Оден
Стихи (1939-1947)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно

Уистен Хью Оден
Стихи (1939-1947)
Памяти У. Б. Йейтса
Памяти Эрнста Толлера
Вольтер в Ферне
Герман Мелвилл
Неизвестный гражданин
Они
Пророки
Словно призвание
Загадка
Важное любовное свидание
Закон - как любовь
Скрытый Закон
Блюз беженцев
Калипсо
"Тепло и тишина окрест..."
"Перенеси её вброд..."
"Все существа по-своему живут..."
"В колодец брошен взгляд..."
Песня Судного дня
"Хоть, увы, для наших глаз..."
Wystan Hugh Auden
Poems (1939-1947)
In Memory of W. B. Yeats
In Memory of Ernst Toller
Voltaire at Ferney
Herman Melville
The Unknown Citizen
They
The Prophets
Like a Vocation
The Riddle
Heavy Date
Law Like Love
The Hidden Law
Refugee Blues
(Calypso)
Warm are the still and lucky miles
Carry her over the water
The single creature leads a partial life
Eyes look into the well
Domesday Song
Though determined Nature can

Памяти У. Б. Йейтса1

I

Он растворился в смерти зимы:
Замёрзли ручьи, аэропорты были пусты,
Статуи снег лишил очертаний;
Ртуть не нагрел ртом умирающий день.
На этом сошлись наши приборы:
День его смерти - мрачный холодный день.

Вдали от его хвори
Рыскали волки по вечнозелёным дебрям,
Сельская речка не знала о набережных и причалах;
В скорбных речах
Смерть поэта отделена от его же стихов.2

Но то был последний день для него самого,
День сиделок и слухов;
Бунтовали провинции тела,
Пустовала площадь ума,
Тишина охватила предместья,
Иссяк поток его чувств; и он воплотился в поклонниках.

Теперь он рассеян по городам
И полностью отдан чужим увлеченьям,
Чтоб в иноземных лесах нашлось его счастье,
Чтобы карала его инородная совесть.
Слова мертвеца
Преобразились в утробе живого.

Но в завтрашнем шуме и важных делах,
Когда брокеры, словно зверьё, разорутся на бирже,
А бедные будут страдать, к чему уж привыкли,
И каждый, заперт в себе, сочтёт, что свободен,
Несколько тысяч припомнят сей день
Как день, когда необычное что-то случилось.

На этом сошлись наши приборы:
День его смерти - мрачный холодный день.

II

Ты глупым был, как мы; но дар твой пережил
Физический распад и прихожанок верных,
Тебя. Ирландией безумной ты был ввергнут
В поэзию. Страна во власти тех же сил.
Событий не творя, поэзия живёт
В своей долине, и чиновник не сочтёт
Необходимым сунуться туда;
От одиноких ферм она на юг течёт,
От городов, где мы умрём; она живёт,
Она - событий суть, она - уста.

III

Расстели, земля, кровать:
Йейтс ложится отдыхать.
Пуст сосуд ирландских тем:
Нет поэзии совсем.

Время нетерпимо к нам,
Храбрецам и простакам,
Не считаясь день-деньской
И с телесной красотой,

Чтит же речь; прощенье ждёт
Тех, кто речи жизнь даёт;
Трусость, чванство им простит,
Почестями одарит.

Время может странным быть,
Взгляды Киплингу3 простить;
Будет им Клодель4 прощён,
Ведь отлично пишет он.

Ночь кошмарна, свор и стай
Над Европой слышен лай,
Всяк народ со всех сторон
Ненавистью окружён;

Интеллектуальный стыд
На любом лице горит,
Море жалости - как лёд,
Взгляд её не выдаёт.

Так направь, поэт, свой шаг
В недра ночи, в самый мрак;
Пусть же твой свободный глас
К радости пробудит нас;

Вырасти стихи, как плод,
Где проклятие гнетёт5,
Неудачливых воспой,
Восторгаясь их бедой;

И в пустыне сердца ключ,
Как фонтан, забьёт, могуч;
Вольных научи людей
Петь хвалу в темнице дней.
1 Уильям Батлер Йейтс - ирландский поэт и прозаик. Йейтс умер в Ментоне (Франция) 28 января 1939 года после непродолжительной болезни. Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав в третье части строфы 2, 3 и 4.
2 В стихотворении Оден высказывает мысль о том, что со смертью поэта его творчество начинает существовать как бы обособленно от него.
3 Редьярд Киплинг - английский прозаик и поэт, умер в 1936 году.
4 Поль Клодель - французский поэт, умер в 1955 году. Во время написания стихотворения Клодель был жив, поэтому своё 'прощение', по мнению Одена, Клодель заслужил ещё при жизни.
5 Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса 'Проклятие Адама'.

Памяти Эрнста Толлера1

У лета знойного нет слов, чтобы судить
Америку или про смерть спросить;
Друзей унылых и врагов, которым радости не скрыть,

Прочь их же тени отгоняют от могилы
Того, кто был самовлюблённым, смелым,
Чтоб как прощать - их лишь страданье научило.

Что, Эрнст, невольно тень твоя сказать могла?
Ребёнком подсмотрел в сарае мерзость зла
Давно? Или Европу, что убежище нашла

В твоём сознанье раненой, не излечили?2
Давно ль, как ласточки, что камеру обжили3,
Желанья страстные, влетев, наговорили,

Что смерть снаружи другом может стать,
Где ни к чему захватывать, скрывать,
Нет Мюнхена и нет нужды писать?

Лишённый тени, Эрнст, теперь лежи
Средь прочих ветеранов, тех, кто жил,
Пока для молодых примером был.

Едва ль понятны силы, движущие нами,
В конце они и управляют сами
Болезнью, пулей, даже нашими руками.

Их завтра над живой землёю нависает4,
Над пожеланьями друзьям; однако веру жизнь вселяет:
Мы знаем тех, о ком скорбим и кто страдает.
1 Эрнст Толлер - немецкий поэт и драматург, глава первого правительства Баварской Советской Республики. После падения республики в 1919 году был осуждён и посажен в тюрьму, в 1925 году вышел на свободу. В 1933 году, после прихода к власти нацистов, он оказывается в эмиграции, перебирается в США. Толлер повесился 22 мая 1939 года, в день победного марша франкистов в Мадриде.
2 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, поэт задаётся вопросом о том, какого характера могла быть причина смерти: психологического или политического?
3 Комментарий Джона Фуллера: 'Оден использует в качестве образа мыслей Толлера о самоубийстве пару ласточек, гнездившихся в его камере летом 1922 года в тюрьме Штадельхайм в Мюнхене, куда он был заключен в 1919 году за участие в попытке создания советской республики в Баварии'.
4 В данной строке выражено предчувствие Оденом трагических событий грядущей войны.

Вольтер в Ферне1

Он счастлив; оглядел шато, что он воздвиг.
Ему, изгнаннику, честь отдал караул;
Он дальше зашагал; к больнице повернул,
Приветствует столяр; приказчик доложил:
Деревья прижились (он сам их посадил).
В снегах вершины гор. Здесь лето. Он велик.

В Париже, где его порочит свора
Врагов, карга слепая2 в кресле ждёт
Как смерти, так и писем. Он черкнёт:
'Ничто не лучше жизни'. Так ли? Да,
Бой против лжи имел значение всегда,
А также садоводство и культура.

С детьми же - льстить, лукавить и бранить,
Чтоб повести их на священную войну
Со взрослыми; сам, как дитя, смолчать
Готов, когда увидит хоть одну
Причину лгать или двуликим быть;
И терпеливо их паденья ждать.

Как Даламбер3, он верует в успех:
Паскаль4 - вот враг великий, а другие -
Что крысы дохлые; хоть предстоят большие
Дела, лишь на себя и уповает.
Дидро5 прилежен, но скучнее всех;
Руссо6 ж - уверен - сдастся, зарыдает.

А ночью мысль о дамах: вожделенье -
Великий педагог; Паскаль дурак.
Постель и физику любила Эмили7;
С Пимпеттой8 закатить скандал могли.
А что до слёз Христа9, выходит так:
Мерзавцем станешь ты без наслаждений.

Он бдит, как часовой, ведь ночью там и тут
Землетрясенья, казни. Скоро он умрёт.
Нависли няньки над Европой, как грехи,
Хотят сварить детей. И лишь его стихи
Способны их остановить. Вперёд, вперёд!
На небе звёзды светлый гимн поют.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 5. Ферне - селение во Франции (ныне город), приобретённое Вольтером. Вольтер почти безвыездно провёл в Ферне последние 20 лет своей жизни, многое сделав для процветания поселения. Как отмечает комментатор Одена Джон Фуллер, интерес Одена к Вольтеру вызвало прочтение книги Торри 'Дух Вольтера'.
2 Мари Дюдеффан - знакомая и корреспондентка Вольтера, хозяйка парижского салона философов. К старости она ослепла.
3 Даламбер - учёный-энциклопедист.
4 Паскаль - математик, философ.
5 Дидро - писатель, философ-энциклопедист.
6 Руссо - философ, писатель и мыслитель.
7 Эмили дю Шатле - математик и физик, любовница Вольтера, прожившая с ним 15 лет в замке Сире-сюр-Блаз.
8 Катрин Олимп Дюнуайе (Пимпетта) - возлюбленная Вольтера, с которой он познакомился в Гааге, где служил при французском посольстве.
9 Имеется в виду плач Христа об Иерусалиме (weeping for Jerusalem).

Герман Мелвилл1

            Линкольну Кирстейну2

Дрейфуя, он с годами стал чрезмерно кротким,
Приплыл к жене и дома бросил якорь,
Покоился в заливе её рук,
А по утрам отчаливал на службу,
Как будто на другие острова.

Открытьем стало то, что есть Добро.
Но прежде улетучился весь ужас,
Чтоб это он увидел; то был шторм,
Несущий, как удача, к мысу Горн
Под крик: 'Здесь рай! Разбейтесь о скалу!'

Гром оглушил его под вспышки молний:
Герой-маньяк охотился за монстром,
Однажды изувечившим его,3
Сменялась рёвом злоба ради злобы,
Но тот, кто уцелел, прервал кошмар,
Столь сложный, ложный; истина ж проста.

Зло неприметно и присуще людям,
Спит с нами, с нами за столом сидит.
И каждый день знакомят нас с Добром,
В гостиных, где всегда толпа ущербных;
И у него есть имя вроде Билли,
Его и заикание не портит.
И всякий раз одно и то же происходит.
Вот Зло, беспомощное, как влюблённый,
Оно с успехом затевает ссору,
И оба уничтожены открыто.

Тогда-то он прозрел и осознал,
Что уберечься можно лишь в мечтах;
Но исказил кошмар не только это:
Присуще людям также наказанье -
Одна из разновидностей любви.
Шторм воплощал в себе его отца.

Тот опустил его и удалился.
И стоя на балкончике, он слушал.
Над ним, как в детстве, снова пели звёзды:
'Всё суета сует', но пели по-иному;
В словах была невозмутимость гор.
- Натаниэль4 застенчив, любит лишь себя. -
И он возликовал, перерождаясь:
'Как хлеб, разломлен Бог. А мы - куски'.

И сел за стол, и написал роман.
1 Герман Мелвилл - американский писатель, автор романа 'Моби Дик'.
2 Линкольн Кирстейн - американский деятель искусства, писатель.
3 Капитан Ахав, герой романа 'Моби Дик', охотился за гигантским белым китом по прозвищу Моби Дик. Ранее Ахав лишился из-за кита ноги и носил протез.
4 Натаниэль Готорн - писатель, друг Мевилла. Готорну посвящён роман 'Моби Дик'.

