|
|
||
Феррара, Рим июнь 1941 г. СК-14: "80 лет Победе" (миры Великой Отечественной, Второй мировой) | ||
Тоннель "Знамение" Ты плачешь, Лукреция? Нет надежды? В тоннеле Картелло открой сердце Деве. И чудесный мир Света поможет тебе. Обязательно поможет. По агентурным сведениям, бандгруппа, перед тем как покинуть город и временно рассеяться, должна собраться для распределения ресурсов и координации действий. Информация об этих планах, адресе поступила поздно; захват планировали на ходу. Эрнесто не любил подобную скомканность, — а кому такое в радость? — но и давно привык к разного рода сюрпризам. И за эту весточку спасибо, и то хлеб. В паре окон всё горит и горит свет. Они выждали еще немного, рассчитывая на поздних гостей, что было вполне возможно, или на «полезные перемещения» внутри и снаружи. Однако в домах и на территории царила тишина. В два ночи Эрнесто дал отмашку: передовые группы заняли ближние подступы и рванулись вперед. А вскоре усталые полицейские и карабинеры стояли у облезлой стены гаража, заляпанной грязью, кровью и текстом оскорбительного содержания, накарябанным с ошибками. На площадке у стены были свалены в кучу: фибровые чемоданы, фляги из-под вина, куча тряпья, картонные коробки с уже испорченными влагой контрабандными сигаретами. Свалка источала изрядное амбре. — Пустышка. Выходит, ушли Драгонезе. Нас обманули? — спросил старший от карабинеров капитан Ринальди, снял фуражку, почесал заросший затылок. — Всё проверим, — отозвался Эрнесто. — Как пригорит, в Америку все пытаются. Или за Альпы, под юбку к фюреру, — поддержал один из инспекторов. — Хоть лежбище нашли, надо обшарить всё. — Ринальди зевнул. — Такая тишина вокруг, словно Италию выпотрошили. Что за день сегодня? Двадцать второе или третье уже? Ладно, посмотрю оцепление. — Ну и образы у вас, капитан... — Так я ж из семьи мясника! — Третья ночь, третий адрес — и снова мимо. Да, займитесь оцеплением. Двадцать второе июня. — Рулетка... Не будем отчаиваться, комиссар. Город мы изрядно почистили; бегут, как тараканы. Всех и не взять. Осмотр лежбища, немалого по площади, продолжался; в одной из гостиных правоохранители устроили импровизированный штаб. В открытое окно заглянул полицейский инспектор: — Комиссар, на задворках, в самых зарослях опунции — два чучела. В сюртуке и платье сгинувшей зимой четы ювелиров. Нет слов. — Спасибо, Марко. И этот узелок развязался... На тебе — привезти родню для опознания, и остальное покажешь. В гостиную зашел сержант карабинеров. — В подвалах пусто, — и он негромко задался вопросом: — Мой капитан, а ведь не все сигареты пропавшие. Можно немного набрать для ребят? — Только если комиссар не заметит, — ответил капитан карабинеров. — Комиссар не заметит. Но не более одной коробки, — сказал Эрнесто и строго оглядел притихших карабинеров. — И вот еще, — продолжил сержант, — посыльный сообщил: на двадцатом километре на Болонью младший Драгонезе и еще один убились об сосну на угнанном фиате. Всё шоссе в лирах, в основном — фальшивых. — Да окунут демоны их души во Флегетон! Аплодисменты присутствующих. — Комиссара Эрнесто Леоне и капитана Ринальди просят связаться с квестурой. *** Поспать так и не получилось. Спустя семь часов Эрнесто брел по мощенной булыжником улице от префектуры домой. Иногда хотелось пройтись по городу, к которому успел привязаться, и только потом упасть в сон, наполненный грёзами, далёкими от службы. Утреннее, еще не обжигающее солнце Феррары не светило ему, а запахи из кофеен и кондитерских не бодрили. У кафедрального собора взлетело полсотни голубей. Эрнесто вздрогнул, поморщился. Знакомый врач, виртуозный экспериментатор и вообще человек необычный, советовал после тяжёлых дней и затяжных стрессов использовать разные приёмы: например, декламировать стихи или пить коктейли, слушать музыку. Или трюк с прогулкой и букетом: нужно купить охапку цветов и раздарить ее встречным женщинам. «Отдавая последнюю розу, дружище, ты себя недавнего и не узнаешь», — это звучало странно, но срабатывало. Он вспомнил о трюке и сейчас, но торговцев цветами на месте не было, и Эрнесто просто шел, как шел. Крыса внаглую перебежала дорогу, Эрнесто устало проводил ее взглядом. Обычно он относился к хвостатым пройдохам с терпением и определенным уважением за хитрость, отвагу и живучесть. Рыба ищет, где глубже, крыса — где слаще. А человек? Чем живет человек? У врат Рынка любви на виа