом случае я не могу упустить шанс поехать... вернуться домой. - Кенту уже не терпелось отправиться в путь. - Вы готовы, мистер Смит?
   - Как только скажете, - ответил Джордж. - И чем скорее, тем лучше.
   Они вышли в ночь, к машине Джорджа, оставив жирного сального Харви, который стоял, в тревоге скрестив руки, в дверях своей круглосуточной забегаловки. Внезапно ночной воздух показался необычайно холодным, и, когда Джордж открыл пассажирскую дверь, чтобы впустить Кента, он вздрогнул. Джордж обошел машину, забрался на водительское сиденье и захлопнул дверцу.
   Когда Джордж завел мотор, Кент заговорил, скорчившись у противоположной дверцы, словно сжавшись в комок в темном салоне автомобиля.
   - Вы уверены, что... что...
   - Послушайте, - ответил Джордж; ему внезапно стала ясна полнейшая нелепость всего этого дела, и его голос звучал кисло: - если это какая-то дурацкая шутка... - Он выдержал угрожающую паузу, а затем резко добавил: - Конечно, я могу найти это место снова. "Высокий дом", вы о нем говорите?
   - Да, да. "Высокий дом". Дом, который я построил для женщины, которая живет там и ждет меня.
   - Целых пятнадцать лет? - Джордж скептически отнесся к фантазии собеседника.
   - Она будет ждать до самого конца времен! - Кент наклонился и прошептал эти слова Джорджу на ухо. - В любом случае, у меня есть теория.
   "Да! - подумал Джордж. - У меня тоже!" Вслух он переспросил:
   - Теория?
   - Да. Я думаю... я надеюсь... что, возможно, само время застыло в момент перелома. Если я сумею вернуться, все может измениться. Я даже смогу вернуть потерянные годы!
   - Параллельное измерение, да? - сказал Джордж, чувствуя странную нервозность.
   - Верно. - Его пассажир многозначительно кивнул. - Именно об этом я и думаю.
   Поддразнивая его, Джордж спросил:
   - А на что он похож, этот ваш другой мир?
   - Да ведь он совсем как наш, за исключением того, что там есть деревня под названием Мидл-Хэмборо, дом на холме и строительная фирма "Милтон, Джонс и Кент". Вероятно, есть и другие отличия, но я пока не нашел ни одного, которое могло бы привлечь внимание. Вы знакомы с теорией параллельных миров?
   - Я читал кое-что из научной фантастики, - осторожно ответил Джордж. - Некоторые из этих других измерений, или как они там называются, похожи на наш мир. Может быть, есть несколько странных отличий, как вы говорите. А есть миры, совершенно не похожие на наш. Ужасные и все такое прочее. - Он внезапно почувствовал себя глупо. - Во всяком случае, я читал об этом. Какая чушь!
   - Чушь? - фыркнул Кент, поерзав на сидении. - Хотел бы я, чтобы так оно и было. Но, в любом случае, вы мыслите в правильном направлении. Но почему вы останавливаетесь?
   - Видите этот знак? - Джордж указал через ветровое стекло на табличку с названием деревни, освещенную фарами. - Мидингтон, всего в нескольких милях по дороге. Мы проедем через Медингтон примерно через пять минут. Затем мы поворачиваем налево, где есть указатель "Мидл-Хэмборо". Еще пять минут - и мы у "Высокого дома". Говорите, мне стоит тратить на это время?
   "Вот и наступил решающий момент, - сказал себе Джордж. - Сейчас этот идиот начнет хохотать - тогда-то я и вышибу ему мозги!"
   Но Кент не засмеялся. Вместо этого он достал чековую книжку, и Джордж включил свет в салоне, чтобы посмотреть, как он пишет...
   Глаза Джорджа вылезли из орбит, когда он увидел, как на тонкой хрустящей бумаге появляются цифры. Сначала единица, а затем три нуля! Тысяча фунтов!
   - Это не шутка? - подозрительно спросил он, его рука дрожала, когда он потянулся за чеком.
   - Никаких шуток, - сказал Кент, складывая чек и засовывая его в карман. - К счастью, мои деньги вполне хороши и для этого мира. Сами увидите, когда мы доберемся до "Высокого дома".
   - Договорились, - сказал ему Джордж, заводя машину. Они проехали через дремлющий Мидингтон; его крыши и живые изгороди серебрились в лунном свете, пробивавшемся сквозь предрассветный туман. Оставив деревню позади, машина помчалась по проселочной дороге, но через несколько минут Джордж снова подъехал к обочине и остановился. Его пассажир откинулся на спинку сиденья.
   - С вами все в порядке? - спросил Джордж.
   - Здесь нет поворота, - простонал Кент. - Мы должны были проехать его раньше. Я проезжал по этой дороге тысячу, десять тысяч раз за последние пятнадцать лет, и сегодня вечером все точно так же, как и всегда. - Нет ни поворота, ни указателя на Миддл-Хэмборо!
