|
|
||
Отряд крымчаков возвращался в свои земли из набега с богатой добычей. Но что-то пошло не так. | ||
Янка ведунья Под окрики всадников и редкие удары хлыстом полонённые понуро брели в пыли: руки связаны, и жердь дополнительно соединяла Янку с еще четырьмя женщинами; рядом второй колонной — парни и мужики, тоже собранные по четыре-пять человек. Они волокли ноги от привала к привалу, не считая небольших остановок с отдыхом у переправ или при встречах с отрядами других захватчиков. И это страшное, изматывающее движение на юго-запад продолжалось почти неделю. За разговоры в пути — хлыст, да и нет на них сил. Дни жаркие, солнцепёк: дышать тяжело плюс слепни и постоянная жажда, сводящая с ума. Но они живы и всё еще не сломлены, татары понимали это. Наблюдали, принимали меры устрашения, следили за шейными и ручными верёвками — практически перегон отары, табуна лошадей, верблюдов. О, они умели это! Только сейчас гнали людей или недолюдей — кому как — разного качества и цены. Однако рачительный Аджубей иногда давал наиболее измотанным женщинам и подросткам ехать в подводе, не ограничивал для них воду, как мог, в условиях дальнего перехода и степи берег товар, добытый, между прочим, жизнями нескольких его воинов. И по условиям договора семьям не вернувшихся следовало отстегнуть бакшиш. Сейчас очередной подъём, дороги как таковой давно не видно; ориентирами на возвышенности служила пара высоких, в два человеческих роста, узких камней, явно вкопанных искусственно. — Урус, сидеть, земля, — пленникам позволили опуститься на дорогу, передохнуть. Первый из головного дозора — ордынский всадник, сразу поскакал к одному и долго кружил вокруг, согнав степного орла с вершины камня. За ним скакнул на вороном коне, рослом и мощном в сравнении с остальными, Энцо — разбогатевший генуэзский наёмник, рыночник. Любитель приключений и полонённых баб решил сам поучаствовать в набеге, купив в отряде места себе и слуге, который крутился сейчас в степи по одному лишь ему известному плану и что-то вынюхивал. Справа, в четырёхстах шагах от шляха росли два десятка лип да акаций и диких яблонь, образовав довольно плотный круг посреди степи. От этой рощицы тянулась, немного петляла ниточка в два-три дерева далеко-далеко, до леса, что виднелся на горизонте. В рощице движения не наблюдалось, да и шлях сейчас пустовал. — Туда идём, — морщинистый, совсем коричневый от солнца, жадный старик Аджубей — «эмир» их небольшого отряда, привстав на стременах, громко крикнул, направил всех вперед, чтобы потом свернуть к деревьям. И вот под конское ржание, скрип телег полонённые добрались до деревьев, россыпей разноразмерных камней. Купайло шел на убыль, приближался вечер. Янка чувствовала необычное присутствие, беспокоящее, что витало в воздухе. Странное место — эта рощица, каменья, да и всё окрест. Казалось бы, хорошо, — путники останавливаются здесь. Хотя какие на этом шляхе путники? Разбойники да ратники, ордынцы и военные обозы в обе стороны, редкие торговые ватаги... Под деревьями — черепки битой посуды, совсем небольшие. Вон там жёлтая черепушка, раздавленная: собачья, ну или волка. Но в целом ничего явного, да и мурава ровно и ковром лежала, где не вытоптано. Но Янка искорки эти подмечала, чему-то да уже учёна была и метки схватывала: звон в ушах тихий-тихий, и это не усталость... И глубокий, тёмный отсвет из трав. «Так может дышать и виться Навь. Иномирье. Сговор здесь возможен через трещины в яви», — говаривал о таких проявлениях дед Снегирь. А поди разумей значение меток? Да и кто бы просто дельный совет дал? «Попала бы я, да и эти вот трое, что по соседству на постоялом дворе устроились, в такое лихо? Где ты, учитель мой? Недоучена. Горе мне», — сокрушалась Янка. Парень с лицом разбитым, что сейчас рядом сидел, процедил сквозь зубы: — Опасается Аджубей. Да Иса в этом его поддерживает, что не доведут: мало их под этот куш, на полсотни полонённых и десяток подвод утвари и хлеба, — сплюнул он кровавую кашицу. — Да и кто они? Так... голь крымчакская из нищих сакль. Чуть за четыре десятка. Сдуру