|
|
||
СКФ-24, финал; | ||
Тринадцатый стул День выдался непростым с самого утра. Не успел позавтракать, как налоговая плюнула в душу двумя шуршащими, изрядно запоздавшими почтовыми отправлениями, которые напряженно повествовали о невыплаченных мной в казну девятьсот шестидесяти тысячах и статье кодекса в случае продолжения игнора. Да чтоб вы... Откуда такая потусторонняя сумма?! Вдобавок дочь отписалась в мессенджере о косяках с потолком, отоплением, замками в новой квартире и, как следствие, конфликте со строительной бригадой. Ну и поделилась проблемой трудоустройства — темой «никому не нужного диплома». Ароматный бублик, кофе категорически встали поперек горла. За окном дождь: мелкий и занудный, с позавчера, никак не способствует приливу сил и прочего душевного света. Внутреннюю магму от избыточного бурления и попыток выброса на поверхность отвлекает тихий стук в дверь, слышен и голос: «Яндекс-доставка. Ваш заказ: стул из гарнитура. Одна штука». Как и отмечено в комментарии, оставлен на лестничной клетке. Не глядя в приклеенные бумаги, выдергиваю обтянутую полиэтиленом коробку в прихожую. Уже на кухне махом распаковываю: стул из ореха, пестрая тканевая обивка, аккуратные подлокотники. Всё строго соответствует заказу — бюджетный вариант на смену единственному, дорогому сердцу, но, увы, уже совсем разваливающемуся. Усаживаюсь у окна на новый стул собирать невеселые мысли. На обновке комфортно, немного непривычно. И есть еще в этом стуле что-то... Но что — пока непонятно. Потом надо будет рассмотреть поподробнее изделие, повертеть как следует. Неожиданно распогодилось, во все увеличивающиеся разрывы туч выглянуло и голубое небо, и солнышко! Я здороваюсь со светилом. А как иначе после разлуки? Пикнула весточка от дочери: полюбовно договорилась с бригадой, поступило интересное предложение по работе. Еще сообщение: «В связи с большой загруженностью произошла ошибка. Ваша налоговая задолженность составляет после перерасчета...» Я должен государству четыре дюжины бубликов — совсем другое дело: отражена связь с реальностью. Счастливо выдыхаю. Радиостанция «Маяк», волны которой скрашивают мое противоречивое утро, запустила бойкую ретрокомпозицию: микс блюза и фокстрота. Отлично, люблю такое! А вот и женский — медовый, несколько занудный, но здесь вполне подходящий вокал на английском. На фоне звучащей композиции записываю ответ дочери — уже совершенно иного свойства, чем совсем недавно предполагалось; сбалансированный и вполне оптимистичный. — Хорошо, я рада. Пап, а что у тебя играет? Из ужастиков мелодия? Такая веселая прелюдия к внезапному хоррору. Смеется. — Вовсе нет! За окном молодая незнакомка поставила ногу на сиденье мотоцикла, поправляет складчатое голенище сапога. Дождь совсем закончился, тучи разошлись, щедрое солнце дарит себя миру — отражается, бликует в многочисленных лужах, стёклах домов и авто. И на сапогах незнакомки. Мигом созрел творческий план с желанием немедленного воплощения. Ретро продолжается — оно, оказывается, только начало «разгораться». Нажимаю в мессенджере «запись», наговариваю сюжет, заливающийся откуда-то в голову лихим непредсказуемым потоком... Она оглянулась — никого! Подтянула сползавший чулок и слегка покачивающейся, уверенной походкой пошла по коридору. Но! За дверью комнаты двести семнадцать четверо болгарских цыган заканчивали чистить ножи. А один приготовил и веревку. Цыгане ждали подходящего клиента: толстосума или цыпочку. Женщина прошла мимо их приоткрытой двери, ее заметили, оценили. Злоумышленники выждали и, крадучись, пошли вслед по коридору. Но! Неожиданно, со всего маха, изрядно хлопнув об стену, распахнулась дверь в двести шестидесятый. Из него веселой компанией, толкаясь и беззлобно поругиваясь, вывалились «для освежиться на балконе» крепкие мужчины. Тоже четверо, все — офицеры Его Величества Кавалергардского полка, орденоносцы и ветераны двух кампаний. В этом месте в музыкальной композиции — просто замечательный