   - Да. - Джордж прикусил губу, не желая так легко мириться с поражением. - Должно быть, мы его пропустили. В прошлый раз он был не так далеко от Мидингтона. - Он развернул большую машину, заехав на поросшую травой обочину, а затем направился обратно в Мидингтон.
   Теперь Джордж был зол и сбит с толку. Он высматривал указатель так же внимательно, как и пассажир. Как, черт возьми, они вдвоем могли его не заметить? Не важно, на этот раз Джордж поедет очень медленно. Он знал, что дорога существовала - ведь он уже один раз проехал по ней этой ночью и вернулся обратно!
   И действительно, когда вдали замелькали серебром первые крыши Мидингтона, и в луче автомобильных фар внезапно показался ветхий дорожный указатель. Он указывал на другую сторону полосы асфальта, где в молочный лунный свет уходила вторая дорога, надпись на которой, хотя и забрызганная грязью, тем не менее была вполне разборчивой: "Мидл- Хэмборо".
   И совершенно неожиданно пассажир Джорджа Бенсона выпрямился на своем сиденье; он сильно дрожал всем телом, а глаза, выпученные, как у шарманщика, безумно уставились на дорожный указатель.
   - Мидл-Хэмборо! - закричал Кент пронзительным, высоким, срывающимся голосом. - Мидл-Хэмборо! Мидл-Хэмборо!
   - Конечно, - сказал Джордж, и по спине у него пробежал неестественный холодок. - Я же говорил, что смогу его найти! - А про себя добавил: "Но будь я проклят, если понимаю, как мы пропустили поворот в первый раз!"
   Он свернул на новую дорогу, заметив второй указатель справа от себя. Вероятно, тот самый, который они не увидели. Возможно, он оставался в тени, но в любом случае, какая разница? Теперь они оказались на нужной дороге.
   Кент перестал дрожать, и голос его звучал теперь совершенно спокойно:
   - Вы даже не представляете, как я вам обязан, мистер Смит. Вы, конечно, получите свой чек, но даже если бы он был на миллион фунтов, этого было бы недостаточно. - Его лицо скрывалось в темноте автомобильного салона, и силуэт Кента теперь казался каким-то другим.
   Джордж сказал:
   - Вы понимаете, что толстяк Харви все это время водил вас за нос, так? - Его голос стал совсем вкрадчивым, когда он добавил: - Знаете, вам и впрямь нужно с кем-нибудь поговорить об этом, обо всем... об этом, я имею в виду. Люди могут использовать вас. Харви мог бы доставить вас сюда в любое время, если бы захотел.
   Внезапно Кент рассмеялся юношеским смехом, в котором слышались едва заметные нотки усталости и истерики.
   - О, вы и половины не знаете, верно, мистер Смит? Как вы не можете понять, что я не сумасшедший и никто не пытается одурачить вас? Все это реально. Моя история - чистая правда. Я затерялся в чужом измерении, в твоем мире, но теперь я, наконец, вернулся в свой мир. Можете мне поверить, мистер Смит, вы заработали свою тысячу фунтов!
   Джордж почти поверил. Конечно, Кент говорил очень искренне.
   - Ну ладно, как скажете. Но и я вам кое-что скажу, мистер Кент. Если ваш чек, который я попытаюсь обналичить завтра, окажется недействительным - я вернусь, и даже не сомневайтесь, что я снова найду "Высокий дом"!
   Пассажир с озабоченным видом обернулся к Джорджу.
   - Не могли бы вы оказать мне услугу, мистер Смит? В том случае - просто если так сложится, понимаете, - если вы не сможете найти дорогу обратно в Мидингтон, без колебаний...
   - Найду, - оборвал его Джордж, коротко рассмеявшись. - Вы, должно быть, шутите! Я найду это, все в порядке. - Его голос снова стал суровым. - И вас я тоже найду, если...
   Но он умолк, когда на вершине следующего невысокого холма в свете фар показался дом, возвышающийся над дорогой в конце извилистой подъездной аллеи. Пассажир Джорджа, охваченный страшным волнением, внезапно схватил водителя за локоть.
   - "Высокий дом"! - в безумном восторге завопил Кент. - "Высокий дом"! Вы сделали это!
   Джордж согласно кивнул, направив машину вниз, в долину, а потом вверх по склону; автомобиль остановился прямо перед воротами из кованого железа. Джордж потянулся и ухватил пассажира за пальто, когда Кент попытался выбраться из машины. - Кент!
   - Ах да, ваш чек, - сказал юноша, с улыбкой обернувшись к Джорджу; он стоял в луче желтого света, над воротами горел маленький фонарь.
   У Джорджа отвисла челюсть. О, да, это был Кент. Никаких сомнений... Те же черты лица, тот же костюм (хотя теперь костюм сидел немного мешковато), та же дрожащая рука, которая полезла в карман, чтобы достать сложенный чек и вложить его во внезапно покрывшуюся потом ладонь Джорджа. Но теперь рука дрожала не от разочарования, а от неугасимой надежды; перед Джорджем стоял Кент, помолодевший на пятнадцать лет.
