Короедов Лембит
Артек

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
Оценка: 7.20*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть о лагере, вафлях и великих тенях


 
 
 

Лембит Короедов

Артек

Повесть о лагере, вафлях и великих тенях


  "Нигде не было столько творчества, свободы, заботы, столько прелестных местных легенд, традиций и великих теней".
 
  Дмитрий Быков
 
 
 
 

Действие 1. Знакомство.


 
  В метро, когда поднимались по эскалатору на "Вокзальной", Лерочка немного, всего на секундочку, затосковала - ощутила проводы, но тут же, увидев на эскалаторе белые рубашки и красные галстуки других счастливчиков, воспрянула духом, вспомнила - провожают не кого-нибудь, а ее, Леру Сорокину, и не куда-нибудь, а во всесоюзный пионерский лагерь "Артек".
  Жаль, конечно, расставаться с Сережей, с тетей Полиной - очень хорошо было с ними в Киеве, в другой раз бы ей сказали, что уезжать из Киева будет радостно и приятно, Лерочка бы не поверила - уж как она всегда ждала этих редких поездок в гости к киевским родственникам, как хорошо ей всегда было в Киеве, но сегодня... Сегодня Лерочка едет в "Артек"!
  Тетя Полина шла первой, несла пакет с бутербродами, приготовленными Лерочке в дорогу. Рядом с Лерочкой шел Сережа и, как настоящий кавалер, нес ее чемодан...
 

***


  Раньше Сережа не казался Лерочке таким уж кавалером. Она ведь уже приезжала с мамой в Киев в гости к тете Полине, маленькая еще была - а Сережа на год старше и учился хорошо, отличник, его всегда в пример ставили. Лерочка и сама хорошо училась - на одни пятерки, но Сережу все равно ставили в пример - наверное, потому, что он жил в Киеве и учился в спецшколе с углубленным изучением иностранных языков. Лерочка из-за этого на маму слегка обижалась - нечестно это, ставить Сережу в пример только потому, что он на год старше и в спецшколе учится. "Я ведь через год все те же самые предметы выучу на отлично", - думала Лерочка. - "Разве я виновата, что на год позже родилась"? И папа разве виноват, что дядя Коля в какой-то Высшей Школе учится? Дядя Коля - это папин брат, муж тети Полины и отец Сережи. Его мама тоже всегда в пример ставила, только не Лерочке, а папе. Говорила: "Видишь, Николай твой в Высшей Школе учится!" Лерочка за папу тоже обижалась - зачем ему мама дядю Колю в пример ставит? А папа только посмеивался.
  Поэтому раньше Лерочка Сережу немножко недолюбливала. Вроде бы и не за что было - наоборот, всегда, когда они ни приедут в гости, тетя Полина просила Сережу, чтобы он погулял с Лерочкой. "Своди Лерочку в кино", - говорила она или: "Своди Лерочку в театр". И Сережа беспрекословно вел Лерочку, куда сказано, даже мороженым по дороге угощал в Пассаже, тремя шариками: шоколадным, ореховым и фруктовым. "Наверное, это ему тетя Полина тоже приказывает, - думала Лерочка: - "Угости Лерочку мороженым". А пока гуляли, Сережа все больше молчал. Шел такой весь напыщенный и молчал. Прям как его папа - дядя Коля. Вот с ним Лерочке точно никогда не было жалко расставаться, потому что дядя Коля, хоть и был папиным родным братом, Лерочке едва ли слово сказал за всю жизнь. Да и с другими он не особенно разговаривал. Только с телевизором, когда там футбол показывали или хоккей. И то коротко: "Швэды", - говорил он на хоккей, - "от, швэды..." А на футбол он говорил: "Бышовэц, от, Бышовэц..." А мама с тетей Полиной говорили, что дядю Колю нельзя беспокоить, потому что он занят. Беспокоить дядю Колю мог, пожалуй, только папа. Когда папа с дядей Колей встречались, они могли выпить целую бутылку вина и играть в карты на деньги и, хоть дядя Коля тогда говорил то же самое, что и всегда: "От, швэды" и "От, Бышовэц", но при этом смеялся и хлопал папу по плечу. Да, с папой он еще говорил: "Карпаты", от, те ваши "Карпаты..." Но папа в Киев приезжал редко, так что дядю Колю чаще нельзя было беспокоить.
  И Сережа, точно так же как дядя Коля, молчал все время, будто бы его тоже нельзя беспокоить. "Он даже думает по-английски", - говорила мама про Сережу. Лерочка вначале верила, пока маленькая была, смотрела на Сережу, раскрыв рот, все пытаясь понять, как это: "думать по-английски", но так ничего и не разглядела и со временем пришла к мысли, что Сережа - обычный тугодум и задавака. Когда они гуляли по городу, шли в Пассаж на мороженое, Сережа, шел чуть поодаль от Лерочки, будто ее стесняясь, и даже не смотрел на нее, молчал, "думал по-английски". Так же и в театре они сидели, и в кинотеатре - молча, по-английски, не прикасаясь руками. Лишь изредка во время прогулок Сережа ни с того ни с сего протягивал вперед руку и говорил: "А это наш красный университет", "а это наш цирк", "а это наш зоопарк". Будто Лерочка такая уж маленькая, что цирка от зоопарка не отличит.
  И только однажды она заметила в Сереже эмоции, присущие человеку, мальчику, а не заносчивому чурбану - это когда они ходили на встречу с "неуловимыми мстителями" в Октябрьский дворец культуры. Когда на фоне четырех всадников на экране, едущих навстречу заре, на сцену вышли Яшка-цыган, Данька, Ксанка и Валерка под звуки прекрасной песни:
  "Если снова над миром грянет гром,
  Небо вспыхнет огнём -
  Вы нам только шепните!
  Мы на помощь придём."
  - Сережа аж привстал с места, смотрел на сцену во все глаза, шептал что-то губами - видимо, повторял про себя слова песни... А когда Яшка-цыган взял гитару и запел: "Спрячь за высоким забором девчонку - выкраду вместе с забором", Сережа порывисто схватил Лерочку за руку, но тотчас спохватился, отдернул руку и покраснел как рак...
 

***


  В последний раз они были с мамой в Киеве весной - на майские. И по очень важному поводу: еще зимой Лерочка победила на областной олимпиаде по русской литературе - ее сочинение про великих антифашистов Ярослава Галана и Юлиуса Фучика было признано самым лучшим. А весной Лерочку, вместе с другими областными олимпийцами, пригласили в Киев на республиканский пионерский слет, в рамках которого они должны были выступить на майских праздниках - читать стихи советских поэтов. Лерочка, например, должна была читать "Песню о буревестнике". А самое главное - на слете всем победителям областных олимпиад должны были торжественно вручить путевки в "Артек"!
  Но перед тем как читать, должна была быть генеральная репетиция - стихи-то свои все уже давно выучили, еще дома, Лерочка, например, "Буревестника" назубок знала, хоть ночью ее разбуди, прочитает без запинки, с выражением. Но без репетиции, конечно, нельзя - вдруг не все такие, как Лерочка, вдруг кто-то не выучил стихотворение, а это же какой позор на Великий Первомай. Нужна репетиция, одним словом.
  Лерочка ни капельки репетиции не боялась и не волновалась - вышла и рассказала про буревестника, правильно, с выражением, ни разу не запнулась. А в комиссии там, в актовом зале, за столом, под красно-золотым ленинским флагом, дяденька такой сидел в кремовом пиджаке, толстоватый и с залысинами. А по бокам от дяденьки - две девушки, комсомолки. Так тот дяденька, прослушав Лерочку, тихонько заохал и затёхкал, как лесная птичка, переглянулся с девушками-комсомолками, а те ему в ответ улыбнулись. Расспросили они еще Лерочку, откуда она и отличница ли, кто ее родители, а потом сказали: "Спасибо. Следующий!"
  А мама почему-то, когда Лерочку домой привела к тете Полине, была заплаканная. Они ушли с тетей Полиной на кухню, пили там коньяк и курили. Они дверь закрыли, но Лерочка догадалась по запаху из кухни. Удивилась - мама редко курила, только когда нервничает. А с кухни только слышалось: "Артек! Это же Артек!"
  А потом тетя Полина вышла с кухни и направилась в кабинет дяди Коли. Лерочка снова удивилась - ведь дядю Колю старались не беспокоить, даже тетя Полина лишний раз боялась к нему зайти, потому что дядя Коля всегда занят. Дядя Коля вышел через пять минут, посмотрел на Лерочку задумчиво, а потом сказал: "Поехали". Лерочка удивилась в третий раз, но послушалась и поехала с дядей Колей. На троллейбусе.
  Оказалось, что приехали они к тому самому дяденьке, который проводил репетицию. Только на этот раз дяденька сидел не в актовом зале, а в кабинете, и один, без комсомолок. Дядя Коля посадил Лерочку перед толстым дяденькой и сказал: "Читай!" Лерочка, не переставая удивляться, снова прочитала "Буревестника". "И что?" - спросил дядя Коля. "Как что?" - всплеснул руками толстый дяденька. - "Вы разве не слышите? Она же гэкает! Гэкает!" "Не слышу", - пожал плечами дядя Коля. - "Что значит гэкает?" "Как?" - вскричал дяденька. - "Ну как же вы можете не слышать?" И тут он начал сам декламировать "Буревестника", красиво, с выражением, Лерочка даже заслушалась - только дяденька снова немножко охал и тёхкал, как лесная птичка, как тогда в зале, а иногда останавливался и говорил дяде Коле: "Слышите? Ну, слышите же? Я гэкаю? Я не гэкаю! А она гэкает! Вот здесь! Слышите - надо гэ, а она говорит - гэ! Я говорю - гэ, а она что? А она - гэ. Если бы украинцев декламировали, я бы слова не сказал. Тычину, Рыльского, пожалуйста! Но здесь же русская литература! Русская! Маяковский! То есть, Горький! А она гэкает! Слышите?". Дядя Коля молча смотрел на толстяка и на лице его не дрожал ни один мускул, а потом Лерочке вдруг показалось, что дядя Коля сейчас скажет: "От, швэды!" или "От, Бышовэц!", но вместо этого дядя Коля сказал: "Нэ слышу!"
  "Ай, ладно", - в отчаянии махнул рукой толстый дяденька, - "Оставьте ее мне на вечер".
  Так Лерочка осталась с толстым лысым дяденькой, который всю вторую половину дня заставлял ее читать "Буревестника", а потом читал его сам. И, казалось, конца края этому не будет. Сначала читала Лерочка, потом дяденька. После этого дяденька охал и тёхкал, как лесная птичка, вытирая лоб платочком и приговаривая: "Ну? Слышишь? Здесь надо гэ, а ты говоришь - гэ. А надо - гэ! Ну как, милая, слышишь? Гагары! Слышишь? Гагары!"
  - Вы говорите: "какары", - наконец сказала Лерочка.
  Дяденька на секунду опешил, а потом вдруг радостно всплеснул руками: "Да! Я говорю "какары"! А ты говоришь: "Хахары! А и того лучше: "А-ары! Поняла? А надо - какары!"
  И Лерочка, хоть и не поняла, зачем нужно говорить: "какары", если в книжке черным по белому написано: "гагары", но послушалась лысого дяденьку и на празднике продекламировала так, как он просил...
 

***


  Но в этот раз Сережа был совсем-совсем другим. Во-первых, он перестал заноситься - даже тете Полине однажды сказал, когда она снова вспомнила про его английскую спецшколу: "Что ж ты, мама, так меня перед Лерочкой возносишь? Она вон сама отличница - в "Артек" едет!" Во-вторых, сам предложил Лерочке сходить в театр Ивана Франка, не дожидаясь тети Полининого: "Своди Лерочку". "Хочешь, в театр сходим?" - сказал. - "Там сегодня "Кассандру" ставят". В-третьих, не шел молча поодаль, будто ее стесняясь, как маленькой, а сам подставил ей руку, чтобы она взялась, и они гуляли в антракте по фойе в театре, как самая настоящая пара - можно было даже подумать, что они жених и невеста, если не знать, что они двоюродные брат и сестра, или как Сережа вдруг придумал называть Лерочку: "кузина".
  Ах да, перед театром было же еще платье! Но это уже не Сережа - это тетя Полина. Лерочка ведь не думала на сей раз по театрам ходить - всего на пару дней приехала погостить перед отъездом в "Артек", взяла в чемоданчик только самое необходимое - пионерскую форму и купальный костюм, книжки. Куда там на море в платьях расхаживать? Так и Сереже ответила на его предложение: "Мне же надеть нечего". А Сережа пошел на кухню к тете Полине и говорит: "Ей надеть нечего". А тетя Полина взяла телефон и позвонила какой-то тетеньке, называла ее Луизой, говорила: "Луизонька, я видела у тебя там платьице такое - голубое, в горохи, батистовое, для молоденькой девушки..." А потом приехала та тетя Луиза, похожая на артистку дамочка в шляпке и с солнечным зонтом, и привезла платье. Лерочка, как увидела, ахнула: голубое, блестящее, в крупные белые горохи, ворот с бантиком. "Это тебе подарок", - сказала тетя Полина Лерочке. - "День рожденья у тебя был? Был". И хоть день рожденья у Лерочки был два месяца назад, она все равно очень обрадовалась подарку. А вечером пошли с Сережей в театр, где держались за руки и пили кофе в буфете с шоколадкой "Чайка".
  А на следующий день пошли в зоопарк...
 

***


  В зоопарке, как обычно, купили у самого входа пломбирного мороженого, сели на лавочке у овражка, там, где в пруду птицы-фламинго. И хоть там были птицы-фламинго, Лерочка вдруг вспомнила про гагар и рассказала о них Сереже. Сережа очень смеялся и говорил Лерочке: "Моя милая провинциальная кузина". Лерочка даже не обиделась на эту "провинциальную кузину", так Сережа искренне заливисто смеялся, услышав про гагар. А потом пошел еще купил лимонаду и хрустящие вафли. "Видишь?" - говорит, - "Вафли "Артек". Очень подходят к твоему случаю".
  Они там, наверное, битый час сидели на лавочке - даже не шли дальше в зоопарк, сто раз ведь уже ходили раньше - кушали вафли с лимонадом и говорили про всякое. Больше о литературе. Сережа спрашивал Лерочку, что она любит и что читает. Раньше он никогда с ней про книжки не говорил. Бывало, сядут за столом вечером, пьют чай, и тетя Полина говорит: "Ну что же ты молчишь, Сережа? Рассказал бы Лерочке, какие ты книжки читаешь, что любишь?" А Сережа покраснеет и буркнет что-нибудь вроде: "Герберта Уэллса люблю". Лерочке даже жалко его было в такие моменты - ну зачем его заставляют с ней говорить, если он не хочет и ее стесняется?
  А сейчас сидели на лавочке, и Сережа рассказывал про писателя Александра Грина - о том, какой это прекрасный писатель и недооцененный, несмотря на то, что фильмы по нему хорошие сняли с Вертинской и Тереховой, но слишком уж романтичные.
  - Это разве плохо? - удивилась Лерочка.
  - Не плохо, - Сережа говорил очень авторитетно, как лектор или учитель, - но все видят только любовь, Вертинскую и Терехову, а Грина не видят, автора, текста... А Грин на самом деле посильнее автор, чем Лев Толстой...
  - Скажешь тоже, - вступилась Лерочка за Толстого. - Толстой это же "Анна Каренина", "Война и мир"...
  - А ты читала "Войну и мир", кузина? - насмешливо спросил ее Сережа.
  - Мы еще не дошли в школе. Я считаю, что всему свое время, - рассудительно ответила Лерочка. - Не следует читать литературное произведение раньше, чем ты способен его понять!
  Сережа рассмеялся, но Лерочка опять не обиделась. Ей было приятно сидеть с Сережей - приятно, что он с ней разговаривает уже как с взрослой, про книжки спрашивает, не "думает по-английски", приятно, что люди, гуляющие по зоопарку, смотрят на них, думая, наверное - какая красивая пара на лавочке и какое красивое у девочки голубое платье в белые горохи. Лерочка даже на минутку пожалела, что Сережа ее двоюродный брат. Хотя, с другой стороны, если бы Сережа не был ее братом, она бы с ним не сидела - рано еще с парнями по лавочкам рассиживаться, неприлично это. А с братом можно, хоть никто вокруг и не знает, что это брат. Поэтому Лерочка была счастлива - смеялась, рассказывала про книжки, хрустела вафлями...
 

***


  Невероятное приключение случилось возле вольеров с тиграми. Это когда Лерочка с Сережей насиделись на лавочке и решили прогуляться старыми знакомыми дорожками парка. Вы знаете, тигровые вольеры устроены в такой большой бетонной яме, чтобы тигры оттуда не выпрыгнули. И вот там внизу они уже спокойно гуляют или лежат на боку, греясь на солнце, как пляжные отдыхающие в полосатых купальниках, изредка порыкивают на зевак. А зрители стоят сверху, облокотившись на железные перила, глазеют.
  Так вот в этот раз зевак возле тигровых вольеров было немного, а вернее - совсем никого не было. Никто не стоял, опершись на перила - видимо, от жары посетители предпочли навестить палатки с мороженым и лимонадом вместо того, чтобы глазеть на разомлевших от солнца тигров. Лерочка с Сережей заметили всего одну парочку, которая так же, как они, приближалась к тигровым вольерам, только с другой стороны парка. Надо сказать, эту парочку никак нельзя было не заметить - и не из-за парня. Парень на вид был самым обычным - такой же взрослый, как Сережа, старшеклассник или даже студент, высокий, худощавый, черноволосый, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. А вот девушка с ним...
  У девушки были рыжие, нет, не рыжие, а самые настоящие красные волосы...
 

***


  - Я, кажется... - Сережа хотел что-то сказать. Он пристально глядел на парочку вдалеке и даже приподнял руку, будто собираясь им помахать, как старым знакомым. Но не успел...
  Парень с красноволосой девушкой остановились у железных перил тигровой ямы, стрельнули глазами по парку - как показалось Лерочке, воровато, а потом девушка вдруг одним махом стянула через голову платье и бросила его парню. Лерочка даже зажмурилась от неожиданности, а Сережа потому и оставил свою попытку махать руками и окликать своих знакомцев - застыл с открытым ртом. А когда Лерочка осмелилась снова взглянуть на девушку, она удивилась еще больше - та вдруг оказалась одетой в усеянный золотыми блестками и оттого ослепительно сверкающий на солнце купальник - точь-в-точь как у тех артисток, что парят золотыми птицами под куполом цирка. Красноволосая тут же подтвердила догадку - опершись рукой на перила, она одним прыжком перемахнула через ограждение и повисла, ухватившись за самый нижний поручень, а повиснув, принялась крутиться из стороны в сторону - поворачиваясь то одним боком, то другим, по очереди поднимая и опуская колени, а один раз даже закинула обе ноги за голову. Она позировала.
  Чернявый же спутник отчаянной циркачки тоже не терял времени даром: примостив на руку брошенное ему девушкой платье, он вооружился фотоаппаратом и принялся немедля щелкать рыжую артистку в разных изображаемых ею позах, все так же воровато оглядываясь по сторонам.
  Надо сказать, что Лерочка с Сережей тоже заразились настроением парочки - все это выглядело так чудно и красиво, как на настоящем цирковом представлении, что им вовсе не хотелось его прекращения. Поэтому они тоже невольно начали оглядываться - не видит ли кто? Милиция, служащие зоопарка, зеваки? И дождались...
  Первым заметил безобразие мужчина с тачкой. Видимо, какой-то работник зоопарка - в сапогах, в фартуке и картузе, он что-то вез в своей тачке под брезентом, наверное, свежее мясо для тигров. Завидев висящую на перилах рыжую артистку, он упустил тачку на землю, бросился сначала к вольеру, будто намереваясь самолично прекратить странное представление, а потом, внезапно передумав, резко крутнулся и побежал назад по дорожке - куда-то вглубь парка. Милиция не заставила себя долго ждать - не успел мужчина в фартуке скрыться за кустами, как оттуда же выбежал молоденький милиционер, пронзительно свистя в свисток. "Фартучник" бежал следом за милиционером, едва поспевая, и что-то кричал. Когда они пробегали мимо Лерочки с Сережей, те услышали, что он кричал:
  - Тигры, тигры! Пойди с моста прыгни, если дура...
  Но чернявый фотограф и его экстравагантная натурщица тоже не мешкали - они заметили мужичка, когда тот еще убегал в кусты, и, видно, сразу поняли - милиция не за горами. Парень уже не стоял возле перил - спокойным шагом, будто бы он совсем не при делах, а просто прогуливается, он направился в сторону Лерочки с Сережей, фотоаппарат же он спрятал под девушкиным платьем на руке - со стороны оно выглядело какой-то совсем уж обычной дерюжкой. Когда парень поравнялся с ними, Лерочке опять показалось, что Сережа хотел его окликнуть, как знакомого, даже рот открыл, но парень вдруг хитро им подмигнул и приложил палец к губам, а потом так же спокойно, не ускоряя шаг и не оглядываясь, пошел дальше. И милиционер с "фартучником" никак не заподозрили в нем хитроумного сообщника рыжей нарушительницы - ходит себе гуляет прохожий, смотрит тигров.
  Сама же рыжая показала преследователям последний фокус - так же резко, одним движением, как и запрыгивала, она качнулась одной рукой на перилах, взмыла в воздух, перелетела через ограждение, и, оказавшись на асфальтовой дорожке, стремглав понеслась прочь. Как серна или горная лань. Не дав никаких шансов милиционеру с "фартучником". Добежав до парковой стены, девушка так же стремительно заскочила на дерево - не влезла, а именно заскочила, кажется, всего пару раз коснувшись ствола и веток руками и ногами, а добравшись до большой ветки вровень с парковой стеной, оттолкнулась от нее, перепрыгнула стену и была такова, только ее и видели, блеснула напоследок золотой молнией.
 

***


  На лодке еще катались. Это на Голосеевских озерах - от центра нужно на троллейбусе ехать. Там кафешка есть на берегу с причалом для лодок - лодку можно на прокат брать и плавать по озеру, вот они и взяли на час. Сережа сидел на веслах, изображал из себя бывалого моряка, хотя греб коряво, а вначале даже в лодку сел задом наперед - ему парень-лодочник объяснил, как надо, и Сережа пересел, залился краской, но Лерочка сделала вид, что не заметила - она ведь понимала, что Сереже некогда было стать настоящим моряком в своей английской спецшколе, разве что по книжкам учиться или по фильму "Юнга со шхуны "Колумб". Поэтому Лерочка улыбнулась про себя - она-то знала, как гребцы в лодке сидят, ее папа катал по озеру, но виду не подала, а наоборот, сказала себе, что сама виновата - села на носу, вот и Сережа уселся лицом к ней, а села бы на корме, и Сережа бы сел, как моряк. Так подумав, Лерочка тут же решила перебраться на корму, чтобы сидеть лицом к Сереже, а перебираясь, оперлась на его плечо, покачнулась в лодке, чуть не упала, так, что Сереже пришлось схватить ее за талию. Вот так, быстро и неуклюже обнявшись, они и расселись наконец-то по-человечески - друг против друга. Ах, как же Сережа при всем при этом краснел, и как это было Лерочке приятно. Рано ей с парнями сидеть на лавочках, рано и в лодках с ними кататься, не говоря уже о случайных объятиях, но с братом можно ведь. А то, что брат при этом краснеет, будто он вовсе не брат, так это совсем постороннее дело.
  - Смотри, - сказала Лерочка Сереже, когда они уже в третий раз проплывали мимо причала и кафешки. - В лодках все молодые плавают парочки, а в кафе наоборот - все старые сидят, смотрят.
  - Пожилые, - поправил ее Сережа.
  - Да, - смутилась Лерочка. - Они бы тоже, наверное, хотели поплавать, но стесняются.
  - Когда-нибудь и мы так будем сидеть... смотреть на молодых, - Сережа осекся. - Ну, в смысле, не мы с тобой. Вернее, не именно мы с тобой... - поняв, что сказал что-то не то, что-то двусмысленное, он попытался исправить ситуацию, но запутался еще больше, - Ну ты меня поняла, кузина, - нарочно назвал ее кузиной, чтобы скрыть собственную неловкость. - Мы с тобой, когда постареем, будем так сидеть - ты с мужем, я с женой..., - Сережа ушел совсем уж в непроходимые дебри.
  Лерочка рассмеялась и тем спасла "кузена". Сережа тоже улыбнулся - вылез из дебрей.
  - Одним словом, я хотел сказать, что хотел бы, вот так как они, сидеть на старости лет с любимым человеком, с которым прожил всю жизнь, в кафе на берегу озера, пить лимонад и наблюдать за парочками, катающимися на лодках.
  - И умереть в один день?
  - И умереть в один день.
  - Ты такой романтик, Сережа, - серьезно, без издевки, сказала Лерочка. - Я и не знала.
  - Конечно, не знала, - усмехнулся Сережа. - Мы же с тобой раньше почти не говорили. Я был такой букой. Прости меня за это.
  - Я была маленькая, неинтересная, - самокритично ответила Лерочка и тут же подумала: "Ах, что я такое говорю. Как будто я сейчас ужас какая взрослая и интересная". - А я бы хотела все время плавать, - сказала она вслух. - И сейчас плавать, и когда взрослая, и когда старенькая... Почему нельзя все время плавать?
  - Потому что любовь это всплеск! - Сережа сказал неожиданное и, конечно же, опять покраснел. - Это как взрыв сверхновой...
  - Взрыв чего? - не поняла Лерочка.
  - Ну, это звезда такая, - пояснил Сережа. - Она сначала взрывается, а потом горит миллиарды лет. В общем, вы по астрономии будете скоро учить.
  - Ага, - кивнула Лерочка.
  - Это я к тому, что люди влюбляются, когда молодые, - Сережа греб неуклюже, глубоко погружая весла, стесняясь своих слов и стараясь не глядеть на Лерочку, но упорно продолжал говорить про любовь. - То есть у них происходит взрыв. Ну... как бы тебе сказать... Вот, скажем, увидели они друг друга, и что-то их друг в друге поразило, что-то такое внезапное, запоминающееся, отличное от других...
  - Как красные волосы?
  - А? - Сережа даже бросил грести от неожиданности. - П-почему красные волосы?
  - Ну так, к слову пришлось, - пожала плечами Лерочка. - Ты же сказал: "что-то такое отличное от других", вот я и вспомнила ту девчонку из зоопарка - вот уж отличное, так отличное, никогда такого не видела. Вот у них точно был всплеск! - она рассмеялась. - Точно был. Мне кстати показалось, что ты их знаешь..., - она посмотрела на Сережу вопросительно.
  - Парня знаю немного, - Сережа замялся. - Встречались... А девочку нет, никогда раньше не видел, - Лерочке показалось, или она заметила в его голосе сожаление? "Ревную", - поймала она себя, - "Но как же можно? Она ведь брат. Брат! Или кузен?" - Вот смотри, возьмем любое литературное произведение, - Сережа нашел себя в том, что хорошо знал, вот здесь ему точно не угрожали никакие дебри. - Если оно про любовь, то там вся книга про то, как герои знакомятся, и как у них все хорошо заканчивается... или плохо. И никогда про то, как они живут дальше... вот как ты говоришь: "Каталась бы вечно на лодочке", - перекривил Сережа Лерочку. - Так вот не катаются они на лодочках. Заканчивается все точкой, а дальше они себе живут и... свет от сверхновой звезды озаряет им путь.
  - Как красиво, - восхитилась Лерочка. - Прям как в сочинении.
  - Да, - кивнул Сережа серьезно. - Вот возьмем, к примеру, Ассоль и капитана Грэя. У Ассоль была мечта - о том, что к ней приплывет принц на корабле с алыми парусами, а Грэй узнал об этом и все подстроил. Он подстроил ей всплеск, эту самую вспышку сверхновой звезды...
  - Так нечестно. У нее, значит, была вспышка, а у него нет. У него подстроенная вспышка.
  - Ничего подобного! - запальчиво сказал Сережа. - Ну как ты не понимаешь? У него тоже была вспышка! Когда он ее впервые увидел и узнал о ее мечтах. Это была искра. Когда он готовился, покупал паруса, тем самым он раздувал эту искру. И когда он ей наконец явился, это была вспышка для них обоих. Пусть он знал об этом заранее, а она нет, но вспышка была для обоих!
  Лерочка смотрела на Сережу восхищенно. Таким она его совсем не знала. Конечно же, он романтик, но какой умный! "Мне никогда не написать такого красивого сочинения", - подумала она, - "Нечестно, выходит, я еду в "Артек". Это Сережа должен ехать в "Артек".
  - Вот поэтому я и завидую этим старичкам в кафе, - сказал Сереже уже спокойно, не заметив, что сам обозвал пожилых людей "старичками". - Тому, что они живут этим светом и счастливы вместе. Не у всех получается..., - добавил он как-то грустно.
  - Человек может на войне погибнуть, - поняла его Лерочка.
  - Да, - согласился Сережа. - И тогда другой будет сидеть в кафе один... Ты знаешь, что Ассоль пережила Грэя на сорок лет? - спросил он вдруг.
  Лерочка не знала.
  - Писатель Александр Грин умер сорок лет назад, - пояснил Сережа. - Ведь Грин это, конечно же, Грэй.
  Лерочка кивнула. Она никогда об этом не задумывалась, но Сережа, безусловно, прав. Грин. Грэй. Все слова английские - зеленый, серый. Грин это, конечно же, Грэй.
  - А его жена, Нина Николаевна, с которой он писал Ассоль, умерла в прошлом году. У нас в Киеве...
  - Эх, - печально вздохнула Лерочка.
 