откололись от своего союза, обратно сами гружёными пошли. Хитрецы. Ха! Здесь, на шляхе: «сакме» по-ихнему, отобьют добычу товарищи: свои или ногайцы. Могут, походя, на стоянке большого войска силой взять или после навязанного поединка. Вчера вон ногайский отряд — помнишь? — сабель в двести скот гнал, хотели выменять несколько человек на коров. Не задалось. Ногайцам не понравилось. Вот «наши» и жмутся всегда на ночь в укромное местечко. Подальше от жадных глаз — таких же раскосых. Янка слушала, кивала. Орлик его вроде кличут, дюжий, бывалый ратник с Ворсклы. Оставлен воеводой залечивать плечо на хуторе. Дозалечивался: на сеновале хмельным татары с девкой застали. Она-то убежала от людей Исы, ну или не убежала, среди захваченных он ее не встретил. А этот... нарывается ежедневно — смерти ищет. Но нет, его всерьёз не бьют — лишь тычки, да унижают всяко. Хорош! Продадут задорого, коль до рынка в Кефе доведут. Кровавый щит солнца опускался всё ниже, и Янка подняла связанные руки, совместила с ним, затянула про себя: «Жар да пламя твое призываю, помоги, освободи». — Эй, ты что? Опусти руки! — подскочил ближний караульный, больно ткнул рукоятью плётки в плечо Янки. — Всем отдыхать. Высоко на деревьях хрустнула ветвь, как будто кто-то тяжёлый надломил их. Татарин не обнаружил вверху ничего примечательного, плюнул под ноги, да и тоже стал пристраиваться у колеса повозки на ночлег: расстелил овечью шкуру, положил в ряд кожаный бурдюк с водой, саблю с луком и колчаном. После нескольких дней марша и недоедания русичи угомонились быстро — пятая ночь в полоне... Храпели кони, что-то бурчали у своих костров крымчаки, изредка кричали ночные птицы. Забылась и Янка. Однако в ее глубокий сон тоненькой струйкой начало проникать сообщение, закрепляться за ткань дремлющего рассудка. В какой-то момент, возможно, когда очередная сова охнула на ближнем дереве, во сне Янка дёрнулась и увидела... Дед Снегирь сидел вроде как напротив и внимательно смотрел на нее. Затем, убедившись в чём-то, наверное, в том, что она «здесь», кивнул и переглянулся с кем-то. Вскоре его лик растаял, растворилась и горница его хаты, где она так часто бывала. Теперь перед внутренним оком Янки нарисовалась незнакомая женщина... То ли молодка, то ли пожилая — неясно, волосы покрывала намётка . А за спиной женщины виделся бурьян да остов сгоревшего сруба. «Смотри-и-и», — повелела она. Быстрым, что взмах крыла, жестом сбросила платок, показав короткие волосы — мочалки, драную, в чёрном, щёку. «Погорелица, что ли, какая?» — во сне подумалось Янке. Глаза женщины эдак зажглись. Полыхнул ярким пожирающим пламенем и сруб за спиной, занялся жарко и быстро прогорел дочиста. И так же споро и неудержимо за спиной незнакомки сейчас пошли в рост, стали подниматься на месте пожарища и разрухи кусты и молодые деревья. Сама же она, как и до того дед, начала растворяться, но только уже в этой шевелящейся зелени побегов и листвы, всё больше сливаясь с ней. Последнее, что увидела ведунья, — протянутые, соединённые, как у Янки, руки. И вдруг резкий жест: незнакомка вольно развела руки. И снова этот голос, твёрдый, сильный: «Поднимай и веди своих тропой сразу к бору. Тех не бойся, крепко спать будут до времени. А потом в погоню пойдут себе на погибель. Если выберут неправильно... Кровь не проливай: мои они — долг закроешь». И всё то последнее, что являло из себя незнакомку, втянулось в буйную, единую, бурлящую зелень и умолкло. Дёрнулась во сне Янка, да и подскочила. Села, утихомирила стучащее сердце. Луна — серпом, но Янка привычна — не зря «кошачьим глазом» кличут. Умение хорошо видеть во тьме от предков передалось, да и мамка с дедом развили природное, отучили Янку бояться ночи. И наяву руки стали свободными, а верёвка по краям разрыва горячая. Янка отбросила опостылевшие путы. Искать нож не понадобилось, в траве у ног мерцал большой осколок керамики. Она раньше и не заметила... Навь укрывала? Хвать! Острый, годный для дела край. «И за это спасибо тебе, — кивнула Янка. — Исполню». Чирк! И нет поганой верёвки на шее. По времени