   Тысяча фунтов! И Джордж наконец-то понял, что действительно заработал их!
   Кент повернулся, распахнул ворота и помчался по подъездной дорожке, как сумасшедший. В доме зажегся свет. Джордж недоверчиво потрогал чек и провел языком по пересохшим губам. Казалось, его разум как будто застыл, и в голове крутилась только одна фраза. Слова Кента: "Если вы не сможете найти дорогу обратно..."
   Он завел мотор, на бешеной скорости разворачивая машину; гравий полетел во все стороны. На холме, в начале подъездной дорожки, Кент перелезал через забор, а в саду, широко раскинув руки, его ждал кто-то в белой одежде. Джордж оторвал от них взгляд и с ревом помчался вниз по склону, во второй раз за эту ночь направляясь к Мидингтонской дороге.
   Чек лежал на пустом пассажирском сиденье, там, куда его бросил Джордж, и деньги были последним, о чем думал Джордж, когда в беспричинной панике вел машину, проносясь над низкими холмами, словно какой-нибудь демонический бегун, преодолевающий барьеры. Он пытался вернуться на главную дорогу, пока не случилось... что? Отвратительное сомнение расцветало в его сознании, разрастаясь, будто выбирающийся из бутылки злой джинн, и принимая ужасную форму. Все эти истории о странных сдвигах пространства и времени... указатель на Мидл-Хэмборо, который был, потом исчез, потом снова появился... и, конечно, история Кента и его... омоложения?
   - Я буду очень счастлив, - произнес Джордж, - когда доберусь до перекрестка, расположенного сразу за Мидингтоном! - Но, прежде всего, он мог бы поклясться, что ехать до перекрестка не так уж и долго. Он, несомненно, уже совсем рядом. Ах, да, должно быть, вот он, прямо за этим небольшим поворотом...
   Перекрестка не было!
  
   Дорога тянулась прямо перед ним, узкая и неожиданно зловещая в свете фар. Итак, перекресток оказался немного дальше, чем рассчитывал Джордж. Он еще сильнее надавил на педаль газа, заставляя большую машину быстрее мчаться по узкой дороге. Мили оставались позади, но не встречалось ни единого указателя или перекрестка, а на дороге появился туман, который заставил Джорджа притормозить. Он все равно бы так и сделал, потому что теперь дорога, казалось, странным образом притягивала его машину. Казалось, мощный мотор сбавляет обороты! Сердце Джорджа чуть не выскочило из груди. С машиной ведь не могло ничего случиться, верно?
   Резко затормозив и выключив двигатель и фары, Джордж выбрался из салона. Он вдохнул влажный ночной воздух. На ватных ногах он обошел машину спереди и поднял капот. Загорелась контрольная лампочка, и он бросил быстрый, внимательный взгляд на мотор. Нет, он много лет проработал в гараже и с первого взгляда распознал рабочий мотор. С машиной все в порядке, так что...
   Выпрямившись, Джордж почувствовал, как ноги погружаются во что-то непривычно вязкое, и посмотрел вниз, на дорогу. Ее поверхность пружинила, словно была сделана из жесткой губки. На лице Джорджа появилось озабоченное выражение, когда он наклонился, чтобы пощупать этот необычный материал. Он никогда раньше не видел ничего подобного!
   Когда он снова выпрямился, то услышал позвякивание, похожее на звон крошечных колокольчиков, доносившийся откуда-то с дороги. Да, там, в стороне от трассы, он увидел ряд низких приземистых домов, похожих на огромные грибы, частично скрытых туманом, который теперь клубился странными потоками. Из домов доносился звон.
   "Неужели окраина деревни?" - удивился Джордж. Что ж, по крайней мере, он сможет сориентироваться. Он сошел с дороги на газон и направился к домам, сбавив скорость только тогда, когда увидел, насколько они все безликие и одинаковые. Странное позвякивание продолжалось, напоминая нежные звуки, которые издают на сквозняке гирлянды на рождественской елке. Больше ничего - вокруг были только клубящийся туман и темнота.
   Добравшись до первого дома, Джордж, теперь уже очень медленно, приблизился вплотную к стене и уставился на нее. Она была серой, безликой. Все дома походили друг на друга. Они действительно напоминали огромные грибы. Окон не было. Низкие крыши. Какие-то проемы, которые могли быть дверями или еще чем-то...
   Звяканье прекратилось. Джордж очень осторожно протянул руку и дотронулся до стены. На ощупь она была теплой... и растекалась под его пальцами!
   Нарочито медленно Джордж повернулся и переставил одну ногу, потом другую. Он боролся с желанием оглянуться через плечо, пока на полпути к окутанной туманом машине не услышал позади странный шлепающий звук. Будто горсть грязи бросили в пруд... Джордж застыл, по-прежнему стоя спиной к домам.