***


  Предотъездные прощания всегда были Лерочке в тягость. На эскалаторе она чуточку взгрустнула, осознав расставание с Киевом и родственниками, потом снова повеселела, вспомнив, куда едет, а уже здесь - у поезда, просто заскучала. Всегда ведь понятно, что кто-то едет, а кто-то остается. Стоят люди на перроне, прощаются. Уж лучше бы без этого - ясно, что она вот прямо сейчас уедет, только лишний раз печалься. Уж лучше бы сразу в поезд и ехать, без всех этих слез, поцелуйчиков и "Лерочка, веди себя хорошо", "Лерочка, не забывай надевать панамку", "Лерочка, не пей холодного".
  Правда, возле вагона была еще суматоха - проверяли путевки. Какая-то женщина, видимо, ответственный работник, стояла возле проводника и громко объявляла, завидев на подходе новых пассажиров, особенно, если те были в красных галстуках: "Пионеры! Пионеры, сюда! Показываем путевки, путевки показываем!" У Лерочки, разумеется, тоже была путевка - большая, красивая, похожая на школьную грамоту, на ней был нарисован пионер, трубящий в горн, прямо как на обертке хрустящих вафлей, что они с Сережей кушали в зоопарке, только стоящий между двумя кипарисами. Эту путевку Лерочке лично выдал тот самый дяденька, который надоедал ей с "гагарами", после того, как Лерочка выступила на пионерском слете. Тетя Полина предъявила путевку женщине, и та, проверив, сказала: "Стойте здесь, пионеры, собирайтесь. Провожающие, прощаемся", как будто без нее никто бы не догадался попрощаться. "Меня зовут Вера Александровна", - еще сказала женщина.
  И Лерочка принялась прощаться с тетей Полиной и Сережей, вернее, как уже было сказано выше - скучала и ждала, когда же все это кончится. Сережа, правда, еще раз порадовал Лерочку - сделал ей подарок. "Вот, кузина, возьми", сказал он и приколол ей на рубашку красивый значок - кораблик с алыми парусами. - "Теперь ты член нашего литературного кружка". Лерочка не спросила про кружок, а вместо того подумала, что красный кораблик красиво смотрится на белой рубашке, все равно что брошка, особенно рядом с пионерским значком. Правда, тут же засомневалась - уместна ли брошка рядом с ленинским значком? Достойно ли это пионерки - носить брошку на парадной форме? Не мещанство ли это? Пожалуй, Лерочка сняла бы кораблик - не сразу, чтобы не обидеть Сережу, а позже, зайдя в вагон, но вскоре последовавшее событие отвлекло ее от этих мыслей и сомнений. В следующую секунду Лерочка напрочь забыла о кораблике-брошке, потому что увидела на перроне... девочку с красными волосами.
  Та гордо шла по перрону к их вагону, задрав нос чуть не до самого неба, а сопровождал ее все тот же чернявый кавалер, ранее замеченный в роли фотографа - нес желтый чемодан-саквояж. Сережа тоже заметил парочку и так же, как и намедни в парке, превратился в соляной столб. Надо сказать, парочка обратила на себя не только Лерочкино и Сережино внимание - все бывшие на перроне люди останавливались, оборачивались, глазели вслед, а некоторые даже качали головой и что-то тихонько про себя говорили. Не удивительно - не каждый день встретишь на улице человека с красными волосами, даже на вокзале столицы союзной республики. И в этот раз красноволосая не бежала босиком по асфальту, как тогда в парке, спасаясь от милиционера, а шла в туфельках на высоченных каблуках. Невозможно было даже представить, как человек может ходить на таких каблуках - такие они были высокие. Впрочем, несмотря на задранный кверху нос и всю напускную горделивость красноволосой, было видно, что ей ой как нелегко - шла она как цапля по болоту, когда та за рыбкой гонится, быстро, казалось, чуть не так ступит - и покатится вверх тормашками по перрону. Добежала, ухватилась за поручень вагона, выдохнула с облегчением. Лерочка заметила - на красноволосой то же платье, что и вчера, странное, с виду будто из белой мешковины. Красивое, фасончик из модного журнала, с вырезом на спине, но кто же шьет платья из мешковины? Впрочем, если у человека красная голова, а платье ему предназначено для того, чтобы его сбрасывать перед тем, как прыгнуть в вольер с тиграми... Красные волосы, мешок вместо платья, каблуки, если бы это еще было все...
  На плече у девушки сидела большая белая крыса.
  - Пионеры, путевки предъяв..., - Вера Александровна запнулась. Видимо, она не могла представить, что девочка с красными волосами может быть пионеркой. Но жестокое разочарование тут же постигло ее.
  - Штольц, достань путевку, - приказала красноволосая своему спутнику.
  Чернявый, названный "Штольцем", послушно полез в саквояж, достал оттуда скрученный рулон бумаги, перехваченный резинкой, и отдал его Вере Александровне. Вера же Александровна разворачивала рулон так, будто боялась, что оттуда выскочит ядовитая гадюка.
  - Шустова? Алина? - еле слышно прочитала она из путевки. Казалось, что ее сейчас хватит удар.
  Красноволосая кивнула.
  - Почему... почему без формы? - Вера Александровна понемногу приходила в себя, снова обретая голос. - Где галстук и панама? - кажется, последнее Вера Александровна хотела выкрикнуть, но у нее получилось что-то среднее между визгом и хрипом, - Губы... губы накрашены..., - она схватилась за сердце. Вера Александровна была опытным педагогом и методистом, способным правильно решить любую воспитательную проблему. Но, согласитесь, любой, даже самый лучший педагог придет в замешательство, если количество воспитательных проблем в одном единственном человеке, превысит все допустимые в социалистическом обществе рамки. - Кр-ы-ыса-а-а, - последнее, что смогла она вымолвить.
  - Я же тебе говорил, сестренка, чтобы ты панамку надела, - вдруг сказал Штольц и снова полез в саквояж, - чтоб в макушку не напекло.
  "Она ему сестренка", - подумала Лерочка и вдруг испугалась: "Я же тоже без панамы!" - а потом опомнилась: "Но ведь мне никто не сказал, что нужно надеть панаму. У меня, конечно, есть панама в чемодане - мама нарочно купила для поездки, но ведь это не настоящая пионерская панама. Я думала, что пионерские панамы нам выдадут в лагере. И потом, почему панама? Мы ведь не на пляже. Наверное, она имела в виду пилотку. Но ведь и про пилотки никто не сказал - вон здесь сколько пионеров и все без пилоток", - вот в таком смятении чувств была Лерочка, она не подозревала, что "панама" возникла в подсознании Веры Александровны в состоянии смятенного аффекта.
  А Штольц тем временем достал из саквояжа белую панаму и пионерский галстук. Панаму надел "сестренке" на голову и тут же принялся повязывать ей галстук - аккуратно, надо сказать, бережно - и повязал красиво.
  - Тебе идет, - сказал он, закончив.
  - Ай, знаю я, - гордо ответила Алина, - Сама не знаю, почему сразу не надела. Прямо скандал. Панамка с галстуком прямо шиково, - при этом Алина почему-то смотрела на Сережу так, будто он был зеркалом, даже голову поворачивала из стороны в сторону, играя лицом, как это делают девушки у трюмо. - И Крыса придется спровадить, ах-ах-ах..., - добавила она как-то совсем уж притворно, присела на корточки, протянула руку к саквояжу, и белая крыса, сидевшая у нее на плече, мигом юркнула в саквояж, пробежав по Алининой руке, как по мостику.
  - С крысой в поезд не пущу! - заявила Вера Александровна.
  - С крысами не положено! - поддержала ее проводница.
  - Заметано, девушки, - хитро подмигнул им Штольц, точно как тогда в парке, достал крысу из саквояжа и посадил ее к себе на плечо. - Но в провожающие-то крысам можно?
  - Грэй! - сказал вдруг Сережа, обращаясь к Штольцу, несмело, как обращаются к не очень знакомому человеку, боясь, что он вас не признает.
  - Привет-привет, Сержио, - Штольц в ответ широко улыбнулся и протянул Сереже руку. - Ты уж прости, что никак не могу с тобой поздороваться. Ты же видишь, сестренка продыху не дает. Познакомься, кстати - Алина, - Штольц представил сестру, которая тут же скорчила рожицу Сереже уже не как зеркалу, а как интересному молодому человеку. - А это та самая знаменитая кузина? - он насмешливо посмотрел на Лерочку, заставив ее покраснеть, - Мне Сережа о вас много рассказывал. Вы, в самом деле, чистая Ассоль, - Штольц протянул руку Лерочке. - Феликс, - представился он.
  - Валерия, - Лерочка ответила на рукопожатие, слегка недоумевая, как же все-таки зовут ее нового знакомого, названного за последние минуты сразу тремя чудными именами, и что значит это: "чистая Ассоль". Но им не хватило времени разговориться и познакомиться получше. Вначале Лерочку перехватила тетя Полина с обычным предотъездным ритуалом взрослых: "веди себя хорошо, не забывай надевать панамку, не пей холодного", а вскоре объявили посадку.
  - Отправляемся! - крикнула проводница.
  - Отправляемся, отправляемся, грузимся, прощаемся! - подхватила вновь обретшая себя в стихах Вера Александровна.
 

***


  Само собой, Лерочка оказалась в одном купе с Алиной - ведь они уже познакомились. Лерочка не возражала, а если честно, была этому очень рада - несмотря на все странности красноволосой, она вызывала в Лерочке огромное любопытство. Потому что...
  Потому что раньше Лерочка таких людей попросту не видела. Вот взять, например, ее школу. Представить в школе девочку с накрашенными губами было совсем невозможно. Нет, девочки, конечно, баловались на переменках - красились, глядели в зеркальца, показывали друг дружке, а потом тщательно смывали помаду с губ перед уроком. Некоторые, самые отчаянные, решались и на более серьезные проступки - оставляли немного краски и на уроке, так, совсем немножко, едва заметно, чтобы только рядом сидящим подружкам было видно и понятно, что губы накрашены, но ни в коем случае не учительнице. Такое безрассудство было чревато страшными последствиями - учителя внимательно следили за губами учениц и даже едва заметный намек на помаду мог вызвать серьезнейшие последствия, вплоть до разборов на родительском комитете, на совете отряда или дружины. И никакие отговорки вроде того, что у меня просто такие красные губы нарушительнице не помогали.
  У этой же, сидящей напротив нее странной девочки, губы были не просто накрашены, а вовсю извазюканы, густо, не едва заметной коричневой, а самой настоящей красной, ярко-красной помадой, такой же красной, как ее волосы. Еще и глаза обведены черной тушью. "В какой же школе она учится?" - думала Лерочка. - "Как ей это позволяют?" - В том, что Алина появляется в таком же виде и в школе, Лерочка почему-то не сомневалась. - "А волосы? Чем так можно выкрасить волосы? Хной? Хна рыжая. Не бывает такого красного цвета. В природе не бывает. Такой красный цвет бывает только у..." - Лерочка даже побоялась додумать, что ей напоминает цвет Алининых волос.
  Странным (и Лерочка осознавала эту странность) было то, что Алина ей нравилась. Не просто вызывала любопытство, а нравилась - казалась интересной, красивой и хорошей девочкой, несмотря на все причуды. Лерочка боялась себе признаться в том, что бы было, если бы они встретились с Алиной в школе. Если бы такая девочка, как Алина, училась с ней в одном классе. И если бы их классная руководительница поручила Лерочке проработать такую Алину на совета отряда. Лерочка даже знала слова, которые бы она произнесла на совете, произнесла бы абсолютно искренне - по-товарищески, как должны делать настоящие пионеры... и поэтому она чувствовала огромное облегчение от того, что она не в школе, не на сборе совета отряда, а сидит в вагоне поезда, едущего на юг, в Крым, в "Артек". Облегчение от того, что с девочкой можно было подружиться...
  - Жалко, крысу пришлось оставить, - сочувственно сказала Лерочка, чтобы как-то начать разговор.
  - Крыса? Скажешь тоже, - Алина, судя по всему, не была тем человеком, с которым было трудно разговориться. Она слегка оттянула ворот платья и оттуда тут же показалась острая крысиная морда. Алина достала крысу из-за шиворота и, не долго думая, посадила ее Лерочке на голову. Конечно, она это сделала нарочно - хотела испугать, проверить на вшивость. Но Лерочка не испугалась. Она не боялась крыс. Напротив, всегда удивлялась, почему все девочки боятся мышей и крыс. Мыши и крысы казались ей симпатичными животными - она их часто видела в селе у бабушки, в зерне или в свинарнике, и никогда не боялась. Поэтому она только вжала голову в плечи от неожиданности, но не завизжала, как того, наверное, ожидала Алина. Лерочка осторожно сняла крысу с головы и разрешила той побегать по руке.
  - Его зовут Крыс. Это он, - Алина смотрела на Лерочку с уважением, и Лерочке это польстило. Иногда достаточно не испугаться крысы, чтобы стать подружками, и Лерочка именно это и почувствовала: она тоже нравилась Алине, и они уже стали подружками, сидели на диванчике рядом, нога к ноге, играли с крысой.
  Но секунду спустя Крысу пришлось снова прятаться Алине за шиворот - потому что дверь купе открылась и на пороге показалась Вера Александровна.
  - Разместились? - спросила она, настороженно поглядывая на Алину. - Проходи, Наташа, - Вера Александровна посторонилась, пропуская в купе высокую девушку с кудрявыми каштановыми волосами. - Садись, - Вера Александровна указала рукой на диван напротив того, где сидели Лерочка с Алиной. Девушка послушно села.
  - Наталья будет ехать с вами в купе, - заявила Вера Александровна. - Я, к сожалению, не могу, - добавила она, чем очень порадовала Алину с Лерочкой. - Но! - Вера Александровна решила тут же отмести всякие недомолвки. - Вместо меня здесь будет Наталья!
  Лерочка, хоть и обрадовалась, что Вера Александровна не едет с ними в купе, все же подумала, что обязана этим Алине - одно место было свободно и, захоти Вера Александровна, она могла бы его занять. Но, видимо, наблюдать пионерку с красными губами и волосами всю долгую поездку до Крыма, было выше ее сил. Поэтому Вера Александровна и назначила вместо себя эту Наталью, которую Лерочка тут же мысленно окрестила "Гулливером". А то, что Наталью именно назначили, не вызывало никаких сомнений - на шевроне девушки-"гулливера" красовались четыре звездочки. Актив, "штабистка", элита. Например, у Лерочки было всего две звездочки - можно догадаться, кем была для нее Наталья. В пионерском мире четыре звезды - это человек важнее Веры Александровны.
  - Меня зовут Наталья! - сказала "штабистка", когда Вера Александровна удалилась из купе, будто та ее только что не представила.
  Девочки тоже назвались.
  - Крыс боишься? - спросила ее Алина.

***


  Наверное, Вера Александровна все-таки была хорошим методистом - подсадить им в купе Наталью, безусловно, было грамотным решением. Конечно, Лерочка думала не совсем так, и Алина ей нравилась, но... красноволосую нужно было время от времени ставить на место, одергивать, пресекать, а сама Лерочка с этим бы точно не справилась. В школе, на отряде, она справлялась, но Алина... как мы уже говорили - таких девочек Лерочка еще не встречала, она ведь еще не была опытным методистом. А Наталья, наверное, встречала - в горштабе они и не такое видали - так думала Лерочка. Взять пример с брошкой...
  Не успели они стать подружками, как Алина попыталась выдурить у Лерочки подаренный Сережей значок-кораблик.
  - Ух ты, что это у тебя? - воскликнула она, заметив значок. - Какая брошка прекрасная! Подари ее мне. Мне же она как больше идет к волосам, - и Алина принялась отстегивать кораблик с Лерочкиной рубашки, не дожидаясь хоть какого-то разрешения или согласия и, не успела Лерочка опомниться, как брошка оказалась пристегнутой к платью Алины. Лерочке вовсе не было жалко, разве что самую чуточку - подарок недавний, еще не успела привыкнуть к брошке, как к своей, и даже рада была сделать приятное Алине и подарить ей брошку в честь знакомства, но... Лерочка сама понимала, что брошку у нее выдурили. Впрочем, Алина не долго радовалась...
  - А ну-ка выйдем в тамбур покурим, - вдруг сказала ей Наталья.
  - Я же не курю! - заявила Алина. - Иногда только. Редко. Когда сильно захочется. Но мне почти не хочется никогда. Но я тебе дам сигарету, - предложила она Наталье и даже полезла в свой саквояж.
  - Я. Разумеется. Тоже не курю, - отчеканила Наталья. - Выйдем, - сказала она с нажимом.
  Алина пожала плечами, но повиновалась. Когда они выходили из купе, Лерочка заметила, что даже на своих огромных каблуках Алина едва достает Наталье до плеча - надо же, такой взрослой казалась из-за того, что размалевана, прямо как женщина, а встала рядом с Натальей - совсем девчонка, мелюзга.
  Вернулись они через четверть часа.
  - Ты знаешь, возьми, наверное, брошку назад, - сказала Алина Лерочке. - Тебе она тоже идет. Тебе же, наверное, жалко?
  - Не жалко, - сказала Лерочка.
  - Жалко-жалко, - уговаривала ее Алина. - Возьми, - твердо сказала она, покосившись на Наталью, хоть та и смотрела в окно, будто происходящее ее совсем не касается. - Алина сама приколола брошку назад Лерочке на рубашку.
 

***


  - Дылда, - с чувством сказала Алина, когда они стояли на перроне в Знаменке и кушали пирожки с капустой. - Каланча. Заставила меня тебе брошку отдать, - призналась она Лерочке, не выдержав. - Давай ты мне ее потом подаришь, незаметно, в лагере, когда приедем?
  - Хорошо, - сказала Лерочка, а сама подумала: "Там еще будет видно".
  - Она думает, я ее испугалась! Ты не смотри, что я маленькая. Я, если хочешь знать, взрослого мужика могу задушить. Не хотела просто связываться. Нажалуется еще, активистка! - Алина продолжала пылить, и Лерочке это не понравилось - особенно вот это, плохо сказанное, слово "активистка". Она даже хотела вступиться за Наталью, отчитать Алину...
  - Я когда маленькая была, Штольц меня тоже бил, так я ему потом как шваркнула шпагой по башке - ему голову зашивали в травмапункте, - Алина не дала Лерочке вставить хоть слово. - С тех пор шелковый стал.
  - А Штольц твой брат? - спросила Лерочка Алину уже в купе, хотя прекрасно слышала тогда на перроне, как Штольц называл Алину "сестренкой", просто ей было любопытно выяснить про его странные имена.
  - Понравился? - догадалась Алина. - Он вообще ничего. Ну, он как бы мне брат, да, - заметив вопрос в глазах Лерочки, она попыталась объяснить: - Штольц - сын моего отчима и моей мачехи. Феликс его зовут. Феликс Штольц.
  - Ага-ага, - сказала Лерочка, хотя ей все же показалось, что она что-то недопонимает.
  Даже Наталья заинтересовалась разговором. Услышав про отчима и мачеху, она удивленно взглянула на Алину, потом снова отвернулась к окну - но было видно, что она задумалась. А минуту спустя Наталья достала из чемодана ручку и блокнотик и принялась что-то писать, иногда морщась, как будто решала неимоверно сложную задачу. Алина поначалу не обратила на это внимания, потом же заинтересовалась и несколько раз, съедаемая любопытством, попыталась незаметно заглянуть в записи Натальи, но та прикрывала блокнот рукой.
  - Ну, что ты там пишешь, математичка?! - Алина наконец не выдержала и вырвала блокнот у Натальи; та же к удивлению Лерочки, не сопротивлялась, а наоборот - покраснела. - "М"+ "О" = "Ш"? Глупизна какая-то. Что тебе непонятно? - обратилась она к Наталье. - Папа Штольца - мой отчим, потому что моя мама вышла за него замуж. Она была Шустова, когда была замужем за папой, а теперь Штольц. А я Шустова. А мама Штольца - мне мачеха, потому что на ней женился мой папа. И мачеха, наоборот, была Штольц, а стала Шустова. Как и я. Папа мой - Шустов, а отчим - Штольц, и Феликс поэтому - Штольц, а я Шустова, как папа. Ясно теперь?
  Наталья молча кивнула, но по лицу ее было видно - ей далеко не все ясно.
  - А почему его называют Грэй? - спросила Лерочка.
  - Ай, не знаю, - скривилась Алина. - Это, наверное, из-за этого его литературного кружка. Точно, из-за кружка. У них там у всех есть эти значки - как у тебя, кораблики, - Алина опасливо зыркнула на Наталью. - Я просила Штольца, а он мне не дал, говорит: "Не положено", тоже мне, - Алина невольно выдала причину своего стойкого интереса к Лерочкиному кораблику-брошке. - Этот значок как-то связан с литературой, наверное. И Грэй тоже... есть такое где-то в литературе - Грэй?
  - Где-то есть, - Наталья посмотрела на нее с нескрываемой насмешкой.
  - Ну вот, - Алина же насмешки не заметила вовсе. - Я же ничего не читаю, - сказала она без всякого стеснения. - Ни одной-одинешенькой книжки не прочитала. А брошка мне к платью пошла бы, - она взялась пальцами за ткань в том месте, где недавно была приколота бесславно утраченная брошка. - Я платье сама пошила, кстати. Сзади только не дострочила вырез...
  - Красивое, - похвалила платье Лерочка. - Материя только странная.
  - Это мешок, - ничтоже сумняшеся, Алина подтвердила ее давешнюю догадку. - Я мешок порезала. Нам в таких зерно привозят в цирк. Для попугаев.
  - А как же ты путевку получила? - спросила ее Наталья. - Ты выиграла областную олимпиаду? По какому предмету? Может быть, спортивные соревнования?
  - Можно и так сказать, - ответила Алина уклончиво. - У меня папа заслуженный, - впрочем, таиться было не в ее характере. - Дрессировщик. И мама заслуженная. Гимнастка. И отчим гимнаст заслуженный. И мачеха... тоже заслуженная... ас-си-стентка, с папой, короче, работает. Да я сама заслуженная! - заявила она вдруг, собрав всю растерянную было в боях с Натальей гордость. - Я, знаешь, как выступаю?! Ты видела, как я выступаю? Ты бы меня хоть раз видела...
  - А где ты выступаешь? - спросила Наталья уже без всякой насмешки, наоборот - Лерочке показалось, уважительно. - Я была в нашем цирке - тебя ни разу не видела.
  - Не в вашем, - Алина на секунду замялась. - Я вообще-то из Бердянска, но... мы с цирком путешествуем. Гастроли, понимаете? За границей даже были... в Болгарии... А в Киев я к Штольцу приехала... повисеть. Он там у вас в университете учится.
  Услышав это "повисеть", Лерочка тут же вспомнила случай в зоопарке, но побоялась расспрашивать Алину при Наталье. Впрочем, Алина не разделяла ее опасений и все выложила сама.
  - Я видела тебя, - заявила она. - Вчера. Когда ты с хахалем своим гуляла в зоопарке.
  - Это мой брат, - Лерочка почему-то покраснела. Она очень удивилась, что Алина не только заметила ее с Сережей, но и запомнила в лицо, несмотря на свою очень насыщенную программу.
  - Ага, - насмешливо кивнула Алина. - Вы нам все чуть не испортили. Я говорю: "Идет кто-то", а Штольц: "Ай, это какие-то влюбленные". Ну, я и прыгнула. Думаешь, я вас не видела, как вы таращились? Я могу висеть и по сторонам смотреть, мне это не мешает. Могу висеть и чай пить с вареньем. Я уже везде висела. Дома - везде. В Киев специально приехала - у вас мостов много. Там, где метро, возле речки, пешеходный там еще рядом и этот... как его...
  - Патона? - подсказала Наталья голосом доброго следователя.
  - Да, точно, Патона! - обрадовалась Алина. - На всех висела. Нарочно приехала, чтобы на мостах повисеть. Штольца подбила, чтобы он меня фотографировал - а то что за прок так просто висеть, без доказательств? - резонно заметила она. - Штольца легко подбить, он такие штуки любит. Отчим говорит, что "по нему тюрьма плачет".
  - Да уж, - Наталья, не колеблясь, согласилась с последним замечанием.
  - А вообще, путевочку мне, конечно, папочка подсуетил, - резюмировала Алина, после чего отвернулась к окну и уставилась в него, задумчиво разглядывая пролетающие мимо пейзажи, и при этом молчала, что совершенно не вязалось с ее характером. По Алининым плечам бегал ее верный Крыс, наверное, тоже обеспокоенный странным молчанием хозяйки. "Обиделась?" - подумала Лерочка - "На что же?".
  - Вон мост какой прекрасный! - Алина вдруг радостно ткнула пальцем в окно, и у Лерочки отлегло от души.
 
 

Действие 2. "Морская".


  На "эвакобазе" (это место, где проводится предварительный медосмотр, акклиматизация и распределение пионеров по лагерям и отрядам) Лерочку тут же попытались с новыми подружками разлучить. Начальники дружин отбирали детей по интересам, по своим, надо сказать, интересам, мало спрашивая их мнения. Каждый пытался отхватить себе кого получше - юных художников, танцоров, писателей, артистов, особым спросом пользовались спортсмены.
  "Баскетбол?" - спросил Наталью вожатый, высокий мускулистый грузин по имени Гога, едва ее увидел. Наталья же обдала его волной презрения - обращение "баскетбол" ей явно не понравилось. "Натерпелась она, наверное, за всю жизнь со своим ростом", - думала Лерочка. - "В школе таких, как она, всегда выделяют. На физкультуре, на линейке - по росту. Вон та же Алина, не успела с Натальей в поезде познакомиться, так та ей сразу "дылда" и "каланча". Ой, я же сама ее назвала про себя "гулливером", - Лерочка устыдилась. О талантах новоприбывших вожатые часто знали заранее, наверное, из сопроводительных документов или какого-то своего секретного вожатского радио - на лучших налетали как коршуны.
  Алину тоже определили в спортсменки - выходит, она не врала насчет своих цирковых "выступлений", и слава ее опережала.
  - В "Морскую" нас с "дылдой" сватают, - сообщила Алина Лерочке. - Ой, чувствую, наплачусь я еще с ней - приставили конвоира.
  Лерочку же хотели определить в "Озерную" - ведь какие у нее особенные таланты? Стенгазетчица, декламаторша, затейница - стишки, заметки, вырезки, викторины, таких здесь вагон с тележкой. А отличники здесь все, наверное, кроме Алины.
  - Еще чего! - заявила Алина на это. - Вы себе как хотите, а я с ней не расстанусь. Мы теперь подруги навеки. Пожалеете! - пригрозила она вожатым.
  Наталья же, видимо, простив мускулистому Гоге оскорбление "баскетболом" (ее только что избрали отрядным председателем при явной Гогиной поддержке), отошла с ним в сторонку и о чем-то шепталась с серьезным видом, поглядывая на Лерочку с Алиной.
  - "Дылда" на нашей стороне, - предположила Алина. - За тебя словечко говорит. Ну, нет худа без добра. Хоть какая-то от нее польза.
  Она уже не была накрашена, как вульгарная женщина - хотя... еще утром, в поезде, проснувшись, подвела ресницы, но губы красной помадой не красила - вместо этого достала из косметички другую, бесцветный блеск, подвела. Называется, привела себя в порядок - честно говоря, такой она Лерочке больше нравилась. От туфлей же на каблучищах не отказалась - пробежалась в них от вагона к встречавшему их лагерному "икарусу", нужно ведь было произвести впечатление и на этих, местных, не все только Веру Александровну шокировать. Вера же Александровна, передавая детей из рук в руки лагерным вожакам, все же на минутку отозвала в сторону Наталью. "Я на тебя надеюсь..." - всего-то услышала Лерочка из их разговора. То же самое, наверное, услышала и Алина, потому что тут же подмигнула ей заговорщицки.
  В автобусе Алина сидела рядом с Лерочкой и, конечно же, у окна...
 

***


  - Не сдавай одежду, - сказала Алина Лерочке. - Все, впрочем, отдай, а платьечко вот это... - она ткнула пальцем в открытый Лерочкин чемодан, заметив то самое прекрасное платье в горохи, - ...прибереги. А то мало ли...
  Девочки стояли в раздевалке, переодеваясь в только что выданную им лагерную форму - шорты, рубашки, пилотки, панамки. Свою же одежду полагалось сдать в камеру хранения.
  - А куда же я... - начала Лерочка.
  - Давай сюда, - не дав ей договорить, Алина сама вытащила Лерочкино платье из чемодана и переложила его в маленькую холщовую сумочку, туда же спрятала и свое, модельно-мешковинное. - Каблы сдам, пожалуй, - сказала она, подумав. Видно, туфли эти были предназначены только для того, чтобы произвести первое, вокзальное, впечатление, сразить всех наповал, а ходить в них все же было нелегко - еще в автобусе Алина переобулась в шлепанцы. - Нет, не сдам, - у Алины было больше, чем семь пятниц на неделе. - Деньги есть у тебя? - спросила она вдруг.
  - Есть, - призналась Лерочка. Ей почему-то показалось, что Алина сейчас затребует ее деньги так же, как раньше брошку-кораблик, и спрячет их к себе в сумочку, в компанию к платью в горохи. - Немножко, - добавила она.
  Но денег Алина не потребовала.
  - Спрячь хорошо, - сказала она вместо этого. - И никому про них не говори. И не показывай, - сама же достала из саквояжа толстый рулончик, перехваченный резинкой в точности, как та путевка, что Штольц совал на вокзале Вере Александровне. И Лерочке показалось, что тот рулончик скручен из красных "десяток". Во всяком случае, сверху точно была десятирублевка. Рулончик тоже проследовал в холщовую сумочку. Туда же - пачка сигарет "Мальборо", косметичка. - "Дылде" тоже не говори, - добавила Алина, подумав. - К ней еще надо приглядеться... Пилотка - ништяк вообще шиково, куда панаме?!
 

***


  - Забор - ерунда, - тихо, чтобы ее не услышала Наталья, шептала Алина, лежа на кровати, подперев голову рукой, вполоборота к Лерочке. - Перемахнуть можно в два счета... Но я, конечно, попытаюсь на всякий случай с этим Гогой дружбу свести - думаю, ему голову обкрутить ничего не стоит. Чтобы, чуть что, покрыл нас...
  - Зачем покрыл? - так же тихо отвечала ей Лерочка. - Ты что, бежать собралась? Мы же только приехали.
  - Никуда я не собралась! - Алина придвинулась к ней поближе. - Но на всякий же случай. Мало ли... Дело житейское. Меня Штольц всему научил - он здесь уже был. Главное - вести себя тихо, чтобы все шито-крыто. Делать вид, что мы паиньки - соблюдаем режим, во всех мероприятиях участвовать, как активистки, петь хором, не заплывать за буйки...
  - Я плаваю так себе, - сказала Лерочка.
  - А я, думаешь, хорошо? Нет, я, конечно, умею. Плаваю там у себя дома в Бердянске. Но не так чтобы я это очень любила. Барахтаться люблю под берегом... но я же тебе говорю в принципе. В принципе, понимаешь?!
  - Понимаю, - сказала Лерочка, хотя понимала не очень.
  - В город можно смотаться...
  - Зачем?
  - В принципе!
  - А-а-а.
  - И это... телефонные переговоры, когда заказываешь на почте... имей в виду... телефонистка все слушает, - Алина уже не подпирала голову рукой - лежала щекой на подушке, глаза ее слипались, - ...так что никаких секретов по телефону... мне Штольц сказал... он знает... да.
  - Каких секретов-то?
  Алина не ответила - она крепко спала.
 