проигрыш, как нельзя лучше отражающий остроту и динамизм ситуации. Ее пикантность. Делаю паузу, заслушавшись музыкальным подстрочником, продолжаю... И вот они встретились: болгарские цыгане с ножами и веревкой и конные гвардейцы с бутылкой, азартом и тоской по фехтованию и вольтижировке. О, эта встреча не принесла ни богатства, ни славы, ни здоровья тем цыганам. Что касается кавалергардов: они освежились! Незнакомка со сползавшим чулком ничего не знала о кипящих за спиной страстях, спустилась по мраморной лестнице на площадь. Как раз зажглись уличные фонари, она, придерживая шляпку рукой, села в свободный кабриолет: «Салон 'Ядвига' на Стефана Батория. И побыстрее, пожалуйста. Меня ждут». Взмах поводьев — и кабриолет тронулся, умчал незнакомку к возлюбленному. А куда еще в такое-то время? *** Дважды прослушиваю запись, пребывая в неожиданном восторге и от собственного исполнения: голос молодой, глубокий, драйвовый (и заслуженный артист так не озвучит с первого раза!), и от музыкального фона, который и вообще в тему, и подходит конкретными завитушками и текстовкой песенки к ретрокриминальной миниатюре («Просто женщине иногда так нужны друзья — хорошие, надежные друзья-я!»). — Да-да, удивительно и убедительно! — смеется дочь. — Песенка именно про это. Довольный, протягиваю руку к бублику. Но стук в дверь. В глазке несколько человек, видно троих, но вот еще один: мужчины в ярких атласных рубашках. Двое с длинными усами и еще двое с аккуратными бородками. У каждого в ухе по серьге-кольцу. Кроме меня, дома никого, отпирать не спешу. — Цыганам сегодня не подаю! — судорожно прикрываю рот рукой. Но странно: за их спинами вместо соседской двери — стена в цветастых обоях и с портретом монарших особ с детьми. Толпящиеся говорят на своем. Наконец, один обращается ко мне: — Господин, мы танцоры из двести семнадцатого номера. Просим, сделайте что-нибудь. Они нас преследуют. Вот уже второй день. Усач с большим оттопыренным красным ухом присоединяется к товарищу: — Выручайте уж. Доколе? Мы просто танцевальная группа. Приехали на открытие ветки Варшава — Лодзь. Сами-то мы сейчас под Варной табором стоим, пан. Но пригласили здесь выступать. За деньги хорошие. Мы известная семья, пан. — Polska? — Да. Польское царство. Теряюсь. Но и быстро нахожусь: — Вчера на фуршете мы несколько перебрали с банкиром и камергером... Э-э, напомните, где мы сейчас? Адрес и прочее? — Варшава, пан. Гостиница «Висла Интернациональ». Во время диалога мне понемногу спустилось озарение и совершенно явственное понимание того, что первичная криминальная история ошибочна. И за дверью действительно приличные люди. А трое из них вообще ни разу не воровали коней. Цыгане вдруг завертелись, задергались. И разом, не прощаясь, ретировались. Всматриваюсь в портрет напротив: офорт, виньетки, Николай Второй ребенком гладит кошку, сидя на коленях монаршего отца. Остальных рассмотреть не получается — снова топот, странное бряканье и звон. Притом всё это громче и пугающе. Глазок теперь закрыт белым широким полотнищем мундира с позолоченными пуговицами о двуглавых орлах. Голова обладателя широкой груди вне сектора обзора и начинается где-то на полметра выше глазка. — Сударь! По-русски понимаете? К-хе. Тут такое дело. Нам показалось, у вашей двери народ, суета-с. И затем маневр в сторону ресторана. Ведь туда ушли? — И что? Там щелкнули каблуки: — Разрешите представиться: поручик Анатолий Явольский. К-хе, уточняю. Вы не видели четырех патлатых нехристей? Если это были они, то что говорили? Шныряют, понимаете ли, по гостинице конокрады. Прощелыги. Всё никак не разберемся до конца. Четверо таких матерых цыган, все с ножами и одна каналья с гитарой... Говоривший, наконец, отодвинулся от глазка, склонился к нему, любознательно вглядываясь вовнутрь отверстия. Мне же удалось хоть как-то рассмотреть его белобрысое румяное лицо и эполеты. — Поручик, извольте держать себя в руках! И еще. Извините, как вас лошадь такого