прикинула, осмотрелась: ночь в разгаре, «тропинка» — полоска деревьев у рощицы плохо, но видна. Понятно, куда бежать. Еще посидела, как смогла, расчесала длинные волосы, уже совсем грязные, призадумалась. Янка недолго трясла товарища, тот проснулся сразу. — Эй, Орлик, по одному освобождай наших и своди вон туда на край, под акацию. Видишь дерево? Нож острый, у караульного вытащила — вот. Всё что угодно у татар взять можешь, но потом, как закончим здесь, сразу выбрось. Парень сосредоточенно слушал, понял, что Янка свободна, протянул свои связанные руки. — Резану, когда дашь слово слушаться меня, — она говорила неспешно и достаточно громко. — Татары будут спать до времени, у них ни груз, ни лошадей не трогаем. Только водой пользуемся. Досыта, да и с собой возьмем. Глянула уже — запас в той подводе у костерка под холстиной. Эти не проснутся. Янка указала. Орлик кивнул. — Я клятву дала. А ты каждого вразуми, если что — силой. Сразу товарищей-надёжу присмотри, чтобы попроще... — Сделаю, как сказала. Обещаю. Знаю двоих, тогда с них и начну. — Добро. Смотри без дури и суеты. А я по-быстрому на тропу. Осмотрю и вернусь. В глазах парня застыл вопрос. — К бору уйдем, там ждут. Не другие лихие люди... Вообще не люди, точнее: не знаю. Но наши. Обещали... Ну, или выбирай путь. — Выбрал. С тобой уйдем. Янка разрезала верёвки Орлика, дала в руки запечатанный кувшин с водой, бросила на траву кинжал. — Всё, дальше сам, ратник. Я побежала. Скоро буду. Ладная фигура ведуньи замелькала между деревьев. Янка ушла совсем недалеко по тропе и у больших деревьев присаживалась, камлала о пути и помощи, закрыв глаза, обращалась к неведомой берегине. Далеко не все, но некоторые липы и акации отзывались еле слышно, вибрировали, когда ведунья прикладывала ладони к стволам: не простая тропа вела, особенная. «Доверюсь и этому шагу, решено окончательно», — только так подумалось Янке, как почуяла тихий мах крыла, и на плечо неслышно села неясыть, завертела головой, тихонечко забубнила-заклокотала. — Нея — любимка ночи, — Янка рассмеялась. «Неясыти привечают человеческое жильё, живут в нём иль на подворье. От грызунов оберегают, дурное удерживают. Коли с добром к мудрой птице, так и откликнется», — учил дед Снегирь. Потребовалось полчаса, чтобы все пленные собрались в указанном Янкой месте, под огромной разросшейся крайней акацией со сбитой молнией верхушкой. А дальше — неровная дорожка деревьев, что небрежная нитяная строчка по чистой канве степи. Люди привели себя в порядок, вволю напились и немного перекусили из своих котомок, как-то подновили одежду, обувку: лапти да постолы, пусть практически на ощупь и в свете нескольких факелов. Повезло, народ достаточно крепок был и всё еще в силах, а теперь и в надеждах (а других: стариков, больных и совсем детей ордынцы и разбойники не брали). Сели вкруг молодой симпатичной ведуньи три десятка парней и мужиков, дюжина крепких баб, молодок и совсем девчонок. Янка сидела, ждала. Вот все утихомирились. Все знали, кто за старшего и ведёт. — Не буду лгать, ведаю немного. Но тот, что воспитывал и рядом был, учитель на эту силу вывел. Земли эти по праву наши, глядишь, и силы за нас. Я лучше с дедкой своим и теми, кому клятву дала, чем на базар в Кефе. Вы что? В ответ гул голосов быстро стих, ведь никто не хотел в Кефе: народ простой, деревенский, и дружинники, которых некому выкупить, так и сгинут в рабстве. — Поняла. Тогда вместе. Изведаем эту долю и, глядишь, вернемся домой. Погоня ордынская будет... Но там её будут ждать, встретят. И защитят нас. Нужно успеть войти в бор — это главное. Часа два у нас есть, верю. Нея всё это время сидела на Янкином плече и тихонько пощёлкивала клювом, поворачивая удивительную голову на все стороны света. Люди благоговейно смотрели на эту парочку, кто-то молился одними губами, крестясь. Но и в невольники не хотел никто. Да и как знать, не Господь ли всемогущий усмотрел и сподобился так подсобить рабам своим в злой час? — Пойдем вот как, — взял слово Орлик. — Янка наша первой, за ней сразу попарно и, взявшись за