***


  - Я знаю, зачем мы можем удрать в город... в принципе, - заговорщицки сообщила Алина Лерочке на следующее утро - в столовой, на их первом лагерном завтраке. - За каунами!
 

***


  - Меня зовут Наталья Прохоренко. Я из Киева. Закончила восьмой класс. Являюсь председателем районного пионерского штаба. Награждена путевкой в "Артек", как лучший организатор пионерских мероприятий в городе. Наш штаб принимал активное участие в организации таких мероприятий, как "Зарница", "Веселые старты", тимуровского движения, походов по местам боевой и трудовой славы, сбора металлолома и макулатуры... Занимаюсь волейболом и баскетболом, побеждала на первенстве города, имею первый разряд... Мои любимые предметы: математика, физика, химия, литература. Также увлекаюсь иностранными языками и после школы собираюсь поступать в иняз. Люблю читать. Мои любимые писатели: Горький, Фадеев, Олесь Гончар, Корнейчук... Считаю, что каждый пионер, удостоенный великой чести - посетить всесоюзный пионерский лагерь "Артек", должен воспользоваться этой прекрасной возможностью - для обмена опытом, освоения новых умений и навыков, которые очень пригодятся нам в нашей дальнейшей пионерской работе...
  - Меня зовут Алина. Фамилия моя - Шустова. Я воздушная гимнастка, выступаю в цирке. Учусь в цирковом училище... Меня в училище взяли на год раньше потому, что я вундеркинд! Хотя вру, конечно. Меня взяли в училище, потому что из школы бы меня все равно выперли - я совершенно ничего не знаю и вообще не понимаю, как можно что-то выучить в этой вашей математике, физике и химии. Ровным счетом ничего. Из иностранных языков я знаю только "шнэле", "хэндехох" и "гитлер-капут". Хотя я могу выучить большой текст - в литературе я, значит, понимаю, хотя я ничего и не читала еще. Но в училище заставляют. Мы там ставим спектакли и учим роли - пока я играла только котов, собак и мышей, там роли маленькие - только усы нужно на щеках нарисовать, но скоро буду играть настоящие "взрослые" роли, уже осенью, после лагеря. Нам задали на лето выучить роль из Гоголя. Я, правда, не знаю еще какую - сказали, выбери любое, то, что тебе больше всего подходит по характеру. Штольц говорит... Штольц - это мой брат, он учится в университете на литературе... говорит, сыграй Панночку, ты лицом похожа и текста там как раз для тебя... но это я знаю и не хочу, я видела это кино про панночку, очень страшное, не хочу я такое играть... Тогда, говорит, играй Солоху... или Оксану. Про Солоху и Оксану ничего плохого пока не скажу... не читала. Еще я люблю животных. Дома у меня есть две кошки, собака, черепашки, две крысы... с собой я взяла одну - подумала, что тяжело с двумя в лагере, вначале хотела кошку взять, а потом решила - возьму лучше крысу. Еще у меня есть попугайчики и рысь... Значит, мой любимый предмет выходит зоология... Есть такой предмет - зоология? Или биология?..
  - Меня зовут Лера Сорокина. Путевку я получила, как победительница областной олимпиады по литературе. Я написала сочинение о Юлиусе Фучике и Ярославе Галане, писателях-антифашистах. Вернее, я написала все о своей бабушке. Она была сельской учительницей, преподавала русский язык и литературу и погибла после войны от рук "бандеровцев", как Ярослав Галан... Я не знала свою бабушку, поэтому написала то, что мне о ней рассказывал отец. У меня есть еще другая бабушка, по маме. Она живет в селе, и я часто езжу к ней в гости на выходные. Поэтому я написала в своем сочинении так, как будто та бабушка, которая погибла, на самом деле жива и тоже живет в селе, а я езжу к ней в гости. Еще говорят, что я на нее очень похожа...
 

***


  Хотя подружкам удалось не разлучиться, вместе они проводили не так много времени, как им того хотелось - в лагере хватало работы для всех, по способностям, в дежурство тоже не всегда удавалось попасть вместе, а на общих мероприятиях, массовках - коллектив, песни, общие цели, подружек не выделяют, чтобы пошептаться. Алина с Натальей много тренировались, а у Натальи ведь, помимо волейбола, были и организаторские обязанности, и воспитательные. Но старались, конечно, встречаться - как только выдавалась свободная минутка, бежали друг к дружке, набивались в дежурство, гуляли по парку, сидели на лавочке, болтали.
  Лерочка в лагере занялась тем, что больше всего любила - газетно-плакатной работой. Несмотря на то, что в "Морскую" дружину, в сообщество спортсменов, ее взяли по настойчивой просьбе Натальи, она совсем не оказалась там лишней, напротив - кто-то же должен заниматься плакатами и газетами, не всем же в волейбол играть, кто-то должен и освещать события. А то ведь как получится - все спортивные соревнования "Морская" выиграет, а на конкурсах плаката и стенгазеты опозорится, так выходит? Так что даже мускулистый Гога скоро осознал, что Лерочка попала к ним вовсе не "по блату", а по рекомендации опытной штабистки, знающей толк в организации дела. Уже на третий день Гога ходил вокруг Лерочки, наблюдая за ее работой, и довольно цокал языком. "Ай, молодэц", - говорил. Наталья тоже приходила - на словах не хвалила, только спрашивала, беря в руки заготовки, наброски, черновые заметки: "А это что будет?", "А с этим что ты думаешь делать?", но смотрела одобрительно, кивала - явно была довольна, что протеже ее не срамит. А один раз даже заявила: "Тебя бы в Киев. Мне бы такую помощницу. Поступать к нам не думала?". Лерочка пожала плечами, промолчала - она еще не знала, куда будет поступать после школы, но была на седьмом небе от счастья.
  Лерочка была скромной девушкой и таланты свои оценивала невысоко - но на первом же заседании редколлегии (оно было посвящено созданию первого номера стенгазеты), когда в комнате собрались все те, кто имел навыки газетной и оформительской работы, она, молча выслушав все крики, споры, предложения и эмоции присутствующих, заявила: "Лучше будет вот так" и показала: выбрала и разложила фотографии, наметила заголовки и подписи, очертила тематику статей. В комнате поначалу возникла пауза - казалось, коллеги-газетчики поразились такой ее наглости и уже готовы были назвать ее выскочкой, но вдруг... выбрали ее главным редактором. "Вот и будешь главредом", - сказали, - "раз ты все знаешь".
  Лерочка вовсе не была самоуверенной выскочкой и сама не поняла, как это у нее вышло - взять инициативу в свои руки. Наверное, это произошло невольно, интуитивно, само собой - потому что у себя в школе Лерочка все делала сама: фотографировала, писала, рисовала. Конечно, у нее были помощники - Лерочка была красивой девушкой, и поэтому мальчики из ее класса часто изъявляли желание остаться с ней вечером в ее газетной каморке (в школе ей была выделена специальная комната, маленькая, на втором этаже), чтобы помочь. Помощники эти были аховые, ничего не умели - "принеси-подай", к тому же мальчики часто соперничали друг с другом и, скажем, если один оставался помогать Лерочке с газетой, то другой тут же оскорблялся и оставлял их наедине. Поэтому у Лерочки по вечерам чаще всего был только один помощник, который вдобавок провожал ее вечером домой. Вот поэтому Лерочка, которой были чужды все эти мальчишеские турниры за нее в роли прекрасной дамы, почитай, все делала самостоятельно. И ей это нравилось. Она любила сидеть вечерами, когда все разошлись, и школа тиха и пуста, в своей каморке на втором этаже. Несмотря на то, что маленькая, комната ее была настоящей редакцией - на полках стояли подшивки газет и журналов; в специальных маркированных ящичках были сложены фотографии; в других - канцтовары: карандаши, ручки, перья, бумага, тушь, чернила, клей; в подписанные папки подшиты Лерочкины статьи и заметки, а на большом столе у окна всегда - большой лист ватмана, иногда два и больше, склеенные вместе - текущая работа. Особенно она любила оставаться в своей "редакции" зимой - когда на улице темно, и ее окошко часто - единственное светлое пятно во всей школе. Глянешь в окно - снег идет, заметает школьное крыльцо, и скоро Новый Год, а ты сидишь у окна, рисуешь Деда Мороза, пишешь поздравления, пожелания на новый год - учителям, одноклассникам, стране, а потом - праздник, папа с мамой, елка, новогодние подарки, каникулы, село и бабушка. Или ко дню космонавтики - вырезаешь из газет, наклеиваешь на ватман фотографии Гагарина, Титова, Леонова. А рядом с тобой сидит какой-нибудь добровольный помощник, сопит. Ты ему: "Дай клей", и он послушно подает. "Вырежи Гагарина" - вырезает, аккуратничает, хочет понравиться. Не возражала Лерочка против помощников - все же не так скучно...
 

***


  Красить губы, даже блеском, и чернить глаза в лагере Алине, конечно же, не светило, здесь уж точно пришлось бы выбирать - либо лагерь, либо паковать чемодан-саквояж. С этим было строго - в два счета бы вылетела, после первой же линейки. Ей это еще на эвакобазе объяснили - произвела впечатление. Спасибо, красные волосы простили - были мнения насчет "силой перекрасить", но милосердие, в конце концов, победило.
  А Крыса постановили отдать в живой уголок.
  - Животных любит, - поддержал Алину вожатый Гога. - Х-харашо!
  - В палате держать крысу недопустимо! - категорически заявила на это Наталья и была поддержана большинством.
  Как ни странно, Алина согласилась с этим решением беспрекословно - не пылила, не угрожала: "Вы еще пожалеете", спокойно взяла Крыса и отнесла, куда приказано. Там усадила Крыса в аквариум, попросила дежурных по живому уголку "следить за ним повнимательней".
  Но на следующий же день Лерочка поняла причину такой покладистости - Алина, как ни в чем ни бывало, ходила по лагерю с Крысом на плече. Всюду - на пляже, в столовой, даже в палате, против чего так категорически возражала Наталья, Лерочка наблюдала рядом с Алиной эту острую крысиную морду. Лерочка Крыса видела, а Наталья нет - судя по всему, Крыс был в сговоре с хозяйкой и сам прекрасно понимал, кому дозволено являться на глаза, а кому нет, и, завидев Наталью, тут же шмыгал Алине за шиворот, в тумбочку или под одеяло. На улице же Крыс вел себя очень самостоятельно - когда Алина сидела на пляже на лежаке или на лавочке в парке, или просто на минутку останавливалась, чтобы с кем-то поболтать, он спускался на землю и гулял по окрестностям, убегал, прятался в траве, но стоило Алине отойти хоть на сколько-нибудь приличное расстояние, Крыс тут же брался за ум и стремглав, прыжками, мчался за хозяйкой по асфальтовой дорожке, как верный пес.
  Вот после этой истории с мнимым поселением Крыса в живом уголке Лерочка окончательно поняла, что Алина очень хитрая девочка - не зря она говорила про то, что надо "вести себя тихо, чтобы все было шито-крыто" и "делать вид". Лерочке не очень нравилось "делать вид", действовать тайком и скрывать что-то от товарищей - и за это она осуждала Алину. С другой стороны, ей было жалко Алину из-за того, что ее хотели разлучить с Крысом. И это было общее решение - никакими уговорами не поправишь. Поэтому Лерочка Алину хоть и осуждала, но делала ей скидку. Могла бы, наверное, сдать Крыса в уголок и там его навещать, или даже брать его иногда на прогулки. Впрочем, Алина так и делала - иногда брала Крыса на прогулки из живого уголка, только слишком часто, почти всегда. В общем, Лерочка совсем запуталась в своем осуждении Алины и скидках на жалость, и поэтому решила держать себя с Алиной настороже - не поддаваться на провокации и подначки, она помнила вот это ее: "Забор - ерунда, перемахнуть можно в два счета".
 

***


  За что Алину можно было уважать безусловно - так это за ее отношение к делу, к тренировкам. И если поначалу, заметив, что Алина "болтушка" - а ведь от "болтушки" недалеко и до "врушки", Лерочка относилась к ее рассказам о невероятных цирковых успехах с недоверием, то увидев, как та работает в лагере, всякие сомнения оставила - эта девочка была настоящей гимнасткой, мастером своего дела. Алина не давала себе пощады, не расслаблялась ни дня - бегала на спортплощадку утром и после обеда, едва выдавалась минутка, свободная от регулярных обязательных мероприятий, как-то - линейка, зарядка, походы в столовую и на пляж, а бывало, что и по три-четыре тренировки в день устраивала. А уж когда она занималась на спортплощадке - крутила фигуры на турнике и брусьях или прыгала на бревне, то посмотреть на это сбегалось пол-лагеря. Даже маститые спортсмены-разрядники из "Морской", вроде Натальи, наблюдая Алину в деле, одобрительно цокали языками и говорили: "Во дает"! Особенно доволен был Гога - на замечания других вожатых, вроде: "Ишь ты хитрец, какую деваху себе отхватил", он лишь довольно посмеивался и потирал руки, предвкушая, каких лавров принесет Алина ему и дружине на общелагерном спортивном смотре.
  А вот поведению Алины с товарищами, тому, как она строит межличностные отношения в коллективе, Лерочка искренне удивлялась. Разумеется, в Алину все влюблялись с первого взгляда, особенно мальчишки, наблюдавшие ее фигуры и кульбиты на спортплощадке - они туда сбегались, как по звонку, как только Алина появлялась на тренировке. Да что там появлялась - они там заранее сидели гурьбой, ожидая, когда она придет. Потом же, встретив ее в лагере, в парке или на пляже, каждый пытался попасться ей на глаза, поздороваться, познакомиться. И что, вы думаете, делала Алина? Какую награду получали ее поклонники?
  Для поклонников у Алины был стандартный набор ответов, возмущавших Лерочку своей бестактностью и неприветливостью. Например, на вопрос: "Девчонки, куда идете?" Алина не отвечала иначе, чем: "На Кудыкину гору". Впрочем, еще: "Куда надо, туда и идем". Это была ее фирменная речевая конструкция для общения с мальчиками: "А это ваша крыса? А как ее зовут?" - "Чья надо крыса. Как надо, так и зовут". При этом нос задирала до неба, как Пиноккио, точь-в-точь, как тогда на вокзале. И проходила мимо желающих познакомиться поклонников, не удостоив их даже взглядом.
  И в то же самое время, если Алине кто-нибудь нравился, вызывал ее интерес, то она обрушивала на такого счастливчика, как и при знакомстве с Лерочкой, настоящий "девятый вал" внимания - рассказывала обо всем: про школу, училище, мать и мачеху, отца и отчима, домашних и цирковых зверей, висение на мостах, выступления в шапито, Штольца. Да что там говорить - она уже и про Лерочку рассказывала, считая ее частью своей жизни, и несколько раз повторяла то обидное: "Вижу, она с хахалем стоит, рты пооткрывали...", хотя Лерочка уже миллион раз ей говорила, что Сережа ей не хахаль, а брат. Например, такого внимания со стороны Алины удостаивался вожатый Гога, и Лерочка не могла понять - искренне ли он нравится Алине, или та воплощает в жизнь обещанный план: " обкрутить ему голову, чтобы, чуть что, покрыл".
  Из-за такого ее поведения половина лагеря Алину обожала, половина же пионеров - терпеть не могли, считали заносчивой, грубой и вообще - слегка чокнутой. Это подозрение в чокнутости, по правде, было не совсем справедливым - просто Алина тренировалась и практиковалась в профессии не только на спортплощадке, она это делала всегда и в любом месте - когда сидела в столовке, крутилась из стороны в сторону, щелкая позвонками - это вообще было ее коронным номером, она это проделывала везде, где нужно было хоть пять минут посидеть: на пляже, на лежаке, на вечерних сборах-массовках в амфитеатре, на кровати перед сном - чем очень бесила Наталью, и, как уже было сказано - в столовке. Когда же Алина куда-нибудь шла, например, прогуливалась с Лерочкой по дорожкам парка - она не просто шла, а... это надо было видеть - она забегала вперед или наоборот - вдруг ни с того ни с сего останавливалась посреди дороги, делала разные балетные па или просто странные движения ногами и руками, изображая животных и птиц - тигров, собак, оленей, кенгуру, страусов и пингвинов, иногда сопровождая все это характерными звуками - например, бегать и угукать как обезьяна, чесать себе подмышками, а потом запрыгнуть на дерево - было ее вторым коронным представлением после хруста позвонками. Таким популярным, что однажды она была доставлена на беседу к директору, случайно напугав этим "обезьяньим" номером идущую по дорожке Зою Рафаиловну - лагерного главврача. Не говоря уже о прыжках через лавочки и маленькие заборы - мимо лавочки или забора Алина просто пройти не могла, чтобы не перепрыгнуть, иногда с таким кульбитом, что Лерочка за голову хваталась в испуге. Не удивительно, что многие считали Алину сумасшедшей, а, те, кто еще с ней вдобавок пообщался и получил свою порцию "кому надо" и "куда надо", завидев ее издалека, только постукивали пальцем по голове и что-то друг другу говорили. Один раз Лерочка даже услышала что - один пионер сказал другому: "Рыжая-я-у-мамы-дурочка". "Сам ты дурак", - ответила ему на это Лерочка, вступившись за подружку. Сама она уже давно для себя поняла: Алина-артистка, она ведь сама в этом призналась, открыто, перед всеми - на вечере знакомств. Она ведь и лицом такие фигуры делает, как телом - все время корчит рожи, а личико у нее, будто резиновое, как пластилин - любая гримаса выходит очень легко и смешно, не зря она тогда перед Сережей гримасничала, как перед зеркалом, для нее все вокруг - зеркало. Она все время и-зо-бра-жа-ет, поняла Лерочка. Когда "Оксану", когда "Солоху", а когда может и "Панночку" - роли по своему характеру. Лерочка не знала только - хорошо это или плохо лично для нее, она любила Алину и видела, что та ее тоже любит, но... может быть это она тоже "и-зо-бра-жа-ет".
  Взрослые тоже нисколечко не были для нее авторитетом - нет, конечно, начальнику лагеря она не отвечала: "На Кудыкину гору" и "куда надо", но за спиной перекривляла Петра Ильича без всякого пиетета. И это было так смешно, что Лерочка здесь никак не могла осудить ее за бестактность - сил от смеха не хватало. Или взять хотя бы Михал Григорыча, завхоза, что она ему выдала...
 

***


  Михал Григорыч Полетыка, завхоз, хоть и не имел прямого отношения к пионерским делам, не познакомиться с ним было никак невозможно - он постоянно сновал по лагерю по своим хозяйственным нуждам, проверяя все ли в порядке, все ли налажено. Особенное пристрастие Михал Григорыч почему-то питал к спортивному инвентарю - чаще всего, если не на хоздворе, его можно было встретить на спортплощадке, в клубе или на пляже, где он мог подойти, например, к теннисному столу прямо во время игры и просунуть палец в дыру в сетке. А на возмущенные крики игроков отвечал, грозя пальцем: "Портим инвентарь". Потом собирал вокруг стола треснутые и раздавленные теннисные шарики, качал головой и вздыхал. Точно так же его огорчали спустившие баскетбольные, футбольные и волейбольные мячи, и даже игрушечные, не приспособленные ни для какого дела, кроме дурацких игр в воде, пластмассовые мячики, которым цена копейка, искренне печалили Михал Григорыча, если он находил их где-то под забором или в кустах в непотребном виде, а обнаружив в шахматном клубе недостачу шахматных фигур в коробке, он просто за сердце хватался - очень любил шахматы.
  И вот с этим-то Михал Григорычем Лерочка с Алиной познакомились уже на второй день пребывания в лагере. Они как раз выходили из своего корпуса и наткнулись на завхоза - он стоял как раз перед выходом и наблюдал перевернутую урну с рассыпавшимся вокруг мусором. Тогда они, конечно, еще не знали, что это завхоз - просто увидели какого-то невысокого пузатого мужчину, лет с виду за пятьдесят, с каракулевой шевелюрой, который почему-то стоит возле урны и качает головой. А когда толстяк обернулся на их шаги, он вдруг подался назад, открыл рот и... Лерочке показалось, что он хотел перекреститься - она раньше видела, как крестятся, во Львове это иногда делают темные пожилые люди, не покончившие с пережитками прошлого. А потом, когда Лерочка с Алиной с ним поравнялись...
  - Ева? - произнес он как-то испуганно, смущенно и полувопросительно. Обращался он к Алине.
  - Нет, я не Ева, - ответила она. - Меня зовут Алина. А вас как? Всем-всем, добрый день, кстати.
  - Добрый день. Михал Григорыч Полетыка, завхоз, - промямлил он. Вот так и познакомились. - А мамочку вашу как зовут? Она случайно не отдыхала в нашем лагере? Когда-нибудь раньше?
  - Маму мою зовут Мария Федоровна Папазогло, - строго сказала Алина. - И она никогда в нашем лагере не отдыхала. Понятно вам?
  - Понятно, конечно, понятно, - будто не услышав явной колкости, Михал Григорыч отчего-то вдруг повеселел и зашагал прочь, как-то даже вприпрыжку, как идет человек, которому внезапно пришло радостное известие. Девочки услышали, как он, чуть отойдя, с пафосом продекламировал: "Она с красным знаменем цвета одного!"
  Алина с Лерочкой рассмеялись.
  - На самом деле моя мама здесь отдыхала много лет назад, - вдруг сказала Алина. - Вернее, выступала с концертами, я знаю. Меня с собой не брала - я тогда еще совсем была малая. И зовут мою маму - Эвелина. Ева - на афишах пишут. Ева Штольц.
  Лерочка посмотрела на нее вопросительно.
  - Ну что? - Алина поняла вопрос. - Дядька угадал, да. Но не буду же я ему сходу признаваться. Посмотрим еще, что он за фрукт.
 

***


  Впоследствии же, посмотреть "что он за фрукт" шансов было больше у Лерочки - потому что она познакомилась с Олегом Витальевичем Володиным по прозвищу "Карандаш".
  Олег Витальевич не был похож ни на знаменитого клоуна, ни на персонажа детского журнала "Веселые картинки", напротив - молодой, хоть и с проседью, худощавый, слегка сутулый, стриженый под ежик, в очках, носил тюбетейку. А "Карандашом" его называли попросту потому, что он был художником. Кто-то, наверное, первым придумал из пионеров, как это обычно бывает, а потом прозвище пошло гулять по сменам, по годам. У нас часто прозвища дают ни к селу, ни к городу - только встанет, скажем, человек на ворота, так он сразу - Яшин, а гол забьет - Пеле, даром, что Пеле черный.
  Художник в пионерлагере, как известно, должность нужная и важная, даже в таком лагере, как "Артек", где собираются самые талантливые дети со всей страны, и художников среди них пруд пруди. В самом деле, в "Артеке" очень многое делают пионеры своими руками: стенды, плакаты, афиши, газеты, объявления, даже скульптурные композиции, но художник все-таки нужен - пионеры приезжают и уезжают, меняются смены, каждая делает что-то новое, а хорошие, важные стенды и плакаты требуют обновления, подкраски, подчистки, переделки на новый лад. Во многом полагался Олег Витальевич на пионеров, с удовольствием отдавал им инициативу, сам же был им скорее помощником и реставратором.
  Познакомилась Лерочка с Карандашом на стадионе. Шла повидать Алину, которая, как обычно, крутилась там на турнике и брусьях, и вдруг увидела на трибуне мужчину в сером халате-спецовке и тюбетейке - тот рисовал что-то в альбоме. Лерочка знала, что ребята называют этого мужчину Карандашом, потому что он художник, но познакомиться им раньше случая не представлялось.
  Поклонники Алины собрались кучкой под противоположной трибуной, так что мужчина сидел один. Лерочка тихонько подошла к нему сзади из любопытства - известно ведь, всякому трудно удержать себя от того, чтобы не подсмотреть, что рисует художник, а к тому же Лерочка очень уважала художников и немножко им завидовала - сама она, хоть и делала в школе почти все сама и рисовала тоже, но рисование давалось ей трудней всего: кропотливо, усердно, долго, и если приходилось рисовать сложное, то - по клеточкам. Поэтому люди, умеющие передать линии, черты, форму одним взмахом руки, казались ей волшебниками, а талант рисования - одним из самых непостижимых, не от мира сего. А еще она заметила в альбоме красное и тут же догадалась - это Алина. Догадаться было несложно: если на стадионе в одиночестве крутится на турнике красноволосая девочка, а на трибуне сидит художник, то что он, по-вашему, может рисовать? Конечно, Лерочка просто обязана была подглядеть.
  - Ну подходи уже, - Олег Витальевич почувствовал, что за ним наблюдают, или услышал ее шаги, хоть Лерочка и пыталась подкрасться незаметно.
  Она подошла и села рядом с Карандашом на лавочку.
  - Что вы рисуете? - спросила.
  - Подружку твою, Альку, - художник повернул альбом к Лерочке так, чтобы она могла увидеть рисунок - он, выходит, даже знал, что они с Алиной подружки. Даже назвал ее так, как называла Лерочка - Алькой. А вот Наталья всегда обращалась к ней официально: Алина.
  На рисунке летела, выгнувшись дугой, девочка с красными волосами.
  - Это она соскакивает, да? - догадалась Лерочка.
  - Да, - Олег Витальевич пролистал альбом, и Лерочка увидела, как красноволосая девочка разбегается, подпрыгивает, хватается руками за турник, раскручивает "солнышко", а потом, оторвавшись от турника, делает сальто и, вот так, выгнувшись дугой, летит - на этом история заканчивалась - Карандаш еще не дорисовал, как девочка приземлилась. Все рисунки были сделаны черным карандашом, и только волосы - красным.
  - Ух ты, - Лерочка прекрасно знала, как делают мультфильмы, но вот так, в альбоме, видела мультфильм впервые. - Прекрасно вы рисуете, - она вздохнула. - А я вот не умею. Я ходила в художественную школу немножко, потому что в детстве мне сказали, что у меня задатки - а там в школе оказались такие дети, что куда там моим задаткам. Нету у меня никаких задатков. Бывает, вывезут нас в город на зарисовки, знаете, улицу там рисовать, парк, собор Святого Юра, перспективу, а у меня ничего не получается... Ну, получается, но мучительно все так, знаете, - Олег Витальевич пришелся Лерочке по душе и она легко с ним разоткровенничалась. - Рисую все эти деревья и перспективы, а выходит коряво, непохоже и... неперспективно. А другие детки, совсем маленькие, бывает... Придет такой в первый раз, ему дают листок бумаги, а он по нему раз! карандашиком провел, чирк-чирк, - Лерочка осеклась, вспомнив прозвище Олега Витальевича, но потом продолжила, - и получается картина. Показывает - а там вылитая я. Красиво, похоже, эх, - она снова вздохнула. - Бросила художку из-за этого. Сейчас по клеточкам рисую.
  - И я по клеточкам рисую, - сказал вдруг Олег Витальевич, усмехнувшись. - Знала бы ты, сколько художников ушли из профессии из-за того же, что и ты. И знала бы ты, сколько их там таких осталось, - теперь он уже рассмеялся.
  - Вы? По клеточкам? - не поверила Лерочка. - Вы же вон Альку нарисовали.
  - Ну, Альку нарисовал, - согласился Карандаш. - Это же так, баловство, мультики. А если серьезное что... Ленина плакаты или панно... Здесь девочка одна когда-то отдыхала, Надечка Рушева, знаешь, сколько она таких "Алек" нарисовала? Мне далеко. Видишь, в точности, как у тебя все - приезжают маленькие дети, пионеры, и я вижу, что они талантливей меня, а я так... клеточник.
  Уничижать себя дальше Олегу Витальевичу помешала Алина. Заметив их на трибуне, она со всех ног бросилась к ним, перескакивая через лавки, и в две секунды уже стояла рядом, заглядывала в альбом...
  - Ух ты! Ах! Ништяк! Шиково вообще! - она заглушила все вокруг своими восторгами. - Подарите?!
 

***


  Жил Карандаш на территории лагеря - в старом дореволюционном доме с колоннами. Иные завистники сказали бы, что он живет как барин, если не знать, что самому Олегу Витальевичу в доме выделена всего лишь комнатка, остальные помещения считались мастерскими, складами и кладовыми. В мастерской, впрочем, стояли работы Олега Витальевича - те, над которыми он трудился в текущий момент времени, а на складах хранились работы старые, списанные, но могущие еще понадобиться лагерю, или ждущие реставрации, часто его же, Карандаша, авторства. Поэтому завистники, возможно, и не ошиблись бы, посчитав жилищные условия Олега Витальевича весьма сносными.
  К тому же к дому была пристроена живописная веранда, увитая виноградными лозами, и на этой веранде Олег Витальевич частенько сидел, попивая чай с печеньем, а иногда - пиво, в педагогичных, впрочем, рамках - никогда на столе не стояло больше одной бутылочки "жигулевского". Что пьет Карандаш можно было понять издалека - когда он пил чай, он всегда сидел на стуле боком к парку, склонившись над столом в позе роденовского мыслителя. Когда же Олег Витальевич пил пиво, он садился в кресло-качалку лицом к парку и притом закуривал папиросу, которую держал, по-женски отставив в сторону мизинец - созерцал парк. Видимо, чай и пиво пробуждали в Олеге Витальевиче размышления разного сорта.
  Почему у Лерочки было больше шансов узнать "что за фрукт" завхоз Полетыка, познакомившись с Олегом Витальевичем Карандашом? Да попросту потому, что они с Полетыкой были друзьями-приятелями. Причем, Полетыка не трогал Карандаша, когда тот ходил по лагерю по своим делам, даже когда художник сидел на пляже или на стадионе, делая вольные зарисовки, завхоз не подходил - уважал чужую работу, не мешал. А вот если Олег Витальевич сидел в своем доме-мастерской, на веранде, Михал Григорыч был тут как тут - едва Карандаш усядется, как вдали, на парковой аллее, показывается пузатая фигура завхоза. И что самое удивительное, Полетыка появлялся именно тогда, когда Олег Витальевич сидел в кресле-качалке с папиросой, хоть бы раз появился, когда он пьет чай. Вот так обычно - садится Олег Витальевич в кресло, только закурит папиросу, отставит мизинец, отхлебнет разок пива, видит - Полетыка на аллее. Олег Витальевич морщится. Когда завхоз подходит, Карандаш видит у него подмышкой коробку шахмат и морщится снова.
  - Сыграем, Витальич? - радостно говорит ему Полетыка и тычет шахматами.
  Карандаш морщится в третий раз, встает с качалки, уходит в дом и выносит оттуда вторую бутылку пива и стакан. Наливает Полетыке.
  - Только один раз, - говорит он.
  Минут через десять завхоз получает мат.
  - Еще партеечку? - говорит он просительно.
  Так Олег Витальевич вздыхает, морщится и ставит мат Полетыке раз до двадцати подряд, после чего завхоз вдруг спохватывается, говорит: "Ой, засиделся я с тобой, Витальич. А дела не ждут, не ждут дела. Что у нас там с тобой по счету, два-два?" и убегает.
 