Неизвестный гражданин1

            JS/07/M/378
Этот мраморный памятник воздвигнут государством


Его отыскало Бюро Статистики, чтобы примером стал.
На него не было жалобы ни одной,
Каждый отчёт о его поведении показал,
Что, в современном значении слова, он святой,
Ибо во всём Мировому Сообществу верно служил.
Кроме Войны и пока не стал пенсионером,
Он работал без увольнений и был примером,
Им были довольны на фабрике Хлам Моторз Inc.
Он - не вредитель, странных взглядов не разделял,
Взносы платил, Профсоюзу не задолжал
(Его Профсоюз очень приличным был),
И наш Социальный Психолог определил,
Что он - любимец друзей и любитель вин.
Что газеты он покупал, уверена Пресса,
И рекламу воспринимал не без интереса.
Всё подряд страховал, когда же попал в больницу,
То, согласно Медкарте, сумел излечиться.
Аналитики уровня жизни единодушны:
Он понимал выгоду от покупки в рассрочку,
Имел холодильник, машину, радиоточку -
Всё, что современным мужчинам нужно.
Общественное мненье всегда разделял,
Правильных взглядов придерживался послушно:
Во время мира - за мир; во время войны - воевал.
Был женат, пятью детьми обогатил население,
Что, как считает Евгеник, хорошо для его поколения,
И никогда не вмешивался в обучение.
Был он свободен? Счастлив? Вопрос ни о чём.
Было бы что не так, мы бы знали о том.
1 Стихотворение посвящено вымышленному памятнику неизвестному гражданину, имевшему вместо имени идентификационный номер.

Они

Откуда они? Те, кого мы боимся,
когда на наш край опускается холод
     от изогнутых крыльев и угрожает
     сникшему другу, каналам, цветам.

Кошмар, отражённый прудами, когда
белокурый мальчик впивается жадно
     в блестящее яблоко, возникает
     в своей потрясающей ярости, и

мы понимаем: в лесах - глухомань,
небом никто не вскормлен; те же,
     как фермер, имеют цель и знанье,
     но их ненависть целит в нас.

Мы - лишь пустошь, они нам несут
негодованье парий; на нас
     вымещают отчаянье; наши слёзы -
     словно позорный знак их изгнанья.

Мы их взяли, как ложную карту;
желая причудливой радости жизни,
     мы манили миражем садов,
     тучных в климате благоприятном.

Наши монеты звенели ручьями,
наше мышление их пленило;
     как чудо Запада, наша культура
     на их лицах сияла надеждой.

Мы ожидали прекрасных иль мудрых,
готовые видеть прелесть в детском вранье,
     радуясь, что найдём лишь камни,
     из которых сможем сад сотворить.

Но те, кто приходят, даже не дети
с большими глазами, как прежде мы;
     занимают наши тесные ниши
     с анархически пылким остервененьем.

Они прибывают ловкими, их
научила сдержанности за столом
     отцовская ярость; в кривом зеркале
     матери им открылся Смысл Знаний.

Для будущей свадьбы постель готова;
хоть и лишает нас чистоты
     жених волосатый и неуклюжий,
     мы зачинаем в трепетный миг.

Нужно бесплодным весеннюю кару
снести; кривой, прямизны пугаясь,
     не сменит молитвы своей, призывая
     ужасного пастора из тьмы.

Тигр способен изящно ходить
всюду, где убивают; макака
     ощущает себя как дома
     среди слюнявых гримас; но мы

плохо учились у них. Наши слёзы -
от детской любви; города предрекают
     больше, чем ждём; и даже войска
     выражают нашу нужду в прощенье.

Пророки

Я знал всегда, о чём они вещали:
Ещё с посланий ранних, что спешат
Проникнуть в жизнь из книг, что их вмещали.
Есть механизмы, что не говорят,
Но мальчик их почти боготворит,1
Названья их захватывают дух.
'Любовь' они не произносят вслух,
Как то, чего портрет не отразит.

Поздней, ища свой Райский Уголок,
Заброшенную шахту я открыл.
Вид штольни жалость пробудить не мог,
Подъёмник ничему не научил,
Упадок выставляя напоказ
Пред тем, кто к ним явился слишком поздно,
Не зная ничего, смотрел серьёзно.
'Не уходи', - звучало в этот час,
Как будто шахта что-то объясняла.
Ландшафт повсюду выглядел, как знак,
Что здешняя разруха подтверждала
Моё существованье.

                                    Это так.
То, что обратно в книгу не уйдёт,
По-своему сумело дать ответ
И от меня серьёзных действий ждёт.
Есть Уголок, где всё как будто льнёт
Ко мне и где тщеславью места нет.
1 Оден обращается к своим детским воспоминаниям, когда его восхищали технические устройства. О том же упоминается в ранней редакции стихотворения 'Heavy Date':
When I was a child, I
Loved a pumping-engine,
Thought it every bit as
Beautiful as you.

Словно призвание

Не как мечтающий Наполеон, герой и гроза слухов,
Пред чьим шествием расступаются толпы,
Кто ретируется, воздвигнув колонну;
Не как всеобщий любимец и ветреный гость,
Для кого так много значат погода, руины;
Ни как любой из тех, кого всегда ждут,
Как удачу, историю или веселье;
Не ступай на их путь: им суждено уйти.

Конечно, пользуйся правом чужого на наслажденье:
Послы, несомненно, будут тебя развлекать
Знанием опер, а также людей;
Банкиры спросят, каково твоё мненье;
Головка богатой невесты склонится к тебе;
Лавочники и горы признают тебя;
И ты свободен в своих прогулках.

Но недостаточно вежливости и свободы -
Жизни не стоят. Это приводит
На ложе, которое кажется брачным;
Даже сдержанное восхищенье
Для тысяч, кто ничего не хочет,
Станет немодным недугом. У них есть скромный успех;
Они существуют, пока исчезает час.

Но где-то всегда, нигде не бывая странным,
Где-нибудь возле воды и домов,
Своим криком тщетно пытаясь перекричать
Транспорт или птиц, вечно стоит
Тот, кому ты нужен, этот пугливый
Ребёнок-мечтатель, для которого ты -
То, что дядя его называет ложью;
Но он знает, что будущее - за ним,
Что кроткий получит весь мир; и он не
Милый, не успешный, не многоликий;
Одинокий среди шума и правил летних гуляний,
Его крик летит к твоей жизни, словно призвание.

Загадка

Под зелёною листвой
Древа жизни, нагишом,
     Поражён тоской,
Падший муж стоит с женой:
Холощёный же олень
Смотрит в море целый день,
На утёсы изгнан он;
А кругом в густых лесах
Много племенных зверей,
     Двойственность во всём;
Стаями снующих птах
     Полон мир людей.

С горного хребта идут
Под сверкающим штыком
     Воины на суд;
Попетляв, к мосту свернут:
Много ценных истин смог
Слабым выдать демагог,
Но орудуют кругом
Лишь неправедный и злой;
И c Улыбкой Приговор,
     Это два-в-одном,
Видит, что творит порой,
     Не решая спор.

Недоростков и Жердей
Царства окружили нас,
     И с младых ногтей
Зависть к нам всего сильней:
Так штурмует небо тот,
Кто от ярости умрёт,
Пробудив геройство в нас,
А пигмеи, что сильны
Прятаться да разделять,
     В самый тяжкий час
К вере, что бессмертны мы,
     Станут всех склонять.

У влюблённых в жилах кровь
Не даёт покоя им,
     Распаляя вновь.
Пусть научит их любовь
На постели смятой спать,
Мудрость Блейка восхвалять:
'От другого мы хотим
Только одного: взглянуть -
И увидеть, что во всём
     Удовлетворим'.1
В этом человека суть,
     А не в чём ином.

Мне поведают, нежны,
Лишь глаза твои о том,
     Что мы знать должны:
Лишь друг друга любим мы.
И, сумев наш страх изгнать,
Сможем наконец сказать:
'Жизнь достаточна во всём,
Ты об этом знай.
Сам играй в любовь шутя
     Иль один страдай,
Но в творении живом -
     Муж, Жена, Дитя'.
1 Аллюзия на короткое стихотворение Блейка 'Вопрос с ответом' ('The Question Answered'):
What is it men in women do require?
The lineaments of gratified Desire.
What is it women do in men require?
The lineaments of gratified Desire.

Важное любовное свидание1

Чётко различим и
Тих, в октябрьском свете
В воскресенье утром
   Город мой лежит.
Из окна смотрю на
Мир, где правит Бизнес,
Так, как лишь любовник
   На него глядит.

Думаю, что каждый,
В лёгком возбужденье
Ожидая нечто
   Вроде рандеву,
Занимает время
Кучей разных мыслей.
К логике влюблённых
   Я не призову.

Дольше, чем возможно,
К своему Объекту
И любовь не в силах
   Мысли приковать.
Гёте же отметил:
Красота заката
Лишь минут пятнадцать
   Будет волновать.2

Без тебя я время
Трачу, сочиняя,
В голову приходит
   Лишь галиматья.
Ну а жизнь, что скрыта
В Личном Подсознанье3
Так легко, восстанет
   Из небытия.

Отчего такая
Нить ассоциаций:
Устлан кучей писем,
   Луг зазеленел
От игры бульдога
На трубе? Не знаю.
Видно, это 'Чело-
   веческий удел'.4

Словно на экране,
Образы проходят;
По фруктовой роще
   На катке летит
Няня, сокрушаясь:
'Ох, Золя, бедняжка,
Неисправной печкой
   Был Золя убит'.5

Речи св. Франциска6
Я теперь внимаю,
Вместе довелось нам
   Возле ГЭС бродить:
'Птиц любить несложно -
Сможет всякий дурень,
Но, признаюсь, трудно
   Вшей своих любить'.

Малиновский, Риверс,
Бенедикт7 покажут
Действие культуры
   Той или иной.
У матрилинейных
Рас - убийство брата
Матери, женитьба
   На сестре родной.

Интеллектуальный
Представитель класса
Среднего, считаю,
   Пусть и невпопад,
Что без Формы Сущность
Тщетна, хоть свободна,
Знанья и рожденье
   В жизни всё решат.

Кто, в метро на лица
Глядя, изучая
(Все - неповторимы),
   Не спросил хоть раз
Прямо: что за формы,
Отражая склонность
К страсти, к безрассудству,
   Подчиняют нас?

Знаете, как может
Повлиять работа
На людское мненье
   О людской судьбе:
Ящички у клерка
На гнездо похожи,
Брокер же товаром
   Мыслит 'вещь в себе'?8

А когда политик
Думает о милой,
Милую к толпе он
   Станет причислять?
А она 'всё-или-
ничего' заявит?
Купит ли её он,
   Чтоб облобызать?

Странно чувств развитье:
Древняя поэма
О телесных тайнах
   Явно тут и там
В нас перерастает
В интеллектуальну-
ю любовь9 Спинозы;
   Как - неясно нам.

Медленно вникаем,
В то, что изучали,
Что гораздо больше
   Следует забыть,
Пестуем упорно
Всяческие догмы;
А Любовь способна
   Необычной быть.

У Любви в Объекте
Есть необходимость,
Из объектов всякий
   Подойдёт, поверь.
Для меня же в детстве
Паровая помпа
Так была прекрасна,
   Как и ты теперь.

У Любви нет чина,
Это - образ жизни,
Форма отношений
   Между всем живым,
Что возможна только
При одном условье:
Это - sine qua non,10
   Нужное другим.

Так мы открываем
Тайну, чьё названье
Для одних - Спасенье,
   Для других - Успех.
Можем мы любить лишь
То, что нам доступно.
О луне же плакать -
   Озорство и грех.