   Совершенно неожиданно он почувствовал, что его уши как будто увеличиваются, вытягиваются назад и вверх, собираясь на макушке в огромные приемные устройства. Все его силы ушли в слух, и Джордж старался уловить, что же происходило позади. Он не обернулся, а просто стоял неподвижно; и снова была только абсолютная тишина, громко отдававшаяся в его странно чувствительных ушах. Джордж заставил окаменевшие ноги сделать еще несколько шагов вперед - и, конечно же, звук раздался снова, на этот раз он повторился: плюх, плюх, плюх!
   Джордж медленно повернулся на каблуках, и на его лице начали подрагивать мышцы, о существовании которых он и не подозревал. Звуки, каждый из которых казался ближе предыдущего, немедленно прекратились. Его ноги превратились в две желеобразные колонны, но он каким-то образом сумел развернуться. Затем он резко споткнулся, размахивая руками, чтобы не упасть. Ближайший дом, или коттедж, или что бы там ни было, стоял прямо у него за спиной, на расстоянии вытянутой руки!
   Внезапно сердце Джорджа, которое, как он был уверен, остановилось навсегда, снова забилось в груди, словно отбойный молоток. Одним движением он развернулся и бросился к машине, удивляясь, почему с каждым прыжком так долго остается в воздухе, зная, что на самом деле тело движется как молния, в то время как его разум (он мчался еще быстрее, и тело не могло поспеть за ним) полагает, что Джордж мчится задним ходом!
   Не отвлекаясь, не смея оглянуться, он почти сорвал дверцу машины с петель и бросился на водительское сиденье. Затем, в одно мгновение, которое длилось несколько столетий, его рука легла на ключ зажигания, и двигатель взревел. Когда Джордж развернул машину, стертые шины завизжали, и автомобиль понесся по резиновой дороге. Джордж посмотрел в зеркало заднего вида - и тут же пожалел об этом!
   Все "дома" неслись за ним по дороге, как огромные прожорливые лягушки, и их "двери" были распахнуты настежь!
   Джордж чуть не вылетел с дороги, вцепившись в руль вспотевшими руками, пытаясь удержать кренящийся автомобиль на необычном шоссе. Тысячи чудовищных мыслей пронеслись в его голове, пока он переключал передачи. Ибо, конечно, теперь он знал наверняка, что попал в ловушку в чужом измерении, что пространственно-временной изгиб распрямился сразу после того, как его втянуло сюда. Где бы ни находилось это "сюда"!
   Только через несколько миль ему пришло в голову притормозить - лишь тогда, когда Джордж проехал перекресток справа и указатель с надписью: "Мидл-Хэмборо, 5 " миль". Его сердце бешено заколотилось, когда он резко затормозил на совершенно обычной асфальтированной дороге. Да ведь этот знак означал, что всего в полумиле впереди находится Мидингтон, а за Мидингтоном... Бэнкхед и M1!
   Вот только Мидингтона там не оказалось... Вместо этого снова поднялся туман, и, что еще хуже, дорога стала как резиновая. И никаких признаков Мидингтона. Когда Джордж увидел ряд грибовидных "домов", стоящих в стороне от дороги, он немедленно сделал резкий разворот; машина опасно качнулась на резиновом покрытии. Проблема с этим странным покрытием заключалась в том, что оно давало слишком сильное сцепление с дорогой.
   Удивительно, что в подобной ситуации он все еще мог думать о каких-то обыденных вещах. И все же, несмотря на этот затянувшийся кошмар, луч надежды все-таки сиял. Дорога в Мидл-Хэмборо!
   Там, дальше по дороге, на холме стоял дом, а за ним - реальный, хотя и немного другой мир. Мир, в котором по крайней мере двое его обитателей обязаны Джордж Бенсону спасением. Судя по тому, что рассказал Кент, Джордж предположил, что другой мир не сильно отличается от его собственного. Он мог бы преуспеть там. Джордж вырулил на дорогу и выехал из тумана на нормальный асфальт в обычную темную ночь, повернув налево у покосившегося указателя на уже знакомую дорогу в Мидл-Хэмборо.
   Но знакома ли ему эта дорога?
   Живые изгороди, окаймлявшие ее, были какими-то другими, более высокими; они скрывали поля от света автомобильных фар, а дорога казалась гораздо уже прежнего. Но это, должно быть, после ужасных потрясений последних десяти минут разыгралось воображение; все дело в воображении - ведь это была дорога в Мидл-Хэмборо. Затем, на вершине следующего холма, Джордж внезапно почувствовал адское сопротивление шин, и его фары начали бороться с густеющим клубящимся туманом. В тот же миг он увидел дом на вершине следующего холма, дом, стоящий в стороне от дороги, в начале длинной извилистой аллеи. "Высокий дом"!
   Сейчас там не горел свет, но, тем не менее, дом был спаснием Джорджа. Разве Кент не посоветовал ему вернуться сюда, если не удастся найти дорогу обратно в Мидингтон? Джордж облегченно вздохнул, спустившись в неглубокую долину и поднявшись на холм к воротам из кованого железа. Они все еще были открыты, как и оставил их Кент; немного сбавив скорость, Джордж повернул руль влево, въезжая внутрь. Однако ворота были распахнуты не до конца, и капот машины задел их.