руки, остальные вперемежку. Я тогда в середине пойду, чтобы везде успеть, коли что. Замыкающими просились Фрол с супружницей, люди зрелые, опытные в деле, они отстанут и дадут знать о погоне, присмотрят за остальными. Лагерь нехристей по-прежнему спал, лишь кони всхрапывали, да, видимо, во сне тихонько блеяли козы и овцы в одной из подвод. — Двинулись! — Янка встала, бросила клич и быстрым шагом ступила на тропу в сторону ближайшей, уже порядочно удалённой от рощицы липки. Воодушевлённые русичи шли ходко, благо меж редких деревьев земля не вздыбилась корнями и не было иных преград, только пара низин, где, видимо, в тени акаций удерживалась влага, и поднимался камыш. Как открылась тропа, беглецы и сами не заметили, что пролетел час и начало светать. Небо чистое, да и позавчера случилось летнее солнцестояние. Под очередной раскидистой акацией остановились на передых, еще попили и дальше ускорили темп, только замыкающую пару сменили. А лес тот спасительный еще ой как далеко, и откуда силы появились: перешли на бег. — Шевелимся, дышим, не отстаем и пары не разрываем, — командовал Орлик. Парень оказывался то в самом хвосте, то контролировал центр; но люди, конечно, устали, растянулись. Пока путь держали, натыкались на кости: останки лошадей, людей. «Опоздавшие к бору?» — мелькнуло в Янкиной голове, когда увидела очередной растасканный зверьём, явно человеческий скелет. В пути русичи подобрали серп с вилами, да саблю старую с кинжалом — это Янка разрешила взять... на всякий случай. Четверо мужиков вооружились. Через какое-то время летевшая впереди сова вернулась и принялась кричать с вершины дерева. Отрывисто, тоскливо. Но оказалось, в этом крике было прощание. Сделав круг над людьми, неясыть сменил востроглазый тетеревятник. Сейчас птица сидела на плече ведуньи: понятно, ему теперь дозор с оберегом вести. Люди устали и ненадолго впали в ступор, а иные и в молитву ушли. — С нами батька, дядьки умершие, — смахнул слезу совсем выбившийся из сил паренёк, что тащил за руку рыжую девчонку-худышку. — Мы из Ястребовки. И Ястребовы все. Эти крылья и глаза над нами сейчас. И четверо поклонились пернатому родичу до самой земли. — Вот и славно, ну и с богом... Всё, первые пары побежали! — бодро скомандовал Орлик и привычно, не глядя, продолжил затачивать камнем сабельный клинок. Прошло еще с час бега с общими остановками, и бор, наконец, широкой аркой встретил беглецов — расступился. Смешанный нестарый лес. Янка перевязала косынку, пока они с Орликом и двумя его товарищами из образовавшейся за ночь дружины встречали отставших под сенью акации. Тетеревятник, их пёстрый зоркий красавец, сейчас сидел на одиночной липке и тоже встречал последних, расположившись сбоку. — Подлесок весь выжран, и со стороны степи зверь есть — олени, косули: помёт, следы, рожки прошлогодние. Не охотятся здесь. — Посмотрим... Один из парней, Никита Ястребов, забрался на дерево и осматривался; послышались предостерегающие крики и свист замыкавшей пары. Погоня. Да и тетеревятник сорвался с липы и понёсся навстречу последним, кружил над ними, резким криком предостерегал, подгонял по-своему. — Скачут, — подтвердил наблюдатель. — Крепко спали... — Эй, внизу. Наши успевают, татары тоже скоро будут. А вот и замыкавшие — незнакомые Янке парень с девушкой упали на траву рядом. Парень, задыхаясь, прохрипел: — Отставших нет, все здесь. Только вот татар заметили и сразу сигналить... — Татары поделились на две части по обе стороны от тропы. — Всё, слезай. Тетеревятник теперь устроился поблизости, отрывисто кричал. Подбежал запыхавшийся один из молодых — следопыт, отдышался, хлебнул воды: — Есть тропа, читается. Звериная, наверное... Прошел шагов триста, там огромная поляна: тоже кости, обрывки кольчуг, шлем ломаный на ветвь надет. Саблю вот подобрал. За поляной на двух деревьях приметил лапти. Посмотрел: так и не вяжут давно... И стрела еще в сосне, тоже старая, обглоданная. Янка дождалась, пока наблюдатель спрыгнет с нижней ветви, затем в объятии слилась с могучим деревом, прошептала, почувствовав узнаваемую вибрацию: — Всё сделала, теперь вновь твое слово. Она обернулась, махнула рукой Орлику. — Поднимаемся! Тем же порядком быстро трусцой по тропке. Никого не оставляем, Никита — замыкающий! — С богом! — рванулась вслед за своим разведчиком Янка. Чуть впереди, ловко лавируя между деревьями, как умеет этот лесной хищник, летел ястреб. Бежали в привычном темпе, следуя по тропе и ведомые птицей. Поляна оказалась действительно большой, совсем малотравной, с большими илистыми лужами и обширными выходами глины. В одном месте в траве виднелся отбеленный солнцем череп, позже Янка наступила на вросшую в глину россыпь зубов. — Эй, тут седло и при нём плётка и лук! Тетива в чехле тоже есть и два колчана стрел, — крикнули сбоку из кустов. — Шестопёр еще подберу. — А здесь панцирь, ломаный совсем. И рёбра из земли торчат... О, топорик хороший вижу! И сабля ногайская в ножнах, годная, только рукоять обмотать и заточить! «Какое красивое место, величественное. И одновременно страшное», — Янка поёжилась и ускорила шаг. Поляну пересекли бегом - открытая территория напрягала. Только охранение притормаживало: примечая что-то, парни подбирали трофеи. Уже вновь на лесной тропе опять заметили группу оленух с молодью. Грациозно, высоко поднимая ноги, животные неспешно шествовали в высоком папоротнике, углублялись в чащу, оглядывались. Ранее поднимали из кустов на поляне фазанов, разлетавшихся с характерным кудахтаньем, видели и тетёрок в кронах лип, вспугнули зайцев, да и рыжий хвост приметили. Живой лес. Однако далеко русичи не ушли, углубиться в лес не получилось. На тропе упавшее дерево и ворон на нём. Подошли вплотную — улетать не собирается. Закаркал. Ему ответили из чащи, и вскоре их на стволе сидело трое: крупных, чёрных как смоль и уверенных в себе... Обойти-то несложно, но... Знак? Ведь птицы здесь — не просто птицы... Янка запыхалась, сердце, казалось, выскочит. И вперёд хода нет... Пока нет. И преследователь в затылок дышит. Разведчик повернулся к Янке, сказал громко, успокаивающе, чтобы и ей, и ближним слышно было: — Правильная засада, мы на них такие же делали. Дальше-то в чащу всадникам нет хода обычно. Не рискуют. А поляна в начале леса дюже подходяща. На ней что-то будет... сами видели. Нельзя нам глубже уходить, татаровья могут свернуть в степь. Расплата ведь нужна? Да и тварей этих не жаль... Ждем тут? Подбежал Орлик, перекинулись словами. Порешили так: у дерева остаться всем женского пола, да еще трём подросткам и паре мужиков, что ноги повредили на марше. Отдали их бабам на врачевание и перевязку, ну и для поддержания морального духа; им оставили вилы и меч — мало ли зверь. Тетеревятник здесь же, на изгибе акациевого ствола, пристроился, нервничал, головой туда-сюда крутил. — И чтобы все цыц: сидели, не шастали, схоронились в папоротнике. Мужчины и Янка вернулись к поляне, до неё всего-то полторы сотни шагов, рассредоточились немного по обе стороны тропы и тоже затаились, и ждали. К арсеналу дружины к тому времени добавился еще боевой топорик, подобранный в лесу. Прошло совсем чуть-чуть, на поляну с трёх направлений (облавой шли) выскочили первые всадники, лошади перешли на шаг. Вот из-за деревьев широким строем, шагом вышли и остальные, на середине поляны остановились. Их разведчики что-то говорили приблизившимся из второго ряда на своих приметных каурых конях Исе и Аджубею. Монголы не спешили, кучка лидеров принимала сейчас решение, как действовать. Да и на поляне удобно — чисто смотр: все видны, можно быстро разослать людей по направлениям. — Тридцать пять. Наверное, семеро лагерь стерегут, — шепнул Янке Орлик. — Я бы спешился и ногами добыл многих... Ну, наших — уставшие ведь, да и заблудятся и сами выйдут на ловца, — отозвался Никита. — Обычно татары лес не жалуют, но не все... Есть лесные семьи и хорошие боровые охотники из них, встречал, — встрял кто-то из мужиков. — Страшно... Куда деваться, если?.. — вздохнул ещё кто-то. И никто ему не ответил. Страшно, пусть все они сейчас хоть чем-то вооружены (успели колья приготовить и заточить вдобавок к трофеям) и сдаваться