Много лет считал я,
Что любовь - слиянье
Двух противоречий;
   Вздор тогда молол.
Юноши боятся,
Что любви не стоят.
Чудо, что в тебе я
   Сам себя нашёл.

Мне сказать приятно,
Что тебя люблю я,
Лишь с тобой возможно
   Счастье обрести,
Но нелепо думать,
Что о том ты знаешь,
Что всегда внезапно
   Можешь ты прийти.

Но зато при встрече
С тем, кого ты любишь,
Позабудь про Мысли
   Умные свои:
Как и перед смертью,
Неуч и писатель -
Все равны в постели,
   Все равны в любви.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии значительно сократил его, убрав строфы 4, 5, 6, 7, 9, 19.
2 Афоризм Гёте: 'Радугу, которая держится четверть часа, перестают замечать'.
3 В оригинале - 'Personal Unconscious (личное бессознательное)', термин, введённый в психоанализ Юнгом.
4 'Человеческий удел (La Condition humaine)' - роман А. Мальро.
5 Золя умер от отравления угарным газом из-за неисправности дымохода в камине. Позднее выдвигалась версия, согласно которой дымоход был заблокирован умышленно с целью убить писателя.
6 Франциск Ассизский - учредитель ордена францисканцев, католический святой, проповедовавший аскетизм и любовь не только к людям, но и ко всем живым тварям.
7 Бронислав Малиновский, Уильям Риверс, Рут Бенедикт - учёные-антропологи.
8 'Вещь в себе (Ding an sich)' - философский термин, введённый Кантом.
9 В оригинале - 'Amor intellectualis', подразумевается термин Спинозы 'Amor dei intellectualis (интеллектуальная любовь к богу)'.
10 'Sine qua non' - необходимое условие; то, без чего что-либо невозможно.

Закон - как любовь

'Закон есть солнце', - садовники скажут.
Закон их обяжет
Себе подчиняться, как воле господней,
Завтра, вчера, сегодня.

'Закон есть мудрость стариков', -
Доносится брюзжание дедов.
А внуки языками дразнят их:
'Закон есть разум молодых'.

'Закон, - говорит священник надменно,
Когда вещает мирянам он, -
Закон - слова в моей книге священной,
Моя колокольня и мой амвон'.
'Закон, - твердит свысока судья, -
Произнося это ясно и властно, -
Закон, вам следует уяснить,
Закон, как уже говорил вам я,
Закон, могу ещё повторить,
Закон есть Закон'.

Учёный-законник расставит все точки:
Закон не ошибочен и не точен.
Закон - преступления,
За которыми следуют наказания.
Закон - как прикрытая нагота,
Всюду, всегда,
Как 'Доброе утро' и 'Доброй ночи'.

Кто скажет: 'Закон - судьбы мытарства'.
Кто скажет: 'Закон - государство'.
А кто-то скажет, а кто-то скажет:
'Закона нет,
Никого не накажут'.

Гремит над злой и шумной толпой,
Очень шумной и очень злой:
'Мы - Закон'.
Идиот же мнит, что Закон - это Он.

Если мы знаем, что сами знать не вольны
О Законе больше, чем они;
Если не больше вас я сам
Знаю, что следует делать или не делать нам,
Кроме того, что все согласны
(При этом счастливы или несчастны)
С тем, что же есть Закон -
И что все знают о том;
Если нелепо предположить,
Что можно Закон хоть с чем-то сравнить,
Я не стану другим подражать,
Не стану 'Закон есть...' повторять.
Не больше, чем в них, подавлено в нас
Желание строить догадки подчас
И выскальзывать из привычных
Условий, чтоб оказаться беспечным.

Хоть я могу ограничить даже
Тщеславье моё и ваше,
Указав без кокетства
На лёгкое сходство,
Мы возгордимся вновь:
Он - как любовь.

Как любовь - не знаем, когда и зачем.
Как любовь - её не принудить ничем.
Как любовь - о ней мы часто грустим.
Как любовь - её мы редко храним.

Скрытый Закон

Для Скрытого Закона нет
В законах наших ложных мест.
Но всё, что в мире есть пред Ним,
Он примет именно таким.
Когда мы лжём, молчит в ответ.

Вот почему за много лет
Не сладил с Ним законовед.
Словами только исказим
     Скрытый Закон.

Для нас Он вовсе не запрет,
Когда стремимся в смерть от бед.
Мы от Него в машине мчим
И в баре помнить не хотим.
Он наказует нас вослед.
     Скрытый Закон.

Блюз беженцев1

Миллионов десять живёт в городе этом.
Кто-то в особняках, кто-то в норах с клозетом.
И нет места для нас, родная, и нет места для нас.

Мы имели страну, почитая это за честь.
Открой атлас: она до сих пор там есть.
Мы не поедем туда, родная, мы не поедем туда.

На деревенском кладбище тис растёт,
Каждой весной он снова цветёт.
С паспортами не так, родная, с паспортами не так.

Консул, по столу хлопнув, дал ответ:
'Ты официально мёртв, если паспорта нет'.
Но мы ещё живы, родная, но мы ещё живы.

Сходил в комиссию, там усадили на стул,
Сказали вежливо, чтоб через год заглянул.
Но куда сегодня пойти, родная, но куда сегодня пойти?

Был на митинге, где оратор кричал взахлёб:
'Если им позволить, они украдут наш хлеб!'
Он говорил о нас, родная, он говорил о нас.

Словно раскаты грома в небе слышны -
Гитлер гремит над Европой: 'Они умереть должны'.
Его мысли о нас, родная, его мысли о нас.

Видел, как пудель в жакете с булавкой гулял,
Видел, как кот в открытую дверь вбежал.
Кот - не немецкий еврей, родная, кот - не немецкий еврей.

Сходил в гавань и постоял у причала.
Видел, как рыба свободно в море играла
Всего в десяти шагах, родная, всего в десяти шагах.

Шёл через лес и слушал птичий квартет.
Им поётся легко, ведь у них политиков нет.
Они же не люди, родная, они же не люди.

Во сне видел здание в тысячу этажей,
С тысячей окон и тысячей дверей.
Нашей двери там нет, родная, нашей двери там нет.

Ходил на вокзал, чтобы экспресс поймать,
Два билета в Счастливую Даль достать.
Но каждый вагон был полон, родная, но каждый вагон был полон.

Стоял на широкой равнине, где снег метёт.
Десять тысяч солдат маршируют взад-вперёд.
Ищут тебя и меня, родная, ищут тебя и меня.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 12. Тема стихотворения - судьба немецких евреев-беженцев, покинувших Германию после прихода к власти Гитлера.

Калипсо1

Мчи же, шофёр, быстрее, быстрей
По залитой солнцем Спрингфилд-лейн.

Лети, как пилот, держись за штурвал.
Наша цель - Нью-Йорк, Центральный вокзал,

Зал ожиданья. Там встречу я
Того, кто дороже всех для меня.

А если его не будет там,
На улицы выйду, дам волю слезам.

Он для меня всех на свете милей.
Он - совершенство. Он всех добрей.

Возьмёт меня за руку, скажет: "Люблю", -
Своего восхищенья не утаю.

Вдоль дороги - яркая зелень кустов.
Они тоже любят, но молча, без слов.

А банкир в роллс-ройсе, жирный и старый,
Не любим никем, лишь своей сигарой.

Мне бы Папою иль президентом стать -
Я бы пудрила нос, заставляя их ждать.

Потому что любовь важней и сильней,
Чем политик или архиерей.
1 Калипсо - афрокарибский музыкальный стиль, также песня в этом стиле.

"Тепло и тишина окрест..."

Тепло и тишина окрест,
Простёрся белый берег вдаль.
Наполнил узнаванья свет
     Весь день, и ярким стал
Влюблённых крошечный мирок.

Безмолвие со всех сторон,
Где лес сокровище хранит.
Мудрёной тенью осенён
     Покой прикрытых век.
Улыбка же таит секрет.

Воскресли! Возвратились! Все
Погибшие плывут домой.
Смотри! Дотла сгорит в огне
     Немое прошлое, и мы
Сегодня - вместе навсегда.

"Перенеси её вброд..."

Перенеси её вброд
     И сядь под деревом с ней,
Где птицы кругом ночью и днём,
     И ветры с дальних широт,
Мило, мило, мило поют о любви.

Ей на палец кольцо надень
     И к сердцу сильно прижми.
Озёрная гладь - для рыб благодать.
     Весёлой лягушке не лень
Мило, мило, мило петь о любви.

Все на свадьбу твою придут,
     Обернутся дома поглазеть,
А старый комод молитву прочтёт,
     И кони, что вас повезут,
Мило, мило, мило споют о любви.

"Все существа по-своему живут..."

СОБАКА
Все существа по-своему живут,
Собака - нюхом, человек - умом.
Его ко мне эмоции влекут,
Охотничий простор я чую в нём.

КОШКИ
Подобное к подобному влечёт,
Питая корень, пестуешь цветок.
Он чувствует как мы, и в нём живёт
Любовь к уединенью на часок.

КОШКИ
По дому, где он часто нелюдим,
Мы шествуем, и вид надменен наш.
СОБАКА
На всех прогулках следую за ним,
И любящая тень, и верный страж.

"В колодец брошен взгляд..."

В колодец брошен взгляд,
Потоки слёз из глаз.
И башни вниз летят
С небес почти на нас.

Любовь же вор тайком
Под камнем закопал.
Проклятье - шепотком,
Раз сердце вор украл.

Лицом в ручей до дна,
И нечего сказать.
Солдатам Ложь нужна,
Чтоб портить и швырять.

Песня Судного дня

Втиснуты в один сундук
Глупых и ненужных склок
Цезарь, лебедь и цветок;
И разъело все замки
Время ради общих мук,
Выбросив ключи с тоски.

Меж теснин поток бурлит
Над пророком зло смеясь,
Тот был ушлым, не стыдясь,
Но лишился мудрых слов;
Каламбурящий пиит
В ужасе от слов ослов.

Тишина живёт в часах;
Мать-кормилица тайком
Указала вверх перстом;
Пурпуром закат горит;
Там, где лисы есть в полях,
Ствол ружья уже блестит.

Дело прежнее своё
Мы забросили совсем,
Часто занимаясь тем,
Что не нужно делать нам;
Рыщет сворами ворьё
По равнинам и горам.

Уистен Хью Оден
Стихи (1939-1947)
Памяти У. Б. Йейтса
Памяти Эрнста Толлера
Вольтер в Ферне
Герман Мелвилл
Неизвестный гражданин
Они
Пророки
Словно призвание
Загадка
Важное любовное свидание
Закон - как любовь
Скрытый Закон
Блюз беженцев
Калипсо
"Тепло и тишина окрест..."
"Перенеси её вброд..."
"Все существа по-своему живут..."
"В колодец брошен взгляд..."
Песня Судного дня
"Хоть, увы, для наших глаз..."
Wystan Hugh Auden
Poems (1939-1947)
In Memory of W. B. Yeats
In Memory of Ernst Toller
Voltaire at Ferney
Herman Melville
The Unknown Citizen
They
The Prophets
Like a Vocation
The Riddle
Heavy Date
Law Like Love
The Hidden Law
Refugee Blues
(Calypso)
Warm are the still and lucky miles
Carry her over the water
The single creature leads a partial life
Eyes look into the well
Domesday Song
Though determined Nature can

Памяти У. Б. Йейтса1

I

Он растворился в смерти зимы:
Замёрзли ручьи, аэропорты были пусты,
Статуи снег лишил очертаний;
Ртуть не нагрел ртом умирающий день.
На этом сошлись наши приборы:
День его смерти - мрачный холодный день.