   На подъездной дорожке перед домом мгновенно зажглись огни; два из них светились желтым, как будто кто-то быстро раздвинул шторы - или поднял веки! У Джорджа не было времени заметить что-то еще - за исключением, пожалуй, того, что дорога была очень белой, по цвету она напоминала не гравий, а скорее кожу прокаженного... И в этот момент машина просто остановилась, как будто врезалась в кирпичную стену! Джордж не был пристегнут ремнем безопасности. Он перегнулся через руль и плечом врезался в лобовое стекло.
   Он вылетел на дорожку под градом осколков стекла, крича и ожидая болезненного удара. Но удара не последовало, и тогда Джордж понял, почему машина внезапно остановилась: дорожка оказалась мягкой и липкой, как горячая патока! И это была не подъездная аллея!
   За спиной Джорджа широкая мясистая лента лизнула машину, пробуя на вкус и, приподняв, легко отбросила ее в сторону. Затем она попробовала Джорджа. Он едва успел вскрикнуть и успел подумать еще об одной вполне обыденной вещи - о том, что Кент жил не здесь, - прежде чем огромный белый язык хамелеона заскользил вверх по склону к дому, весь фасад которого раскрылся в свете желтых окон, чтобы забрать добычу.
   Вскоре после этого огни медленно погасли, как будто кто-то задернул шторы или сомкнул веки...
  

Э. Хоффман Прайс

Спор из-за Лавкрафта: почему?

  
   В последние годы появилось несколько биографических книг, посвященных Г. Ф. Лавкрафту, загадочному человеку, которого многие считают ведущим автором страшных историй нашего столетия. В частности, внимание привлекли две из этих биографий, одна из которых написана выдающимся ученым Л. Спрэгом де Кампом, а другая - Фрэнком Белнапом Лонгом, одним из ближайших друзей Лавкрафта. Некоторые высказывания де Кампа вызвали споры. Многие считали, что де Камп не слишком симпатизировал Лавкрафту, в то время как другие предполагали, что де Камп происходил из совершенно другой среды и попросту не мог понять такого сложного человека, как Лавкрафт. В такой ситуации, возможно, было неизбежно, что после выхода в свет более раздумчивых и личных воспоминаний Лонга, многие критики де Кампа назвали книгу Лонга более справедливой. В следующей статье Э. Хоффман Прайс приходит к другому выводу.
   Родившийся в 1898 году Э. Хоффман Прайс продал первый рассказ в "Вирд тейлз" еще в 1924 году. Он был близким другом легендарного редактора журнала, Фарнсуорта Райта, и многих ведущих писателей, включая Г. Ф. Лавкрафта и Роберта И. Говарда. В 1930-х годах Прайс считался одним из ведущих сочинителей в Америке, он публиковал свои работы во многих ведущих журналах. Сегодня Прайс живет недалеко от Сан-Франциско; там он и написал нижеследующую статью - как раз перед тем, как в одиночку отправиться в автомобильное путешествие по стране, чтобы навестить старых друзей и надписать экземпляры недавно вышедшей книги "Далекие страны, иные времена" ("Каркоза пресс").
  
   Меня попросили оценить книги "Лавкрафт: биография" Л. Спрэга де Кампа (издательство "Даблдэй") и "Говард Филлипс Лавкрафт: мечтатель с темной стороны" Фрэнка Белнапа Лонга; и я высоко ценю эту честь. Я знаю обоих авторов и с большим уважением отношусь к ним, а посему сочинение отзыва кажется удовольствием, а не тягостной смущающей обязанностью. Однако в моем положении возникает одна проблема, связанная с поклонниками Лавкрафта, фанатизм которых описывал хороший друг ГФЛ, покойный У. Пол Кук, еще в 1945 году в фэнзине "The Ghost". Его опасения оправдались в полной мере. Если бы вместо того, чтобы препираться на конвентах и атаковать друг друга в колонках фэнзинов, поклонники смогли бы заглушить детские эмоции и открыть что-то новое, изучив различия между двумя рассматриваемыми книгами - читател бы только выиграли.
   Работа Лонга ценна тем, что (за одним возможным исключением) он знал ГФЛ так, как никто другой. Работа Л. Спрэг де Кампа ценна тем, что он не знал - повторяю, не знал - ГФЛ. Эти две работы дополняют друг друга; каждая из них важна для понимания другой.
   Я провел в обществе ГФЛ в общей сложности пять дней. Мы встретились в Новом Орлеане в июне 1932 года и снова в Провиденсе на празднике четвертого июля 1933 года. Возникшее тогда ощущение обаяния и открытости этого человека, его доброты, дружелюбия, уникальности его личности - не исчезло за сорок три года, прошедшие с нашей последней встречи. Благодаря переписке, которая оборвалась лишь за месяц до смерти ГФЛ, мое представление о необычных свойствах ГФЛ расширилось.