не собирались. И судьба, получается, дает еще один шанс умереть свободными. Умереть, быть может, очень скоро. А Янка всё всматривалась в пятнышки лиц, выражения которых отсюда не понять, — вожака Аджубея и молодого резкого племянника его Исы. «Оба хороши... — громко ругнулась, — да и разведчики: Барлас и второй, и Энцо, конечно, — собака генуэзская, что здесь же гарцует и пошёл вот рысью краем поляны, — опасны до крайности». Но вот они договорились, начали вертеться в сёдлах, жестикулировать; нитка строя за ними дёрнулась. — Удумали. И тут же конные встали как вкопанные. Точнее, встать-то встали, а сами верховые — все как один развернулись в одном направлении; старшие татары жестикулировали, сюда даже долетали обрывки команд. — Там кто-то на поляне, вон-вон! Между нами и татарами, но много правее, — громко воскликнул наблюдатель, устроившийся в двух развилках ветвей над головами остальных русичей. Янка и мужики, аккуратно прижимаясь к деревьям, кустарнику, встали в полный рост. Некоторые поспешили залезть повыше, где получалось и был обзор. И тоже, как и татары, не могли поверить своим глазам, хотя, в отличие от них, ждали... — Пятерым остаться у тропы, остальные бегом за мной, встанем тихонько за ее спиной в лесу, подопрём, — выкрикнул Орлик. — Лучник, тоже с нами. Янка с полученным от ребят тяжёлым кинжалом, который запихнула в подобранную кожаную суму, не раздумывая, присоединилась к группе Орлика. Вскоре, присев на корточки, они смотрели на происходящее из зарослей папоротника. На темном плоском камне, чуть возвышавшемся над травами поляны, стояла женщина в обычной белой рубахе и более тёмной понёве неясного на ярком солнце цвета, голова покрыта. С клёкотом пронесся над деревьями ястреб, она уверенно протянула навстречу руку и приняла птицу на предплечье. Тетеревятник всё голосил, хлопал крыльями, а как поведал что-то хозяйке, так угомонился. Та вроде как выслушала и стояла, не двигаясь, лицом к всадникам. — Держи, я наверх, — сунул Янке в руки копьё и быстро-быстро полез на ближнее дерево один из парней. — Я незаметно. Орлик кивнул. — Батюшки... — Как утёс во шторме стоит, не шелохнётся! — Энцо со своим еще ускорились, скоро обойдут ее! — крикнул наблюдатель. Янка опёрлась на ствол дерева, у которого присела, и аж вздрогнула. — Эй, как там у вас? — спросила Янка у верхнего и дружинника с кривой саблей рядом. — Приложи руки, что чувствуешь? Но они отмолчались, пожали плечами. Вибрации же были сильные, старая липа, да, наверное, и другие деревья практически гудели. Но только ведунья, должно быть, слышала голос этого леса. — Скоро что-то будет, начнётся, — шепнула командиру ведунья. — Внимание, — скомандовал Орлик. «Вы ошиблись, здесь я хозяйка! Я решаю, кого пускать», — наверное, это или нечто подобное вовсе и не было сказано вслух. Во всяком случае, ни Янка, ни ее люди человеческой речи не слышали, далеко слишком. Однако само такое появление незнакомки — внезапное и дерзкое, гордая поза, что поднятый по команде стяг над ратью сейчас был зрим и читался всеми как однозначный вызов. — По моему сигналу в атаку. Трое и лучник остаются до поры здесь. Как начнется, бей стрелой старших. Верхушки деревьев, ветви, будто движимые сильным ветром, зашевелились, зашелестели. Кто знает, возможно, это было первое предупреждение. Конечно, изменения заметила и пара Энцо, но, видимо, он рассудил, что и сам ветер. И не сбавил хода, заходя на всём скаку практически в спину незнакомке. — Тихо. Стоим пока, — уверенно произнес Орлик. Янка не знала, что и думать, молчала, доверившись военному чутью Орлика и спокойному тону берегини при ночном посещении. Всадники близко, шестьдесят шагов до них, хорошо были видны: вот оба, сойдясь с неподвижной фигурой на камне, умело набрасывали арканы; тетеревятник успел покинуть руку. Одновременно с действиями генуэзца десятеро из строя всадников разворачивались фронтом к женщине, медленно, шаг за шагом приближались. — Понимают, что не беглая она. Барлас их ведет. Готовят луки — страхуются, боятся шайтан-бабы! Слова ни к чему, и так всё