Вдали от его хвори
Рыскали волки по вечнозелёным дебрям,
Сельская речка не знала о набережных и причалах;
В скорбных речах
Смерть поэта отделена от его же стихов.2

Но то был последний день для него самого,
День сиделок и слухов;
Бунтовали провинции тела,
Пустовала площадь ума,
Тишина охватила предместья,
Иссяк поток его чувств; и он воплотился в поклонниках.

Теперь он рассеян по городам
И полностью отдан чужим увлеченьям,
Чтоб в иноземных лесах нашлось его счастье,
Чтобы карала его инородная совесть.
Слова мертвеца
Преобразились в утробе живого.

Но в завтрашнем шуме и важных делах,
Когда брокеры, словно зверьё, разорутся на бирже,
А бедные будут страдать, к чему уж привыкли,
И каждый, заперт в себе, сочтёт, что свободен,
Несколько тысяч припомнят сей день
Как день, когда необычное что-то случилось.

На этом сошлись наши приборы:
День его смерти - мрачный холодный день.

II

Ты глупым был, как мы; но дар твой пережил
Физический распад и прихожанок верных,
Тебя. Ирландией безумной ты был ввергнут
В поэзию. Страна во власти тех же сил.
Событий не творя, поэзия живёт
В своей долине, и чиновник не сочтёт
Необходимым сунуться туда;
От одиноких ферм она на юг течёт,
От городов, где мы умрём; она живёт,
Она - событий суть, она - уста.

III

Расстели, земля, кровать:
Йейтс ложится отдыхать.
Пуст сосуд ирландских тем:
Нет поэзии совсем.

Время нетерпимо к нам,
Храбрецам и простакам,
Не считаясь день-деньской
И с телесной красотой,

Чтит же речь; прощенье ждёт
Тех, кто речи жизнь даёт;
Трусость, чванство им простит,
Почестями одарит.

Время может странным быть,
Взгляды Киплингу3 простить;
Будет им Клодель4 прощён,
Ведь отлично пишет он.

Ночь кошмарна, свор и стай
Над Европой слышен лай,
Всяк народ со всех сторон
Ненавистью окружён;

Интеллектуальный стыд
На любом лице горит,
Море жалости - как лёд,
Взгляд её не выдаёт.

Так направь, поэт, свой шаг
В недра ночи, в самый мрак;
Пусть же твой свободный глас
К радости пробудит нас;

Вырасти стихи, как плод,
Где проклятие гнетёт5,
Неудачливых воспой,
Восторгаясь их бедой;

И в пустыне сердца ключ,
Как фонтан, забьёт, могуч;
Вольных научи людей
Петь хвалу в темнице дней.
In Memory of W. B. Yeats

I

He disappeared in the dead of winter:
The brooks were frozen, the airports almost deserted,
And snow disfigured the public statues;
The mercury sank in the mouth of the dying day.
What instruments we have agree
The day of his death was a dark cold day.

Far from his illness
The wolves ran on through the evergreen forests,
The peasant river was untempted by the fashionable quays;
By mourning tongues
The death of the poet was kept from his poems.

But for him it was his last afternoon as himself,
An afternoon of nurses and rumours;
The provinces of his body revolted,
The squares of his mind were empty,
Silence invaded the suburbs,
The current of his feeling failed; he became his admirers.

Now he is scattered among a hundred cities
And wholly given over to unfamiliar affections,
To find his happiness in another kind of wood
And be punished under a foreign code of conscience.
The words of a dead man
Are modified in the guts of the living.

But in the importance and noise of to-morrow
When the brokers are roaring like beasts on the floor of the Bourse
And the poor have the sufferings to which they are fairly accustomed
And each in the cell of himself is almost convinced of his freedom,
A few thousand will think of this day
As one thinks of a day when one did something slightly unusual.

What instruments we have agree
The day of his death was a dark cold day.

II

You were silly like us; your gift survived it all:
The parish of rich women, physical decay,
Yourself. Mad Ireland hurt you into poetry.
Now Ireland has her madness and her weather still,
For poetry makes nothing happen: it survives
In the valley of its making where executives
Would never want to tamper, flows on south
From ranches of isolation and the busy griefs,
Raw towns that we believe and die in; it survives,
A way of happening, a mouth.

III

Earth, receive an honoured guest:
William Yeats is laid to rest.
Let the Irish vessel lie
Emptied of its poetry.

Time that is intolerant
Of the brave and innocent,
And indifferent in a week
To a beautiful physique,

Worships language and forgives
Everyone by whom it lives;
Pardons cowardice, conceit,
Lay its honours at their feet.

Time that with this strange excuse
Pardoned Kipling and his views,
And will pardon Paul Claudel,
Pardons him for writing well.

In the nightmare of the dark
All the dogs of Europe bark,
And the living nations wait,
Each sequestered in its hate;

Intellectual disgrace
Stares from every human face,
And the seas of pity lie
Locked and frozen in each eye.

Follow, poet, follow right
To the bottom of the night,
With your unconstraining voice
Still persuade us to rejoice;

With the farming of a verse
Make a vineyard of the curse,
Sing of human unsuccess
In a rapture of distress;

In the deserts of the heart
Let the healing fountain start,
In the prison of his days
Teach the free man how to praise.
1 Уильям Батлер Йейтс - ирландский поэт и прозаик. Йейтс умер в Ментоне (Франция) 28 января 1939 года после непродолжительной болезни. Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав в третье части строфы 2, 3 и 4.
2 В стихотворении Оден высказывает мысль о том, что со смертью поэта его творчество начинает существовать как бы обособленно от него.
3 Редьярд Киплинг - английский прозаик и поэт, умер в 1936 году.
4 Поль Клодель - французский поэт, умер в 1955 году. Во время написания стихотворения Клодель был жив, поэтому своё 'прощение', по мнению Одена, Клодель заслужил ещё при жизни.
5 Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса 'Проклятие Адама'.

Памяти Эрнста Толлера1

У лета знойного нет слов, чтобы судить
Америку или про смерть спросить;
Друзей унылых и врагов, которым радости не скрыть,

Прочь их же тени отгоняют от могилы
Того, кто был самовлюблённым, смелым,
Чтоб как прощать - их лишь страданье научило.

Что, Эрнст, невольно тень твоя сказать могла?
Ребёнком подсмотрел в сарае мерзость зла
Давно? Или Европу, что убежище нашла

В твоём сознанье раненой, не излечили?2
Давно ль, как ласточки, что камеру обжили3,
Желанья страстные, влетев, наговорили,

Что смерть снаружи другом может стать,
Где ни к чему захватывать, скрывать,
Нет Мюнхена и нет нужды писать?

Лишённый тени, Эрнст, теперь лежи
Средь прочих ветеранов, тех, кто жил,
Пока для молодых примером был.

Едва ль понятны силы, движущие нами,
В конце они и управляют сами
Болезнью, пулей, даже нашими руками.

Их завтра над живой землёю нависает4,
Над пожеланьями друзьям; однако веру жизнь вселяет:
Мы знаем тех, о ком скорбим и кто страдает.
In Memory of Ernst Toller

The shining neutral summer has no voice
To judge America, or ask how a man dies;
And the friends who are sad and the enemies who rejoice

Are chased by their shadows lightly away from the grave
Of one who was egotistical and brave,
Lest they should learn without suffering how to forgive.

What was it, Ernst, that your shadow unwittingly said?
Did the small child see something horrid in the woodshed
Long ago? Or had the Europe which took refuge in your head

Already been too injured to get well?
For just how long, like the swallows in that other cell,
Had the bright little longings been flying in to tell

About the big and friendly death outside,
Where people do not occupy or hide;
No towns like Munich; no need to write?

Dear Ernst, lie shadowless at last among
The other war-horses who existed till they'd done
Something that was an example to the young.

We are lived by powers we pretend to understand:
They arrange our loves; it is they who direct at the end
The enemy bullet, sickness, or even our hand.

It is their to-morrow hangs over the earth of the living
And all?that we wish for our friends: but existence is believing
We know for whom we mourn and who is grieving.
1 Эрнст Толлер - немецкий поэт и драматург, глава первого правительства Баварской Советской Республики. После падения республики в 1919 году был осуждён и посажен в тюрьму, в 1925 году вышел на свободу. В 1933 году, после прихода к власти нацистов, он оказывается в эмиграции, перебирается в США. Толлер повесился 22 мая 1939 года, в день победного марша франкистов в Мадриде.
2 По мнению комментатора Одена Джона Фуллера, поэт задаётся вопросом о том, какого характера могла быть причина смерти: психологического или политического?
3 Комментарий Джона Фуллера: 'Оден использует в качестве образа мыслей Толлера о самоубийстве пару ласточек, гнездившихся в его камере летом 1922 года в тюрьме Штадельхайм в Мюнхене, куда он был заключен в 1919 году за участие в попытке создания советской республики в Баварии'.
4 В данной строке выражено предчувствие Оденом трагических событий грядущей войны.

Вольтер в Ферне1

Он счастлив; оглядел шато, что он воздвиг.
Ему, изгнаннику, честь отдал караул;
Он дальше зашагал; к больнице повернул,
Приветствует столяр; приказчик доложил:
Деревья прижились (он сам их посадил).
В снегах вершины гор. Здесь лето. Он велик.

В Париже, где его порочит свора
Врагов, карга слепая2 в кресле ждёт
Как смерти, так и писем. Он черкнёт:
'Ничто не лучше жизни'. Так ли? Да,
Бой против лжи имел значение всегда,
А также садоводство и культура.

С детьми же - льстить, лукавить и бранить,
Чтоб повести их на священную войну
Со взрослыми; сам, как дитя, смолчать
Готов, когда увидит хоть одну
Причину лгать или двуликим быть;
И терпеливо их паденья ждать.

Как Даламбер3, он верует в успех:
Паскаль4 - вот враг великий, а другие -
Что крысы дохлые; хоть предстоят большие
Дела, лишь на себя и уповает.
Дидро5 прилежен, но скучнее всех;
Руссо6 ж - уверен - сдастся, зарыдает.

А ночью мысль о дамах: вожделенье -
Великий педагог; Паскаль дурак.
Постель и физику любила Эмили7;
С Пимпеттой8 закатить скандал могли.
А что до слёз Христа9, выходит так:
Мерзавцем станешь ты без наслаждений.

Он бдит, как часовой, ведь ночью там и тут
Землетрясенья, казни. Скоро он умрёт.
Нависли няньки над Европой, как грехи,
Хотят сварить детей. И лишь его стихи
Способны их остановить. Вперёд, вперёд!
На небе звёзды светлый гимн поют.
Voltaire at Ferney

Almost happy now, he looked at his estate.
An exile making watches glanced up as he passed,
And went on working; where a hospital was rising fast
A joiner touched his cap; an agent came to tell
Some of the trees he'd planted were progressing well.
The white alps glittered. It was summer. He was very great.

Far off in Paris, where his enemies
Whispered that he was wicked, in an upright chair
A blind old woman longed for death and letters. He would write
"Nothing is better than life." But was it? Yes, the fight
Against the false and the unfair
Was always worth it. So was gardening. Civilise.

Cajoling, scolding, scheming, cleverest of them all,
He'd led the other children in a holy war
Against the infamous grown-ups, and, like a child, been sly
And humble when there was occasion for
The two-faced answer or the plain protective lie,
But, patient like a peasant, waited for their fall.

And never doubted, like D'Alembert, he would win:
Only Pascal was a great enemy, the rest
Were rats already poisoned; there was much, though, to be done,
And only himself to count upon.
Dear Diderot was dull but did his best;
Rousseau, he'd always known, would blubber and give in.