   По сравнению с Гарри Бробстом, который жил в Провиденсе и оставался близким другом и соседом ГФЛ с 1932 года и до конца жизни, и Фрэнк Белнап Лонг, который встречался с ГФЛ пятьсот раз в течение примерно двадцати лет, - мое знакомство с этим человеком было мимолетным, но оно позволяет мне оценить разницу между тем, что пишет о ГФЛ автор, которые его знал, и биографией, сочиненной писателем, никогда не встречавшимся с этим человеком.
   Поклонник ГФЛ, который родился после смерти Великого Мастера, упрекнул меня в том, что я не осудил книгу де Кампа. Он с трудом поверил мне, когда я заявил, что написал о ней много хорошего. Поскольку этот фэн давно знал меня как человека, глубоко уважающего ГФЛ, ему показалось непостижимым, что я не требую подвесить де Кампа за ноги вниз головой и запороть до смерти - по крайней мере, так следовало бы обойтись с чучелом биографа, пока преданные читатели не смогут схватить и наказать виновного лично.
   "Мечтатель с темной стороны" Лонга - это одновременно выражение и восторга, и печали, потому что книга напоминает о том Лавкрафте, который, после гостеприимного приема, описанного в моих мемуарах, опубликованных в книге "Кое-что о кошках" ("Аркхем-хауз"), сел в мою машину под названием "Великий Джаггернаут", чтобы проводить меня до границ Провиденса. Он сказал мне, что с удовольствием прогуляется обратно до Колледж-стрит, 66, но эта любезность позволила мне побыть в его обществе еще несколько минут. Мне также хотелось бы верить: ГФЛ хотел, чтобы я задержался в гостях.
   Я не помню наших прощальных слов. В моей памяти остался только последний взгляд - он стоял на обочине с поднятой рукой, прощаясь и желая счастливого пути.
   Каждая страница книги Лонга вызывает в памяти образ ГФЛ. Лонг создал для меня образ, гораздо более значительный и объемный, чем воспоминание, но его великолепное воплощение не изменило ни одной детали в характере героя. Лавкрафта стало как будто больше, но это все тот же Лавкрафт. Когда я переворачиваю страницы, просматриваю отдельные главы, то делаю паузы, чтобы еще раз насладиться тем или иным образом: иногда на память приходит личная встреча или строки из какого-то давнего письма; ведь слова, написанные на бумаге, всегда были продолжением личности человека. Даже читателю, который не является поклонником Лавкрафта, не помешало бы ознакомиться с этим человечным и проникновенным описанием - и получить удовольствие от прочитанного. Написав "Мечтателя", Лонг установил для себя новую планку достижений, хотя его недавние автобиографические наброски для сборника рассказов ("Ранний Лонг", "Даблдэй") немногим уступают этой вершине.
   Да, я действительно склоняюсь в пользу Лонга. ГФЛ предложил мне пригласить Лонга, чтобы он сопроводил меня в Патерсон, штат Нью-Джерси, где я хотел навестить друга - и благодаря этому я познакомился с замечательным участником "банды" "Калем". (А если вы хотите узнать, что собой представлял "Калем", тогда считайте, что я заманил вас в ловушку - вам придется найти ответ в "Мечтателе с темной стороны".) Я с большой теплотой вспоминаю родителей Лонга и их радушный прием. Час, проведенный в дружеском обществе, заставил меня почувствовать, что я обрел новый дом. И все это устроил Лавкрафт.
   Теперь давайте обратимся к книге Л. Спрэга де Кампа, экземпляры которой, как поговаривают, были осквернены непотребными способами и после непристойного и жуткого ритуала сожжены на площади слюнявыми детишками всех возрастов.
   Я ценю эту книгу за то, что автор, который никогда не встречался с ГФЛ и не имел непосредственного представления о его обаянии, уме и характере, создал объективную и тщательно проработанную биографию - Лонг в "Мечтателе с темной стороны" сразу сообщает, что он подобную биографию сочинять не собирался. И я знаю, с каким рвением де Камп собирал материалы. С начала 1970-х годов он написал мне множество писем, в которых просил предоставить информацию или прокомментировать сведения, почерпнутые из других источников. Он спрашивал в том числе о Кларке Эштоне Смите и Роберте И. Говарде, писателя, исключительно тесно связанных с ГФЛ - хотя ни один из этих двоих никогда не встречался с Лавкрафтом, понимание их характеров важно для биографа, отличающегося серьезностью и добросовестностью.
   В ходе этого обмена мнениями де Камп прислал мне свою книгу "Древние инженеры", ценную справочную работу, которая мне показалась очень полезной, когда я собирал материалы для романа о Лилит. Романы "Стрелы Геркулеса" и "Золотой ветер" произвели на меня впечатление - они основаны на тщательных и глубоких разыскания. Я воздержусь от упоминания имен, но обращения к античности у многих авторов фэнтези фальшивы, как трехдолларовые купюры. Некоторые из них даже историческую обстановку убедительно представить не могут. Де Камп, профессиональный писатель, считает, что его первейшая обязанность перед читателями - знать, о чем он говорит.