***


  Там Лерочка и встречала несколько раз Полетыку - на веранде, когда завхоз с Карандашом играли в шахматы.
  - А вот и невеста твоя идет, Витальич, - завидев ее, Михал Григорыч всегда некрасиво шутил, вгоняя Лерочку в краску. Олег Витальевич ей нравился, и она с удовольствием ходила к нему в гости - наверное, чаще, чем нужно было, чем того требовали приличия, но разве это повод называть ее "невестой"? "Отвратительный человек этот Полетыка", - вот что она решила. - "И правильно Алина называла его "фруктом". А Олег Витальевич тоже краснел, слыша про "невесту".
  В первый раз она попала в гости к Карандашу случайно - в редакции понадобились какие-то специальные краски, и вместо того, чтобы кого-то за ними послать, Лерочка решила сходить к художнику сама - он был ей любопытен после первого знакомства на стадионе, и к тому же в гости звал, так почему бы не зайти? А когда она пришла, Олег Витальевич, хоть и сидел в кресле-качалке лицом к парку с папиросой в руке, очень обрадовался - она ведь не несла подмышкой коробку шахмат. Обрадовался и, кажется, немного стушевался. Во всяком случае, услышав про краски, сразу вскочил с кресла, засуетился.
  - Пойдемте-пойдемте, - он даже забыл, что раньше называл Лерочку на "ты".
  Карандаш провел ее к себе в мастерскую, и там Лерочка поняла, почему ей так хотелось принять приглашение Олега Витальевича - она раньше никогда не бывала в настоящей мастерской настоящего художника, даром что в "художке" училась - только в кино видела, и ей всегда казалось, что это одно из самых романтичных мест в мире - Олегу Витальевичу, наверное, так же хорошо в его подвальчике, как ей в своей школьной комнатушке-редакции. Одинокими зимними вечерами.
  Первое, что увидела Лерочка - стол с заляпанными краской ножками. Наверное, краской была заляпана и столешница, но этого видно не было, потому что стол вместо скатерти был застелен газетой "Труд", на газете же - бутылка "Столичной", два граненых стакана, коробок спичек, соленый огурец, кусок черного хлеба и вяленая чехонь.
  - Натюрморт рисуете? - спросила Лерочка.
  - Да, - Олег Витальевич почему-то покраснел. Он вообще часто краснел, заметила Лерочка. Когда говорил с ней или с Алиной, вообще, с девочками. - Натюрморт.
  - Ого, - воскликнула Лерочка - она очень быстро отвлеклась от живого натюрморта с чехонью, заметив куда более интересное. - Сколько у вас здесь Гагариных!
  В самом деле, в мастерской, хоть и было множество других картин, готовых и незаконченных - портретов и привычных плакатов-троиц: Маркс-Энгельс-Ленин или белый, желтый и черный мальчики, но больше всего было портретов первого советского космонавта Гагарина. Самых разных - Гагарин в официальном мундире с орденами, Гагарин в скафандре, Гагарин с детьми. Картины маслом, наброски, карандашные рисунки, угольные.
  - Да, - снова сказал Олег Витальевич. - Он же был здесь, ты знаешь? На всесоюзном слете пионеров.
  - Знаю, - кивнула Лерочка. И правда, осенило ее - ведь Гагарин был здесь совсем недавно, и Олег Витальевич наверняка с ним встречался! Он же, кажется, давно здесь работает. Значит, он лично знал Гагарина! Почему-то осознание этого замечательного факта - что она вот так просто, прямо сейчас, разговаривает с человеком, лично видевшим Гагарина, поразило ее больше, чем, скажем, если бы Олег Витальевич вдруг видел бы Ленина в Смольном. - Вы с ним встречались? - спросила она в надежде, что художник подтвердит ее чаяния.
  - Встречался, - просто сказал Олег Витальевич. - Хороший человек.
  Всего лишь хороший человек? "Да, наверное", - подумала Лерочка. - "Лучше, пожалуй, и не скажешь". Это для нее Гагарин был легендой, человеком с обложки, фотографии которого она много раз вырезала для стенгазет, а для Олега Витальевича и других артековцев, имевших счастье с ним встречаться, он, наверное, таким и был - просто хорошим человеком. Гагарин, будто слыша ее мысли, приветливо улыбался ей с портретов, будто говорил в шутку: "Ужель я нехороший?" Вот только на портретах он был чуть постарше, чем обычно на фото в газетах. Как если бы он не погиб пять лет назад, а стал взрослее, солиднее; выглядел каким-то слегка задумчивым и уставшим, и только эта его мальчишеская улыбка и веселые искорки в глазах выдавали в нем того самого, вечно молодого, всеми любимого первого космонавта.
  - Сейчас краски принесу, - прервал ее мысли Карандаш - он открыл дверь в дальнем конце мастерской и скрылся в какой-то каптерке.
  Лерочка, пока ждала, взяла с этажерки альбом для рисования, детский, такой же, в каком Карандаш рисовал Алину. На обложке альбома было написано: "Девочка и дельфин". Лерочка пролистала альбом так, как это делал Олег Витальевич на стадионе - этот мультфильм тоже не был закончен: там было про то, как девочка играет на берегу моря с мячиком, а потом тонет, и ее спасает дельфин - на последнем рисунке девочка лежит на спине дельфина без сознания, пока он выносит ее на берег...
  - Нравится? - Олег Витальевич уже вышел из каптерки с коробкой красок. - Не закончил еще.
  - Красиво. - сказала Лерочка. - А дальше что будет?
  - Не знаю еще, - ответил Карандаш. - Еще не придумал.
  - Я недавно читала рассказ в журнале "Костер", - Лерочка положила альбом назад на этажерку. - Так там дельфина выкрали капиталисты и научили его взрывать бомбами корабли...
  - Возможно, - кивнул Олег Витальевич задумчиво. - Очень возможно, что его выкрадут капиталисты и научать взрывать корабли, - он отдал Лерочке краски.
  - Да, - воодушевленно продолжила Лерочка. - А потом он подплывет к одному кораблю, чтобы его взорвать и увидит там эту девочку и... не захочет взрывать!
  - Пожалуй, так и нарисую, - улыбнулся Олег Витальевич. - Ты заходи ко мне, не забывай...
 

***


  С братьями Збандутами, черным и рыжим, познакомились со второго раза, а потом из-за них (так внушала себе Лерочка) горя хлебнули. Но по порядку...
  Вначале сбежала девочка. Женька, мелюзга, 9 лет. Откуда-то из Западной Украины, папа - секретарь горкома партии; очень любила животных, а потому каждый день беспощадно ловила ящериц. Очень ловко, надо сказать, ловила. Чем завоевала ложный авторитет у товарищей, особенно у мальчиков, которые ходили за ней гурьбой, поддавшись дурному влиянию и перенимая опыт. Так возникло преступное сообщество, иначе именуемое шайкой, которая успешно занималась изловом ящериц на территории пионерского лагеря. Предводительница получила от подельников прозвище "Же". Несмотря на неоднократные воспитательные беседы и внушения вожатых и товарищей, перековке не поддавалась - наоборот, таилась, подговаривала оставшихся верными сообщников ловить ящериц в труднодоступных и отдаленных от глаз товарищей местах. В результате проверки тумбочек была обнаружена коробка с полуживыми ящерицами и банка с дохлыми протухшими крабами, а также живой еж под кроватью, спящий в тарелке со столовскими объедками. В ходе дознания дала объяснения, что "ящериц я ловлю и выпускаю, чтобы не сдохли, а потом перед самым отъездом наловлю свежих и отвезу домой, посажу в аквариум. Крабов я хочу засушить, а еж... хай будет". Такая улика как крабы наводила на новые подозрения - о несанкционированном посещении дикого пляжа - потому что ловля крабов в ходе водных процедур на лагерном пляже была бы, безусловно, замечена сотрудниками лагеря - но неопровержимых доказательств этого не было, а подозреваемая все упорно отрицала. Когда же был поставлен вопрос об отчислении из лагеря, один из вожатых имел неосторожность сообщить об этом нарушительнице до окончательного решения вопроса, после чего малолетняя ловчиха ящериц, никому не говоря ни слова, удрала из лагеря и, по свидетельствам очевидцев, бежала со всех ног до самого поселка, где была поймана местными жителями и передана в опорный пункт милиции. Где в данный момент и находилась...
  Забрать беглянку поручили Наталье, а та взяла с собой Алину, как любительницу животных, и Лерочку, потому что она была из Западной Украины и могла поговорить с девчонкой на родном языке - по мнению Натальи, это должно было произвести педагогический эффект.
  Девочку им после короткой беседы передали, решив из-за малого расстояния не считать побег побегом, чтобы не создавать ЧП. Беглянка вела себя спокойно, не плакала - хоть и шла всю дорогу, насупившись, но была явно рада покинуть стены милиции. Лерочка, как и было уговорено с Натальей, объясняла атаманше Же по-украински, что животных мучить нехорошо, если их любишь, советовала читать книжки Джеральда Даррелла и Виталия Бианки, а Алина рассказывала о своих домашних питомцах. Особый интерес у Же вызвала рысь.
  - А она не кусается? - спросила она. - Рысь это же большой кот. Коты, бывает, так больно кусаются и царапаются, что потом все руки в царапках. А рысь же как укусит...
  - Еще чего! - воскликнула Алина. - Ничего она не кусается. Сидит себе на холодильнике. Люди только пугаются иногда, когда в форточку ее видят. Думают, кот, лезут в окно - мы на первом этаже живем, кискискают, а потом шарахаются... Она же здоровая - как башку высунет. Правда, попугайчика один раз сожрала, вернее, хотела сожрать - чавкнула его пастью, но отчим ей по башке как даст кулаком - попугайчик тут же и выпал, живехонький.
  - Ой! - восхитилась Же. - Я домой приеду, скажу папе, чтобы поймал мне рысь тоже. Даже хорошо, что меня из лагеря выгонят, - сделала она внезапный вывод. - Вот сразу приеду и скажу про рысь, - как, наверное, можно было ожидать, Наталья сильно рисковала, полагаясь на педагогический эффект Алининых бесед.
  А по дороге встретили двух мальчишек - на вид чуть младше их, лет по тринадцать-четырнадцать, но оба рослые, мускулистые, загорелые, патлатые; один, черноволосый, тащил огромную автомобильную камеру, другой, рыжий - какие-то доски. Вначале те шли рядом с девочками и только косились любопытно, а потом все-таки не выдержали:
  - Рыжая, пошли на море купаться, - сказал тот, что нес доски. Конечно, обращался он к Алине.
  - Сам-то какой рыжий, - ответила Алина, и это означало поощрение к знакомству, зная ее манеру общения с мальчиками. - А что это у вас? - она даже подошла поближе к мальчишкам так, что можно было подумать, что она с ними, а не с девочками - отделяется от коллектива. Чем тут же воспользовалась нарушительница Же, присоединившись к Алине - ей тоже стало любопытно.
  - Это камера, - гордо заявил рыжий. - Лодку будем делать.
  - Плот, - поправил его черноволосый. - Не лодку, а плот.
  - А доски зачем? Гребсти ими будете?
  - Гре-ебсти-и-и? Пол делать! Под ноги, непонятно, что ли?! - возмутился рыжий. - Паёлки называются. Мы их веревками к кругу привяжем, - он показал веревки. - Чтобы ногами на них стоять. Если на рыбалку ехать, то куда ведро поставишь? Куда, я тебя спрашиваю?
  Алине, казалось, понравилась эмоциональность мальчишки - симпатии ее были трудно предсказуемыми.
  - Пол у лодки называется - днище, - подзудила она его. - Это дома у тебя пол, где ты там живешь, в сарае...
  - В са-ра-е! - рыжий задохнулся от возмущения, но перепалке не дано было разгореться дальше - они уже подходили к лагерю, и Наталья смотрела на попутчиков неодобрительно, так что пришлось разойтись.
  - Ну, рыжая, все равно приходи купаться, - крикнул им вслед рыжий. - И ты, другая, тоже, - это он имел в виду Лерочку. - И дылда приходи, - мальчишки рассмеялись, видимо, радуясь от того, что им удалось выместить обиду от Алининых оскорблений на ни в чем не повинной Наталье.
  Наталья сделала вид, что не услышала, а атаманша Же о чем-то задумалась, снова насупившись - наверное, от того, что старшим девочкам предложили нарушить дисциплину, а ей, самой для этого подходящей кандидатуре, нет - и это было несправедливо. Потом ей, кажется, пришла в голову какая-то мысль - Же подошла к Алине и взяла ее за руку.
  - А ты пойдешь со мной ловить ящерок? - спросила она Алину тихонько, так, чтобы другие не слышали, когда они, держась за руки, заходили в лагерь.
 

***


  Нельзя сказать, что на это серьезное нарушение дисциплины Лерочка решилась под влиянием Алины. Вернее - только под влиянием Алины, потому что совсем уж без нее обойтись не могло. Но все-таки...
  Некоторые правила и ограничения Лерочке не нравились, более того - она их считала глупыми, чрезмерными и несправедливыми. Взять хотя бы тихий час или, как это называют в "Артеке", - абсолют. Это же ужас что такое! Лежишь, как чурка, как болванчик, без дела, битые два часа - ну какой человек, какой ребенок с активной жизненной позицией может днем спать? Что там говорить о Лерочке, если даже Наталья, активистка, штабистка, гордость и пример для подражания, игнорировала "абсолют" самым явным образом - читала книжку. Не таилась, не скрывалась, просто брала и читала - чем демонстративно выражала свое несогласие. "Я считаю это перегибом", - резко заявила она Гоге, когда тот осмелился сделать ей замечание. И авторитет Натальи был таков, что к кому угодно можно было после этого подойти и повторить, но не к ней. Раз Наталья сказала, что перегиб - значит, перегиб. Если хотите об этом подискутировать, поставим этот вопрос перед вышестоящими инстанциями - и не Гоге ей указывать. Гога больше и не пытался.
  Самым удивительным было то, что "абсолют" совершенно спокойно воспринимала Алина. Вот уж чего никак нельзя было ожидать от такой непоседы, как она, но факт был налицо - как только объявляли "абсолют", Алина валилась на кровать, моментально засыпала и спала два часа, как сурок, сопела носом. А когда не спала, лежала спокойно, уставившись в потолок - то есть, идеально соблюдала правила. Если бы была какая-то награда, медаль, лучшему "абсолютовцу", то ею непременно нужно было наградить Алину, потому что она, наверное, была единственным пионером за всю историю "Артека", которому "абсолют" пришелся по душе. Скорее всего, энергетика Алины была настолько избыточной, зашкаливающей в остальное время, что ей совершенно необходима была подзарядка два раза в сутки - ночью она тоже спала без задних ног. Сама же Алина говорила так: "А что? Я всегда сплю, я привыкла. Обожаю спать. С шапито, знаешь, когда едешь - вечером выступления, утром, днем, когда как; ночью, бывает, едем. Только есть где минутка - я сплю, брык и все".
  Вот поэтому Лерочка и мучилась в одиночку - Наталья читала книжки, Алина - "брык и все", а Лерочка все лежала и думала, разные мысли лезли в голову. "Видишь", - сказала однажды Алина, когда Лерочка сказала ей про мысли, что, мол, спать мешают. - "А у меня нет никаких мыслей. Ни одной мысли нет. Мне с этим легко".
  Но если "абсолют" еще как-то можно было вытерпеть, то запрет купаться в море - никак. Этот запрет Лерочка считала неправильным, нечестным, несправедливым, подлым, преступным. Не желала она верить вожатым, начальникам, медикам, когда они говорили, что это делается для их же здоровья. Неправда все это, нечестно. Все это для того, чтобы поиздеваться над ними, испортить им жизнь, поманить и обмануть. Ну что это, скажите на милость, такое - валяться на лежаке на животе, потом на спине, переворачиваться по команде, будто они какие-то роботы или дрессированные собачки. А в воде? Построились у воды, заход по команде - по колено, присели, намочились, вышли. Как можно назвать это издевательство? Лерочка раньше бывала на море - ездила с родителями в Одессу, и это было чудо; когда ехала в Крым, в "Артек", больше всего ждала этого - встречи с морем. Увидев море из автобуса, когда петляли по горному серпантину, ахнула - дух захватывало от такой красоты. Думала, приедем - первым делом на море купаться, из воды не вылезать. А получила что? Про-це-ду-ры. Алина говорила: "люблю барахтаться у берега", но разве им разрешали хотя бы "барахтаться"? Зашли на минутку, окунулись, вышли - кошмар! Вот почему нельзя все списывать на дурное влияние Алины.
  Когда на следующий день они гуляли вдвоем по парковой дорожке, над забором вдруг показалась знакомая рыжая голова.
  - Девчонки! - заговорщицки позвал их рыжий. - Айда с нами купаться, мы плот сделали ништяк какой!
  Алина тут же, ни секунды не думая, прыгнула на дерево и мигом оказалась рядом с рыжим на заборе, а там уже оглянулась и протянула руку Лерочке. Лерочка взобралась на ветку следом за ней и, схватившись за Алинину руку, тоже перелезла через забор. И ни капли она при этом не стыдилась своего поступка, даже не думала. Сказано ведь - купаться! Внизу их уже ждал второй, черноголовый, они быстро сбежали под горку - к дикому пляжу, где стоял готовый к отплытию плот. Разделись на берегу - не дурочки, одежду в кусты спрятали, и отправились в плавание.
  Познакомились. Оказалось, что обоих пацанов зовут Сашками и фамилия у обоих - Збандут. Местные, двоюродные братья, один другого на год старше. Как различить? Сашка Черный и Сашка Рыжий, понятно. Влюбились в девчонок, конечно, тут же распределили роли - Рыжий, как зачинщик знакомства, законно считал себя кавалером Алины, Черному же полагалось любить Лерочку. И, как всегда бывает в таких ситуациях, друг друга ревновали, корыстничали - Черный завистливо косился на Алину, а Рыжий - на Лерочку, думал - эта ведь тоже ничего девчонка, симпатичная, не жирно ли для брательника?
  Плыли с умом, как контрабандисты - под бережком, на браваду Черного: "А щас мы в открытое море!" Алина покрутила пальцем у виска: "Чок-чок-дурачок? Сейчас нас в бинокли живо вычислят", - после чего забрала у Рыжего майку-тельняшку и обкрутила ее чалмой вокруг головы, - "Я видная", - объяснила. Все-таки она была очень хитрой девочкой. Потом только, когда прилично от лагеря отплыли и поравнялись с Адаларами, рванули в открытое море - к скалам, братья даже в воду соскочили, работали моторчиками, гребли ногами, чтобы побыстрей добраться. Вздохнули, только когда за скалами спрятались - можно купаться!
  Братья выпендривались - ныряли со своего плота с кувырком, крутили сальто через голову. Кого они думали этим удивить? Алину? Они даже Лерочку не удивили - она видела Алину, как та через лавки прыгает, куда братьям. Алина же только смеялась, когда Рыжий и Черный, пытаясь произвести на них впечатление, с гиком отталкивались от камеры, переворачивались в воздухе и бултыхались бомбочкой в воду, поднимая тучи брызг - герои, выхвалялись один перед другим, соперничали, кто замысловатее прыгнет - близкое знакомство с девочками явно было им внове и вскружило голову. Алина же с Лерочкой, как и подобает девочкам, к выходкам героев относились снисходительно, свысока - плавали себе вокруг плота, как две русалки, на животе, не ныряли - чтобы волосы не замочить. Алина своих необычайных способностей к прыжкам тоже не афишировала - зачем, если мальчишки и так в нее влюблены? А понадобится, мы им все покажем.
  За временем следили, осторожничали - потому что это только кажется, что до Адалар рукой подать, а как плывешь на камере, даже с двумя живыми моторчиками - все полчаса. А в лагере в это время может их ищут, с ног сбиваются. О плохом старались не думать, но и не забывали.
  Назад плыли совсем уже друзьями - обнять их братья, конечно же, еще не осмеливались, да и руки коротки, но рядышком садились, плечом к плечу прикасались будто невзначай, запрыгивая на камеру, хватали за руки-ноги, помогите, мол, забраться. Подружившись - разговорились. На удивление, в этот раз больше всех трещала не Алина, напротив - она отчего-то предпочла не раскрывать братьям всю историю своей жизни, как она это обычно проделывала с симпатичными ей людьми. Насмехалась только да подшучивала. Зато ее с успехом заменил Рыжий, который оказался не меньшей трещоткой - девочек ни о чем не расспрашивал, откуда, мол, приехали, а как там в лагере - ему было вдосталь того, что две недоступные "артековские" королевы снизошли к ним, составили компанию, зато сам болтал без умолку, рассказал все: и про то, что они как бы местные и как бы не местные - живут с родителями в Симферополе, но все время торчат здесь в поселке у бабушки, потому что здесь интересней - у моря, и лес кругом, можно на рыбалку ходить и в войнушку играть, тем более, что во дворе у бабушки куча сараев и пристроек, где можно сделать штаб, правда, сейчас они все заняты отдыхающими.
  - Мы были у одной такой бабушки на экскурсии, - сказала на это Алина. - В Алупке. Она бабушка пионера-героя, там его фотографии развешены на стенах, и все стоят скучные, как на похоронах, слушают, а на заднем дворе отдыхающие шастают в семейках. В душе там один дядька плескался, как бобер.
  - Как тебе не стыдно?! - возмутилась Лерочка. - Это же мама Павлика Морозова! Не бабушка, а мама! Самого Павлика Морозова! Иногда я тебе очень удивляюсь, - в этот раз Лерочка была искренне возмущена невежеством Алины. Ладно книжек не читать, не знать, кто такой капитан Грэй, но не знать кто такой Павлик Морозов?! Говорить про каких-то бобров!
  - Это тот, который гранатой что-то там подзорвал? - Алина наморщилась, вспоминая, но, конечно же, только усугубила свою вину, - А, нет, он прикрыл грудью какую-то зазубрину...
  Лерочка опешила, не зная, что сказать от возмущения, но на помощь Алине неожиданно пришел Рыжий, вызвав огонь на себя.
  - А-а-а, я знаю, - закричал он. - Нас тоже туда возили! Мы с Саньком хотели орехи у нее оборвать, пока все в доме торчали - там орех такой огромный у нее во дворе. Ветки наклонили и рвем. А я потом чую, крадется кто-то - еле отскочить успел. Я-то успел, а Санек попался, как мышак. Это бабка подкралась и за ухо его как схватит. Полчаса, наверное, крутила и по двору за ухо таскала, а Санек орал как резаный, ха-ха, - Рыжий рассказал о позоре брата с нескрываемым удовольствием.
  - Противная бабка, - угрюмо добавил Черный.
  Лерочка решила, что не будет больше дружить с этими невоспитанными и невежественными мальчишками, и Алине сегодня вечером устроит бойкот. Ну, по крайней мере, подуется на нее немного - даст понять, что нельзя быть такой темной. Алина же, не подозревая о том, что ее ждет вечером бойкот, вдруг перевела разговор на другую тему. Почему-то ее заинтересовали квартиры для отдыхающих, которые сдает бабушка братьев.
  - А сколько денежек берет? - спросила она.
  - Да я не знаю, - признался Рыжий. - Может рупчик, а может два, это смотря какой сарайчик. Сейчас там правда только чердак свободный... А ты что, приехать к нам хочешь? - воскликнул он вдруг, не смея поверить внезапно осенившей его мысли. - Ты приезжай. На будущий год приезжай. Даже сейчас! - набрался он наглости. - Ну что там у вас в лагере хорошего? Даже купаться вам не разрешают. Трубите в горны, как черти... У нас хорошо - кровати проволочные, марлечка на окнах, комары не проникают... молочко. Нам молоко каждый день приносят, тебе буду лично отливать в банку каждое утро, - добавил он даже как-то умоляюще и заискивающе. - Щас там, правда, только чердачок... - вздохнул он, - и там задуха и рыбой воняет - мы там таранку сушим.
  - Подумаешь, чердачок, - сказала Алина. - Я обожаю чердачки. Может, и приеду на будущий год. А как у вас улица называется?
  - Ленина, дом двадцать два! - радостно объявил Рыжий.
  - Ленина? Легко запомнить. Вот только двадцать два боюсь забыть, - Алина снова наморщила лоб. - Лерка, как запомнить двадцать два?
  - День рождения Ленина - 22 апреля, - недовольно буркнула Лерочка. Ладно, бойкот объявим вечером, сейчас можно и ответить.
  - Точно! - обрадовалась Алина. - Теперь точно не забуду... А кауны у вас есть?
 

***


  О бойкоте Лерочка, конечно, забыла - слишком велико было впечатление от прогулки и самого настоящего купания. К тому же их отсутствия никто не заметил - все прошло как по маслу, и у Лерочки упал камень с души - она ведь, по-честному, очень переживала, что, появившись в лагере, они получат взбучку. А когда поняла, что пронесло - успокоилась, повеселела, вспоминала путешествие с тихой радостью - какие уж тут бойкоты, душа не принимает.
  На следующий день, когда прошли утренние мероприятия, и выдалась свободная минутка, они, будто ненароком, не сговариваясь, вдруг снова оказались с Алиной возле забора. Переглянулись и друг друга поняли. Перелезли, как и вчера - сначала Алина, потом, с ее помощью, Лерочка.
  Братьев Збандутов на диком пляже не было. Вот в этом они, бесспорно, были виноваты, потому что сами их соблазнили, а сами на пляж не ходят. Девочки разделись и улеглись загорать, спрятавшись за камнем, чтобы их не увидели из лагеря. Для конспирации Алина в этот раз прихватила резиновую купальную шапочку - искупаться-то хочется, а в лагере спасатели и дежурные пионеры из биноклей все побережье оглядывают, и все они ее знают, видели на турнике - живо обнаружат и "спасут".
  Не успели Алина с Лерочкой хоть по разику искупаться, как на дикий пляж пришли какие-то взрослые парни с девушками - три парня и две девушки, целая компания. Расстелили два покрывала невдалеке от них, улеглись, включили транзисторный радиоприемник. Вульгарные какие-то, отметила Лерочка - когда в воде плещутся, хватают девушек, выражаются неприлично, смеются противно: "Га-га-га!" Лерочка терпеть не могла, когда люди так смеются: "Га-га-га", как гуси какие-то, неприлично. А когда на берегу лежали, на своих покрывалах, одна из девушек, в очках, лежала головой у парня на животе. А еще в очках, книжки читает, наверное. Вино достали из сумок. А потом парни к ним подошли, к Алине с Лерочкой. Двое подошли - один остался, тот, у которого очкастая лежала на животе. Начали грубости всякие говорить. Некоторые люди даже познакомиться по-человечески не могут, даже если хотят. Чего можно ожидать от человека, если он смеется, как гусь: "Га-га-га"? Какой галантности? "Винца с нами выпьете?" - говорят. Еще чего. Лерочка отвернулась, не желая иметь с ними никакого дела. И Алина поначалу тоже. А потом, когда парни не ушли, а наоборот - уселись рядом с ними на песок - те, что смеются "га-га-га", никогда сами не уходят, и принялись пошлости всякие говорить, за руки хватать, Алина вдруг сказала: "Ладно, давай" одному из них - тому, что бутылку держал. Взяла у него бутылку и отхлебнула прямо из горлышка. "Ого!" - обрадовался тот. - "Может, даме сигаретку? Га-га-га!" "Давай и сигаретку!" - заявила Алина, забрала у него пачку "Ту-134", достала сигарету и закурила. "Вот это я понимаю", - сказал один из "гусей" - у него еще татуировки были на пальцах. - "А то кочевряжатся. А ты чего, манюня?" - обратился он к Лерочке. "Она не курит", - ответила Алина за Лерочку. "Винца?" - приставал "гусь". "И не пьет", - Алина отбивала Лерочку, как могла, и Лерочка это поняла: она нисколько не осуждала Алину за то, что та пила портвейн из бутылки и курила сигарету, потому что Алина "и-зо-бра-жа-ла", догадалась Лерочка, она тянула время, отвлекала внимание парней - поняла, что они плохие и опасные люди, и нужно поскорее сматываться, только улучить момент, а до того надо "поизображать". "Хитрая и умная Алина. Я бы никогда так не смогла сыграть. Даже смотреть не могу спокойно на этих парней и слышать, как они "гагакают", - призналась себе Лерочка. - "А Алина сразу поняла, что нужно делать. Никогда, никогда больше не буду думать про бойкот, даром, что она ничего не читает. Все равно она очень умная".
  - А может крыса пьет? Га-га-га", - гусь", кажется, считал шутку очень удачной. - Крыса, пьет, а? - повторил он глупость, как делают все недалекие умом люди.
  Алина, схватила бутылку и сделала еще один внушительный глоток, тут же вовсю затянулась сигаретой и выпустила дым вверх, как какая-то иностранная киноактриса. Но внезапно, в долю секунды, маска гордой киноактрисы на ее лице сменилась каким-то жалким потешным выражением - как у кота, которому постучали ладошкой по голове. Перед ними во весь свой внушительный рост, прямо у холмика, стояла Наталья. И она была не одна. Из-за ее спины любопытно выглядывала атаманша Же.
  - Немедленно вернитесь в лагерь, - прозвенело сталью.
  Алина поставила бутылку на песок, выбросила сигарету и замельтешила, пытаясь быстренько собрать одежду. Лерочка в ужасе последовала ее примеру.
  - Чего пылишь, длинная? - развязно заявил второй "гусь" Наталье. - "Девчонки культурно отдыхают!"
  Не удостоив его ответом, Наталья вместо этого схватила Алину за руку и резко потянула.
  - Быстро! - приказала она.
  - А ну отпустила ее, дылда, - первый "гусь" вдруг подскочил к Наталье и схватил сзади за волосы, так, что голова ее запрокинулась назад. - "Сказано тебе русским языком - отдыхаем".
  И тут произошло что-то невероятное.
  - Ы-ы-ы! - закричала Алина и вцепилась мертвой хваткой в другую руку "гуся" - чтобы достать до той, которой он мучил Наталью, ей пришлось бы встать на цыпочки или подпрыгнуть. Алина будто сжалась в пружину, оскалилась - Лерочке на мгновение показалось, что она собирается впиться в обидчика зубами, но Алина просто сдавила его предплечье, и... "гусь" заорал так, что его, наверное, услышал весь "Артек". Лерочка зажмурилась - она никогда не слышала, чтобы человек так кричал - только Тарзан в кинофильме. И еще ее поразил вид Алины, она никогда не видела ее такой, никогда - даже на турнике, занимаясь, Алина выглядела маленькой, субтильной, тонкорукой, мягкой девочкой, сейчас же она была комком мышц, твердых как железо, в плечах ее обычно тонкие ручки налились маленькими круглыми ядрами бицепсов, жилы канатами выступили по всему телу - такое внезапное фантасмагорическое превращение обычной девчонки в стальную машину ошеломило Лерочку. А тут еще "гусь" орал как Тарзан.
  Наталью он отпустил тут же - "гусь", казалось, обезумел от боли. Когда Алина наконец его отпустила, он вырвался, отскочил в сторону и схватился за больную руку, завыл, заскулил.
  Девчонки, воспользовавшись моментом, подхватили с песка одежду и бросились наутек. Первой неслась как антилопа атаманша Же, а последним пулей летел Крыс.
  - Она мне руку сломала! Руку! Сломала! - выл позади раненый "гусь", показывая руку товарищу. А к ним на крик уже спешили их друзья - даже очкастая.
  Забежав в лагерь, девчонки остановились отдышаться, потом пошли по дорожке - ни слова не могли сказать. Наталья на ходу всхлипывала, шмыгала носом - не плакала, нет, просто не могла прийти в себя от шока, перенервничала. Алина обняла ее за талию, а Наталья ее за плечи - только так они могли обняться по своему росту. Лерочка даже немного Алину приревновала, хоть и понимала, что Наталье сейчас внимание нужнее. Атаманша Же семенила рядом, не сводя глаз с Алины - широко открытых в восхищении глаз. Не стоит и говорить, что рот ее тоже был открыт. На плече же у атаманши Же, как у себя дома, сидел Крыс и, вытянув шею, заглядывал ей в ухо.
  - Вот ты, Натка, удивляюсь я тебе, - Алина первой смогла заговорить - она уже давно называла Наталью "Наткой"; первым это придумал Гога, который обращался к ней: "Нато". Наталье это не нравилось, но она терпела. Но потом это обращение услышала Алина и стала называть Наталью не иначе, чем "Ната" или "Натка", и Наталью это не на шутку бесило. - Я же видела, как ты на волейболе лупишь по мячику. Если так влупить по голове, то она же лопнет как каун!
  - Ну и что? - Наталья нашла в себе силы улыбнуться.
  - Как что? Да если бы ты дала ему по башке, гаду этому, как ты бьешь по мячику, он бы и умер там на месте.
  - Для этого у меня есть ты. Боевая единица. Я думала, что ты его покусаешь.
  - Ой, я тоже! - вставила Лерочка. - Ты когда его схватила, так рот открыла с зубами, что я думаю все - руку откусишь. Злая такая была, прям как камышовый кот!
  - А что-что? Что это за кот камышовый? Порода такая? Он что, живет в камышах? - Алина обернулась к Лерочке, и в голосе ее был такой неподдельный интерес, как будто камышовый кот это именно то единственное, чего недостает в ее домашнем зверинце, и скажи ей, что этого кота можно найти вот прямо здесь недалеко, в камышах, она немедленно бросится на поиски, - что Лерочка тут же прекратила ревновать ее к Наталье.
  - Он как рысь! - авторитетно сообщила атаманша Же. - Такая порода.
 