делле Вольте, длинного причудливого средневекового квартала, он прервал размышления, поднял глаза. Территория была вытоптана людьми отдела не раз. В твердой земле, казалось, похоронены и их нервы, и силы. Эрнесто чувствовал это место. Сегодня здесь была лишь одна девушка. Странно. Да и тихо, мало прохожих. На площади мальчишка-разносчик газет кричал: «Мы вступаем, дуче поведет нас». Куда вступаем? В ритме города, в воздухе что-то определенно изменилось. Эрнесто почувствовал это еще в апельсиновой роще, в засаде. «На площади накуплю газет и только потом упаду», — решил Эрнесто. Махнул рукой, подозвал девицу. Впрочем, она и сама уже отклеилась от стены, пошла навстречу, внимательно разглядывая его: — Доброе утро! — Здравствуй. Винная Бьянка? — Винная. Вы помните? — она потупилась, скромно улыбнулась. — Мой комиссар, выглядите как позавчерашний виноград. — Помню. Тогда очень помогла всем нам, своей порезанной подружке в первую очередь. Постой, а что у тебя самой с... — Эрнесто указал на синяки и ссадины на лице, борозду от горла к уху. Бьянка с удивлением посмотрела на полицейского. — С кем таскаешься? Тебя еще из петли вытаскивать? Дура! Бьянка испуганно отшатнулась. Эрнесто поморгал, присмотрелся: никаких ран — лишь игра тени от витрины с резьбой и плетей плюща. Наваждение. — Нет-нет... Последний день здесь; возвращаюсь домой, на ферму! Не прижилась в городе, не мое. — Прости за срыв, почудилось. Найди себя на родине, Бьянка. Найди правильно. Хорошо? Эрнесто махнул рукой и пошел через перекрёсток дальше. На просторной площади с рядами торговых точек и маленькими уютными ресторанчиками присел выпить кофе и перекусить. Ресторан — «Рыжеволосая Доминика» — был выбран неслучайно. Владелец, седовласый ресторатор, вышел и с поклоном подал комиссару меню. В картонной книжечке с узорным вензелем из названия заведения сейчас были вложены листки со сводкой и анализом со стрелочками и пояснениями: сведения, преимущественно криминального характера. Информация собиралась агентурной группой, связанной с тотализатором на скачках, несколькими ломбардами и городскими клубами, а также рядом крупных землевладений в предместьях. Обычно сбором данных занимался Марко, но сейчас у него и без того хватало дел, а свежие данные от этого канала были нужны позарез. Эрнесто, не забывая про ароматный кофе с булочками, занялся чтением. Изучение сводки, как и прекрасный кофе, помогли комиссару прийти в себя. Подошла очаровательная рыжая кошка — символ ресторанчика; сейчас она терлась и урчала у его ног, призывно помахивая хвостом. Эрнесто любил кошек, и они отвечали ему тем же. Эта тоже всегда выходила встречать гостя. «По скупке много интересного, по приезжим грабителям, а вот о наших Драгонезе ничего, киска... Вот что за люди?» —мысленно обратился к рыжей Доминике. — Мр-р-р, — в утешительном, удивительно теплом тоне, как умеют только кошки и женщины, отозвалась усатая. Эрнесто достал карандаш, поглядывая по сторонам, на таком же листке бумаги набросал вопросы, вложил в меню вместе с купюрами — оплатой за информацию; увидев в окошке владельца, призывно махнул рукой. *** Через три дня Эрнесто сел в утренний поезд до Рима: вызвали на министерскую конференцию и курсы усовершенствования — мероприятие обычное, практически ежегодное, длившееся обычно пару недель. Вагон на редкость чистенький, есть свободные места. На скамье напротив — матрона его лет с близнецами-дошкольниками. Судя по говору и манерам троицы, средний класс, откуда-то с юга. По соседству немолодая, очень смуглая, скромно одетая полукровка. Должно быть, прислуга с кровями Магриба: няня, гувернантка или экономка. По проходу между скамейками девушка в фартуке катила тележку: «Китайский чай, страчателла, булочки, конфитюр — всё двадцать сольди. Если еще и с беконом — лира». Под стук колёс Эрнесто пролистывал столичные и местные газеты; он не мог это читать долго: пафос речей и градус чуши, агрессивной безответственности кабинета Муссолини, безволие короля Виктора Эммануила, выбешивали. Вскрыл вечернюю почту. В первом письме сообщалось: лечебница для душевнобольных «Святая Беатриса да Силва Менезиш» приняла просьбу правительства... «Просьбу?» — Эрнесто скривился, — приказали. ...