   Таким образом, я высоко ценю книгу де Кампа "Лавкрафт: биография". Да, в ней есть ошибки. Де Камп утверждает, что в 1934 году я вернулся в Провиденс. Я побывал в этом городе один-единственный раз, в 1933 году. Он утверждает, что во время Первой мировой я был кавалерийским офицером. Это неверно: я был солдатом 15-го кавалерийского полка на Филиппинах и во Франции. Только после войны я стал офицером и служил в береговой артиллерии.
   Несмотря на огромные усилия, де Камп не избежал и других ошибок. На с. 305 он частично цитирует письмо Августу Дерлету, в котором Лавкрафт, по-видимому, опираясь на сообщение одного из членов "кружка", утверждает, что Фарнсворт Райт, долгое время работавший редактором журнала "Вирд тейлз", страдал "приступами запоя". ГФЛ писал: "...Я испытываю искушение разыскать местного бутлегера, чтобы тот прислал брату Фарнсуорту ящик искусственного вдохновения..."
   От одного из членов кружка Лавкрафта я слышал, что Райт был алкоголиком. Этому парню, который, насколько мне известно, никогда не был знаком с Райтом и даже не утверждал, будто встречался с ним, я подробно рассказал о своем знакомстве с Райтом. На каждом из многочисленных светских мероприятий в доме Райта, у меня и в доме Отиса Адельберта Клайна сам Фарнсуорт Райт отличался воздержанностью. На "праздничном ужине" после того, как наш друг Роберт Спенсер Карр продал свой первый роман, Райт был единственным трезвым гостем. Здоровье позволяло ему лишь изредка пропустить стаканчик. ГФЛ, к сожалению, поверил на слово неосведомленному члену своего кружка и написал Дерлету такие слова. Де Камп, справедливо отмечавший честность ГФЛ, не стал советоваться с людьми, знавшими Фарнсуорта Райта.
   Де Кампа осуждают за то, что он постоянно подчеркивает так называемые ошибки, слабости и просчеты ГФЛ. Нет ли здесь преувеличения? Начиная с Плутарха, биографы "интерпретировали" своих героев.
   В 1940 году, готовя материал для исторического романа о генерале Чарльзе Джордже Гордоне и падении Хартума, я перерыл две университетские библиотеки и библиотеку штата Калифорния. Один прославленный писатель заявил, что Гордон был "благороднейшим человеком со времен Иисуса Христа". Другой человек столь же высокого ранга заявил, что Гордон был фанатиком, пьяницей, нерешительным полководцем, не подчинялся субординации и, за исключением бесспорного таланта командовать "туземными" войсками, оставался посредственным офицером. Таковы мнения современников. Я не нахожу настолько непримиримых противоречий между эмоциональным изложением Лонга и объективным описанием де Кампа. Последний вряд ли мог написать биографию иначе: он использовал задокументированные факты в том виде, в каком их обнаружил. Де Камп мог дать только свою собственную интерпретацию этих фактов - и уж точно не мою, не Лонга и не члена "кружка".
   Де Камп включил в книгу почти весь мой дружеский рассказ о ГФЛ. Издатели потребовали значительного сокращения, вероятно, четверти или трети окончательного варианта рукописи. Только любителям доступна роскошь - проявить твердость и не изменить ни одной запятой!
   Я решительно согласен с де Кампом в его рассуждениях о дилетантизме ГФЛ. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь утверждал, будто пианист-любитель, скрипач-любитель, певец-любитель, танцор-любитель выступают лучше, чем профессионалы. Чем же тогда писатель-любитель отличается от других любителей, которых я перечислил? Никто не отрицает права ГФЛ на личные убеждения, на личное восприятие, но, я полагаю, нет ничего глупее, чем заявить, будто взгляды ГФЛ являются подлинным идеалом для всех писателей.
   Книга Де Кампа побудила меня пересмотреть сочинения ГФЛ, и это перечитывание было поучительным. Я обратился и к письмам, которые ГФЛ адресовал мне и другим людям. Я начал понимать, как много тем мы с ним не обсуждали - эти темы он зачастую поднимал в беседах со многими другими друзьями. Всегда внимательный и любезный, он ни разу не сказал при мне ни слова о расизме - он знал, что я дружил с малайцами, японцами, китайцами и сирийцами, а также с различными французами отнюдь не нордического происхождения.
   Мы не касались политики.
   В одном или двух изящных письмах ГФЛ изложил суть своего взгляда на беллетристику. Мы с ним расходились во мнениях, но это различие не стоило обсуждать. Ни один из нас не имел желания переубеждать другого. Один из членов "круга" спустя много лет, неловко подражая Мастеру, уверял меня, что гораздо лучше было бы работать на заправочной станции, чем зарабатывать на жизнь писательством. Этот благочестивый поклонник отождествлял профессионализм с "грубой, корыстной халтурой". Я сказал этому наивному, далекому от жизни тупице: "Сэр, только дурак будет крутиться на бензоколонке, когда можно зарабатывать в три-пять раз больше, сочиняя прозу! Как же так получается, что художественная честность остается монополией тех, кто не может зарабатывать на жизнь писательством?"