 

Действие 3. Великие тени


  Несмотря на небывало жаркий полдень, оба мужчины были одеты строго: в белые костюмы-двойки с орденскими планками на лацканах пиджаков, шляпы-федоры с лентами и черные туфли - у одного, правда, вместо рубашки с галстуком под пиджаком виднелась украинская вышиванка. Впрочем, на террасе двое официантов тут же приняли у мужчин шляпы и пиджаки, и те уселись за сервированный к обеду стол у балюстрады. На столе уже стояли графины с водкой, коньяком, закуски, соленья, боржом.
  - Что желаете на первое? Шурпу, борщик, соляночку? - предложил мужчинам официант.
  - Ну, борщик мы и дома покушаем. Давай-ка нам, наверное, шурпички, - сказал первый мужчина - тот, что остался в белой рубашке с галстуком; жилистый, подтянутый, с военной выправкой, черные волосы с благородной проседью зачесаны назад, не старый - лет пятидесяти, но с заметными бороздами морщин на лице, придававшими ему вид человека строгого, волевого, закаленного жизнью. - Вы как, Степан Иваныч? Шурпички? Покушаем местного?
  - Да, пожалуй, Николай Наумович, - ответил мужчина в вышиванке, названный Степаном Ивановичем. Он, в отличие от Николая Наумовича, военной выправкой не отличался - был слегка грузен, одутловат лицом, волосы тоже зачесывал назад, но опять же, такой шевелюрой, как у Николая Наумовича, похвалиться не мог - так, редкие соломенные пряди на лысине, и к тому же выглядел постарше - лет под шестьдесят. - Пожалуй, тоже шурпички.
  - Водочки? Коньячку?
  - Водочки, пожалуй.
  Официант налил мужчинам по рюмке водки из графина, поклонился и ушел за "шурпичкой".
  Мужчины выпили по первой, закусили огурчиками - а когда другой официант изъявил готовность обновить рюмки, отогнали его руками, как муху.
  - Мы, пожалуй, сами, молодой человек, - ласково сказал ему Николай Наумович. - Вы можете быть свободны. И пусть нас не беспокоят лишний раз, добренько? - он решил наконец ослабить узел галстука.
  Второй официант кивнул и исчез с террасы, а вместо него там появился... Михал Григорыч Полетыка. Вот только подмышкой он нес не привычные шахматы, а какой-то кожаный альбом или книжку.
  - Садись, садись, Мазарини, - Николай Наумович выдвинул ему стул.
 

***


  Лерочка решила сделать перерыв в работе и навестить Алину, которая дежурила на "теплом" местечке - в кабинете директора, выполняла его поручения, когда Петр Ильич был на месте, когда же отлучался - принимала звонки. Одним словом - "Адъютант его превосходительства".
  На входе в административный корпус Лерочку встретили двое младших пионеров и попытались не пропустить.
  - Стой, кто идет? - заявили они. - Пароль? - были бы у них алебарды, так, наверное, скрестили бы их у нее перед носом, как стражники в "Королевстве кривых зеркал". Но алебард у стражников не было, поэтому Лерочка обошлась с ними без церемоний.
  - На горшке сидит король, - сообщила она им универсальный пароль для всех пионерских лагерей страны и, отодвинув смущенных стражников, прошла в корпус.
  Кабинет директора был на втором этаже, и Лерочка, заходя, уже не была так смела, как внизу со стражниками - осторожно поскреблась в дверь, потом постучала.
  - Войдите! - услышала он голос Алины и, уже без опаски, вошла, чтобы тут же застыть на месте от удивления.
  - Садитесь! Присаживайтесь! - важно сказала Алина. - Вы по какому вопросу?
  Она сидела в директорском кресле, задрав ноги на стол, и курила сигарету. Опять, видимо, изображая из себя киноактрису.
  - Ты что?! - воскликнула Лерочка. - В своем уме? Директор же может зайти!
  - Ай, ладно тебе. Что я, дурочка, что ли? - отмахнулась Алина. - Я же все вижу через окно. Вон у меня внизу охрана - муха не прошмыгнет, - она кивнула на стоящих на улице стражников.
  - Я же прошмыгнула, - усмехнулась Лерочка.
  - Ну, ты, - Алина тоже засмеялась. - Я дала команду тебя пропустить. А захотела бы, тебя бы немедленно задержали и доставили ко мне в кабинет под белы ручки, - она картинно затянулась сигаретой и выпустила дым к потолку. - А директора нету, он побежал к Полетыке, всыпать ему горячих...
  - Но курить? Как можно курить? - Лерочка попыталась воспитать Алину. - Воняет же.
  - Ай, да у него тут и так воняет, - Алина показала глазами на стол, где стояла пепельница, полная окурков. - Ильич курит, как паровоз. Это было правдой - директор лагеря курил по две пачки папирос "Беломор" в день, что с его стороны было крайне непедагогично. - Я вообще-то хотела, как в кино, - призналась она. - В кино часто есть такой кадр, где человек сидит в кресле за столом и курит...
  - С ногами? - уточнила Лерочка.
  - Вот ты прицепилась, колючка! С ногами сидят ковбойцы, "лимонадный Джо" там... еще в самолете мне нравится, я еще хочу в самолете покурить, когда вырасту. Я кино видела, где актриса такая красивая, с шиньончиком, летит в самолете, смотрит в иллюминатор и курит - я тоже так хочу... Вообще, хочу быть стюардессой, - заявила она вдруг. - Видела, какие у них костюмчики? Шиково вообще...
  - Зачем же тебе быть стюардессой? Ты что перехотела быть гимнасткой и артисткой?
  - Ну, нет! Это я никогда не перехочу. Давай тогда тебя сделаем стюардессой, - решила Алина Лерочкину судьбу. - А что? Внешность у тебя симпатичная, так что...
  Она не успела сообщить Лерочке, что следует из ее симпатичной внешности, потому что на столе вдруг зазвонил телефон, и Алина поспешно схватила трубку.
  - Дежурный слушает! - сказала она, потом вдруг стушевалась, машинально прикрыла трубку рукой, как будто не хотела, чтобы Лерочка услышала разговор, но потом сделала вид, что вовсе ничего не думала от нее скрывать и громко ответила: - улица Ленина! - кажется, ее собеседник продолжал что-то говорить, потому что Алина не отнимала трубку от уха. - Да не помню я дом! - в сердцах воскликнула она чуть погодя, - Хотя, подожди. Когда там у него день рожденья? 22 июня!.. - и бросила трубку.
  Лерочка посмотрела на нее внимательно - Алина отвела глаза. Лерочка выждала еще минуту - Алина сделала вид, что разбирает какие-то бумажки на столе, смешно, ей-богу, Алина и бумажки на столе директора, что может быть между ними общего? Тоже мне, секретарша.
  - День рождения Владимира Ильича Ленина - 22 апреля, - сказала Лерочка ледяным голосом.
  - Ах, да! - воскликнула Алина. - Точно! А я-то думаю, - она упорно не хотела признаваться.
  - Кому ты дала адрес братьев Збандутов? - выпалила Лерочка, решив наконец прижать ее к стенке.
  - Ну что ты в самом деле! - Алина покраснела. - Не хотела я от тебя скрывать, честное слово! Думала сделать сюрприз...
  - Кому? - нажала Лерочка.
  - Ну, Штольц приедет... с этим, как его, твоим, Сережей... Просили квартиру им найти на берегу моря, я и вспомнила про эту бабушку Рыжего...
  - Сережа приедет? И ты мне ничего не сказала?! - воскликнула Лерочка. - Как тебе не стыдно?! - Лерочка повернулась и вышла из директорского кабинета, хлопнув дверью.
  - Вот так всегда! - Алина вскочила с кресла и уже стояла посреди комнаты, экспрессивно размахивая руками и, как будто обращаясь к стоящему у стены с географической картой воображаемому собеседнику. - Вечно так! Скажут - никому не говори, никому не говори, и вот что из этого получается! - Алина выкрикнула с надрывом, казалось, что она вот-вот расплачется.
  - Да! - вдруг донеслось откуда-то из угла. - Всегда так! Вечно говорят - Же, сделай то, Же, сделай сё! А сами потом: а то же нельзя, а ящерок же нельзя, а крабов же нельзя! А ежа же тоже! Же-же-же! Одно и то же! - атаманша Же стояла в другом конце комнаты и тоже размахивала руками - правда, со стороны это выглядело так, будто она боксирует с невидимым противником. На плече Же привычно сидела Алинина крыса.
  - Ты где пряталась? - спросила ее Алина, внезапно успокоившись.
  - Под столом, - как по команде успокоилась и Же.
 

***


  - Прохоренко, Наталья Георгиевна, 15 лет, Киев, - Степан Иванович листал небольшой альбом в палитурке из матовой кожи, похожий на фотографический. - Ничего такая.
  - Здоровая девица, - сказал Полетыка, заглядывая в альбом. - Пятнадцать лет от роду, а с виду все двадцать пять. Баба уже в полном соку, фигуристая, готовая... да вон, кстати, она, в волейбол гуляет..., - он кивнул головой в сторону спортплощадки.
  Николай Наумович перегнулся через перила балюстрады и показал что-то знаками двум парням, скучавшим без дела у входа - вначале, как дети дразнят очкариков, поднес к глазам скрученные бубликами пальцы, а затем пощелкал ими в воздухе, как при старом режиме звали гарсона в ресторане. Один из парней тут же метнулся к стоящей неподалеку черной "Волге", открыл багажник, а спустя минуту Николаю Наумовичу принесли на террасу цейсовский военный бинокль.
  - Да, красавица на выданье, - сказал он, глядя в бинокль на спортплощадку. - Кто такова?
  - Активистка, штабистка киевская, - Степан Иванович, отвечая, смотрел в альбом - видимо, озвученная информация была именно там. - Родители партийные, но ничего страшного - из культурных, украинствующих... не без диссидентщины.
  - Актеры?
  - Профессура...
  - Хорошо. Эта подойдет... А вот эти две кто такие?.. На трибуне вон справа, на лавочке..., - Николай Наумович хотел передать бинокль Полетыке.
  - Я вижу, вижу, - поспешно сказал Полетыка, отказываясь от бинокля. - Первая - Сорокина Валерия Павловна... бандеровка...
  - Что значит?! - брови Николая Наумовича поднялись вверх.
  - Ну, в смысле, львовская... да вот же она в альбоме, - Полетыка ткнул пальцем в альбом в руках Степана Ивановича.
  - Папаша - обычный инженер, - уже читал Степан Иванович. - А вот дядя... дядя, кажись, из наших... киевских.
  - Черт, - поморщился Николай Наумович. - Долбанный лагерь. Нормального ребенка не встретишь. То папа партийный, то дядя из наших. Хоть, ей-богу, делай его целиком детдомовским.
  - Детдомовцы - контингент не тот, - мягко заметил Степан Иванович. - С медицинской точки зрения, - поправился он, - трудные... В детдомах мальчики хороший матерьял... для военных нужд, а девочки там все порченые... девочки вот лучше эти - из пионерок... из хороших семей... из партийных.
  - Ладно, будем что-то решать, - Николай Наумович тоже заглянул в альбом. - Тоже ничего себе девуля, личико милое...
  - Эта мала еще, - вставил Полетыка. - Умом мала - ребенок. Могут быть эксцессы.
  - Знаток ты, Григорыч, женской психологии, - поцокал языком Николай Наумович. - Одна ему в пятнадцать лет - баба на выданье, другая в те же годы - мала еще. А насчет эксцессов - у тебя Зоя Рафаиловна есть и новейшие достижения мировой фармакологии... Ладно, - Николай Наумович показал пальцем в сторону стадиона. - Ты же понял, я не эту имел в виду, а другую - что рядом сидит. С красными волосами. Что ж ты про нее, хитрец, молчишь? И в альбоме я ее не видел, - Николай Наумович погрозил Полетыке пальцем.
  - Так... так ведь, - завхоз замялся, зыркал испуганно то на Николая Наумовича, то на Степана Ивановича. - Так ведь я это... того... думал, она тоже из ваших... как это... того... Тольятти... из ваших, думал...
  - Что значит?! - снова удивился бровями Николай Наумович.
  - Из наших она, Наумович..., - вдруг сказал Степан Иванович, откладывая альбом. - Из наших..., - но объяснить дальше ему не дал Полетыка, перебил.
  - А художник, художник тоже? - завхоз явно осмелел и воодушевился тем, что получил искомый ответ на давно мучивший его вопрос, и тут же попытался получить следующий. - Карандаш в тюбетейке?
  - Кто таков? - спросил Николай Наумович.
  - А что художник? - Степану Ивановичу, кажется, было известно "кто таков". - С этим-то что не так?
  - Да все так, все так, - заюлил завхоз. - Олег Витальич Володин. "Карандашом" величают. Премилый человек, интеллигентный, шахматист. А только... как ни зайдешь к нему на веранду, так у него... всегда пиво есть. Казалось бы, сидит человек вечно в лагере, плакаты малюет, девочек тоже любит в альбомчик зарисовывать... голеньких на пляже... В городе я его ни разу не видел, а как ни зайдешь, так у него холодильник полный пива "жигулевского", и тушеночка, и консервы. Не то чтобы крабы какие дефицитные, а так - килечка в томате, сардинки, говядина армейская, но... всегда есть. Откуда берется, спрашивается? Вот я и подумал, что человек, наверное, нужный, при деле тут поставлен... с пайком.
  - Ну ты, Григорыч, и сексот, - засмеялся Степан Иванович. - Глаз у тебя наметанный. Ладно, проверим художника...

***


  Дождавшись разгара массовки в амфитеатре и всеобщего ею увлечения, атаманша Же незаметно просочилась в задний ряд, подальше от активистов, которые могут внезапно вытащить тебя на сцену, заставить читать стишки и петь песни, как в детском саду, или участвовать в дурацкой викторине; а потом, потихоньку пятясь, и вовсе удалилась с общественного мероприятия, растворилась в сумерках. Ловлю ежей она почитала куда более интересным и полезным занятием, чем пение или декламация.
  Время было подходящее, сумерки - как раз для ежей, места она знала. Ежи были всюду - их и возле амфитеатра можно было поймать, но, с учетом необходимой конспирации, требовалось место уединенное и тихое. Поэтому Же отправилась подальше от людей - вглубь парка, где в самом конце аллеи стоял красивый дом с колоннами и верандой - резиденция художника Карандаша. Там место хорошее, никто в темноте не гуляет, а если гуляют, то влюбленные парочки, которые ее преследовать не будут - сами с усами.
  И вот там-то, если уйти с асфальтовой дорожки в кусты за лавочкой - самое место. Возле лавочки атаманша Же в последний раз огляделась - не идет ли кто, и юркнула за куст. Там, на небольшой полянке, притаилась, осмотрелась - ежи должны быть где-то здесь, Же знала, Же была опытным охотником. Она встала на четвереньки и поползла по траве, заглядывая под кусты, поднимая рукой ветки, раздвигая высокую траву. "Їжак, §жак, §жачок", - ласково приговаривала она при этом. - "Їжак, §жачок, ти де?" "Їжак, §жак, §жачок" не заставил себя долго ждать - бежал из зарослей прямо к лавочке. Же, как была на четвереньках, быстренько метнулась на перехват, отрезав ежу всякие пути к отступлению - загнала под куст. "О, такий, як треба", - сказала она довольно, неизвестно, что имея в виду. Наверное то, что еж был маленький и, свернувшись клубком, как раз помещался в ладошки Же - она брала его умело, не боясь, голыми руками, как делают все настоящие охотники за ежами, а большого ежа, она, пожалуй, не удержала бы.
  Она уже взяла ежа в ладошки и поднялась на ноги, когда услышала какой-то шорох в зарослях. Же снова присела, спряталась за кустом, притаилась, прислушалась - по парку кто-то бежал, и не по дорожке, а в чаще - под ногами бегущего трещали ветки, все ближе и ближе. Же зажмурилась - вот-вот выскочит, но любопытно же - атаманша не удержалась, открыла один глаз и тут же увидела...
  Из лесной чащи выскочил человек в комбинезоне и шлеме. Же не закричала от испуга только потому, что в руках у нее был еж - он кололся и отвлекал. А человек в комбинезоне оттолкнулся ногой от земли в метре от прячущейся под кустом Же, перепрыгнул через лавочку и побежал по аллее. Вернее, не побежал, а поскакал. Вот это Же сразу заметила - охотники ведь очень наблюдательны, заметила то, что странный человек, когда бежит, делает очень большие шаги - обычные люди так не бегают. Первое, что Же пришло в голову - пружины! И она тут же догадалась глянуть в то место, откуда отталкивался таинственный прыгун - там виднелась четкая круглая вмятина, спи-раль-на-я. "Пружины!" - в этот раз очень громко подумала Же, вскочила на ноги и бросилась следом за прыгуном. Не по аллее, не по асфальтовой дорожке, Же была слишком умна для этого - преследуя прыгуна, она скрывалась за лавочками, за кустами, как настоящий разведчик, пряталась за деревьями - и при этом ей приходилось бежать во всю прыть - попробуй успей за прыгуном, когда у него такие гигантские шаги, а у тебя в руках еж! Но ни в коем случае нельзя отстать, упустить прыгуна - ведь это же настоящее при-клю-че-ни-е!
  А прыгун тем временем добежал до конца аллеи и... заскочил на крыльцо дома с колоннами, а там растворился в темноте, исчез.
  Же не прыгнула за ним крыльцо - вдруг он где-то там притаился на веранде, а вместо этого тихо, крадучись, подбежала к ограде и, прячась за столбиками, заглядывая в щели, пошла на полусогнутых ногах к единственному светлому пятну - полуподвальному окну мастерской художника Карандаша. Возле окна осторожно, чтобы не уронить ежа, и стараясь не попасть в полоску света, перелезла через ограду веранды, подкралась к окну, присела, заглянула.
 

***


  Лерочка засиделась в пионерской комнате допоздна - работала, в лагере скоро ожидали приезд высоких иностранных гостей, к чему был приурочен внеочередной торжественный выпуск газеты, посвященный интернациональной дружбе. Работа была нервной: выпуск пришлось переделывать по причине совершенно дурацкой...
  Кто-то из членов редколлегии придумал вставить в газету песню Чиполлино, ту самую:
  Я - весёлый Чиполлино,
  Вырос я в Италии,
  Там, где зреют апельсины,
  И лимоны, и маслины,
  Фиги, и так далее...
  И не только придумал, а уже даже вставил - выписал каллиграфическим почерком. Лерочка прочитала, одобрила, не заметила ничего крамольного. И только ближе к вечеру, когда в пионерскую комнату начали заходить другие газетчики и зеваки, вдруг оказалось, что безобидное слово "фиги" вызывает у пионеров, и не только у малышей, но и, казалось бы, у взрослых, нездоровые приступы хохота. Они подходили к газете, читали и, дойдя до: "фиги, и так далее", просто валились на пол от смеха, держались за животы, заливались. "Ты что, дурак?" - сказала Лерочка первому. - "Про фиги никогда не слышал?" "Это же Маршака стихотворение", - попробовала она вразумить второго. Но когда приступы смеха приобрели признаки эпидемии, Лерочка задумалась. Посоветовалась с Гогой. "Да уж", - сказал Гога. - "Слабо у нас поставлен вопрос ботанического воспитания. Я с тобой полностью согласен", - поддержал он Лерочку, - "но, видимо, придется подвергнуть Маршака цензуре. Убери на фиг эти фиги". Пока она заклеивала "фиги" фотографией Поля Робсона, в лагере началась массовка - и там, наверное, были Наталья с Алиной. Впрочем, Лерочка не очень любила массовку - так же, как и дома, во Львове, она совсем не возражала остаться в одиночестве в редакции, а с подружками любила общаться вне массовки.
  Из корпуса она вышла, когда уже сгустились сумерки - вдали шумела массовка, кто-то объявлял в микрофон вопросы викторины. Лерочка уже собралась было идти туда, ко всем, найти Алину и Наталью, ступила на дорожку парка, как вдруг услышала за спиной бойкий топот ног - кто-то бежал, гулко шлепая тапочками по асфальту. И не успела Лерочка обернуться, как этот кто-то влетел в нее пушечным ядром, сбил с ног. Она взмахнула в воздухе руками и упала спиной в кусты. Обидчик же грохнулся на Лерочку сверху, уронив ей на лицо какой-то мягкий колючий шар. Лерочка закричала от испуга, боли и обиды.
  - А-а-а-а-а-а! - ее обидчик был, кажется, не меньше напуган, потому что заорал пронзительно-пискляво, задергал руками и ногами, пытаясь встать с Лерочки, но Лерочка схватила его за руку.
  - Стiй! - приказала она. - Заспокойся!
  Она всегда говорила с атаманшей Же по-украински, на правах землячки.
  - Їжак, - та узнала Лерочку и, в самом деле, начала успокаиваться - слезла с нее, позволив и Лерочке подняться с земли, - Їжа-а-ак, - повторила Же, заглядывая в куст. - Ага, ось ти де!
  - Что ж ты летаешь, как угорелая? - Лерочка позволила Же отыскать ежа, дождалась когда та снова бережно возьмет его в руки - она уже догадалась, что это за шар исколол ей лицо.
  - К Алине бежала, - ответила Же. - Хотела ей рассказать... - она вдруг осеклась, задумалась, потом лицо ее приняло заговорщицкий вид, и она потянулась к Лерочке, давая ей понять, что надо наклониться и выслушать на ухо страшную тайну. - Там шпион, - прошептала она (она сказала "шпигун"). - Парашютист.
  - Что? - удивилась Лерочка. - Какой еще шпион?
  - В доме Карандаша, художника, - сообщила Же. - Карандаш его у себя прячет.
  - Почему ты так решила? - информация была слишком фантастической, чтобы Лерочка могла в нее сразу поверить.
  - Он одет как парашютист, как летчик...
  - Откуда ты знаешь, как одеваются парашютисты?
  - Я не знаю?! - возмутилась Же. - Мне папа рассказывал. Он, знаешь, сколько поймал парашютистов... диверсантов в лесу? Я в книжках видела и на фотографиях... Что я, дурочка, парашютистов не знаю? Только без парашюта он - наверное, в лесу бросил... и на голове у него не такая... шапочка с ушками, а... большое такое... не знаю, как называется... ведро. Но это точно парашютист! Диверсант. Пойдем покажу! - она схватила Лерочку за руку.

***


  Атаманша, а теперь уже - разведчица и борец с диверсантами, Же привела Лерочку к хорошо знакомому ей дому с колоннами. Там приказала, как давеча делала сама, спрятаться за оградой веранды, перелезла первой, прокралась к окну, поманила. Лерочка послушно следовала за ней - она не могла подозревать симпатичного ей Олега Витальевича в чем-то плохом и противозаконном, просто подыгрывала Же, ну и любопытничала тоже, не без этого. Кого-то ведь девчонка видела, в самом деле. Не придумала же она этого летчика? Репутация Же была сомнительной, но кем она точно не слыла - так это фантазеркой.
  - Ложись сюда, - прошептала Же.
  Чтобы заглянуть в окно полуподвала, действительно нужно было лечь на пол, еще и голову вниз опустить. Это было не очень удобно даже для Лерочки, а атаманше ведь еще приходилось следить, чтобы не удрал еж, которого она упорно не хотела бросать - таскала с собой. Повиновавшись приказу, Лерочка легла ничком на пол веранды и заглянула в окно.
  В мастерской горел свет, и Лерочка увидела все, что ей было давно знакомо: портреты Гагарина всюду - развешенные и прислоненные к стенам, стоящие на стульях, бюсты Ленина, этажерку с книжками и альбомами для рисования, ящики с красками, стол, застеленный газетой, на столе - бутылку водки, кусок хлеба, огурец, чехонь и... шлем. Большой шлем, какие носят водолазы и... космонавты. Не летчики. Разведчица Же ошиблась. Шлем не был обязательным элементом натюрморта с чехонью, а значит... Лерочка не видела другого края стола, она подползла поближе к окну, вытянула шею.
  За столом, к окну боком, сидел мужчина в оранжевом комбинезоне - обладатель шлема. Черные волосы его были всклокочены, как будто он этот шлем прямо только что с себя стянул и положил на стол.
  - Видишь? - прошептала Же. Она лежала с другой стороны окна, и ей-то не нужно было выворачивать шею, как Лерочке, чтобы видеть мужчину за столом. - Ди-вер-сант!
  А мужчина, тем временем, взял бутылку водки, неторопливо снял крышечку, налил водку в граненый стакан и залпом выпил. Закусил огурчиком. Потом потянулся за бутылкой "жигулевского", открыл ее об стол, налил пиво в тот же стакан, понюхал, но не выпил. Вместо этого взял вяленую чехонь и... изо всех сил трахнул ею по столу.
  - Ах! - разведчица Же вскрикнула и уронила ежа.
  Мужчина, услышав звук за окном, обернулся. Теперь уже ахнула Лерочка. Не с портрета, не с мозаичного панно, не из газеты, журнала или киноэкрана - а живой, сидящий за застеленным газетой столом, держа в руке вяленую чехонь, на них смотрел первый советский космонавт Юрий Алексеевич Гагарин.
  Лерочка с Же переглянулись. Же открыла глаза нарочито широко - тем самым показывая Лерочке: "Я это видела!" и спрашивая: "А ты это видела?" "Я тоже это видела"! - так же, глазами, ответила ей Лерочка.
  - Ну, заходите, раз пришли! - над ними стоял Олег Витальевич Карандаш, уперев руки в боки. На этот раз атаманша Же с испугу не роняла ежа - он и так валялся клубком внизу, в подоконной яме.
 