Night fell and made him think of women: Lust
Was one of the great teachers; Pascal was a fool.
How Emilie had loved astronomy and bed;
Pimpette had loved him too like scandal; he was glad.
He'd done his share of weeping for Jerusalem: As a rule
It was the pleasure-haters who became unjust.

So, like a sentinel, he could not sleep. The night was full of wrong,
Earthquakes and executions. Soon he would be dead,
And still all over Europe stood the horrible nurses
Itching to boil their children. Only his verses
Perhaps could stop them: He must go on working. Overhead
The uncomplaining stars composed their lucid song.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 5. Ферне - селение во Франции (ныне город), приобретённое Вольтером. Вольтер почти безвыездно провёл в Ферне последние 20 лет своей жизни, многое сделав для процветания поселения. Как отмечает комментатор Одена Джон Фуллер, интерес Одена к Вольтеру вызвало прочтение книги Торри 'Дух Вольтера'.
2 Мари Дюдеффан - знакомая и корреспондентка Вольтера, хозяйка парижского салона философов. К старости она ослепла.
3 Даламбер - учёный-энциклопедист.
4 Паскаль - математик, философ.
5 Дидро - писатель, философ-энциклопедист.
6 Руссо - философ, писатель и мыслитель.
7 Эмили дю Шатле - математик и физик, любовница Вольтера, прожившая с ним 15 лет в замке Сире-сюр-Блаз.
8 Катрин Олимп Дюнуайе (Пимпетта) - возлюбленная Вольтера, с которой он познакомился в Гааге, где служил при французском посольстве.
9 Имеется в виду плач Христа об Иерусалиме (weeping for Jerusalem).

Герман Мелвилл1

            Линкольну Кирстейну2

Дрейфуя, он с годами стал чрезмерно кротким,
Приплыл к жене и дома бросил якорь,
Покоился в заливе её рук,
А по утрам отчаливал на службу,
Как будто на другие острова.

Открытьем стало то, что есть Добро.
Но прежде улетучился весь ужас,
Чтоб это он увидел; то был шторм,
Несущий, как удача, к мысу Горн
Под крик: 'Здесь рай! Разбейтесь о скалу!'

Гром оглушил его под вспышки молний:
Герой-маньяк охотился за монстром,
Однажды изувечившим его,3
Сменялась рёвом злоба ради злобы,
Но тот, кто уцелел, прервал кошмар,
Столь сложный, ложный; истина ж проста.

Зло неприметно и присуще людям,
Спит с нами, с нами за столом сидит.
И каждый день знакомят нас с Добром,
В гостиных, где всегда толпа ущербных;
И у него есть имя вроде Билли,
Его и заикание не портит.
И всякий раз одно и то же происходит.
Вот Зло, беспомощное, как влюблённый,
Оно с успехом затевает ссору,
И оба уничтожены открыто.

Тогда-то он прозрел и осознал,
Что уберечься можно лишь в мечтах;
Но исказил кошмар не только это:
Присуще людям также наказанье -
Одна из разновидностей любви.
Шторм воплощал в себе его отца.

Тот опустил его и удалился.
И стоя на балкончике, он слушал.
Над ним, как в детстве, снова пели звёзды:
'Всё суета сует', но пели по-иному;
В словах была невозмутимость гор.
- Натаниэль4 застенчив, любит лишь себя. -
И он возликовал, перерождаясь:
'Как хлеб, разломлен Бог. А мы - куски'.

И сел за стол, и написал роман.
Herman Melville

(for Lincoln Kirstein)

Towards the end he sailed into an extraordinary mildness,
And anchored in his home and reached his wife
And rode within the harbour of her hand,
And went across each morning to an office
As though his occupation were another island.

Goodness existed: that was the new knowledge.
His terror had to blow itself quite out
To let him see it; but it was the gale had blown him
Past the Cape Horn of sensible success
Which cries: "This rock is Eden. Shipwreck here."

But deafened him with thunder and confused with lightning:
--The maniac hero hunting like a jewel
The rare ambiguous monster that had maimed his sex,
Hatred for hatred ending in a scream,
The unexplained survivor breaking off the nightmare -
All that was intricate and false; the truth was simple.

Evil is unspectacular and always human,
And shares our bed and eats at our own table,
And we are introduced to Goodness every day,
Even in drawing-rooms among a crowd of faults;
He has a name like Billy and is almost perfect,
But wears a stammer like a decoration:
And every time they meet the same thing has to happen;
It is the Evil that is helpless like a lover
And has to pick a quarrel and succeeds,
And both are openly destroyed before our eyes.

For now he was awake and knew
No one is ever spared except in dreams;
But there was something else the nightmare had distorted -
Even the punishment was human and a form of love:
The howling storm had been his father's presence
And all the time he had been carried on his father's breast.

Who now had set him gently down and left him.
He stood upon the narrow balcony and listened:
And all the stars above him sang as in his childhood
"All, all is vanity," but it was not the same;
For now the words descended like the calm of mountains -
- Nathaniel had been shy because his love was selfish -
Reborn, he cried in exultation and surrender
"The Godhead is broken like bread. We are the pieces."

And sat down at his desk and wrote a story.
1 Герман Мелвилл - американский писатель, автор романа 'Моби Дик'.
2 Линкольн Кирстейн - американский деятель искусства, писатель.
3 Капитан Ахав, герой романа 'Моби Дик', охотился за гигантским белым китом по прозвищу Моби Дик. Ранее Ахав лишился из-за кита ноги и носил протез.
4 Натаниэль Готорн - писатель, друг Мевилла. Готорну посвящён роман 'Моби Дик'.

Неизвестный гражданин1

            JS/07/M/378
Этот мраморный памятник воздвигнут государством


Его отыскало Бюро Статистики, чтобы примером стал.
На него не было жалобы ни одной,
Каждый отчёт о его поведении показал,
Что, в современном значении слова, он святой,
Ибо во всём Мировому Сообществу верно служил.
Кроме Войны и пока не стал пенсионером,
Он работал без увольнений и был примером,
Им были довольны на фабрике Хлам Моторз Inc.
Он - не вредитель, странных взглядов не разделял,
Взносы платил, Профсоюзу не задолжал
(Его Профсоюз очень приличным был),
И наш Социальный Психолог определил,
Что он - любимец друзей и любитель вин.
Что газеты он покупал, уверена Пресса,
И рекламу воспринимал не без интереса.
Всё подряд страховал, когда же попал в больницу,
То, согласно Медкарте, сумел излечиться.
Аналитики уровня жизни единодушны:
Он понимал выгоду от покупки в рассрочку,
Имел холодильник, машину, радиоточку -
Всё, что современным мужчинам нужно.
Общественное мненье всегда разделял,
Правильных взглядов придерживался послушно:
Во время мира - за мир; во время войны - воевал.
Был женат, пятью детьми обогатил население,
Что, как считает Евгеник, хорошо для его поколения,
И никогда не вмешивался в обучение.
Был он свободен? Счастлив? Вопрос ни о чём.
Было бы что не так, мы бы знали о том.
The Unknown Citizen

(To JS/07/M/378
This Marble Monument Is Erected by the State)

He was found by the Bureau of Statistics to be
One against whom there was no official complaint,
And all the reports on his conduct agree
That, in the modern sense of an old-fashioned word, he was a saint,
For in everything he did he served the Greater Community.
Except for the War till the day he retired
He worked in a factory and never got fired,
But satisfied his employers, Fudge Motors Inc.
Yet he wasn't a scab or odd in his views,
For his Union reports that he paid his dues,
(Our report on his Union shows it was sound)
And our Social Psychology workers found
That he was popular with his mates and liked a drink.
The Press are convinced that he bought a paper every day
And that his reactions to advertisements were normal in every way.
Policies taken out in his name prove that he was fully insured,
And his Health-card shows he was once in hospital but left it cured.
Both Producers Research and High-Grade Living declare
He was fully sensible to the advantages of the Instalment Plan
And had everything necessary to the Modern Man,
A phonograph, a radio, a car and a frigidaire.
Our researchers into Public Opinion are content
That he held the proper opinions for the time of year;
When there was peace, he was for peace; when there was war, he went.
He was married and added five children to the population,
Which our Eugenist says was the right number for a parent of his generation,
And our teachers report that he never interfered with their education.
Was he free? Was he happy? The question is absurd:
Had anything been wrong, we should certainly have heard.
1 Стихотворение посвящено вымышленному памятнику неизвестному гражданину, имевшему вместо имени идентификационный номер.

Они

Откуда они? Те, кого мы боимся,
когда на наш край опускается холод
     от изогнутых крыльев и угрожает
     сникшему другу, каналам, цветам.

Кошмар, отражённый прудами, когда
белокурый мальчик впивается жадно
     в блестящее яблоко, возникает
     в своей потрясающей ярости, и

мы понимаем: в лесах - глухомань,
небом никто не вскормлен; те же,
     как фермер, имеют цель и знанье,
     но их ненависть целит в нас.

Мы - лишь пустошь, они нам несут
негодованье парий; на нас
     вымещают отчаянье; наши слёзы -
     словно позорный знак их изгнанья.

Мы их взяли, как ложную карту;
желая причудливой радости жизни,
     мы манили миражем садов,
     тучных в климате благоприятном.

Наши монеты звенели ручьями,
наше мышление их пленило;
     как чудо Запада, наша культура
     на их лицах сияла надеждой.

Мы ожидали прекрасных иль мудрых,
готовые видеть прелесть в детском вранье,
     радуясь, что найдём лишь камни,
     из которых сможем сад сотворить.

Но те, кто приходят, даже не дети
с большими глазами, как прежде мы;
     занимают наши тесные ниши
     с анархически пылким остервененьем.

Они прибывают ловкими, их
научила сдержанности за столом
     отцовская ярость; в кривом зеркале
     матери им открылся Смысл Знаний.

Для будущей свадьбы постель готова;
хоть и лишает нас чистоты
     жених волосатый и неуклюжий,
     мы зачинаем в трепетный миг.

Нужно бесплодным весеннюю кару
снести; кривой, прямизны пугаясь,
     не сменит молитвы своей, призывая
     ужасного пастора из тьмы.

Тигр способен изящно ходить
всюду, где убивают; макака
     ощущает себя как дома
     среди слюнявых гримас; но мы

плохо учились у них. Наши слёзы -
от детской любви; города предрекают
     больше, чем ждём; и даже войска
     выражают нашу нужду в прощенье.
They

Where do they come from? Those whom we so much dread,
as on our dearest location falls the chill
     of their crooked wing and endangers
     the melting friend, the aqueduct, the flower.

Terrible Presences that the ponds reflect
back at the famous and, when the blond boy
     bites eagerly into the shining
     apple, emerge in their shocking fury,

and we realise the woods are deaf and the sky
nurses no one, and we are awake and these,
     like farmers, have purpose and knowledge,
     but towards us their hate is directed.

We are the barren pastures to which they bring
the resentment of outcasts; on us they work
     out their despair; they wear our weeping
     as the disgraceful badge of their exile.

We have conjured them here like a lying map;
desiring the extravagant joy of life,
     we lured with a mirage of orchards,
     fat in the lazy climate of refuge.

Our money sang like streams on the aloof peaks
of our thinking that beckoned them on like girls;
     our culture like a West of wonder
     shone a solemn promise in their faces.

We expected the beautiful or the wise,
ready to see a charm in our childish fibs,
     pleased to find nothing but stones, and
     able at once to create a garden.

But those who come are not even children with
the big indiscriminate eyes we had lost,
     occupying our narrow spaces
     with their anarchist vivid abandon.