   Я, исходя из собственного опыта, выделил то, к чему, по моему мнению, сводится суть анализа высказываний ГФЛ в книге Де Кампа.
   В качестве примера того, как биограф делает все возможное для своего героя, де Камп приводит достаточно цитат из моих мемуаров, подтверждая тот факт, что ГФЛ был лишен фанатизма и отвратительного пуританства, которые ему приписывали. С другой стороны, изучение писем ГФЛ, проведенное де Кампом, ясно показывает, что, когда аудитория прислушивалась к его мнению, он был ярым сторонником полного воздержания от алкоголя и табака.
   Только из биографии я узнал о крайностях, до которых доходил ГФЛ в своих взглядах на литературу. Я цитирую страницу 405, где говорится, что ГФЛ скорее сожалел о коммерческом успехе некоторых авторов, полагая, что это сделает из них дешевых журнальных писак, как, по его мнению, произошло с Э. Хоффманом Прайсом и К.Л. Мур.
   "...Подумать только, когда-то они были настоящими парнями от литературы..."
   В этой шутке он переплюнул самого себя! Похоже, я считался "настоящим парнем", потому что продал около двадцати слишком сильно переработанных, изобилующих вычурными прилагательными рассказов, с неестественными диалогами и картонными персонажами - и все это в журнал "Вирд тейлз". В этих "настоящих литературных" сочинениях встречались так называемые "ориентальные" фразы, которые заставили читателя-армянина написать, что у меня получилась невероятная смесь персидского, арабского, монгольского и урду с соответствующей "атмосферой"; впрочем, это не имело значения, поскольку читатели были слишком невежественны и ничего не замечали.
   Как только мне удалось усовершенствовать свои сочинения настолько, чтобы они попадали в журналы, требовавшие большего мастерства и большей достоверности - мои работы стали "халтурой". ГФЛ приветствовал сочинения новичка, вероятно, потому, что это были работы любителя, который зарабатывал на жизнь в "Юнион Карбид", и осуждал художественные произведения, которые принимали журналы куда более требовательными, чем "Вирд тейлз" (вероятно, высокие гонорары позволили мне компенсировать потерю зарплаты после ухода из "Юнион Карбид") - и это наводит на мысль, что ГФЛ был на редкость необъективным; по сути, именно так и высказался о нем де Камп.
   Де Кампа проклинают за то, что он дал понять: Учитель мог не только демонстрировать всеобъемлющую эрудицию, но и совершать ошибки и проявлять невежество - и он делал и то, и другое в равной степени искренне!
   Хотя ГФЛ совершенно справедливо осуждал тупую резню и описания членовредительства, он исключительно хорошо отзывался о приключениях Конана в изложении Роберта И. Говарда. Он восторгался "африканскими рассказами" Говарда, которые совершенно ясно показывали, что Говард об Африке ровным счетом ничего не знал.
   ГФЛ никогда не воспринимал себя так серьезно, как его почитатели. Один человек написал, что Л. Спрэг де Камп был разоблачителем. В данном случае это ни в коем случае не было похвалой. Однако я ответил: "Давно пора, чтобы кто-нибудь показал ГФЛ и других живыми людьми, а не ложными полубогами".
   В представлении Фрэнка Белнапа Лонга живой Лавкрафт предстает во всей красе. В биографии Л. Спрэг де Кампа присутствует такая объективность, что я впервые могу отделить живого Лавкрафта, память о котором храню с особой нежностью, от Лавкрафта, автора разнообразных фантазий, заслуживающих разных оценок. Лонг и де Камп, каждый по-своему, дали мне более полное представление о Лавкрафте. Если эти образы останутся самостоятельными - хорошо; но, по-моему, если они сольются в единое целое - еще лучше! В любом случае, я благодарен коллегам за их впечатляющие труды.
   Один профессионал (то есть не какой-нибудь психолог-любитель с коктейльной вечеринки) сказал мне: "ГФЛ был таким сложным, таким парадоксальным, что даже опытный психолог, хорошо его знавший, не смог бы свести этого человека к логической формуле и объяснить его - он был уникальным и остается необъяснимым". Вместо того, чтобы бесконечно оправдывать Лавкрафта, давайте прекратим детские споры и пререкания и полюбим ГФЛ за его слабости и недостатки места, а также за его достоинства и исключительную цельность натуры. Большинство из тех, кто его знал, поступают именно так. Новички могли бы последовать данному примеру, если только они не предпочтут тихим размышлениям шумное невежество.
   Трилит - это два вертикально установленных мегалита, поддерживающих третий, играющий роль перемычки между ними
   У. Шекспир. Гамлет (акт I, сцена 5)
   К. Марло. Мальтийский еврей. Перевод В. Рождественского
   У. Шекспир. Гамлет (акт I, сцена 5)
   Жаргонное название белого фосфора (WP, White Phosphorus)
   Чётки Бейли - это оптический эффект, который можно наблюдать во время полного или кольцеобразного солнечного затмения. Явление выглядит как цепочка ярких точек света вдоль края лунного диска.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"