***


  - На Пандоре схлестнулись с ракопауками! - Юрий Алексеевич раскраснелся, говорил громко, экспрессивно. - Как уйдешь от ракопаука на равнинной местности? Только на пружинах..., - он поднял ногу и показал притороченные к ботинкам массивные тугие спирали. - Это, правда, новая модель, не испытанная еще толком... Но! В условиях низкой гравитации - весьма действенная штука!
  Же с Лерочкой слушали, открыв рты, а Олег Витальевич делал какие-то наброски в альбоме, изредка поглядывая на Гагарина.
  - Вот возьмем вашего ежа, - Юрий Алексеевич действительно взял ежа в руки. - Маленький.
  Же зачарованно кивнула - еж точно был маленьким.
  - А на Пандоре еж может достигать просто таки гигантских размеров, просто таки гигантских...
  - Как слон? - уточнила Же.
  - Да, - кивнул Гагарин. - Пожалуй, как слон. Но скорее, как бегемот. Их там называют тахоргами. Очень агрессивное животное, очень...
  - Кусается? - Же все время любопытничала, перебивая первого космонавта.
  - Еще как! - подтвердил он. - Там же как все на Пандоре? Все, как у нас, только больше размером. Возьмем, гадюку, - Юрий Алексеевич сказал так убедительно, что Же с Лерочкой с опаской глянули на стол - нет ли там гадюки. - Ежи едят гадюк, мошек...
  - Яблочки, - подсказала Же, - молочко.
  - Да, - согласился Гагарин. - Но, преимущественно, гадюк и насекомых. А так как еж на Пандоре сам как бегемот, то и гадюки ему нужны большие. Поэтому гадюки там все огромные, как удавы, а насекомые - ракопауки...
  - А что вы делали на Пандоре, Юрий Алексеевич? - спросила Лерочка.
  - Преимущественно, занимался прогрессорством, - ответил Гагарин. - Знаете, что это такое?
  Же с Лерочкой синхронно покачали головами.
  - Ну, вот смотрите, - Юрий Алексеевич взял со стола чехонь и размахивал ею как указкой. - Имеется планета в далекой галактике, и на этой планете существует некое общественное устройство, скажем, феодализм. Как у нас когда-то...
  - При капитализме? - снова перебила его Же.
  - Не перебивай, - зашипела на нее Лерочка, но Юрий Алексеевич не обиделся.
  - Ну, пускай будет при капитализме. Так вот, представьте себе, сколько нужно времени на то, чтобы люди на этой далекой планете построили социализм. Долгие годы и даже столетия. И вот для этого наши партия и правительство посылают на такие планеты прогрессоров, которые... скажем так, работают на местах, продвигают идеи, агитируют, формируют мировоззрение... Чтобы жители далеких планет построили у себя светлое будущее... такое, как у нас сейчас.
  - Они как Ленин? - догадалась Лерочка. - Вы как Ленин? - поправилась.
  - Правильно, - похвалил ее Юрий Алексеевич. - Ленин был в некотором роде прогрессором. Только он жил с нами, на нашей планете. А мы посылаем прогрессоров на другие... Ну, я, конечно, не Ленин, - добавил смущенно. - Вот только, девочки, - Юрий Алексеевич посмотрел на них серьезно, хоть и с привычным мальчишеским прищуром. - Все, что я вам сейчас говорю - это очень большой секрет, по сути, государственная тайна. Дело в том, что база по подготовке прогрессоров находится именно здесь в лагере. Прогрессоры здесь отдыхают после командировок на далекие планеты, проходят акклиматизацию, санаторно-профилактическое лечение... Ведь лагерь этот - не просто так. Думаете, почему сюда отбирают самых лучших, самых умных и талантливых пионеров? Правильно - мы к вам приглядываемся. Смотрим, кто на что способен, отбираем. А когда придет время - вызываем на тренировочные сборы в школу прогрессоров.
  - У меня нет никаких талантов, - вздохнула Лерочка и посмотрела на Олега Витальевича, не будет ли он снова ее утешать, но Олег Витальевич был увлечен своими набросками.- Мне никогда не стать прогрессором.
  - Кто знает, - улыбнулся Юрий Алексеевич. - Мы часто не знаем своих талантов. Для этого мы и собираем вас здесь, анализиру...
  - А у меня есть таланты! - заявила Же. - Все-все таланты есть! Я учусь в школе хорошо по всем предметам, - тут Лерочка очень удивилась - не тому, что Же хорошо учится, в этом-то как раз не было ничего удивительного, а тому, что она упомянула про школу первым делом, а не, скажем, про ящериц. - Ящерок умею ловить! - Же моментально исправилась. - Одна единственная в этом лагере... Ни один пацан не умеет. Подумаешь, что маленьких. Могу и больших, как у вас там, на Пардоне, когда вырасту. Вы должны непременно взять меня в школу профессоров, непременно-непременно! - если считать наглость вторым счастьем, атаманша Же была куда счастливее Лерочки. А скромность Лерочку украшала, но не утешала.
  - Ну вот и договорились, - Гагарин подарил им еще одну белозубую улыбку, - а покамест... молчок!
  Надо сказать, что Юрий Алексеевич, пока с ними говорил, не выпил больше ни грамма водки и пива - даже спрятал початую бутылку под стол, а Олег Витальевич сделал всем чаю, и они дружно пили его с бубликами. И только вяленую чехонь сгрызла атаманша Же. "Люблю такую рыбку", - сказала.
  На прощанье Лерочка хотела еще взглянуть в альбом - посмотреть наброски, которые делал Олег Витальевич - он же наверняка рисовал Гагарина, а может даже их вместе с ним. Но постеснялась, а Карандаш сам не предложил. Лерочка заметила лишь название, которое он написал на обложке: "Ялта-Кассиопея".

***


  - Девочка-девочка, гроб на колесиках уже подъехал к твоему дому...
  Малолетние пионерки сидели кругом на корточках, прижавшись друг к дружке плечами, голова к голове, чтобы было страшнее - казалось за три метра слышно, как бьются сердечка.
  - Девочка-девочка, гроб на колесиках уже заехал в твой подъезд...
  Несмотря на то, что девчонки были заняты важным делом, Алина не смогла пройти мимо них незамеченной - когда приблизилась, одна голова в стайке тут же вскинулась, блеснула глазами.
  - Алина! - конечно, это была атаманша Же. Она тут же вскочила, покинула круг подружек и подбежала к Алине, взяла ее за руку. Другие малолетки, казалось, напрочь забыли о страшилках и смотрели на Же с завистью. Какая же она все-таки авторитетная, если вот так запросто окликает и берет за руку самую знаменитую в лагере взрослую пионерку.
  А Же к тому же не просто шла с Алиной, а что-то ей принялась рассказывать, увлеченно, оглядываясь, порываясь говорить в ухо, совершенно секретно - для того Алине даже не слишком приходилось наклоняться, ростом она была не намного выше атаманши Же. Алина же, казалось, слушала с интересом, что-то переспрашивая, а иногда громко смеясь. Атаманша же, отведя Алину не безопасное расстояние, так, чтобы их разговора не слышали подружки, тем не менее, далеко удаляться не хотела - слышать их подружки не должны, но видеть вместе и завидовать их секретам просто обязаны. В конце концов, Алина отдала атаманше Же Крыса - пересадила с плеча на плечо, попрощалась, взъерошив той волосы на голове, и атаманша гордо вернулась к подружкам, молча уселась в кружок, не проронив ни слова - у них с Алиной свои дела, никого не касается, вот, играйте с крысой вместо того, чтобы рассказывать глупые страшилки.
  А Алина, распрощавшись с атаманшей Же, пошла дальше по аллее - к гостевому корпусу. Там, возле корпуса, подождала минутку, пока на аллее никого не будет, и зашла в стеклянные двери. Внутри, на входе кивнула вахтеру, как старому знакомому, который, бросив на нее быстрый взгляд из-под очков, тоже кивнул в ответ и снова уткнулся в газету. Алина прошла к лестнице и молнией взлетела на третий этаж, там, точно так же, как внизу вахтеру, кивнула женщине-коридорной, получила такой же ответный кивок, и направилась к двери в середине коридора, поскреблась, постучала, нажала на ручку, вошла.
  Посредине комнаты стоял Степан Иванович в семейных трусах и рубашке-вышиванке навыпуск, и что-то пил из бокала.
  - Ох! - сказал Степан Иванович, завидев Алину, и поставил бокал на журнальный столик.
  - Папочка! - воскликнула Алина и с разбегу бросилась Степану Ивановичу на шею, повисла на нем с ногами, обняла...

***


  - Лерка! - услышала Лерочка.
  Она была совсем недалеко от забора, от того преступного места, где они с Алиной совершали побеги из лагеря, и, конечно же, сразу поняла, что позвали ее оттуда, и даже догадывалась, кто ее мог позвать, но... решила сделать вид, что не ничего слышит и ничего не видит. Хватит. Хватит с нее этих нервов и нарушений режима... Но, почему-то, так решив, Лерочка пошла не в сторону от забора, а совсем наоборот - как-то ненароком к нему приблизилась.
  - Лерка! - услышала она снова, а бросив быстрый взгляд на забор, никого там не увидела.
  И только с третьего раза он попался - Лерочка уже не сводила с забора глаз, и как только там показалась рыжая голова, она поймала ее взглядом, не дала себя снова одурачить.
  - Чего тебе надо? - опасливо оглядевшись, спросила она шепотом.
  - А рыжая где? - брат Збандут ответил вопросом на вопрос, будто не замечая ее тревоги. - Айда к нам на халабуду! - добавил он что-то совсем уж несуразное.
  - Иди ты знаешь куда! - ответила ему Лерочка совсем уж в Алинином стиле и даже отвернулась, чтобы уйти восвояси. Незачем поддаваться на провокации, решила она. Но не успела она сделать хоть шаг прочь, как...
  - Письмо!
  Рыжий Збандут держал в высоко поднятой руке белый бумажный квадратик - почтовый конверт.
  - Тебе письмо! - добавил он, чтобы совсем уж все было понятно.
  Лерочка остановилась. Потом, не торопясь, вернулась к забору.
  - Так я тебе и поверила, - сказал она, хотя на самом деле она отчего-то сразу поверила, что конвертик в руках рыжего Збандута - это взаправдашнее письмо, адресованное именно ей, Лерочке. - Ну давай, - она протянула руку.
  Но не тут-то было. Рыжий Збандут не отличался большим благородством в доставке чужой корреспонденции.
  - Еще чего, - сказал он. - Танцуй.
  - Щас как дам тебе! - пригрозила Лерочка.
  - Ой-ой-ой, - Рыжий поднес письмо к глазам и, притворно щурясь, как будто не может разобрать написанное, прочитал с конверта, - Сергей Сорокин!
  - Отдай сейчас же, - Лерочка попыталась сказать это со всей возможной строгостью, копируя Наталью, но рыжий Збандут ее даже не услышал - исчез за забором.
  Делать нечего, пришлось Лерочке влезть на проклятый забор, чтобы посмотреть, где он там прячется. А он вовсе и не прятался - оба брата, Рыжий и Черный, стояли внизу и улыбались ехидно. Вернее, рыжий улыбался ехидно, а Черный помахал Лерочке рукой, здороваясь, и улыбался как-то неловко, будто извиняясь за поведение брата. "Не зря он мне сразу больше понравился", - подумала Лерочка.
  - Отдавай письмо, - повторила она.
  - Та отдай ей, - попросил и Черный, который просто обязан был быть на стороне Лерочки, раз уж назвался ее кавалером.
  Но Рыжему было, судя по всему, плевать на их отношения.
  - А фигушки, - заявил он и побежал прочь, вниз по бугру, к поселку, лишь иногда останавливаясь, чтобы издевательски помахать в воздухе конвертом и убедиться, что Лерочка бежит за ним. Конечно же, она бежала.
 

***


  Бабушка братьев Збандутов жила на самом краю поселка, у камышовых зарослей, дом от бугра без всякого забора. Только деревянная лавочка. А на лавочке стояла трехлитровая банка молока.
  - Заходи, не стесняйся, - сказал Лерочке Черный Збандут, который бежал рядом с ней всю дорогу до поселка, преследуя своего подлого брата, а сейчас взял с лавочки банку с молоком и пошел с ней во двор. Лерочка последовала за ним.
  Но не успели они пройти и трех шагов, как откуда-то сверху в них полетели отвратительные снаряды - помидоры, которые шлепались о землю возле их ног и взрывались, противно чвакая. Один упал так близко, что забрызгал Лерочке ногу.
  - Ты совсем что ли уже? - крикнул Черный Збандут. Он глядел на крышу, туда, где под дымоходом виднелась какая-то несуразная пристройка из досок, связанных между собой проволокой. - Она же в пионерской форме, дурак! - как оказалось, Черный Збандут был очень понятливым и интеллигентным мальчиком, даром что имел такого придурочного брата. - А я с молоком! - в качестве последнего довода Черный Збандут поднял вверх банку.
  - А чего она? - рыжая голова высунулась из дырки в досках, которая, наверное, считалась окном. Лерочка догадалась, что это и была та самая пресловутая "халабуда". - Залезайте уже, - добавил Рыжий миролюбиво.
  Возле дома стояла пристройка, летняя кухня, к которой была приставлена лестница. Черный Збандут пропустил Лерочку вперед, сам же, пыхтя, забрался следом - банку с молоком он зачем-то тащил с собой. Когда они оказались на крыше летней кухни, Лерочка увидела дверь на чердак. На эту дверь Черный Збандут и показал глазами. Лерочка открыла дверь, зашла на чердак и чуть сходу не задохнулась - на чердаке дышать было просто нечем, вместо воздуха там стоял сплошной рыбный дух. "Мы там сушим таранку", - вспомнила Лерочка, а теперь и увидела эту самую таранку - развешенную вязками по всему чердаку, сотни и тысячи благоухающих вязок.
  - Туда проходи, - сказал Лерочке Черный Збандут, догадавшись о ее мучениях, и показал на небольшую дверцу, которая вела с чердака на крышу. - Там задухи поменьше.
  Дверца была маленькая, узкая - в нее не проходить нужно было, а пролазить. Лерочка пролезла и оказалась в той самой халабуде на крыше, откуда их бомбил помидорами Рыжий Збандут. Ведро с помидорами стояло тут же на виду. И Рыжий Збандут был тут - сидел рядом с ведром, ухмылялся. А еще в халабуде, на чем-то туго набитом мешке, сидел верхом Юрий Алексеевич Гагарин.
  - Ой, - сказала Лерочка вместо "здравствуйте".
 

***


  - И вам "ой", милая девушка, - сказал на это Юрий Алексеевич.
  На этот раз на нем был не оранжевый скафандр, а модная полосатая пижама, в каких ходят все отдыхающие а юге. "Еще бы", - подумала Лерочка, - "Здесь же задохнуться можно в скафандре-то". - В халабуде дышать было немного легче, но рыбный дух все же пер с чердака зловонной стеной.
  - Товарищ Гагарин, ваше приказание выполнено! Нарушитель пойман и доставлен! - заявил вдруг Рыжий Збандут официальным голосом. - Попалась как мышь в капкан, - добавил он со всей возможной ехидностью и совсем неофициально, даже подхихикнул, радуясь своей хитрости.
  Черный Збандут смущенно помалкивал - он тоже явно знал о плане заранее и оттого испытывал перед Лерочкой угрызения совести.
  - Я вам молочко принес, - сказал он и протянул банку Гагарину.
  - Спасибо, товарищ Збандут, - ответил ему Юрий Алексеевич, - Но я по пивку, - перед ним на деревянной полочке, прибитой к стенке халабуды, стояла привычная бутылка "жигулевского", а в руке он снова держал вяленую чехонь. "Ах вот где он ее берет", - догадалась Лерочка.
  Тогда Черный Збандут открыл банку и приложился сам - чуть не литр выдул, а потом протянул банку Лерочке. Лерочка, хоть и не была уверена, что хочет молока, но от избытка эмоций взяла банку и отхлебнула. Молоко было вкусным, домашним.
  - Вы уж извините, Валерия, что пришлось вас доставить таким странным образом, - сказал ей Юрий Алексеевич. - Но мне непременно нужно было с вами поговорить, а в лагере для этого не представляется никакой возможности - никак нельзя соблюсти гриф совершенной секретности. Вот поэтому я был вынужден попросить моих помощников, - Гагарин показал глазами на братьев Збандутов, - членов кружка юных прогрессоров, помочь мне в организации нашей встречи.
  Лерочка молчала - все это было так неожиданно.
  - Отдай же ей наконец письмо, - приказал Гагарин Рыжему, и тот послушно протянул Лерочке конверт.
  Лерочка взяла письмо, мельком взглянула на обратный адрес, убедилась, что письмо действительно из Киева, от Сережи, и спрятала его в карман шортов.
  - Прекрасный здесь наблюдательный пункт, - сказал вдруг Гагарин. - Весь берег видно, все подходы, - он глядел через окно халабуды, откуда и впрямь открывался прекрасный вид на побережье, только лагеря не было видно за деревьями. - Созерцание это лучшее, что нам дано, - продолжил он, отхлебнув пива из бутылки. - Сидишь вот так все время на одном месте... что там такое твердое, кстати? - он пощупал рукой мешок, на котором сидел.
  - Это книжки, - подсказал Черный Збандут. - Бабушка их на чердак стаскивает, чтобы полки не захламляли, ставит заместо них сервизы, а мы назад в дом тащим, когда почитать хотим. Она сюда, а мы назад. А и то, хай лучше здесь в мешках лежат, чем она ими печку зимой палит.
  - Да, - задумчиво сказал Юрий Алексеевич. - Нехорошо. Вот Олег Витальевич, художник, понимает в созерцании. Сидит все время, смотрит на людей и рисует. В движении. То, что называется мультфильмы. А если здесь сидеть и рисовать все время пейзаж из окна каждый день, то будет мультфильм местности - неоценимая картина.
  Лерочка слушала Гагарина, не понимая. Она слишком уважала Юрия Алексеевича, чтобы думать, будто он говорит что-то не то, но все же недоумевала - неужели ее выманили из лагеря для того, чтобы рассказать о каких-то "мультфильмах местности"?
  - Я вот что хотел вам сказать, Валерия, - наконец-то Гагарин перешел к сути. - По нашим сведениям, - он посмотрел на нее заговорщицки, видимо, это должно было означать, что источники сведений чрезвычайно секретны. - В лагере высадились инопланетные регрессоры. Вам известно, кто такие регрессоры?
  - Это, наверное, те, кто против прогрессоров? - предположила Лерочка.
  - Правильно, - подтвердил ее догадку Гагарин. - Вы очень умная девушка. Говоря шире, регрессор - это тот, кто противодействует гармоничному развитию человечества и даже наоборот - подталкивает его к стагнации и обратному развитию, деволюции, к смене формаций вспять - от коммунизма к социализму и дальше, вплоть до каннибализма...
  - О, - только смогла вымолвить Лерочка.
  - Регрессора просто так не вычислишь, - продолжал Гагарин. - На вид они все как обычные люди. Живут, правда, преимущественно в гостевых корпусах под видом делегаций. Попадаются, впрочем, и среди пионеров, и обслуживающего персонала. Разумеется, мы ведем с ними беспощадную борьбу на всех фронтах, но все не так просто..., - Юрий Алексеевич доверительно наклонился к Лерочке. - Нам нужна ваша помощь, - сказал он ей в ухо.
  - Да, я, конечно, я..., - Лерочка была готова на все для Гагарина, но не могла выразить это словами.
  - По нашим сведениям, к вам в гости собираются приехать товарищи Штольц и Сорокин, - сказал Юрий Алексеевич протокольным голосом.
  Лерочка машинально коснулась кармана шортов.
  - Мы не читали ваше письмо, - Гагарин заметил ее жест. Разумеется, Лерочка и думать не могла о том, что Юрий Алексеевич Гагарин может прочитать чужое письмо.
  - Они бабушке звонили, - сказал Рыжий. - За квартиру договаривались.
  - Я не знаком с товарищем Сорокиным, - продолжил Юрий Алексеевич, - Но я уверен, что это хороший надежный товарищ. Потому что он едет с товарищем Штольцем, которого мы знаем, как старого проверенного прогрессора. Он руководит нашим киевским подразделением - ОПГ "Ассоль". Не слышали?
  Лерочка сначала кивнула головой, а потом покачала - Алина рассказывала ей про кружок Штольца, но называла его "литературным", поэтому Лерочка сразу не сообразила, что ответить. Гагарин понял ее по-своему.
  - "Общество поклонников Грина" они себя называют, - пояснил он. - Для конспирации. Но на самом деле это, конечно же, общество прогрессоров... Так вот, о чем я вас хотел попросить, Валерия, - Юрий Алексеевич отхлебнул пива и снова уставился в окно на морские пейзажи, помолчал пару секунд. - Уезжайте отсюда немедленно со своим братом и Штольцем! - вдруг выпалил он. - Немедленно! Как только они приедут, сразу бегите из лагеря. Бегите к ним, все расскажите Штольцу, передайте, что это мои слова... Так и скажите - Гагарин приказал. А тем временем... пока они не приехали - не принимайте в лагере никаких пилюль, никаких таблеток, ни от кого - а особенно от Зои Рафаиловны! Ай, да что ж оно так колется, - последнюю фразу Юрий Алексеевич произнес как-то жалобно и снова потрогал мешок. Потом залез в мешок рукой и достал оттуда первую попавшуюся книжку. Книжка была без надписей на обложке - ни автора, ни названия, только рисунок: девушка с длинными каштановыми волосами сидит на берегу моря, на камне.

***

Здравствуй, милая кузина!


  Пишет тебе твой милый киевский кузен, с которым ты провела много (надеюсь) приятных минут. Также надеюсь, что ты хорошо проводишь время в лагере, много купаешься (ха-ха) и загораешь. Хотя уверен, что ты все время сидишь в пионерской комнате над своими газетами. Такая уж ты у меня газетчица.
  Прошу тебя, не обижайся на Алину за то, что она секретничала насчет нашего со Штольцем приезда. По правде говоря, я и сам узнал о поездке в последний момент - поначалу Штольц хотел ехать один, а потом взбунтовались родители (ну ты же знаешь свою тетю Полину и любимого дядю Колю), так что стоило мне трудов их уговорить. Алина же обо все том не знала и лишь выполняла указания Штольца, который помешан на конспирации.
  Одним словом, мы едем. Не знаю, рассказывала ли тебе Алина, но мы со Штольцем хотели бы посетить Старый Крым, могилу писателя Грина, о котором мы так много с тобой говорили, ну и искупаться в море, конечно, по случаю. И, конечно же, я хотел бы встретиться с тобой, моя милая кузина (убедиться, что ты носишь панамку, не пьешь холодного и не ешь сладкого).
  Я наслышан о ваших лагерных порядках - о том, что не так просто встретиться с вами, избранными, нам, презренным, даже родственникам, не говоря уже о том, чтобы вытащить тебя на прогулку на морском кораблике или в Ялту, но на этот случай у меня есть Штольц, который уверяет, что все будет "шито-крыто" (кстати, он мне сообщил, что некто неоднократно замечен в нарушениях режима, я уж и не догадываюсь, кто бы это мог быть). И он же, то есть Штольц, передает тебе пламенный пионерский привет.
  Я же на этом прощаюсь and will humbly remain forever and ever любящим тебя кузеном Сергеем.
 

***


  Наталья к вечеру совсем замоталась - подготовка к встрече иностранных гостей отнимала все ее силы. А тут еще Зоя Рафаиловна зачем-то велела зайти, намекала на серьезный разговор - не хватало еще этих проблем накануне праздника, неужто какая-то эпидемия? Алину нашла, как обычно, на спортплощадке - когда не с Леркой гуляет, она всегда там.
  - Закругляйся, - крикнула, и Алина, сделав напоследок сальто, спрыгнула с турника, подбежала к Наталье. - Одевайся, - приказала ей та.
  - А что-что? Куда-куда? Массовка, спать, кушать? - затарахтела Алина. - Мне еще в душик надо. Я потная.
  - Зоя Рафаиловна зачем-то зовет, - сказала Наталья уже возле душевой кабинки, ожидая Алину. Та не ответила - из-за деревянной перегородки слышался только шум воды.
  - Зоя Рафаиловна? - через минуту Алина приоткрыла дверь, высунула мокрую голову. Оказывается, она все прекрасно слышала. Смотрела настороженно.
  - Да, - подтвердила Наталья. - Сама не знаю зачем. Сказала зайти и тебя с собой привести. Может быть, ты мне скажешь? Натворила чего? - и снова без ответа. Алина скрылась за дверью, вытиралась.
  - Идем, - вышла с полотенцем на плече.
  На полдороги в медчасть Алина вдруг ее обняла.
  - Ты чего? - удивилась Наталья - со времени памятной стычки с "гусями", после которой они проявили друг к другу избыточную нежность, отношения их постепенно вернулись в строгую колею - не обнимались с тех пор.
  - Ничего, - смутилась Алина. - Так просто. Захотелось.
  Всю дорогу она выглядела какой-то смущенной, задумчивой - совсем на себя не похожей, отчего Наталья укрепилась в подозрении, что вызов в медчасть связан с какими-то Алиниными проделками, а ее, Наталью, опять зовут в роли цербера. Но в медкорпусе Алина внезапно повеселела, зайдя же в кабинет Зои Рафаиловны, и вовсе стала собой - ребячилась, ерничала.
  - Вот, примите эти таблетки, - строго, без обиняков, заявила Зоя Рафаиловна, выложив им на ладошки по две продолговатые пилюли. - В профилактических целях. В лагере наличествует вирусная опасность.
  - Боже мой, вирусная! - воскликнула Алина, явно дурачась, и одним махом проглотила пилюли, запила водой из стаканчика. - А вы нам выдайте, Зоя Рафаиловна, еще по парочке, а? А то я так боюсь вирусной опасности! В профилактических целях... две штучки... И Наталочке тоже. У нее организм, видите, какой... большой.
  К удивлению Натальи, Зоя Рафаиловна не устроила Алине обструкцию за столь развязное поведение, напротив - посмотрела сквозь очки внимательно, серьезно, изучающее, как будто Алина вовсе не дурачилась, а говорила что-то дельное, и выдала им еще по две таблетки...
 

***


  - Пойдем на массовку? - предложила Наталья, когда они вышли на улицу.
  - Да, наверное, - согласилась Алина.
  Они пошли по дорожке, наслаждаясь вечерней прохладой, запахом хвойного леса и близкого моря. Наталья почувствовала, что усталость ее куда-то ушла, испарилась, вместо этого она ощущала необычайный прилив сил - как утром, после зарядки и купания. А потом она услышала музыку.
  - We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine..., - доносилась откуда то едва слышно.
  - Опять, негодники, битлов по транзистору слушают, - сказала Наталья и почему-то засмеялась. - Вот сейчас я им..., - она обернулась, готовая зайти в корпус, чтобы устроить взбучку "негодникам"-меломанам, но почему-то никакого корпуса не увидела - они стояли посредине парка, никаких домов, корпусов, ничего вокруг, только деревья и кусты.
  - We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine..., - услышала она снова.
  - В парке прячутся, - вздохнула Наталья. - Ладно, пусть слушают. Не будем же мы их ловить в парке.
  - Не будем, - ответила Алина.
  И Наталья вспомнила, что она гуляет с Алиной. Потому что до этого она говорила с кем-то, кажется, про битлов, но совсем забыла, что это была Алина. Да, вот она - Алина, идет рядом с ней, но... Наталья с удивлением заметила, что Алина идет, не касаясь ногами асфальта...
  - Как ты это делаешь? - спросила Наталья.
  - Что? - Алина улыбнулась.
  - Ты не касаешься ногами земли. Ты летишь. Ты - бегущая по волнам. Фрези Грант.
  - Фрезия. Дэйзи я, - Алина хихикнула, и смех ее рассыпался колокольчиками, тысячью маленьких веселых колокольчиков. Она прекратила наконец дурачиться и прикидываться, что не умеет летать, притворяться, что идет по земле - взлетела выше лавочки.
  - Ах, вот в чем хитрость, - обрадовалась Наталья - она увидела за спиной Алины прозрачные хрустальные крылышки - точно, как у стрекозы, в темноте их не видно, а как только Алина взлетела над лавочкой, крылышки осветило фонарем, так они сразу и засверкали, засеребрились, забирюзились, залазурились, зазолотились, за....
  - We all live in a yellow submarine, - пропела Алина, и Наталья вдруг поняла, что это означает: "Тоже хочешь полететь?" В школе нас учили совсем неправильно, обиделась Наталья - совсем другому английскому языку. Ну как можно не слышать, как можно не понимать? Они же поют: "То-же, то-же хочешь по-лететь, хочешь полететь, хочешь полететь?"
  - Полететь желаете? - перед ними на асфальтовой дорожке стоял Михал Григорыч Полетыка, завхоз, почему-то одетый в полосатую санаторную пижаму и тапочки на босу ногу. И тут же Наталья увидела, что это не Михал Григорыч, завхоз, а - хряк. Вместо носа у Полетыки появился курьезный морщинистый пятачок; каракулевая прическа, превратившись в острую черную щетину, покрыла всю его спину и уши - длинные, свиные лопухи. Куда-то пропала санаторная пижама - хряк-завхоз стоял абсолютно голым, и только на его задних ногах-копытах все еще смешно болтались мягкие тапочки, передними же он потешно вертел перед собой, будто зазывая.
  - А, черт с тобой, Полетыка, - залихватски крикнула Наталья, с разбега запрыгнула на хряка-завхоза, который нарочно для этого встал на четвереньки, и схватила его за щетинистые уши. - Полетели!
  Хряк-завхоз с сидящей на нем верхом Натальей взмыл в воздух как фронтовой истребитель Миг-21, потеряв на взлете один тапочек, сделал несколько кругов над парком, корпусами, амфитеатром, после чего вдруг спикировал на здание крытого бассейна. Как ни странно, Алина от них не отставала - появлялась то тут, то там, то снизу, то сверху, то справа, то слева - вертолетиком, стрекозой, дюймовочкой, трепыхала серебристыми крылышками. Подлетев к бассейну, хряк на полном лету нацелился в окно, Наталья закрыла глаза, ожидая, что они вот-вот врежутся, но оконное стекло, будто сделанное из воздуха - пропустило их, не разбившись.
  Залетев внутрь, хряк приземлился на кафельном бортике - так, что Наталья чуть было не слетела с его спины и не нырнула в бассейн. Разозлившись, она хлопнула хряка-завхоза по уху, и тот обиженно взвизгнул. Наталья спешилась и...
  Она не узнала бассейна. Все было то же самое - плавательные дорожки с поплавками, бортики, тумбы, прыжковые вышки, но... как будто все это украсили к празднику Нептуна - на каждой тумбе стояла огромная ваза с цветами, на окнах развешены яркие ленты и серпантин, с потолка на веревочках спускались воздушные шарики и змеи, а самое удивительное - вода в бассейне подсвечивалась, переливалась всеми цветами радуги, всюду били ажурные фонтанчики, и играла приятная музыка - Наталья не очень разбиралась в джазе, но мелодию она узнала - оркестр как раз начал играть: "Pardon me, boy, is that the Chattanooga choo choo?" Невидимый оркестр, вначале подумала Наталья, но потом оказалось, что оркестр совсем не был невидимым - очень даже заметные музыканты стояли на дальней трибуне и воодушевленно жарили джаз.
  - Королева доставлена! - вдруг провизжал завхоз, чем отвлек Наталью от музыки и оркестра. Сделав такое странное объявление, хряк попятился, поднялся в воздух, потеряв при этом второй тапок, и вылетел задом в окно, на этот раз высадив стекло спиной - стекло, однако, не раскололось, не упало со звоном, а превратилось в миллион мелких хрустальных мошек, которые тут же роем вылетели наружу, следом за хряком. И вот только сейчас Наталья огляделась по-настоящему, интересуясь, кому же хряк объявил о доставке какой-то королевы, и что это за королева такая?
  Она сразу поняла, кому предназначалось объявление - здесь нельзя было ошибиться. У вышки для прыжков в воду, украшенной, как и все вокруг - лентами, цветами и серпантином, стояло большое кресло с фигурными железными ножками, похожее на трон, а в кресле сидел мужчина в бархатном синем халате с нашитым на груди золотым трилистником "Adidas". Из-под халата виднелись его голые ноги, безволосые, с поджарыми икрами, обутые в шлепанцы, через дырки шлепанцев торчали длинные узловатые пальцы - средние длиннее больших, заметила Наталья. Мужчина выглядел солидно, внушительно - густые брови, тонкий волевой рот, глубокие, как ножом вырезанные, морщины на лице, черные с проседью волосы, зачесанные назад. Мужчина в халате, несомненно, был здесь главным - кроме прочего, он держал в руке, как скипетр или жезл, тяжелую черную трость с золотым набалдашником в виде головы мертвого Ленина. На стеклянном столике перед троном стояла бутылка коньяка "Арарат" и шампанское "Абрау-Дюрсо".
  Не менее живописными были трое из свиты: один худющий, как глист, вертлявый, с выпирающим острым кадыком, в клетчатом пиджаке и полосатой как херсонский арбуз тюбетейке, пальцем все время поправлял пенсне на носу, другой - квадратный, приземистый, лобастый и клыкастый кретин с космами рыжих волос и маленькими злыми глазками, а третий - вообще кот. Черный, пушистый, огромный - с человека, сидел на бордюрчике у ног главного на троне, с рюмкой водки в лапе. Улыбнулся Наталье, поднял рюмку в приветствии и немедленно выпил.
  - Этих я знаю, - сказала Наталья порхавшей вокруг нее стрекозе Алине наставительным тоном, как учитель говорит ученику, объясняя смысл книжки или фильма. - Я их видела на иллюстрациях Нади Рушевой...
  - Да, это я их рисовала, - чернявая девочка в белом платье с большими оранжевыми цветами, до этого незаметно сидевшая в первом ряду трибун, встала и подошла к Наталье. - Я вот и тебя нарисовала тоже, - она протянула Наталье открытый альбом...
  - Красавица-красавица-красавица, - зазвенела над ухом стрекоза Алина - она подлетела сзади и заглядывала в альбом через плечо Натальи. Только сейчас Наталья заметила, что Алина и есть стрекоза, а не пионерка - потому что одета она в золотистый купальник, расшитый бусинами и бахромой. И тут же, прикоснувшись к себе рукой, Наталья ощутила под пальцами тонкую шелковую ткань вечернего платья - и я не пионерка! А на рисунке Нади Рушевой была изображена Венера Боттичелли, выходящая из ракушки, и Наталья поняла, что она и есть Венера Боттичелли, как это она раньше не замечала и не догадывалась, хотя постойте, один мальчик в школе когда-то говорил ей об этом, да-да, точно, говорил...
  - Но почему я голая? - спросила Наталья.
  - Потому что ты голая! - Алина взялась за бретельки, деликатно, даже не коснувшись плеч, и сбросила с нее платье.
  Наталья прикрылась руками, выронив на пол альбом.
  - Прекрасна-прекрасна-прекрасна! - закричала свита мужчины на троне, и все захлопали в ладоши, даже кот стучал лапами.
  Мужчина встал с трона, взял со стола бутылку шампанского, подошел к Наталье и протянул ей руку - она послушно взялась. Они пошли вдоль бортика бассейна. Заиграл оркестр. Тут же у трибун появилась танцевальная группа - Наталья узнала всех мальчиков и девочек из своего отряда. Танцоры были одеты в желтые трико, тоже расшитые бусинами, шли, взявшись за руки, как маленькие лебеди, то вправо, то влево, и синхронно поднимали ноги, как в канкане, под музыку...
  Оркестр играл: "We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine..."
 