They arrive, already adroit, having learned
restraint at the table of a father's rage;
     in a mother's distorting mirror
     they discovered the Meaning of Knowing.

For a future of marriage nevertheless
the bed is prepared; though all our whiteness shrinks
     from the hairy and clumsy bridegroom,
     we conceive in the shuddering instant.

For the barren must wish to bear though the Spring
punish; and the crooked that dreads to be straight
     cannot alter its prayer but summons
     out of the dark a horrible rector.

The tawny and vigorous tiger can move
with style through the borough of murder; the ape
     is really at home in the parish
     of grimacing and licking: but we have

failed as their pupils. Our tears well from a love
we have never outgrown; our cities predict
     more than we hope; even our armies
     have to express our need for forgiveness.

Пророки

Я знал всегда, о чём они вещали:
Ещё с посланий ранних, что спешат
Проникнуть в жизнь из книг, что их вмещали.
Есть механизмы, что не говорят,
Но мальчик их почти боготворит,1
Названья их захватывают дух.
'Любовь' они не произносят вслух,
Как то, чего портрет не отразит.

Поздней, ища свой Райский Уголок,
Заброшенную шахту я открыл.
Вид штольни жалость пробудить не мог,
Подъёмник ничему не научил,
Упадок выставляя напоказ
Пред тем, кто к ним явился слишком поздно,
Не зная ничего, смотрел серьёзно.
'Не уходи', - звучало в этот час,
Как будто шахта что-то объясняла.
Ландшафт повсюду выглядел, как знак,
Что здешняя разруха подтверждала
Моё существованье.

                                    Это так.
То, что обратно в книгу не уйдёт,
По-своему сумело дать ответ
И от меня серьёзных действий ждёт.
Есть Уголок, где всё как будто льнёт
Ко мне и где тщеславью места нет.
The Prophets

Perhaps I always knew what they were saying:
Even those earliest messengers who walked
Into my life from books where they were staying,
Those beautiful machines that never talked
But let the small boy worship them and learn
All their long names whose hardness made him proud;
Love was the word they never said aloud
As nothing that a picture can return.

And later when I hunted the Good Place,
Abandoned lead-mines let themselves be caught;
There was no pity in the adit's face,
The rusty winding-engine never taught
One obviously too apt, to say Too Late:
Their lack of shyness was a way of praising
Just what I didn't know, why I was gazing,
While all their lack of answer whispered "Wait,"
And taught me gradually without coercion,
And all the landscape round them pointed to
The calm with which they took complete desertion
As proof that you existed.

                                           It was true.
For now I have the answer from the face
That never will go back into a book
But asks for all my life, and is the Place
Where all I touch is moved to an embrace,
And there is no such thing as a vain look.
1 Оден обращается к своим детским воспоминаниям, когда его восхищали технические устройства. О том же упоминается в ранней редакции стихотворения 'Heavy Date':
When I was a child, I
Loved a pumping-engine,
Thought it every bit as
Beautiful as you.

Словно призвание

Не как мечтающий Наполеон, герой и гроза слухов,
Пред чьим шествием расступаются толпы,
Кто ретируется, воздвигнув колонну;
Не как всеобщий любимец и ветреный гость,
Для кого так много значат погода, руины;
Ни как любой из тех, кого всегда ждут,
Как удачу, историю или веселье;
Не ступай на их путь: им суждено уйти.

Конечно, пользуйся правом чужого на наслажденье:
Послы, несомненно, будут тебя развлекать
Знанием опер, а также людей;
Банкиры спросят, каково твоё мненье;
Головка богатой невесты склонится к тебе;
Лавочники и горы признают тебя;
И ты свободен в своих прогулках.

Но недостаточно вежливости и свободы -
Жизни не стоят. Это приводит
На ложе, которое кажется брачным;
Даже сдержанное восхищенье
Для тысяч, кто ничего не хочет,
Станет немодным недугом. У них есть скромный успех;
Они существуют, пока исчезает час.

Но где-то всегда, нигде не бывая странным,
Где-нибудь возле воды и домов,
Своим криком тщетно пытаясь перекричать
Транспорт или птиц, вечно стоит
Тот, кому ты нужен, этот пугливый
Ребёнок-мечтатель, для которого ты -
То, что дядя его называет ложью;
Но он знает, что будущее - за ним,
Что кроткий получит весь мир; и он не
Милый, не успешный, не многоликий;
Одинокий среди шума и правил летних гуляний,
Его крик летит к твоей жизни, словно призвание.
Like a Vocation

Not as that dream Napoleon, rumour's dread and centre,
Before whose riding all the crowds divide,
Who dedicates a column and withdraws,
Nor as that general favourite and breezy visitor
To whom the weather and the ruins mean so much,
Nor as any of those who always will be welcome,
As luck or history or fun,
Do not enter like that: all these depart.

Claim, certainly, the stranger's right to pleasure:
Ambassadors will surely entertain you
With knowledge of operas and men,
Bankers will ask for your opinion
And the heiress' cheek lean ever so slightly towards you,
The mountains and the shopkeepers accept you
And all your walks be free.

But politeness and freedom are never enough,
Not for a life. They lead
Up to a bed that only looks like marriage;
Even the disciplined and distant admiration
For thousands who obviously want nothing
Becomes just a dowdy illness. These have their moderate success;
They exist in the vanishing hour.

But somewhere always, nowhere particularly unusual,
Almost anywhere in the landscape of water and houses,
His crying competing unsuccessfully with the cry
Of the traffic or the birds, is always standing
The one who needs you, that terrified
Imaginative child who only knows you
As what the uncles call a lie,
But knows he has to be the future and that only
The meek inherit the earth, and is neither
Charming, successful, nor a crowd;
Alone among the noise and policies of summer,
His weeping climbs towards your life like a vocation.

Загадка

Под зелёною листвой
Древа жизни, нагишом,
     Поражён тоской,
Падший муж стоит с женой:
Холощёный же олень
Смотрит в море целый день,
На утёсы изгнан он;
А кругом в густых лесах
Много племенных зверей,
     Двойственность во всём;
Стаями снующих птах
     Полон мир людей.

С горного хребта идут
Под сверкающим штыком
     Воины на суд;
Попетляв, к мосту свернут:
Много ценных истин смог
Слабым выдать демагог,
Но орудуют кругом
Лишь неправедный и злой;
И c Улыбкой Приговор,
     Это два-в-одном,
Видит, что творит порой,
     Не решая спор.

Недоростков и Жердей
Царства окружили нас,
     И с младых ногтей
Зависть к нам всего сильней:
Так штурмует небо тот,
Кто от ярости умрёт,
Пробудив геройство в нас,
А пигмеи, что сильны
Прятаться да разделять,
     В самый тяжкий час
К вере, что бессмертны мы,
     Станут всех склонять.

У влюблённых в жилах кровь
Не даёт покоя им,
     Распаляя вновь.
Пусть научит их любовь
На постели смятой спать,
Мудрость Блейка восхвалять:
'От другого мы хотим
Только одного: взглянуть -
И увидеть, что во всём
     Удовлетворим'.1
В этом человека суть,
     А не в чём ином.

Мне поведают, нежны,
Лишь глаза твои о том,
     Что мы знать должны:
Лишь друг друга любим мы.
И, сумев наш страх изгнать,
Сможем наконец сказать:
'Жизнь достаточна во всём,
Ты об этом знай.
Сам играй в любовь шутя
     Иль один страдай,
Но в творении живом -
     Муж, Жена, Дитя'.
The Riddle

Underneath the leaves of life,
Green on the prodigious tree,
     In a trance of grief
Stand the fallen man and wife:
Far away a single stag
Banished to a lonely crag
Gazes placid out to sea,
While from thickets round about
Breeding animals look in
     On Duality,
And small birds fly in and out
     Of the world of man.

Down in order from a ridge,
Bayonets glittering in the sun,
     Soldiers who will judge
Wind towards a little bridge:
Even orators may speak
Truths of value to the weak,
Necessary acts are done
By the ill and the unjust;
But the Judgement and the Smile,
     Though these two-in-one
See creation as they must,
     None shall reconcile.

Bordering our middle earth
Kingdoms of the Short and Tall,
     Rivals for our faith,
Stir up envy from our birth:
So the giant who storms the sky
In an angry wish to die
Wakes the hero in us all,
While the tiny with their power
To divide and hide and flee,
     When our fortunes fall,
Tempt to a belief in our
     Immortality.

Lovers running each to each
Feel such timid dreams catch fire
     Blazing as they touch,
Learn what love alone can teach:
Happy on a tousled bed
Praise Blake's acumen who said:
"One thing only we require
Of each other; we must see
In another's lineaments
     Gratified desire";
That is our humanity;
     Nothing else contents.

Nowhere else could I have known
Than, beloved, in your eyes
     What we have to learn,
That we love ourselves alone:
All our terrors burned away
We can learn at last to say:
"All our knowledge comes to this,
That existence is enough,
That in savage solitude
     Or the play of love
Every living creature is
     Woman, Man, and Child".
1 Аллюзия на короткое стихотворение Блейка 'Вопрос с ответом' ('The Question Answered'):
What is it men in women do require?
The lineaments of gratified Desire.
What is it women do in men require?
The lineaments of gratified Desire.

Важное любовное свидание1

Чётко различим и
Тих, в октябрьском свете
В воскресенье утром
   Город мой лежит.
Из окна смотрю на
Мир, где правит Бизнес,
Так, как лишь любовник
   На него глядит.

Думаю, что каждый,
В лёгком возбужденье
Ожидая нечто
   Вроде рандеву,
Занимает время
Кучей разных мыслей.
К логике влюблённых
   Я не призову.

Дольше, чем возможно,
К своему Объекту
И любовь не в силах
   Мысли приковать.
Гёте же отметил:
Красота заката
Лишь минут пятнадцать
   Будет волновать.2

Без тебя я время
Трачу, сочиняя,
В голову приходит
   Лишь галиматья.
Ну а жизнь, что скрыта
В Личном Подсознанье3
Так легко, восстанет
   Из небытия.

Отчего такая
Нить ассоциаций:
Устлан кучей писем,
   Луг зазеленел
От игры бульдога
На трубе? Не знаю.
Видно, это 'Чело-
   веческий удел'.4

Словно на экране,
Образы проходят;
По фруктовой роще
   На катке летит
Няня, сокрушаясь:
'Ох, Золя, бедняжка,
Неисправной печкой
   Был Золя убит'.5

Речи св. Франциска6
Я теперь внимаю,
Вместе довелось нам
   Возле ГЭС бродить:
'Птиц любить несложно -
Сможет всякий дурень,
Но, признаюсь, трудно
   Вшей своих любить'.

Малиновский, Риверс,
Бенедикт7 покажут
Действие культуры
   Той или иной.
У матрилинейных
Рас - убийство брата
Матери, женитьба
   На сестре родной.

Интеллектуальный
Представитель класса
Среднего, считаю,
   Пусть и невпопад,
Что без Формы Сущность
Тщетна, хоть свободна,
Знанья и рожденье
   В жизни всё решат.

Кто, в метро на лица
Глядя, изучая
(Все - неповторимы),
   Не спросил хоть раз
Прямо: что за формы,
Отражая склонность
К страсти, к безрассудству,
   Подчиняют нас?

Знаете, как может
Повлиять работа
На людское мненье
   О людской судьбе:
Ящички у клерка
На гнездо похожи,
Брокер же товаром
   Мыслит 'вещь в себе'?8

А когда политик
Думает о милой,
Милую к толпе он
   Станет причислять?
А она 'всё-или-
ничего' заявит?
Купит ли её он,
   Чтоб облобызать?