носит? — Зрите в корень-с! Лошадь после года под Анатолем — ветеран! — за дверью дружно заржали сослуживцы. — Pourquoi? — настаивает поручик. — Да они просто танцоры. Ножи — часть сценического костюма, — я пытаюсь придать голосу спокойствие и безапелляционность. — А веревка? Зачем она канальям? В гостинице, помимо делегации, размещены и девицы из православной миссии, часть эскорта великой княжны. Они изрядно фланируют по коридорам. А освещение слабое. Темно-с. Не уследить! И здесь же, понимаете ли, эти с веревками. Непорядок. — Не веревка это, господа! Шнур-с подбивки сценических сюртуков. Граждане цыгане-танцоры просто шли в швейную. Слушайте приказ: отставить преследование! — Да и ладно. Спасибо за разъяснение. А то мы их... Им. В общем, трижды навалять успели, — за дверью послышался гогот и звон. — Ладно, вечером отмолим. Инцидент исчерпан, не извольте беспокоиться. Честь имею! Снова со звоном брякнули каблуки, шпоры, медали, аксельбанты и всё остальное, кавалеристы ушли. Выдыхаю. Пробую вдогонку гвардейцам по-строевому выполнить «Смирно!» — куда там, да и шлепанцы. Хорошо, что никто не видел. Итак, за дверью — Варшава. А что это за девочка с кудряшками на портрете рядом с Николашей? Так и подмывает заглянуть за дверь или даже выйти и осмотреться. Но я в шлепанцах, «варёных» джинсовых шортах и футболке с Че, наверное, не очень впишусь... Опять шаги. Ступают мягко, еле слышно, откладываю вылазку. В зрачке нарисовалась грудь — обнаженная, женская. Не только грудь, конечно, но в первую очередь. Стучать обладательница бюста не стала, знает о моём присутствии у двери. На даме вроде вечернее платье с очень смелым вырезом, как бы символизирующим декольте. На шее черная вельветовая бабочка на ленте, плохо скрывающая косой бордовый рубец. Это не «жертва» цыган. Не фрейлина княжны, да и не дворянка вовсе. И однозначно не молодица из православной миссии. А ведь знаю ее! Но... пока не могу сообразить — откуда. Уложенные с помощью заколок и гребня рыжие волосы, немного острое, молодое, дерзкое лицо с резко очерченными дугами бровей. Глаза разных оттенков зеленого, длинная красивая шея. Что же касается бюста, груди жили каждая сама по себе: «дышали», «набухали» и даже немного поворачивались из стороны в сторону. Последнее завораживало отдельно. Суммарный образ гостьи — причудливая смесь ядреного безумия с кротостью газели. Существо, которое следует обходить далеко и по стеночке. Тем не менее никакой угрозы не чувствую. Вроде как здесь и сейчас — мы ровня друг другу. Гостья озорно взглянула на грудь, что сейчас как раз «подмигивала», и небрежно выдохнула: — Весна, знаете ли. Она везде. И у нас. — Посерьезнела: — Но к делу. — Да-да. — Неувязочка произошла. Недоразумение. Нельзя доверять приказчикам, люди... Но мы компенсируем все неудобства. Легко. Видите ли, по ошибке вам был доставлен элемент мебели. И это наш стул. Стул номер тринадцать. Знаем, вы им воспользовались. Но не переворачивали — это превосходно. Тринадцатый из гарнит... — Достаточно! Более чем. Пф-р. Некто или нечто? — заскреблось в дверь с той стороны, на уровне колен. Продолжило в развязной манере, зажевывая окончания, словно вещали с мышом во рту: — А ну-ка отзовите терьерчика! Ну нет-фр, чтобы болонка какая иль пуделёк-кулёмка, а вот сразу на простачка с крапленых козырей. Терпфеть не могу такого обращения. Тут я немного взбеленился: — Слышь, козырь гнедой! Какого терьерчика? Окстись! Наша умерла три года назад. Гостья прикрыла глаза: — Вы плохо знаете собак. За спиной разлился лай. Такой знакомый, уже позабытый. А еще — рычание, толчки в дверь спальни, перешедшие в жалобное, нетерпеливое поскуливание. «Хозяин, ну выпусти на минуточку. Ко мне пришли. И я такая вся готовая принять...» — Ириска, фу! — приглушенный женский голос из спальни. — Звонкая наша. Фу, девочка. — Фу, Ирис! — я громко вторю, схватившись за сердце. — Я быстро, вот сейчас. — Так пф-р ей! Ишь, лаяться вздумала. — Мы не