***


  Горн затрубил утреннюю побудку - вставай, вставай, постели заправляй! Лерочка вскочила, по привычке бросилась будить Алину - та никогда не торопилась просыпаться, плевала на горн. Так и сейчас - спала как сурок, уткнувшись лицом в подушку, не шевелилась. Когда Лерочка ее растормошила, та повернула голову, разлепила один глаз.
  - А? Что? Та ну его, - сказала спросонья, потом вдруг открыла оба глаза, перевернулась на бок, глянула на Наташину кровать, подскочила.
  - А где дылда? - спросила Лерочку.
  - Встала уже, наверное, - удивилась Лерочка сразу всему: тому, что Алина назвала Наташу "дылдой" после того, как они уже, кажется, поладили и стали хорошими подругами, тому, что она так внезапно, только продрав глаза, заинтересовалась Наташей и так резко вскочила с кровати. - Умывается.
  - Умывается? - недоверчиво переспросила Алина. - Ты ее видела?
  - Нет, - Лерочка пожала плечами. Что за расспросы? Где же еще Наташа может быть с утра? Вчера вечером они где-то с Алиной пропали вдвоем, да - Гога сказал, их вызвали в медчасть. Лерочка сходила в медчасть, но застала там только Зою Рафаиловну, обиделась, сидела в одиночестве на массовке, потом, не дождавшись, ушла спать, но за полночь они пришли - Лерочка сквозь сон слышала, как копаются, укладываются, ворочаются. Вернее, Наташа ворочалась, а Алина - "брык и все". Лерочка решила оставить расспросы на утро - а утром одна, видите ли, вскакивает и спрашивает у нее, где вторая, при этом обзывает ту "дылдой". Секретики? Успели поссориться? Где были вечером без Лерочки? Подружки называется.
  Алина, тем временем, ни слова больше не говоря, быстренько оделась, и галопом ускакала из палаты. Лерочка вздохнула. Подружки. И на линейку не явились... А ведь у Лерочки тоже были свои секретики. Столько ведь всего произошло - письмо от Сережи, Гагарин. Письмо, приезд Сережи и Штольца нужно обсудить с Алиной, а с кем обсудить приказ Гагарина? Очень ей нужны были сейчас подружки, а подружки от нее бегали...
 

***


  Алина нашла Наташу в самой гуще парка - побегав по лагерю, расспросив всех, кого встретила, узнала все-таки - видели ее, заметили, как пошла в парк, показали куда. Продиралась через кусты, как охотник в джунглях - ну и спряталась Натка, ей-богу, нарочно - в медвежий угол. Увидела ее на полянке посреди леса.
  Наташа стояла под деревом магнолией спиной к Алине и держала в руках пионерский галстук - вытянула руки вперед ладошками кверху, а на ладошки галстук положила, вот так и стояла, голову опустила, смотрела на тот галстук, как сомнамбула - Алина не подбежала сразу, наблюдала со стороны.
  - Кабы на нем можно было повеситься, знаешь, сколько бы у нас было висячих пионеров? - сказала она наконец, не выдержав.
  Наташа не отвечала.
  - А я тебя всюду ищу, - продолжала Алина. - Нашлись добрые люди, подсказали. У нас же нигде не спрячешься. Бегаю-бегаю кругом, а ты вот здесь... на полянке...
  - Иди к черту, - перебила ее Наташа.
  Алина открыла рот, но промолчала, шмыгнула носом.
  - Не уйду, - сказала потом упрямо. Подошла, встала рядом, хотела тронуть рукой, но остереглась - Наташа могла ударить. - Я уйду, а ты повесишься. Знаю я тебя - галстучек порвется, так ты на рубашке повесишься или на гетрах...
  - Не повешусь, - ответила Наташа, все так же на нее не глядя.
  - Побожись.
  - Отвали.
  - Скажи: "честное пионерское"!
  - Оставь меня в покое.
  - Тогда не уйду.
  Наташа резко повернулась и толкнула Алину в грудь - хотела ударить, но не умела, поэтому просто толкнула, и тут же разревелась. Алина упала в кусты, выбралась, отряхнулась как ни в чем ни бывало, потерла локти.
  - Поцарапалась, - сказала она извиняющимся тоном, как будто это не ее только что толкали в кусты. - Все равно не уйду, - добавила серьезно. - Если со мной пойдешь, тогда уйду. Мое слово закон. Сказала - как отрезала. Могила.
  Наташа пошла прочь с поляны, Алина последовала за ней чуть позади.
  - Умыться тебе надо, - сказала, когда они вышли из парка в лагерь.
  Наташа остановилась и принялась тереть глаза пионерским галстуком.
  - А ты... ты давно с ними? - спросила она вдруг.
  - Давно, - Алина поняла, о чем она спрашивает. - С детства...
  - Как... как это? - вскинула глаза Наташа. - П-почему?
  - Ну, не знаю, - пожала плечами Алина. - Так получилось. У отчима были проблемы, левые концерты там какие-то, сборы, шапито, ну ты понимаешь, в тюрьму его хотели посадить. Это же не только отчим, это мы все, мы одна семья, мы же цирк, понимаешь? Мама, папа, отчим, мачеха, Штольц, звери... Зверей кормить надо. Папочка помог...
  - Зверей кормить помог?
  - Не только звери, - Алина вздохнула. - Гимнастка у нас еще разбилась. Полинка. Здоровая баба, шестнадцать лет, самая сильная из нас была, мне далеко. Упала без страховки и сломала себе хребет, лежит теперь, ее лечить надо. Тоже папочка помог... Зато теперь у нас все малина - ездим куда хотим, выступаем, денежки... никто не трогает, Полинке на операцию есть, Штольц "Волгу" купил...
  - Башка от тебя болит, - сказала Наташа.
 

***


  Николай Наумович стоял посреди комнаты и разминал суставы - делал повороты вправо-влево, щелкал позвоночником, поводил плечами, растягивался. Кажется, он был в неплохом настроении, хоть и не улыбался. Степан же Иванович сидел на балконе и курил папиросу, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу - Николая Наумовича он, впрочем, видел и слышал - дверь на балкон была открыта.
  - Прекрасная фемина, прекрасная, - Николай Наумович заложил руки за голову и наклонился назад, потом повертел головой, хрустнул шеей. - Просто богиня. С виду такая дылда, если знать, сколько ей лет, а как глянешь сзади... сверху..., - он убрал руки из-за головы, а вместо этого выставил их вперед и погладил невидимый мяч, - то в самый раз... женщина... Полетыка был прав - сзади ей ровно двадцать пять, эх-х... Женился бы ей-богу... Иногда такие мысли дурные посещают, что... А ты как, Иваныч? Признайся, тебя посещают дурные мысли?
  - Посещают, - Степан Иванович ответил спокойно, без улыбки. - Но я их отгоняю подальше. Я же не клоун какой... артист театров и кино... Так всю жизнь можно жениться... до гроба.
  - Прав ты, Иваныч, - Николай Наумович тоже вышел на балкон. - Как всегда прав. А вот что я все время хотел у тебя спросить, да забывал... Этот наш серый кардинал... Полетыка. Что он там в прошлый раз блеял про ту рыжую из Тольятти?
  Степан Иванович не ответил сразу, вначале затушил папиросу. Но не ответить вовсе не мог - Николай Наумович ждал.
  - Она не из Тольятти..., - мягко произнес Степан Иванович, погодя.
  - Ну, как же? Он в прошлый раз что-то такое говорил.
  - Была история..., - ответил Степан Иванович снова после паузы. - Он не про город говорил... Отдыхал здесь когда-то Тольятти... Пальмиро, итальянский коммунист... не город - человек.
  - Я в курсе, - кивнул Николай Наумович. - Был человек, пока мы его не сделали городом и пароходом. Вы курировали этот вопрос, я знаю.
  - Вы знаете, как все было?
  - Не интересовался. Он умер здесь. Пилюли? Зоя Рафаиловна? Инфаркт?
  - Его задушила девушка. В постели. Ногами. Девушка с красными волосами. Наша..., - подчеркнул Степан Иванович, - ...девушка.
  - Я не совсем понимаю...
  - Это ее мама. Ева Штольц.
  - Да-да, это имя я, кажется, слышал, - Николай Наумович задумался, вспоминая. - А Полетыка откуда знает? Его что, поставили в курс?
  - Слышали вы, возможно, из афиш. Она в цирке выступает, - ответил Степан Иванович. - Сильная как Жаботинский - руки-ноги железные... А Полетыка в курсе случайно - дочка его тогда отдыхала в лагере...
  Николай Наумович привычно поднял брови, задавая немой вопрос.
  - И она приглянулась Тольятти. Дочка, в смысле...
  - Надо же, - удивился Николай Наумович. - Полетыка даже свою дочку того...
  - Не того, - деликатно перебил его Степан Иванович. - Ее не успели... Ева Штольц задушила Тольятти раньше... Полетыкина дочка только стала случайным свидетелем...
  - И ее...?
  - Оставили... Не было необходимости. Такой Полетыка нам нужнее - беспокоящийся о живой, знающей лишнее, дочке, чем скорбящий о мертвой... Она сейчас работает за границей...
  - Ясно, - кивнул Николай Наумович понимающе. - Тоже из наших..., - он стоял, облокотившись локтями на перила балкона и смотрел вдаль - в лагерь. - Ну что ж, Степан Иваныч, сегодня у нас большие гости... важное мероприятие...
  Степан Иванович понимающе кивнул.
  - Давай, наверное, им на вечер "бандеровку" приготовим, и это... рыжую свою позови, фееричная она у тебя, завидую...
 

***


 -- Натка! - воскликнула Алина, увидев Наташу в дальнем безлюдном конце корпуса. Та сидела с ногами на подоконнике, вполоборота к окну, и читала какую-то толстую книжку. - А я тебя везде ищу-ищу, а тебя нигде нет...
  Наташа не ответила - перевернула страницу.
  - Все корпуса обегала, столовку, на море даже была, попросила у спасателей бинокль, все вокруг обзырила.., - Алину, казалось, не смутило Наташино молчание. - А ты здесь сидишь... А что ты читаешь?
  И снова Наташа не удостоила Алину ответом, даже глаз от книжки не оторвала.
  - Можно я с тобой посижу? - Алина не могла не понять, что ее игнорируют, но просто так не сдавалась.
  Наташа смилостивилась - кивнула, и Алина тут же взобралась на подоконник напротив нее. Сидела молча, изредка поглядывая на Наташу - не заговорит ли, но не трогала больше, только крутилась из стороны в сторону, выгибаясь в недоступные нормальному человеку фигуры и, по обыкновению, хрустела позвоночником. Это уже нарочно - знала, что раздражает, надеялась, что Наташа хоть злым взглядом удостоит, фыркнет - а там и до разговора недалеко.
  - А что ты читаешь? - все-таки не выдержала - скрючившись, вытянув по-змеиному шею, поднырнула, пытаясь заглянуть под обложку. Итак почти четверть часа промолчала - подвиг.
  - "Молодую гвардию", - Наташа ответила спустя минуту - как-то вдруг, неожиданно, когда Алина уже и не надеялась. - Читаю, как Сережа Тюленин увидел Валю Борц, когда она лежала на траве у себя в саду и читала книжку - а в это время немцы заходили в город... Помнишь это место?
  - Да, - быстро сказала Алина, потом, правда, добавила неуверенно. - Помню, наверное...
  - Она вначале читала на траве у себя в саду, а потом они с Сережей побежали в школу, чтобы забраться на крышу и посмотреть, как немецкие войска входят в город. Школа была пуста, потому что лето и война... Безлюдная школа, пустые классы - это ведь очень сильный образ войны, понимаешь? Я очень много читала книжек, где авторы пишут про последний звонок, про десятиклассников, которые заканчивают школу, выпускной вечер и бал... а потом уходят на войну. 22 июня ведь самая пора выпускных. Представляешь, по всей стране. Сначала последний звонок, радость, скоро каникулы и вдруг - война... страшно... И все, представляешь, все школьники того поколения это пережили - не только ведь выпускники, малышня тоже, тоже заканчивали, радовались, что наступили каникулы, и можно поехать к бабушке в деревню или в лагерь... такое внезапно оборванное счастье...
  - Вот-вот, - Алина обрадовалась тому, что Наташа перестала ее игнорировать, - Я тоже люблю, когда школа кончается. В детстве, помню, вечно траву собирали на пустыре, не знаю, зачем - для коров, наверное. Гнали нас на пустырь возле школы, и мы там сидели на карачках, рвали траву и складывали в мешки. Я бы в жизни такое не делала, если бы не знала, что школа закончилась. Пару дней порвешь траву и на волю, в пампасы... Макулатуру еще собирали, бумажки разные, кардонки... Все радостные такие, потому что лето... Можно гулять себе по городу, в школу ходить не надо, в цирке можно с утра до вечера торчать, а еще гастроли... Это в этом году я к Штольцу в Киев махнула, чтобы на мостах повисеть, а потом сюда в лагерь... а раньше мы всегда летом на гастроли ездили, заграницу... ну, не всегда заграницу, но все равно хорошо - мы же всегда по хорошим городам ездим, которые у моря... у нас Бердянск у моря, так мы, когда с шапито ездим, то все время вдоль побережья, и в разных городах останавливаемся, аж до самой Грузии... Берем с собой тигров и львов, и лисиц, и енотов... у нас там номер один есть, где енот с вышки прыгает... Почти никогда, правда, сам не прыгает, так его пинком скидывают, ха-ха, - Алина засмеялась, вспомнив несчастного коллегу-енота. - Не всех тигров, конечно, берем - когда шапито по маленьким городам, там нет таких больших представлений, но все равно берем животных... когда маленькие концерты, только гимнасты или девочка на шаре - это я была девочка на шаре - мы зверей все равно возим и представляем их в клетках - зооцирк называется, номеров никаких, но люди ходят на зверей посмотреть за денежки... еще - шоу мотоциклиста... Это когда мотоциклист ездит внутри железного шара. Очень людям нравится. Денежки можно знаешь какие зашибать на одном мотоциклисте и тиграх? А, между прочим, ездить там по шару - ерунда ерундовая, даже я умею - меня Штольц научил. Только я еще не ездила перед зрителями - нельзя, несовершеннолетняя, отчима посадят. А Штольц в прошлом году весь сезон проездил в том шаре, денежек заработал мамочка сколько! Я, когда подросту, тоже буду на мотоцикле по шару ездить, не все же мне на нем кувыркаться. Хотя... я тебе скажу, за меня тоже денежки платят, не только за мотоциклиста... за тигров, за лис даже и енотов, и за меня. На афишах даже рисуют - сначала, конечно, мотоциклиста - большой его шар, и он внутри, а рядом, в уголке, я - на маленьком...
  - А ты видела картину Пикассо? "Девочка на шаре"? - перебила ее Наташа. Она, казалось, не оскорбилась от того, что Алина так бесцеремонно прервала ее размышления о литературе и перевела все на цирк-шапито.
  - Ай, да, знаю, - махнула рукой Алина. - Я когда выступаю, так все зрители сразу: "Пикассо, Пикассо, ах, Пикассо, девочка на шаре!" Все уши прожужжали своим Пикассо... я поинтересовалась, конечно, что за картина. Оказалось, что ее-то на афише и рисуют! Это вместо меня-то! Сравнили тоже - девочка там какая-то... кострубатая. Стоит так, будто вот-вот упадет - хилая гимнасточка. Ты бы видела меня на шаре! Как я выгибаюсь, прям как кошка! Перевороты делаю и сальто вперед-назад, даже с пируэтом!.. А ты чего это вдруг заговорила про эту... на шаре? - подозрительно спросила Алина.
  - Да так просто, стихотворение одно вспомнила: "Мне снится -- я тебя уже любил. Мне снится -- я тебя уже убил",- с чувством продекламировала Наташа и вдруг рассмеялась.
  - Ты! Ты смеешься! - Алина смотрела на нее во все глаза, не могла поверить. - Ты убей меня, Натка, ей-богу, убей. Лишь бы тебе всегда так смешно было. Если надо убить меня - я готова, только чтобы ты всегда так смеялась!
  - А может оно и к лучшему, что так, - Наташа вдруг посерьезнела, слезла с подоконника, захлопнула книжку. Она обняла Алину за плечи и смотрела через окно в парк, где сквозь строй кипарисов, туй и магнолий пробивалась лазурная полоска моря.
  - Что к лучшему? - Алина обняла Наташу как всегда, как могла - за талию.
  - К лучшему, что меня так рано посвятили. Научили жизни. Теперь я настоящая пионерка, буду настоящей комсомолкой, без страха и упрека... Идти к поставленной цели, ни перед чем не останавливаясь. Легче ведь идти, когда точно знаешь путь. Все равно бы узнала потом, поняла бы... Люди ведь говорят, разные умные люди - диссиденты их называют, говорят, пишут правду, разоблачают, открывают глаза, а мы им не верим - наоборот, верим тому, что нам рассказывают в школе... про идеалы...
  - А что в школе-то рассказывают? Я не очень слушала, честно говоря, - наморщила лоб Алина. - А-а-а, это, наверное, то, что Лерка мне чесала... про какого-то Павлика Матросова и его гадскую бабушку...
  - Ах, Алька, чует мое сердце, - Наташа потрепала Алинины кудри на затылке, - надо мне тебя все-таки проработать на сборах, - она поправила на груди Алины значок - кораблик с алыми парусами, приколотый рядом с пионерским.
  - Проработай меня, Натка, обязательно проработай, - Алина прижалась крепче к Наташе, обняв ее обеими руками.
 

***


  Ничего не рассказали Лерочке подружки, ровным счетом ничего. И только когда она окончательно надулась и спряталась от них в редакции, Наташа пришла к ней, вызвала в коридор на разговор.
  - Послушай, Лерка, не обижайся, - она крепко держала Лерочку за плечи и говорила, глядя ей прямо в глаза. - Не можем мы тебе рассказать, правда, не можем. И не нужно тебе это знать... Одно только... Об одном хочу тебя попросить... Чтобы ты пообещала. Пообещай, что пообещаешь?
  - Обещаю, - сказала Лерочка, потому что ничего не поняла.
  - Так вот, - так же серьезно продолжила Наташа. - Если тебя вдруг вызовут к Зое Рафаиловне - ни в коем случае не иди. Ты меня поняла? Если тебе дадут какие-то таблетки, кто угодно даст - не ешь. Поняла?
  Лерочка помотала головой.
  - Черт, - Наташа была раздосадована тем, что ничего не могла объяснить Лерочке. - Как же тебе объяснить? Хорошо, если Алина подтвердит, ты поверишь?
  - Не знаю, - честно ответила Лерочка. - Я ничего не понимаю. Вы мне ничего не говорите. Какие таблетки? Я больна? Вы больны? В лагере эпидемия? Не хотят поднимать панику? Я никому не скажу, честное слово. - Лерочка говорила без обид и, как ей казалось, рассудительно. Вот и Наташа тоже говорит про какие-то таблетки, как и Гагарин. Дались им эти таблетки. Почему толком не объяснят?
  Но Наташа все равно расстроилась.
  - Пойду найду Алину, - сказала.
  А как только Наташа ушла, в редакцию заглянул Михал Григорыч Полетыка. Это было происшествием если не чрезвычайным, то, по меньшей мере, странным - завхоз, конечно, мог зайти в редакцию по каким-то своим хозяйственным делам, да вот только раньше Лерочка его там ни разу не видела. А к тому же Полетыка не рыскал по углам, как обычно, вынюхивая недостачу казенного инвентаря, а напротив - заинтересовался делами творческими: оглядел газету, поцокал языком, похвалил Лерочку, "И талантливые же вы, черт возьми, дети", - сказал. А потом как-то совсем между прочим: "Тебя, Лерочка, кстати, Карандаш доискивался, Олег Витальич. Что-то у него там стряслось, просил зайти..."
  - Что же вы? - укорила его Лерочка, имея в виду то, что мог бы и раньше сказать. Она вспомнила про Гагарина, клятву хранить "молчок", подумала - может быть, она зачем-то понадобилась Юрию Алексеевичу.
  И, конечно, тут же пошла.
  - Ну, так и я с тобой, - увязался за ней Полетыка. - Навещу старого друга.
  - Вас же он не звал, - Лерочка попробовала отделаться от завхоза даже излишне грубо, не смогла скрыть досады. Она была посвящена в тайну прогрессоров, и завхоз Полетыка никак сюда не вписывался. При нем Олег Витальевич не будет передавать ей никаких весточек от Гагарина. "А ведь у меня тоже тайны от девочек", - призналась себе Лерочка, - "Но я же иначе не могу. Ведь меня об этом просил сам Гагарин. А они что от меня скрывают? Какие-то таблетки. Хотя... таблетки... болезни, эпидемии. Наверное, я несправедлива. Это тоже может быть что-то очень серьезное. Не должна я их обвинять, не должна. Наташа ведь пыталась мне объяснить".
  А Полетыка уже тем временем довел ее до половины дороги - до самой медчасти, а оттуда им навстречу вышла Зоя Рафаиловна.
  - Зайдите ко мне, - сказала.
  Лерочка остановилась, как вкопанная. Никогда в жизни она не зайдет. Ни-ко-гда. Наташа ничего не успела ей объяснить, но сказала: "Ни в коем случае не ходи". И Гагарин сказал. Пусть Зоя Рафаиловна делает что хочет. Пусть ее, Лерочку, накажут, исключат из лагеря - ее предупредил сам Гагарин. Ее сама Наташа предупредила.
  - Надо идти, - поддакнул завхоз. - Здоровье - прежде всего, - и даже взял Лерочку под локоть, подталкивая к медчасти, к Зое Рафаиловне.
  Лерочка не умела спорить с взрослыми, перечить. И потому она решила бежать. Но не успела...
  - Та-таратата-татата, - донеслось откуда-то от приемного корпуса, - та-таратата-татата, - песня горна и барабана слышалась все громче, приближалась - это был пионерский строевой марш, а значит, кто-то шел строем прямо к ним, по дорожке. Как же обрадовалась Лерочка - никогда раньше она так не радовалась звукам строевого марша. А вскоре они увидели тех, кто шел строем...
  Строем шли только барабанщик и горнист, игравшие марш - по бокам процессии, остальные же... ну никак, даже с натяжкой нельзя было назвать это строем. Первым (или вторым?) шел (или бежал?) начальник лагеря Петр Ильич - иначе это и не опишешь, потому что начальник не возглавлял процессию, а скромно шел чуть позади высокого гостя, но то и дело забегал вперед, заглядывал гостю в рот и что-то говорил. Поэтому правильней будет сказать, что Петр Ильич маршировал боком. Первым же и главным в процессии - тоже не соблюдая никакого маршевого ритма и ноги, вальяжно, засунув в руки в карманы брюк, улыбаясь и снисходительно поглядывая сверху вниз на Петра Ильича, шел... огромный черный негр в светло-сером костюме в полоску.
  Лерочка совсем забыла, что хотела спасаться бегством, вообще забыла про Зою Рафаиловну и Полетыку. О Гагарине, впрочем, не забыла. "Как хорошо", - подумала, - "что такой интересный негр здесь идет. Вот посмотрю на него и побегу к Юрию Алексеевичу... А это же, наверное, та самая делегация, которую мы ждали и к которой делали газету интернациональной дружбы".
  Делегация тем временем приблизился к ним. Лерочка, Полетыка и Зоя Рафаиловна отошли на обочину, деликатно пропуская высоких гостей, но гости мимо не прошли - главный негр (а там было еще двое, такие же громадные - шли по бокам, и каждый нес по большому черному чемодану), повернул голову и уставился, понятное дело, не на Полетыку и даже не на Зою Рафаиловну - он улыбался и смотрел прямо на Лерочку. А потом даже встал посреди дорожки, задержав всю процессию - горнист с барабанщиком молодцы, не растерялись, не сбились с ритма, а продолжали играть, маршируя на месте, негр же сделал шаг к Лерочке и потрепал ее двумя пальцами по щеке.
  - Сe qu'est une jolie fille, - сказал он, - Venir avec nous, ma fille.
  Лерочка смущенно улыбнулась, а завхоз Полетыка сказал негру: "Bonjour".
  Негр засмеялся и похлопал завхоза по щеке, а потом взял Лерочку под локоть, увлекая с собой, как давеча пытался Полетыка.
  - Идем-идем-идем, - залопотал Петр Ильич. - Это наша лучшая пионерка! - сказал он одному из негров с чемоданом, который оказался переводчиком.
  - Что, Зоя Рафаиловна? - сказал Полетыка главврачу, когда процессия удалилась вместе с Лерочкой, хотя Зоя Рафаиловна к нему не обращалась и никаких вопросов не задавала. Не удостоив завхоза ответом, она ушла назад в медкорпус.
  Полетыка посмотрел вслед Зое Рафаиловне, потом снова туда, где вдали скрылся строй негров с Лерочкой.
  - Чорнiше чорно§ землi блукають люди на селi, - сказал он и смачно плюнул на асфальт.