Странно чувств развитье:
Древняя поэма
О телесных тайнах
   Явно тут и там
В нас перерастает
В интеллектуальну-
ю любовь9 Спинозы;
   Как - неясно нам.

Медленно вникаем,
В то, что изучали,
Что гораздо больше
   Следует забыть,
Пестуем упорно
Всяческие догмы;
А Любовь способна
   Необычной быть.

У Любви в Объекте
Есть необходимость,
Из объектов всякий
   Подойдёт, поверь.
Для меня же в детстве
Паровая помпа
Так была прекрасна,
   Как и ты теперь.

У Любви нет чина,
Это - образ жизни,
Форма отношений
   Между всем живым,
Что возможна только
При одном условье:
Это - sine qua non,10
   Нужное другим.

Так мы открываем
Тайну, чьё названье
Для одних - Спасенье,
   Для других - Успех.
Можем мы любить лишь
То, что нам доступно.
О луне же плакать -
   Озорство и грех.

Много лет считал я,
Что любовь - слиянье
Двух противоречий;
   Вздор тогда молол.
Юноши боятся,
Что любви не стоят.
Чудо, что в тебе я
   Сам себя нашёл.

Мне сказать приятно,
Что тебя люблю я,
Лишь с тобой возможно
   Счастье обрести,
Но нелепо думать,
Что о том ты знаешь,
Что всегда внезапно
   Можешь ты прийти.

Но зато при встрече
С тем, кого ты любишь,
Позабудь про Мысли
   Умные свои:
Как и перед смертью,
Неуч и писатель -
Все равны в постели,
   Все равны в любви.
Heavy Date

Sharp and silent in the
Clear October lighting
Of a Sunday morning
   The great city lies;
And I at the window
Looking over water
At the world of Business
   With a lover's eyes.

All mankind, I fancy,
When anticipating
Anything exiting
   Like a rendezvous,
Occupy the time in
Purely random thinking,
For when love is waiting
   Logic will not do.

Much as he would like to
Concentrate completely
On the precious Object,
   Love has not the power;
Goethe put it neatly:
No one cares to watch the
Loveliest sunset after
   Quarter of an hour.

So I pass the time, dear,
Till I see you, writing
Down whatever nonsense
   Come into my head;
Let the life that has been
Lightly buried in my
Personal Unconscious
   Rise up from the dead.

Why association
Should see fit to set a
Bull-dog by a trombone
   On a grassy plain
Littered with old letters,
Leaves me simply guessing,
I suppose it's La Con-
   -dition Humaine.

As at lantern lectures
Image follows image;
Here comes a steam-roller
   Through an orange grove,
Driven by a nursemaid
As she sadly mutters:
'Zola, poor old Zola
   Murdered by a stove.'

Now I hear Saint Francis
Telling me in breezy
Tones as we are walking
   Near a power-house:
'Loving birds is easy,
Any fool can do it,
But I must admit it's
   Hard to love the louse.'

Malinowski, Rivers,
Benedict and others
Show how common culture
   Shapes the separate lives:
Matrilineal races
Kill their mothers' brothers
In their dreams and turn their
   Sisters into wives.

As an intellectual
Member of the Middle
Classes or what-have-you
   So I have to dream:
Essence without Form is
Free but ineffectual,
Birth and education
   Guide the living stream.

Who when looking over
Faces in the subway,
Each with its uniqueness,
   Would not, did he dare,
Ask what forms exactly
Suited to their weakness
Love and desperation
   Take to govern there:

Would not like to know what
Influence occupation
Has on human vision
   Of the human fate:
Do all clerks for instance
Pigeon-hole creation,
Brokers see the Ding-an-
   -sich as Real Estate?

When a politician
Dreams about his sweetheart,
Does he multiply her
   Face into a crowd,
Are her fond responses
All-or-none reactions,
Does he try to buy her,
   Is the kissing loud?

Strange are love's mutations:
Thus, the early poem
Of the flesh sub rosa
   Has been known to grow
Now and then into the
Amor intellectu-
-alis of Spinoza;
   How we do not know.

Slowly we are learning,
We at least know this much,
That we have to unlearn
   Much that we were taught,
And are growing chary
Of emphatic dogmas;
Love like Matter is much
   Odder than we thought.

Love requires an Object,
But this varies so much,
Almost, I imagine,
   Anything will do:
When I was a child, I
Loved a pumping-engine,
Thought it every bit as
   Beautiful as you.

Love has no position,
Love's way of living
One kind of relation
   Possible between
Any things or persons
Given one condition,
The one sine qua non
   Being mutual need.

Through it we discover
An essential secret
Called by some Salvation
   And by some Success;
Crying for the moon is
Naughtiness and envy,
We can only love what-
   -ever we possess.

I believed for years that
Love was the conjunction
Of two oppositions;
   That was all untrue;
Every young man fears that
He is not worth loving:
Bless you, darling I have
   Found myself in you.

I should love to go on
Telling how I love you,
Thanking you for happy
   Changes in my life,
But it would be silly
Seeing that you know it
And that any moment
   Now you may arrive.

When two lovers meet, then
There's the end of writing
Thought and Analytics:
   Lovers, like the dead,
In there loves are equal;
Sophomores and peasants,
Poets and their critics
   Are the same in bed.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии значительно сократил его, убрав строфы 4, 5, 6, 7, 9, 19.
2 Афоризм Гёте: 'Радугу, которая держится четверть часа, перестают замечать'.
3 В оригинале - 'Personal Unconscious (личное бессознательное)', термин, введённый в психоанализ Юнгом.
4 'Человеческий удел (La Condition humaine)' - роман А. Мальро.
5 Золя умер от отравления угарным газом из-за неисправности дымохода в камине. Позднее выдвигалась версия, согласно которой дымоход был заблокирован умышленно с целью убить писателя.
6 Франциск Ассизский - учредитель ордена францисканцев, католический святой, проповедовавший аскетизм и любовь не только к людям, но и ко всем живым тварям.
7 Бронислав Малиновский, Уильям Риверс, Рут Бенедикт - учёные-антропологи.
8 'Вещь в себе (Ding an sich)' - философский термин, введённый Кантом.
9 В оригинале - 'Amor intellectualis', подразумевается термин Спинозы 'Amor dei intellectualis (интеллектуальная любовь к богу)'.
10 'Sine qua non' - необходимое условие; то, без чего что-либо невозможно.

Закон - как любовь

'Закон есть солнце', - садовники скажут.
Закон их обяжет
Себе подчиняться, как воле господней,
Завтра, вчера, сегодня.

'Закон есть мудрость стариков', -
Доносится брюзжание дедов.
А внуки языками дразнят их:
'Закон есть разум молодых'.

'Закон, - говорит священник надменно,
Когда вещает мирянам он, -
Закон - слова в моей книге священной,
Моя колокольня и мой амвон'.
'Закон, - твердит свысока судья, -
Произнося это ясно и властно, -
Закон, вам следует уяснить,
Закон, как уже говорил вам я,
Закон, могу ещё повторить,
Закон есть Закон'.

Учёный-законник расставит все точки:
Закон не ошибочен и не точен.
Закон - преступления,
За которыми следуют наказания.
Закон - как прикрытая нагота,
Всюду, всегда,
Как 'Доброе утро' и 'Доброй ночи'.

Кто скажет: 'Закон - судьбы мытарства'.
Кто скажет: 'Закон - государство'.
А кто-то скажет, а кто-то скажет:
'Закона нет,
Никого не накажут'.

Гремит над злой и шумной толпой,
Очень шумной и очень злой:
'Мы - Закон'.
Идиот же мнит, что Закон - это Он.

Если мы знаем, что сами знать не вольны
О Законе больше, чем они;
Если не больше вас я сам
Знаю, что следует делать или не делать нам,
Кроме того, что все согласны
(При этом счастливы или несчастны)
С тем, что же есть Закон -
И что все знают о том;
Если нелепо предположить,
Что можно Закон хоть с чем-то сравнить,
Я не стану другим подражать,
Не стану 'Закон есть...' повторять.
Не больше, чем в них, подавлено в нас
Желание строить догадки подчас
И выскальзывать из привычных
Условий, чтоб оказаться беспечным.

Хоть я могу ограничить даже
Тщеславье моё и ваше,
Указав без кокетства
На лёгкое сходство,
Мы возгордимся вновь:
Он - как любовь.

Как любовь - не знаем, когда и зачем.
Как любовь - её не принудить ничем.
Как любовь - о ней мы часто грустим.
Как любовь - её мы редко храним.
Law Like Love

Law, say the gardeners, is the sun,
Law is the one
All gardeners obey
To-morrow, yesterday, to-day.

Law is the wisdom of the old,
The impotent grandfathers feebly scold;
The grandchildren put out a treble tongue,
Law is the senses of the young.

Law, says the priest with a priestly look,
Expounding to an unpriestly people,
Law is the words in my priestly book,
Law is my pulpit and my steeple.
Law, says the judge as he looks down his nose,
Speaking clearly and most severely,
Law is as I've told you before,
Law is as you know I suppose,
Law is but let me explain it once more,
Law is The Law.

Yet law-abiding scholars write:
Law is neither wrong nor right,
Law is only crimes
Punished by places and by times,
Law is the clothes men wear
Anytime, anywhere,
Law is Good-morning and Good-night.

Others say, Law is our Fate;
Others say, Law is our State;
Others say, others say
Law is no more,
Law has gone away.

And always the loud angry crowd,
Very angry and very loud,
Law is We,
And always the soft idiot softly Me.

If we, dear, know we know no more
Than they about the Law,
If I no more than you
Know what we should and should not do
Except that all agree
Gladly or miserably
That the Law is
And that all know this,
If therefore thinking it absurd
To identify Law with some other word,
Unlike so many men
I cannot say Law is again,
No more than they can we suppress
The universal wish to guess
Or slip out of our own position
Into an unconcerned condition.

Although I can at least confine
Your vanity and mine
To stating timidly
A timid similarity,
We shall boast anyway:
Like love I say.

Like love we don't know where or why,
Like love we can't compel or fly,
Like love we often weep,
Like love we seldom keep.

Скрытый Закон

Для Скрытого Закона нет
В законах наших ложных мест.
Но всё, что в мире есть пред Ним,
Он примет именно таким.
Когда мы лжём, молчит в ответ.

Вот почему за много лет
Не сладил с Ним законовед.
Словами только исказим
     Скрытый Закон.

Для нас Он вовсе не запрет,
Когда стремимся в смерть от бед.
Мы от Него в машине мчим
И в баре помнить не хотим.
Он наказует нас вослед.
     Скрытый Закон.
The Hidden Law

The Hidden Law does not deny
Our laws of probability,
But takes the atom and the star
And human beings as they are,
And answers nothing when we lie.

It is the only reason why
No government can codify,
And verbal definitions mar
     The Hidden Law.

Its utter patience will not try
To stop us if we want to die:
When we escape It in a car,
When we forget It in a bar,
These are the ways we're punished by
     The Hidden Law.

Блюз беженцев1

Миллионов десять живёт в городе этом.
Кто-то в особняках, кто-то в норах с клозетом.
И нет места для нас, родная, и нет места для нас.

Мы имели страну, почитая это за честь.
Открой атлас: она до сих пор там есть.
Мы не поедем туда, родная, мы не поедем туда.

На деревенском кладбище тис растёт,
Каждой весной он снова цветёт.
С паспортами не так, родная, с паспортами не так.

Консул, по столу хлопнув, дал ответ:
'Ты официально мёртв, если паспорта нет'.
Но мы ещё живы, родная, но мы ещё живы.

Сходил в комиссию, там усадили на стул,
Сказали вежливо, чтоб через год заглянул.
Но куда сегодня пойти, родная, но куда сегодня пойти?