закончили! — перекрывает всех гостья — в голосе сталь. И я не могу сдвинуться с места, как ни пытаюсь. Терьерка пару раз тявкнула, поскреблась для порядка, звуки из спальни затихли. Беру себя в руки. — Итак, — гостья поднимает взгляд на меня, в смысле — на дверной глазок, — нужно согласие. Согласны на замену стульев? Сегодня. Сейчас? Она мило улыбается. Тут я опять натыкаюсь взглядом на изрядных размеров клыки за алыми губами. И сразу вспоминаю имя. — Чудо-троечки, волчице на зависть. Гостья закатывает глаза, жеманно качает головой, изобразив уморительную, наполненную своеобразным флёром гримасу. Да, хороша: есть в ней и шарм, и изюминка, и... В нее такую запросто можно втюриться любому по обе стороны. Или сколько их, сторон, там? Всё-всё принять и простить, протанцевать на балу всю ночь. И потом зацеловать эти губы и груди. И шрам. А если бы она к тому же еще и прилично готовила, обладала вкусом, юмором и тактом, любила дальние прогулки, охоту и велосипед, детей и петь, шить и вязать, то и... Она вдруг увиделась мне в капюшоне — на гнедом, что несется средь звёзд. И потом в театральной ложе с биноклем. В гидрокостюме с пикой; на пляже в смелом бикини; среди грядок с тяпкой на канале «Загородный». Увиделась умиротворенной и счастливой — в венке полевых цветов, кормящей человеческой грудью любимое дитя. На лице гостьи сейчас смесь изумления и смущения. — Что пф-р там? — Ничего. Помада румынская. Съелась немного. Делает шаг к двери, сейчас прильнула к ней. Поднесла палец ко рту, зрачки начали расширяться... Смотрю и смотрю в эту бездну зеленых глаз и проваливаюсь куда-то: мельком, быстрыми мазками вижу четыре тысячи непрерывных лет. Ее чумовых лет. И две короткие встречи в моих прежних жизнях. Мы не сделали ничего дурного друг другу. И сейчас не будем — не сможем. Потому что в первую очередь не захотим. Что же касается... Да, увлечься, влюбиться можно всякому. Наверное. Но не мне — занят. Отвожу глаза, киваю. Она даже как-то выдыхает. — К делу, сударыня, на обмен согласен. Чужого не держим. — Достойный ответ, — она чуть кланяется. — Да будет так. Внутренний торгаш, однако, так и дергает за рукав. — А что за компенсация? Взгляд строгий. Она чеканит: — Это всего лишь информация, не требующая никаких усилий и действий сторон, — глаза полыхнули огнем. — Ваша... — она смягчилась. — Твоя мечта сбудется. Та самая. Гостья хлопает в ладоши и исчезает, растворяется в образовавшейся тишине. В глазах мутится. В ушах гул и шелест. В том коридоре тоже нарастает гул... Заглядываю в глазок: обои другие, да и монаршего портрета нет. На стене покачивается натюрморт с нарезанной грушей. Прикладываю ухо к двери: опять топот, пробежали люди, их много, некоторые вооружены, но рассмотреть не успеваю. Крики и грохот. И плач. И немецкая речь. Гул затем сменяется звуками салюта. Но я так и не решаюсь выйти в гостиничный коридор. Опять накрывает каким-то забытьем. Сколько прошло времени, не знаю: миг или час? Но вот у моей двери снова шаги и стучат: — Яндекс-доставка. Была путаница с адресами, разобрались. Примите извинения — конец года... Делаю несколько шагов назад. Так и есть. Ни стула, ни скомканной упаковки — ничего этого на полу кухни нет. Вернулось ощущение города: волна «Маяка», звуки улицы из окна, уведомления смартфона. Выкрикиваю курьеру «Оставьте у двери», бросаюсь в спальню. Никого. Включаю свет: на заправленной постели — вмятина. Еще теплая. А на входе — стертая пыль и свежие царапины от когтей на двери и паркете. И капельки собачьей слюны. Медленно сползаю по стене и всё смотрю... На пустую кровать, женский конный портрет, золотые наручные часики, что еще тикают на трюмо. Боль, было отступившая, возвращается. Вспоминаю последних варшавских гостей: мне обещали. 2024 г.
- Комментарии: 45, последний от 12/02/2026.
- © Copyright Стрыгин Станислав (stanislav66@mail.ru)
- Размещен: 11/05/2024, изменен: 23/04/2026. 20k. Статистика.
- Новелла: Проза
Связаться с программистом сайта.