***


  А потом к Лерочке прибежал Гога и сказал, что ее срочно вызывают в пионерскую комнату по важнейшему делу. Там ее уже ждал Петр Ильич, вожатые, начальники дружин - целая официальная компания.
  - Быстренько-быстренько-быстренько, - как обычно, залопотал Петр Ильич. - Изучаешь пионерскую клятву, процедуру - вожатые тебе расскажут. Сегодня вечером ты выступаешь на мероприятии...
  - Я знаю пионерскую клятву, - удивленно сказала Лерочка. - Но я ведь уже пионерка. Ее же говорят, когда вступают, в детстве, - объяснила она Петру Ильичу, как маленькому.
  - Принимать будешь! - нетерпеливо воскликнул Петр Ильич. - Иностранного гостя.
  И тут Лерочке все дружно объяснили, что того самого негра, с которым она сегодня гуляла под ручку, будут вечером принимать в пионеры - повязывать ему галстук. Якобы эту почетную обязанность вначале возложили на опытного Гогу, но негр уперся - требует через переводчика, чтобы его принимала в пионеры та девчонка, которую он встретил днем в парке.
  - А как же газета? - спросила Лерочка. Она ведь, как главред, отвечала за газету. А ее должны быть вот-вот вешать, представлять. Лерочка была ответственной девочкой. Кому же представлять, как не ей?
  - Нет-нет-нет, - замахал руками Петр Ильич. - Оставь газету. Без тебя повесят.
  Потом Лерочку оставили в покое - готовиться, подсадив ей в наставники Гогу, который тут же достал из кармана пионерскую книжечку-памятку и принялся в ней что-то чиркать карандашом.
  - Вот тут, - говорил он, - где пионер называет себя и клянется, вместо этого ты его назовешь - вставишь имя, он же ни черта по-русски не понимает, - Гога зачеркнул строчку "имя-фамилия" и вписал сверху: "Жан-Бедель Бокасса". - Потом читаешь ему пионерские законы, говоришь: "Будь готов", он отвечает: "Всегда готов" и все... повязываешь галстук. То есть, наоборот - сначала повязываешь, потом говоришь...
  - А он ответит? - засомневалась Лерочка.
  - Куда он денется, - уверил ее Гога. - Учи. А я пошел стенгазету твою вешать.
  Не успела Лерочка расстроиться от того, что без нее будут вешать ее же стенгазету, на которую она потратила столько времени и сил, как в комнату ворвалась Наташа и, увидев Лерочку, обрадовалась.
  - Ты здесь! - выдохнула. - Алька пропала где-то, - сообщила. - Не могу найти. Говорят, ушла в камеру хранения за каким-то костюмом... И канула.
  Лерочка рассказала Наташе о своих приключениях: Полетыке, Зое Рафаиловне, встрече с негром, о том, что ей поручили вязать негру галстук, и...
  - Х-ха-га-га! - хохотнула Наташа как-то уж совсем вульгарно и, Лерочке показалось, безумно - прямо как те "гуси" на пляже. Лерочка даже подозрительно на нее покосилась - может и правда в лагере эпидемия... психическая. Наташа в последнее время совсем на себя не похожа.
 

***


  - Я, - громко говорила Лерочка в микрофон, - Жан-Бедель Бокасса, вступая в ряды Всесоюзной Пионерской организации, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь: горячо любить свою Родину; жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия; всегда выполнять законы пионеров Советского Союза....
  Негр был в том же сером костюме в полоску, что и днем - стоял возле Лерочки, слушал и довольно улыбался, а иногда делал странные движения бедрами и руками - как стиляги танцуют буги-вуги. Судя по его выражению лица и этим неподобающим моменту "буги-вуги" он, как и предупреждал Гога: "ни черта по-русски не понимал".
 
  Пионер предан Родине, партии, коммунизму.
  Пионер готовится стать комсомольцем.
  Пионер равняется на героев борьбы и труда.
  Пионер чтит память погибших борцов и готовится стать защитником Отечества.
  Пионер лучший в учебе, труде и спорте.
  Пионер - честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду.
  Пионер - товарищ и вожатый октябрят.
  Пионер - друг пионерам и детям трудящихся всех стран. -
 
  Лерочка без запинки прочитала пионерские законы, взяла из рук Гоги красный галстук и повязала его на шею негру - тот предусмотрительно наклонился и уколол ей руку щетиной.
  - К борьбе за дело Ленина и Коммунистической партии будь готов! - звонко крикнула Лерочка и отдала негру салют.
  И вот здесь Гога ошибся, утверждая: "Куда он денется". Вместо того, чтобы, как подобает пионеру, ответить: "Всегда готов!" и отсалютовать, негр засмеялся, как лошадь, притянул к себе Лерочку и расцеловал в обе щеки, на этот раз исколов ее всю, как еж.
  А потом был концерт и спортивное представление - выступала Алина, в блестящем золотистом купальнике, который Лерочка, конечно же, сразу узнала. Она сидела на центральной трибуне рядом с новым пионером - Жаном-Беделем Бокассой, а по другую руку от нее сидела Наташа - смотрела на Алину, хлопала в ладоши, улыбалась. И Лерочка была счастлива...
 

***


  Степан Иванович ходил по комнате - он был в приподнятом настроении, даже каком-то волнительном, как будто предвкушал что-то хорошее и приятное. На нем был привычный светлый летний костюм - в этот раз без исподней вышиванки, а с рубашкой и галстуком. В руке Степан Иванович держал стакан.
  - Все будет хорошо, - говорил он. - Деликатно, чинно, благородно. Посидим, выпьем, повеселимся. Никаких эксцессов, я тебя уверяю. Люди-то все приличные - высокие, международные... Возможно, даже обойдется без всяких фривольностей... Ты, главное, ее приведи, ну и... как обычно, проследи за ней, введи в курс... объясни все помягче - не мне тебя учить. Про Зою Рафаиловну ее предупредили, так ты уж сама... как-нибудь.
  - Я попытаюсь, папочка, - Алина, как была на концерте - в золотистом цирковом костюме, сидела на диване, поджав под себя одну ногу, пила через трубочку мартини, смешанный с яблочным соком. На журнальном столике перед ней стояла тарелка с нарезанным кусочками сыром камамбер, ваза с розовым виноградом и открытая пачка вафельного печенья. Время от времени Алина ставила стакан с коктейлем на стол, а вместо этого брала плитку печенья, на печенье укладывала кусочек сыра, на сыр - виноградную бубку. Соорудив такую башенку, она с трудом запихивала ее в рот и жевала, морщась и мыча от удовольствия. - Вкуснятина какая... Пообещай только, что ты ее не обидишь.
  - Алинка! - Степан Иванович прижал ладонь к сердцу. - Тебя я обижал?
  Ответить Алина не успела - послышался громкий стук в дверь. Степан Иванович задергал лицом, подморгнул и показал глазами в сторону балконной двери. Алина вскочила с дивана, схватила со стола пачку вафлей и метнулась на балкон. Степан Иванович подбежал к столу, взял Алинин стакан и, упав на корточки, спрятал его под диван. Встал, поправил узел на галстуке и пошел к двери, открыл. На пороге стоял Николай Наумович. Степан Иванович посторонился, пропуская его в номер. Николай Наумович зашел, встал посередине комнаты - там, где минуту назад стоял Степан Иванович со стаканом, оглядел стол с яствами, почесал подбородок.
  - Насчет художника я хотел поговорить, - Николай Наумович смотрел в сторону, выглядел задумчивым и отрешенным. - Прикажите ребятам прибрать из лагеря его полоумного братца... Я слышал, вы ему протежировали? - он украдкой взглянул на Степана Ивановича.
  - Дальний родственник, - Степан Иванович кивнул. - Я разрешил ему забрать брата из дурдома и держать при себе...
  - Это ваше дело, - перебил Николай Наумович. - Этот дурдомовец вконец обнаглел - бегает в округе по продмагам, скупает тушенку и пиво под видом Гагарина... для тайного полета за пределы Галактики. Нездоровые слухи по побережью ходят... Приберите.
  - Вы же не за этим пришли, верно? - догадался Степан Иванович по странному поведению Николая Наумовича - дело о родственнике не было таким уж чрезвычайным: давно собирался отправить "Гагарина" назад в дурдом, в Бахчисарай, и забыть...
  - Не за этим, - подтвердил Николай Наумович. Выглядел он в самом деле препаршиво, так что Степан Иванович не на шутку испугался.
  - Что? Что случилось?
  - Негр этот... Лумумба сраный...
  - Бокасса.
  - Да.
  - Что с ним?
  - Он хочет девку сожрать.
  - Что?! - Степан Иванович выглядел оглушенным. - Ка... какую девку?
  - Какую-какую... Эту, бандеровку, маленькую, ту, что галстук ему вязала..., - зло произнес Николай Наумович. - Какая тебе разница, какую? Почему ты не удивлен, что ее вообще хотят сожрать? За рыжую свою испугался?
  - Как это? - Степан Иванович в себя не приходил.
  - Очень просто, - Николай Наумович схватил со стола чужие папиросы, вытащил одну и закурил. - Агент "Чайковский" пришел к нему, к обезьяне этой, объяснил, что все будет по процедуре, как обычно - девочек ему сервируют... черт, - он поморщился. - В хорошем смысле "сервируют", - пояснил Николай Наумович. - Малую эту, само собой, приведут, что галстук вязала. А это шимпанзе заявляет, через переводчика - другого шимпанзе, ты видел, с мордой головореза, что, мол, эту девочку желаю в виде жареного блюда...
  - Но это же...
  - Что, это же? - вскинулся Николай Наумович. - Что мы можем сделать? Получены четкие указания - обезьяну обхаживать. Форпост в Центральной Африке, политическая целесообразность, алмазы в конце концов...
  - А как же мы это...? - Степан Иванович опять не договорил, но Николай Наумович снова его понял.
  - Я мараться не стану. Полетыка наотрез отказывается - говорит: "Стреляйте меня". Пусть "Чайковский" делает, - добавил он мрачно. - А то сидит на чистеньком - начальником лагеря, педераст, скотина. Пусть... "сервирует" - это ему не детдомовцев в кабинете портить. Обезьяну-переводчика пусть себе берет в помощники... И повара... Он повара с собой привез! - крикнул Николай Наумович истерично, чего за ним никогда не замечалось. Одна обезьяна - переводчик, другая - повар, третья - сама Лумумба.... Форпост. С кем приходится работать. В общем, я вас проинформировал, Степан Иванович, а дальше занимайтесь своим делом, подчищайте - экскурсия на море, пропала без вести, сбежала в самоволку, утонула, тело съели акулы... не мне вас учить, - Николай Наумович затушил папиросу в пепельнице, кажется, хотел еще что-то сказать, но передумал - пошел к двери, и там напоследок обернулся, - Сегодня ночью, - сказал он и вышел.
  Степан Иванович взял со стола пачку папирос и вышел на балкон - посмотрел вниз, вверх, заглянул за балясины, карнизы, подкурил. Зеленые лапы финиковой пальмы раскинулись прямо перед его лицом, чуть не доставая до балкона, ласково шелестели на ветру. Степан Иванович курил "герцеговину", уставившись на пальму - он отчего-то вспомнил свою последнюю африканскую командировку: джунгли, полчища диких обезьян.
 

***


  Атаманша Же проснулась от щекотки в носу. А открыв глаза, чуть не закричала от испуга - она увидела перед собой открытую крысиную пасть. Белый Крыс стоял задними лапами у нее на груди, а передними влез на подбородок - заглядывал в лицо, щекоча усами, и, судя по всему, прямо вот только что решил вцепиться зубами ей в нос.
  - Ты чего? - спросила его Же.
  Вместо ответа Крыс соскочил на кровать, юркнул под простыню, но тут же вылез назад - на этот раз он держал в зубах какую-то белую бумажку. Запрыгнув обратно на грудь Же, он сунул бумажку ей под нос.
  Бумажка была свернута конвертиком. Же забрала конвертик у Крыса и поднесла его к глазам, прочитала: "Совершенно секретно. Не вскрывая, срочно доставить Карандашу!" И подпись - А.
  Еще чего, не вскрывая. Же тут же развернула бумажку и прочитала то, что было внутри: "Они идут за Гагариным. А."
  Младшие отряды из-за жары спали в открытом корпусе - на веранде с брезентовой крышей, а кровать атаманши Же стояла на самом краю - у фигурных балясин веранды, и поэтому ей не составило никакого труда незаметно удрать из корпуса - она быстренько надела тапочки, перелезла через перила, рванула бегом по дорожке и скрылась в темноте парка.
 

***


  - Сколько уже можно хрустеть над головой? - зло прошептала Наташа. - Ты дашь мне сегодня заснуть или нет?
  Алина не ответила - достала из пачки следующее печенье и откусила, она сидела на кровати, уставившись прямо перед собой и будто не замечая Наташиного недовольства. В том же золотистом костюме.
  - Они хотят Лерку негру скормить, - сказала, чуть погодя, хрустнула вафлей.
  Наташа перевернулась на спину. С минуту лежала, молча глядя в потолок, о чем-то думала.
  - Почему-то когда меня хотели скормить, ты мне об этом не сообщила, - наконец сказала она.
  - Ты не поняла.
  - Что?
  - Тебя, меня - другое. Если бы только это, я бы сама ее первая уговаривала, чтобы не брыкалась. Попыталась бы, пошла бы с ней... Она же совсем дитя, еще умом тронется... Ты вон какая сильная, и то - сколько я тебя по кустам искала? Но тут, Натка, дела совсем плохи..., - Алина оглянулась на кровать, где спала Лерочка. - Спит? - снова повернулась к Наташе, - Ее хотят сожрать. По-настоящему, понимаешь? Зажарить как поросенка и съесть.
  Наташа все же не поняла.
  - Не веришь? - Алина снова куснула печенье. - А если бы я тебе рассказала о том, что будет с тобой... заранее, ты бы поверила?
  - Ты говоришь серьезно?
  - Абсолютно. Своими ушами слышала. Вначале думали ее как тебя... как нас. А потом, говорят, негр захотел ее съесть. У него даже повар специальный есть - один из тех двух страшил.
  - Что будем делать? - неясно было, поверила Наташа до конца или нет, но одно поняла: нужно что-то делать, действовать.
  - Бежать надо, - просто ответила Алина.
  - А если все-таки рассказать?
  - Кому? - посмотрела на нее Алина. - Петру Ильичу?
  - Военным, пограничникам.
  - Я тебе не советую, - серьезно сказала Алина. - Поверь мне, Натка. Я, может быть, перед тобой виновата, но знаю, что говорю. И ты мне верь. С этими..., - она не нашла слово, - пограничники ничего не сделают. Нас объявят идиотками и вернут в лагерь..., а Лерку сожрут.
  - Тогда бежим.
  - Поможешь мне? - спросила Алина, положила на тумбочку пачку с печеньем.
  Наташа кивнула головой.
  Алина мельком оглядела палату - все ли спят, перескочила на Лерочкину кровать и уселась верхом на спящую сладким сном подружку. Лерочка проснулась, от неожиданности открыла рот, готовая закричать, но Алина зажала ей рот ладошкой.
  - Тихо! - прошептала Алина. - Слышишь меня? Кивни.
  Перепуганная Лерочка еле смогла выполнить приказание, едва заметно кивнув - Алинина рука сжимала ее голову как тиски.
  - Слушай меня внимательно, - продолжала Алина, наклонившись к Лерочке. - Нам нужно немедленно бежать из лагеря. Прямо сейчас, слышишь?
  Лерочка не могла пошевелиться, широко открыв глаза, она смотрела на Алину, спросонья не очень понимая, что происходит. Она лишь заметила, что Наташа тоже села на край ее кровати и наблюдает за происходящим. Не останавливает Алину, сидит и смотрит - значит, Наташа в курсе, значит, Алина не делает ничего противоправного, значит, Алину надо послушать. Лерочка проснулась окончательно и услышала Алину.
  - Убрать руку? - спросила та.
  Лерочка кивнула, и Алина сняла мертвый зажим с ее рта.
  - Нам надо бежать из лагеря, чтобы спасти Штольца и Сережу, - сказала она.
  - Что с ними? - прошептала Лерочка.
  - Прибегал Рыжий из поселка, - Алина покосилась на Наталью. - Сказал - они... они хотят ограбить могилу неизвестного матроса! - выпалила она.
  - Что? Как же? - изумилась Лерочка. Она посмотрела на Наташу. Наташа кивнула - она была необычайно серьезна. - Почему ограбить? Зачем?
  - Не знаю..., - Алина замешкалась. - Какие-то там золотые коронки, ордена, медали, портсигары, ги-и-ильзы, - она вдруг пискнула фальцетом.
  Девочка на соседней кровати проснулась и глядела на Алину, прислушивалась.
  - А ну сховалась под одеяло быстро! - приказала ей Алина. - Чтобы я твою морду больше не видела.
  Девочка мгновенно укрылась простыней с головой.
  - Только мы их можем остановить, - Алина снова повернулась к Лерочке. - Они прямо сейчас идут на дело. Нужно их уговорить, убедить. Иначе их арестуют, посадят в тюрьму, расстреляют при попытке к бегству...
  Лерочка посмотрела на Наташу, и та опять кивнула.
  - Крыс ко мне! - позвала Алина, и белый Крыс взобрался ей на плечо, готовый ко всему, Алина же подхватила с пола заранее заготовленную холщовую сумочку...
 

***


  Они незаметно выбрались из корпуса и побежали напрямик через парк к старому знакомому забору - к тому месту, где они сбегали раньше на свидания к братьям Збандутам. Алина с Крысом на плече бежала первой, ведущей, прокладывая дорогу по кустам, следом за ней - Лерочка, последней - Наталья. Чуть не добежав до забора, Алина остановилась - девочки отстали, не могущие поспевать за молнией.
  - Что же вы, догоняйте, - крикнула им Алина.
  - Да здесь мы, здесь, - Наташа с Лерочкой наконец появились из-за кустов. Но вдруг остановились, глядели за спину Алины испуганно. Алина обернулась посмотреть, что же так напугало подружек.
  К ним от забора, раскинув руки в приветствии, шел завхоз Михал Григорыч Полетыка.
  - А я вот вас здесь жду, - сказал он с широкой улыбкой. - Бежим, значится? Не соблюдаем трудовую дисциплину? Это как же называется? А еще пионерки, и даже имеются некоторые вполне себе заслуженные, из актива, так сказать... подают пример...
  Лерочка не успела осознать ужаса происходящего - она только начала думать о том, что если завхоз им помешает, то они не успеют остановить Штольца с Сережей, предотвратить преступление - подружки повели себя так, что все мысли тут же вылетели у нее из головы.
  - Заткнись, Полетыка, - зло сказала Наташа. - Заткнись и убирайся вон с дороги, - она сжала правую руку в кулак так, что Лерочка тут же вспомнила давешние наставления Алины насчет того, что если Наташиной рукой дать кому-нибудь по голове, то она треснет "как каун".
  - Пусти, Григорыч, - Алина же наклонила голову и пошла на завхоза, как бык на тореадора. - Ей-богу, пусти, - казалось, еще секунда, и она на него прыгнет, вцепится зубами в шею - уже вся сжалась в пружину.
  - А я что? - Михал Григорыч неожиданно сник, не выдержав взгляда Алины - опустил глаза. - Разве я что говорю? Идите, раз надо, - он посторонился, пропуская девочек к забору. - Раз надо, идите. Я что? Я ничего..., - бормотал он.
  Как обычно, первой на ветку влезла Алина, оттуда - на забор, подала руку Лерочке, втащила...
  - Натка, - позвала.
  Наташа на забор не лезла, стояла внизу, рядом с Полетыкой.
  - Я остаюсь, - сказала.
  - Ну, На-а-а-атка, - просительно протянула Алина.
  - Бегите, - твердо сказала Наташа. - Я остаюсь, потому что так надо. Быстро, чтобы через секунду я вас здесь не видела.
  - Я тебя люблю, - сказала Алина.
  - Я вас тоже люблю, валите... - голос Наташи дрогнул. - Ну, давайте же..., - совсем задрожал.
  Когда Алина с Лерочкой исчезли за забором, Наташа с Полетыкой еще с минуту стояли молча, потом, все так же, не говоря друг другу ни слова, пошли по дорожке в лагерь. Завхоз достал из кармана пачку "Беломора" и закурил папиросу.
  - Вы же не курите, - сказала ему Наташа, а даже не ему - так, в сторону, просто так, мертво, без выражения.
  - Не курю, - Полетыка ответил в тон, будто не Наташе, а дереву, но пачку протянул Наташе, предлагая, и она взяла папиросу.
  Полетыка зажег спичку, и Наташа наклонилась к его рукам, подкуривая - огонь спички осветил ее лицо.
  - А вот если спросят, где, мол, подружки, что ответишь? - начал Михал Григорыч, когда они пошли дальше по дорожке, - Спросят ведь с утра-то.
  - Спросят - отвечу, - отрезала Наташа.
  - Так ведь что ответишь тут важно, - Полетыка говорил вкрадчиво, мягко. - Ведь спросят, куда, мол, подались... И надо же отвечать, - картинно вздохнул завхоз. - Ведь не за горами комсомол... Карьера блестящая. Морем, скажем, или сушей подались? Обязательно ведь спросят, знаешь ведь, что за люди будут спрашивать. Умные, хитрые люди. Врать нельзя.
  - Надо - отвечу, - повторила Наташа. - Врать не буду.
  - Так, а куда? - Полетыка заглянул ей в глаза. - Куда подались?
  - Морем, - Наташа выпустила папиросный дым ему в лицо.
  - Ну и молодец, - Полетыка не обиделся на дым, напротив - усмехнулся одобрительно. - А я тогда им сам скажу! Спросят - скажу. Опросил, мол, подругу ихнюю, говорит: "Подались морем". Честная, будущая комсомолка, ручаюсь, мол, за нее, тягать ее лишний раз не надо - если говорит морем, значит - морем. Лады?
  - Говорите, что хотите, - разрешила Наташа.
  Полетыка только закивал головой, больше не приставал с болтовней, не вынюхивал, зубы не заговаривал.
  - Лет двадцать пройдет, директором ведь сюда приедешь, - сказал он вдруг серьезно. - Или еще чем похуже.
  - И расстреляю вас всех к чертовой матери, - если не расслышать фразы, по Наташиному тону можно было подумать, что она обращается к старому доброму другу, обещая ему чудесный новогодний подарок.

***


  Алина бежала первой - она, казалось, точно знает дорогу, по склону от лагеря, не к морю, а в сторону - потом через горку, между деревьями, кустами. Точно к поселку бежит, отметила Лерочка. Она едва поспевала за Алиной, поэтому та раз по разу останавливалась, ждала, подгоняла. А потом вдруг, когда Алина вот так снова оторвалась вперед, Лерочке показалось, что за ними еще кто-то бежит - ей послышался звук шагов и треск веток позади. Наташа? Погоня?
  - Бежит кто-то! - впопыхах проговорила Лерочка, нагнав Алину, которая ждала ее на полянке, подскакивая на месте от нетерпения. - За нами бежит, догоняет.
  И тут же кусты затрещали, раздвинулись, и на полянку выскочил... космонавт в скафандре.
  - Юрий Алексеевич! - воскликнула Лерочка.
  Космонавт снял с себя шлем и широко улыбнулся.
  - Да, это я, - сказал.
  - Черт, его еще не хватало, - выпалила Алина.
  - Алина, это же Га-га-рин! - попыталась вразумить ее Лерочка.
  - Ай, да знаю я! - Алина махнула рукой без всякого пиетета к первому космонавту. - Ладно уж, черт с вами, побежали.
  - Вы крысу потеряли, - смущенно сказал Юрий Алексеевич и протянул Крыса Алине.
  - Вот сами его и несите, раз увязались! - Алина рванула прочь с поляны, и Лерочка с Гагариным побежали за ней следом - Юрий Алексеевич даже шлем не успел надеть.
 

***


  Сережу и Штольца они увидели еще с бугра - Лерочка, хоть и в темноте, узнала знакомый двор, а во дворе лавочку, только на этот раз без банки с молоком. Возле лавочки стояла белая "Волга", а рядом с "Волгой" - Сережа и Штольц. Они как будто собирались на ночную рыбалку - Штольц укладывал что-то длинное, завернутое в брезент, в багажник. Точно как удочки рыбаки носят, а потом Лерочка поняла - лопаты! Могила неизвестного матроса! Тут же, возле машины, несмотря на глубокую ночь, почему-то крутились оба брата Збандута. Братья их первыми и заметили - показали пальцами, потом обернулся Сережа, а последним - Штольц, так и застыл с лопатами у багажника, открыл рот. Потому что к ним с бугра, вопя и размахивая руками, бежала Алина в золотистом купальнике, а за Алиной - Лерочка... и космонавт в скафандре.
  - Всем стоять! - закричала Алина, сбежав с бугра к машине. - Все сейчас же заткнитесь! Я сейчас всем все объясню!
 

***


  Инспектор ГАИ Василий Деревянко сводку о сбежавших девочках получил, поэтому по сторонам поглядывал, машины останавливал, и даже просил водителей открывать багажники. Белую же "Волгу" остановил и вовсе законно - та превысила скорость на опасном повороте.
  - Нарушаем? - козырнул. - Предъявите удостоверение! - сказал он в окно водителю и вдруг остолбенел...
  За рулем машины сидел... первый космонавт - Юрий Алексеевич Гагарин.
  - Пожалуйста, - Гагарин улыбнулся инспектору и протянул красную книжечку. - Вы уж извините. Нарушил. Опаздываем в космопорт.
  Василий, не сводя глаз с Гагарина, машинально взял в руки книжечку, открыл, прочитал: "Удостоверение межгалактического прогрессора N1. Выдано Юрию Алексеевичу Гагарину в городе Бахчисарае ... дня... года... Фото, печать". На фото тоже был он, настоящий Гагарин.
  - П-проезжайте, Юрий Алексеевич - инспектор вернул первому космонавту красную книжечку и отдал честь.
  Белая "Волга" рванула с места и через мгновение скрылась в темноте. Василий долго-долго глядел ей вслед.
 

***


  - Что? Кого ограбить? Что ты такое говоришь? - Петр Ильич не кричал, но очень раздраженно говорил худенькой девушке, сидевшей перед ним на стуле. Глаза у девушки были заплаканы.
  - Могилу неизвестного матро-о-о-о-са! - девушка не выдержала и совсем разрыдалась.
  В этот момент в кабинете раздался звонок, и Петр Ильич схватил трубку.
  - Нашли? Ну, слава богу! - он облегченно вздохнул. - Нет-нет, не надо, я сам сейчас прибегу. Встречу на берегу, - он поспешно бросил трубку на телефон. - Свободна! - крикнул он заплаканной девушке, выбегая из кабинета.
 

***


  Петр Ильич заметил катер издалека и нетерпеливо пританцовывал на причале, ожидая пока пограничники пришвартуются. Все в порядке, девочки были в лодке.
  - Спасибо, спасибо, Геннадий Петрович, уж не знаю, как вас благодарить, - Петр Ильич подбежал к катеру, протягивая руку офицеру береговой охраны, - Вечно вы нас выручаете, не знаю, чтобы я без вас... О боже, кто это? - Петр Ильич круглыми глазами смотрел вглубь катера.
  - Ваши девчонки, кто же еще? - удивился Геннадий Петрович. - Пойманы в трех километрах от берега, под Ялтой уже почти... Дрейфовали на самодельном плоту, - он показал на большую автомобильную камеру, которая лежала тут же, на дне катера.
  - Вы думаете, я не могу отличить девчонок от мальчишек, даже если эти мальчишки переодеты в платья? - воскликнул Петр Ильич и вдруг покраснел.
  - Что значит мальчишек? - насупил брови офицер и внимательно посмотрел на беглецов.
  В катере, смущенно потупившись, сидели братья Збандуты: Рыжий - в модельном платье, сшитом из мешка, и Черный - в голубом, батистовом, в горошек.
 

***


  Пока Штольц с Сережей рыли могилу, Лерочка с Алиной сидели на капоте "Волги". Гагарин стоял рядом - шлем положил на капот и туда же посадил Крыса, курил одну за другой папиросы. Крыс тут же юркнул в шлем, принялся его любопытно вынюхивать, высовывая иногда голову наружу, проверяя - никто ли никуда не бежит?
  - Жена Грина умерла в прошлом году, - Алина говорила шепотом, хоть на кладбище кроме них никого не было. Наверное, она считала, что ночью на кладбище полагается говорить шепотом. - Завещала похоронить ее рядом с мужем, с Грином, а власти не разрешили. Вот Штольц и решил выполнить ее волю. Они были знакомы с Ниной Николаевной, общались там в своем кружке...
  - Но это же нельзя, - так же шепотом отвечала ей Лерочка. - Это же, наверное, запрещено!
  - Запрещено-о-о, - передразнила ее Алина. - Такая ты вся правильная, аж противно. Надо было тебя оставить в лагере, чтобы тебя негр сожрал, дуру эдакую.
  Земля была твердой, каменистой и Сережа со Штольцем мучились долго - разбивали камни штыками лопат, откидывали землю в сторону, вытирали со лба пот, отдыхали по очереди. Когда начал моросить дождь, копать стало еще труднее - земля липла к лопатам, ноги скользили на мокрой глине, пот и дождь заливали глаза, но они не сдавались - только Сережа быстрей уставал и отдыхал чаще, Штольц же кидал землю, как заведенный - Лерочка любовалась, как на его теле играют мускулы, когда он орудует лопатой.
  Еще раньше они разрыли первую могилу, в дальнем конце кладбища, там, где была похоронена Нина Николаевна, раскопали быстро - земля там еще не успела схватиться, закаменеть. Достали гроб, перенесли к Грину за ограду. Он тут и стоял сейчас, пока они рыли вторую могилу, свежую...
  Когда закончили копать, опускали гроб веревками. Тогда подошли и девочки. Гагарин помогал парням опускать гроб в яму. Опустив, бросили сверху на крышку по грудке земли, начали засыпать. Когда засыпали и подровняли могилу, Штольц сходил к "Волге", принес патефон, поставил его на скамейку у могилы.
  - Покойся с миром, милая Ассоль, рядом со своим капитаном Грэем, - сказал Штольц и завел патефон.
  Заиграл моцартовский "Реквием". Слушая, они стояли у могилы, обнявшись - Алина и Лерочка, Сережа и Штольц с лопатами на плечах. Гагарин, положив шлем на колени, сидел на скамейке рядом с патефоном. Когда музыка кончила играть, еще какое-то время молчали. Потом Гагарин чиркнул спичкой, подкурил беломорину.
  - Пойдем? - сказал Штольц. Он отдал Сереже лопату и начал складывать патефон. Гагарин счищал о ножку скамейки глину, облепившую пружины на ботинках. Алина с Лерочкой все еще стояли у могилы, взявшись за руки.
  Ты - рядом, и все прекрасно:
  И дождь, и холодный ветер.
  Спасибо тебе, мой ясный,
  За то, что ты есть на свете.
  - вдруг продекламировала Лерочка. Алина посмотрела на нее, утерла глаз кулачком, потом его разжала, показала Лерочке - на ладошке лежал кораблик с алыми парусами. Алина приколола кораблик Лерочке на рубашку - рядом с пионерским значком.
  - Тебе же жалко было, наверное, - улыбнулась.
 
  Из стихотворения Евгения Евтушенко "Девочка на шаре".
  Из Стихотворения Юлии Друниной
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Оценка: 7.20*7  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"