видно. Энцо с товарищем сноровисто набрасывали витки аркана на выступы седельных лук... Натяжение арканов и — хоп! — оба уже на земле очутились. Кони, как огнём клеймены, рванули вразлёт! Энцо ухитрился сразу освободить ноги из стремян, а слугу конь недолго волок по земле, но вот и он освободился, вылез из лужи, подскочил. Цел! Обнажили кинжалы, кинулись. С ближних деревьев поднялись птицы: вороны, сойки, мелочь всякая — с криками устремились во глубь леса над головами русичей. Возможно, это было второе предупреждение. Энцо не добежал и пяти шагов, как вдруг прямо на бегу угодил в лужу и стал прямо на глазах погружаться в жидкую твердь — глину, что ли? — ушел почти по пояс. С той же бедой столкнулся и второй. Сильные, ловкие и живучие, они быстро справились и, грязные, как тот леший, подобрав свои клинки, снова пошли на нее. Возможно, генуэзцы смеялись: добыча, злыдня, дерзкая баба — вот же она! И это удаль и почёт — добыть славянскую ведьму. Еще миг — и оба у камня... Но теперь смеялась она, и этот смех был действительно слышен всем. И было в нём всякое, и прежде всего презрение и лють. Возможно, это было последнее личное предупреждение. Но нападавшие не вняли. Наверное, у самого края камня, не рассмотреть, но почва опять разверзлась и приняла обоих генуэзцев целиком. — Что там? — Что? Кочки мешают... — Не видно. — Унизила их! Уязвила гордыню, — крикнул верхний наблюдатель. — Пошла навстречу и вот стоит на головах... не вижу их. — Поделом... но и жестоко. Янка крикнула: — Как другого звали, кто знает? — Терзо! — произнес взволнованный женский голос сзади. — Не останусь с бабами, мы с Фролом завсегда вместе, — продолжила Ольга — воительница с вилами. — Ко мне на привале вчера лез. И к Райке. Иса плетью заставил оставить нас. — Так прими, земля, двоих... — начала Янка. — ...неудачных рабов божьих: собаку Энцо и пса Терзо! — по-быстрому завершил отходную кто-то. — Всё, она вернулась на камень. — Дозволь моей остаться. — Пусть. Русичи отвлеклись, просмотрели, как Барлас махнул саблей, и девять татарских стрел ушли в сторону лесной берегини. Практически в упор. И, облетев неподвижную фигуру, вернулись и... Лучники пытались уйти от поражения, некоторые слились с лошадьми или даже попытались спешиться. Не помогло — стрелы находили и поражали своих хозяев куда придется. Удары были крепкие, нечеловеческая сила правила полёт: стрелы по оперение входили в тела, не пощадив никого, не зацепив животных. Оставшегося, отдавшего приказ Барласа, сбросила лошадь, вставшая на дыбы, он побежал к остальным — к замершему конному строю. Но, как и генуэзцы, провалился куда-то в землю, даже верхние наблюдатели не поняли, как и куда: просто бежал — и нет его... — Минус двенадцать! Оставшиеся татары отступили и без всяких команд галопом бросились наутёк. Но, по всей видимости, живыми тоже ушли не все: часть лошадей посбрасывала всадников. Те бежали, стараясь побыстрее покинуть и чёртову поляну, и проклятый этот лес. Наблюдатели видели, что один упал на ровном месте и не поднялся, а судьба шестерых была непонятна из-за мешавшего обзору кустарника у края поляны, пусть и невысокого. Тоже не поднялись, костьми легли? Всадники не пытались вернуться и помочь своим неудачникам. И сейчас у противоположной кромки поляны, среди прочих осёдланных, что разбрелись, и сразу успокоившись, паслись два каурых коня без ездоков. Все так увлеклись татарским разгромом, что и забыли о причине его, как будто им взор и память отвели. И берегиня напомнила о себе сама: ястреб просвистел и камнем плюхнулся на Янкино плечо. Больно же! Чудище мое. Все задёргались, уставились на камень — хотя вот же он под носом! — и на остальную территории поляны по правую руку. Но нигде никого. Чары... И лишь отчетливый шелест листьев нескольких кустов папоротника словно звал и манил Янку: «Иди сюда». Она всмотрелась в направлении шелеста: — Ты, — указала Янка на Ольгу, — и Орлик — за мной. Остальные, соберите, наверное, коней и еще, что пригодится. И там, на тропе, где вороны, нас ждите. — Никит, за старшего побудь, — кивнув