Был на митинге, где оратор кричал взахлёб:
'Если им позволить, они украдут наш хлеб!'
Он говорил о нас, родная, он говорил о нас.

Словно раскаты грома в небе слышны -
Гитлер гремит над Европой: 'Они умереть должны'.
Его мысли о нас, родная, его мысли о нас.

Видел, как пудель в жакете с булавкой гулял,
Видел, как кот в открытую дверь вбежал.
Кот - не немецкий еврей, родная, кот - не немецкий еврей.

Сходил в гавань и постоял у причала.
Видел, как рыба свободно в море играла
Всего в десяти шагах, родная, всего в десяти шагах.

Шёл через лес и слушал птичий квартет.
Им поётся легко, ведь у них политиков нет.
Они же не люди, родная, они же не люди.

Во сне видел здание в тысячу этажей,
С тысячей окон и тысячей дверей.
Нашей двери там нет, родная, нашей двери там нет.

Ходил на вокзал, чтобы экспресс поймать,
Два билета в Счастливую Даль достать.
Но каждый вагон был полон, родная, но каждый вагон был полон.

Стоял на широкой равнине, где снег метёт.
Десять тысяч солдат маршируют взад-вперёд.
Ищут тебя и меня, родная, ищут тебя и меня.
Refugee Blues

Say this city has ten million souls,
Some are living in mansions, some are living in holes:
Yet there's no place for us, my dear, yet there's no place for us.

Once we had a country and we thought it fair,
Look in the atlas and you'll find it there:
We cannot go there now, my dear, we cannot go there now.

In the village churchyard there grows an old yew,
Every spring it blossoms anew:
Old passports can't do that, my dear, old passports can't do that.

The consul banged the table and said:
"If you've got no passport you're officially dead":
But we are still alive, my dear, but we are still alive.

Went to a committee; they offered me a chair;
Asked me politely to return next year:
But where shall we go to-day, my dear, but where shall we go to-day?

Came to a public meeting; the speaker got up and said:
"If we let them in, they will steal our daily bread";
He was talking of you and me, my dear, he was talking of you and me.

Thought I heard the thunder rumbling in the sky;
It was Hitler over Europe, saying: "They must die";
We were in his mind, my dear, we were in his mind.

Saw a poodle in a jacket fastened with a pin,
Saw a door opened and a cat let in:
But they weren't German Jews, my dear, but they weren't German Jews.

Went down to the harbour and stood upon the quay,
Saw the fish swimming as if they were free:
Only ten feet away, my dear, only ten feet away.

Walked through a wood, saw the birds in the trees;
They had no politicians and sang at their ease:
They weren't the human race, my dear, they weren't the human race.

Dreamed I saw a building with a thousand floors,
A thousand windows and a thousand doors;
Not one of them was ours, my dear, not one of them was ours.

Ran down to the station to catch the express,
Asked for two tickets to Happiness;
But every coach was full, my dear, but every coach was full.

Stood on a great plain in the falling snow;
Ten thousand soldiers marched to and fro:
Looking for you and me, my dear, looking for you and me.
1 Перевод осуществлён по ранней версии стихотворения, которую Оден впоследствии сократил, убрав строфу 12. Тема стихотворения - судьба немецких евреев-беженцев, покинувших Германию после прихода к власти Гитлера.

Калипсо1

Мчи же, шофёр, быстрее, быстрей
По залитой солнцем Спрингфилд-лейн.

Лети, как пилот, держись за штурвал.
Наша цель - Нью-Йорк, Центральный вокзал,

Зал ожиданья. Там встречу я
Того, кто дороже всех для меня.

А если его не будет там,
На улицы выйду, дам волю слезам.

Он для меня всех на свете милей.
Он - совершенство. Он всех добрей.

Возьмёт меня за руку, скажет: "Люблю", -
Своего восхищенья не утаю.

Вдоль дороги - яркая зелень кустов.
Они тоже любят, но молча, без слов.

А банкир в роллс-ройсе, жирный и старый,
Не любим никем, лишь своей сигарой.

Мне бы Папою иль президентом стать -
Я бы пудрила нос, заставляя их ждать.

Потому что любовь важней и сильней,
Чем политик или архиерей.
(Calypso)

Driver drive faster and make a good run
Down the Springfield Line under the shining sun.

Fly like an aeroplane, don't pull up short
Till you brake for Grand Central Station, New York.

For there in the middle of the waiting-hall
Should be standing the one that I love best of all.

If he's not there to meet me when I get to town
I'll stand on the side-walk with tears rolling down.

For he is the one that I love to look on,
The acme of kindness and perfection.

He presses my hand and he says he loves me,
Which I find an admirable peculiarity.

The woods are bright green on both sides of the line,
The trees have their loves though they're different from mine.

But the poor fat old banker in the sun-parlour car
Has no one to love him except his cigar.

If I were the Head of the Church or the State,
I'd powder my nose and just tell them to wait.

For love's more important and powerful than
Ever a priest or a politician.
1 Калипсо - афрокарибский музыкальный стиль, также песня в этом стиле.

"Тепло и тишина окрест..."

Тепло и тишина окрест,
Простёрся белый берег вдаль.
Наполнил узнаванья свет
     Весь день, и ярким стал
Влюблённых крошечный мирок.

Безмолвие со всех сторон,
Где лес сокровище хранит.
Мудрёной тенью осенён
     Покой прикрытых век.
Улыбка же таит секрет.

Воскресли! Возвратились! Все
Погибшие плывут домой.
Смотри! Дотла сгорит в огне
     Немое прошлое, и мы
Сегодня - вместе навсегда.
Warm are the still and lucky miles

Warm are the still and lucky miles,
White shores of longing stretch away,
A light of recognition fills
     The whole great day, and bright
The tiny world of lovers' arms.

Silence invades the breathing wood
Where drowsy limbs a treasure keep,
Now greenly falls the learned shade
     Across the sleeping brows
And stirs their secret to a smile.

Restored! Returned! The lost are borne
On seas of shipwreck home at last:
See! In a fire of praising burns
     The dry dumb past, and we
Our life-day long shall part no more.

"Перенеси её вброд..."

Перенеси её вброд
     И сядь под деревом с ней,
Где птицы кругом ночью и днём,
     И ветры с дальних широт,
Мило, мило, мило поют о любви.

Ей на палец кольцо надень
     И к сердцу сильно прижми.
Озёрная гладь - для рыб благодать.
     Весёлой лягушке не лень
Мило, мило, мило петь о любви.

Все на свадьбу твою придут,
     Обернутся дома поглазеть,
А старый комод молитву прочтёт,
     И кони, что вас повезут,
Мило, мило, мило споют о любви.
Carry her over the water

Carry her over the water,
     And set her down under the tree,
Where the culvers white all day and all night,
     And the winds from every quarter,
Sing agreeably, agreeably, agreeably of love.

Put a gold ring on her finger,
     And press her close to your heart,
While the fish in the lake their snapshots take,
     And the frog, that sanguine singer,
Sings agreeably, agreeably, agreeably of love.

The streets shall all flock to your marriage,
     The houses turn round to look,
The tables and chairs say suitable prayers,
     And the horses drawing your carriage
Sing agreeably, agreeably, agreeably of love.

"Все существа по-своему живут..."

СОБАКА
Все существа по-своему живут,
Собака - нюхом, человек - умом.
Его ко мне эмоции влекут,
Охотничий простор я чую в нём.

КОШКИ
Подобное к подобному влечёт,
Питая корень, пестуешь цветок.
Он чувствует как мы, и в нём живёт
Любовь к уединенью на часок.

КОШКИ
По дому, где он часто нелюдим,
Мы шествуем, и вид надменен наш.
СОБАКА
На всех прогулках следую за ним,
И любящая тень, и верный страж.
The single creature leads a partial life

DOG
The single creature leads a partial life,
Man by his mind, and by his nose the hound;
He needs the deep emotions I can give,
I scent in him a vaster hunting ground.

CATS
Like calls to like, to share is to relieve
And sympathy the root bears love the flower;
He feels in us, and we in him perceive
A common passion for the lonely hour.

CATS
We move in our apartness and our pride
About the decent dwelling he has made:
DOG
In all his walks I follow at his side,
His faithful servant and his loving shade.

"В колодец брошен взгляд..."

В колодец брошен взгляд,
Потоки слёз из глаз.
И башни вниз летят
С небес почти на нас.

Любовь же вор тайком
Под камнем закопал.
Проклятье - шепотком,
Раз сердце вор украл.

Лицом в ручей до дна,
И нечего сказать.
Солдатам Ложь нужна,
Чтоб портить и швырять.
Eyes look into the well

Eyes look into the well,
Tears run down from the eye;
The tower cracked and fell
From the quiet winter sky.

Under a midnight stone
Love was buried by thieves;
The robbed heart begs for a bone,
The damned rustle like leaves.

Face down in the flooded brook
With nothing more to say,
Lies One the soldiers took,
And spoiled and threw away.

Песня Судного дня

Втиснуты в один сундук
Глупых и ненужных склок
Цезарь, лебедь и цветок;
И разъело все замки
Время ради общих мук,
Выбросив ключи с тоски.

Меж теснин поток бурлит
Над пророком зло смеясь,
Тот был ушлым, не стыдясь,
Но лишился мудрых слов;
Каламбурящий пиит
В ужасе от слов ослов.

Тишина живёт в часах;
Мать-кормилица тайком
Указала вверх перстом;
Пурпуром закат горит;
Там, где лисы есть в полях,
Ствол ружья уже блестит.

Дело прежнее своё
Мы забросили совсем,
Часто занимаясь тем,
Что не нужно делать нам;
Рыщет сворами ворьё
По равнинам и горам.
Domesday Song

Jumbled in one common box
Of their dark stupidity,
Orchid, swan, and Caesar lie;
Time that tires of everyone
Has corroded all the locks,
Thrown away the key for fun.

In its cleft a torrent mocks
Prophets who in days gone by
Made a profit on each cry,
Persona grata now with none;
And a jackass language shocks
Poets who can only pun.

Silence settles on the clocks;
Nursing mothers point a sly
Index finger at a sky,
Crimson in the setting sun;
In the valley of the fox
Gleams the barrel of a gun.

Once we could have made the docks,
Now it is too late to fly;
Once too often you and I
Did what we should not have done;
Round the rampant rugged rocks
Rude and ragged rascals run.

"Хоть, увы, для наших глаз..."

Хоть, увы, для наших глаз
У Природы свой расчёт:
Если не желаем спать,
Остаётся лишь рыдать,
     Кто ж с ней поспорит?
Заблужденья с юных лет
Копятся годами в нас.
     Вот правды секрет:
Обвинитель хитро лжёт,
     Правду же скроет.

Хоть огонь блаженства мглу
Смерти побеждает в нас,
Трепет жизни пробудит
Речки с лебедями вид
     Или прохожий, -
Зависть будет наполнять
Сердце, певшее хвалу;
     Радость и благодать
Непременно без прикрас
     С гибелью схожи.

Хоть любой из нас творец
Наших злых чудес кругом,
С поцелуем на устах,
Ведь в Венериных садах
     Духов немало, -
Знаков, коими пестрят
Клятвы любящих сердец, -
     Каждый вздох, каждый взгляд, -
Тот, чьё имя Легион,
     Ждёт, как сигнала.

Мы в страдании глухи,
Прегрешеньям нет числа,
Мы в глазах своих прочтём:
Заповедей не блюдём,
     Дьяволу служим.
У кого не стынет кровь
При расплате за грехи?
     О любовь, о любовь,
Охрани меня от зла
     Полночью вьюжной.



Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"