Янке, распорядился Орлик, засунул саблю за широкий, подобранный в поле ратный пояс, двинулся вслед за женщинами. Шли недолго, берегиня вышла навстречу из-за старого дуба, указала на ровный пятачок с лежащими стволами, жестом пригласила присесть. Женщина как женщина, лет тридцати: одета просто, чистенько. Но рубаха непривычного кроя и вышивки, да и лён грубоват, отбеленный платок-намётка туго затянут. На шее витая серебряная гривна и бусы в два витка из дерева и мелкого камешка. Янку, впрочем, ее вид не удивил нисколько, во время странствий этого года она насмотрелась на разный люд, обычаи и костюмы. — Не буду ее снимать, — берегиня коснулась намётки, словно прочитала Янкины мысли. — Ты видела. Хорошо, что привела и этих. Будет твоим словам вера. Здравствуйте, люди. Мое земное имя вам ничего не скажет, умолчу его. Она улыбнулась вроде широко и приветливо, но и как-то вымученно. Редко приходилось? Забыла? Судя по лицам товарищей, понимали они берегиню так себе. Янка же, видимо, сердцем и даром своим принимала, но и всё равно приходилось слушать внимательно. — Говорит, теперь справилась и может уйти за своими. И благодарит нас за щедрый подарок, — повторила за берегиней Янка. — Спасибо и вам, матушка. Но нам бы знать-понимать, — учтиво, с поклоном начал Орлик, — чтобы помнить и чтить. Берегиня противиться не стала, повела плечами, продолжила свой сказ, Янка же повторяла ее слова с пояснениями. Давно это произошло... В большом селище, окружённом лесами, жил ее род, тут же и поля, огороды. Древние времена, хазары в степных соседях. И договорённости блюли, и выплаты, обмен и торговля шла. Но случалось, понятно, всякое... Однажды один отряд вышел на селище, нарушил тогдашнее слово Степи. Миновал болотце, засеки, обошли посты, возможно, случилось предательство. Соседи? И, понимая, что сила за ними, хазары начали загибать пальцы, пытаться шарить по дворам, сгонять молодёжь. Мужики схватились за оружие, да из леса и с полей окрестных народец боевой стёкся, охотники. Договориться не получилось, кровавая сеча вышла. Весь день шло противостояние, и степняки к вечеру одолели. Народ побили, пожгли всё, но и сами остались малым числом. Берегиня умелая была, мудрыми людьми учёна и билась словом и делом. За собой вела, когда мужиков мало осталось, троих сама порубила. Ну и схвачена была и после мук казнена. Захотели по своим обычаям, с жертвованием. Но или ошиблись с ритуалом, землёй родовой и лесом этим, или еще чего... Не так всё пошло, как хазаровья задумывали. Да и она в силе как раз была и... уже тогда не выпустила никого из них, люто порешила. И осталась привязанной к месту и делу. Триста двадцать душ сейчас отмщены — по пять разбойников, захватчиков, алчных степняков за каждого убиенного мужа, бабу, детей малых. Долго-долго закрывала счёт, кто только чёрен душой ни шел по шляху, ни сворачивал в этот лес с других сторон. Хотя и слава-то недобрая жила давно уже. Обходили стороной владения ее. Берегиня тоже внимательно слушала пересказ Янки, на последних словах улыбнулась, закивала: «Верно всё». — А что же дальше нам? — вопросил Орлик. — Лошадей соберете в лощине, на тропе недалеко и обоз с необходимым будет. И холстина с картой в плетёном туеске. Там вода, дорожки, ягодные и грибные места указаны. Умеренную охоту разрешаю. Не будет нужды на шлях выходить. Дальше — ваш ход, — она подмигнула, приблизилась, приобняла Янку. — Справишься, да я еще немного побуду, проведу до рубежа своего. — Спасибо за всё, матушка. Разделяю и горе, и радость твою, — с поклоном обратилась Ольга. — Только вот еще слово у меня до тебя есть, дозволь поговорить наедине. «Останься», — кивнула берегиня и затем первой встала: — Пора вам. И у меня дела. Возьми на память, — она сняла с себя, передала Янке бусы. — Здесь всё из этого леса. — А я? Что мы можем? Берегиня улыбнулась, отрицательно покачала головой. Раскланялись до земли, да и разошлись. Совсем скоро Ольга догнала остальных. — Чего ты там? — То женское, — а к Янке прильнула, шепнула: — Сказала, девочка будет. Имя ее сохраню, по роду передам.