и переезжает с озера Гарда в окрестности Феррары; корпуса и территория передаются военным под санаторий. В письме Эрнесто просили разрешить перевезти пациента, там же был счёт и листовки с просьбой о пожертвовании. В «Беатрисе» уже пятый год находилась жена Эрнесто. Больницу получше комиссар не мог себе позволить. В этом учреждении пятый год содержалась жена; лечебница Беатрисы была лучшим местом, что он мог себе позволить. Теперь они будут ближе — хорошая новость! Эрнесто решил приклеить первую листовку уже на вокзале в Риме. В других конвертах — тоже счета, переписка по работе и ремонту. Он откинулся на спинку скамьи. За окном проносилась летняя сельская Италия: виадук, деревни, плантации, рощи пробковых дубов. Матрона напротив, вероятно, дождавшись, когда он освободился от чтения, отложила свой женский журнал с Софией Ньоли и рекламой супершелка вискозы на яркой обложке и с налетом интриги заметила: — Скоро будет тоннель, тот самый. — Совсем не интересуюсь тоннелями, синьора. — Вы мужчина. Истинный. Да-да... Орлиный взгляд, волю, стать, плечи не спрятать. Костюм, хорошие часы, обручальное кольцо — всё у вас сложилось. Успешный чиновник или из военных? Управляющий процветающим имением? А женщины часто эфемерны и мечтательны — легкие перышки судьбы! На тропе жизни мы так нуждаемся в поддержке, любви, — она с жаром прижала руки к груди. — Мужской прежде всего. Но и не только. Да, впрочем, и не о женщинах лишь речь. Ее манера говорить, присущая простым жителям юга: образная, быстрая, импульсивная и экспрессивная с местными словечками, могла как очаровать, так и быстро утомить собеседника. Эрнесто был готов, живой диалог с южанкой много интереснее напечатанного в «Народе Италии» и «Воскресном курьере». — Поясните. — Провидение и Господь — вот что нам еще в помощь. А пути у них разные. Я дочь железнодорожника, папа недолго работал здесь, так он рассказывал. О да, синьор, всякое рассказывал! Скоро тоннель — он безымянный, точнее, у него только номер. Но в народе его кличут «Тоннелем Знамение» или «Тоннелем Мольбы». А народ стоит послушать, не так ли? Близнецы отложили свои раскрашенные кораблики-самолетики и теперь самозабвенно слушали про тоннель. — Вот как? — Эрнесто заговорщически подмигнул близнецам. — По дороге с севера на Рим идет снижение высот, особенно на участке перевала. Если состав не придерживать, он изрядно набирает ход; тогда путь через тоннель занимает восемь-девять минут. А там еще и всякие геологические особенности перевала, горизонтов грунтовых вод. — И что? — Происходят события... Разные. В самом тоннеле или еще и потом — по следам событий. Редко, но всё же. Неужто вы не слышали? Люди загадывают желания, молятся. Ну, вы понимаете. Знали бы вы моего папу, синьор! О да... был он романтиком и мечтателем — никогда не придерживал. И один раз увидел... — И скоро он? Тоннель? — Точно не знаю, но вот должен быть. Можете собирать сокровенные мысли и готовиться загадывать желания. Южанка говорила совершенно искренней. Тема новая, Эрнесто улыбнулся. — Мама, а нам тоже можно собирать мысли? — Такая мама, как ваша, никогда не будет против подобного, — Эрнесто учтиво кивнул матроне. Минут через десять поезд просигналил и действительно нырнул в тоннель. В вагоне включили освещение — не очень яркое, но стало уютнее. И неслись что надо, с ветерком — точно не придерживают! Эрнесто зевнул: ничего особенного... За окном размытыми лентами проносилась кладка дикого камня. Каких-то заготовленных мыслей тоже не возникло. В вагоне спокойно; пассажиры занимались своими делами. «Да ерунда это всё», — подумал Эрнесто и расслабился. Но вот что-то изменилось — похолодало? — и он открыл глаза. Пожилой мужчина и юная девушка — встали с мест, напряженно смотрели в свои окна; еще несколько человек, оставаясь сидя, куда-то уставились — неестественно уставились. Эрнесто покачал головой. Ох уж эти суеверия! — Мама-мама! Посмотри, папочке больно, — завозились, хором зашептали близнецы. — Где, дети? — Вон же... за окном. Рука на перевязи, папочка на костылях; он плачет. — Дева Мария! Микеле? Это ты? Эрнесто вгляделся в окно, быстро протер не слишком чистое стекло носовым платком. Старинная каменная отделка тоннеля с металлическими элементами и редкими тусклыми светильниками начала покрываться клубящейся чернотой. Очень быстро эта чернота синюшного оттенка поглотила пространство снаружи поезда. — Вы видите это? — спросил комиссар у полукровки. — Нет, синьор... Но народ беспокоится, — синьора перекрестилась. За окном, в паре метров, в самом верху, из черноты возникла пара женских ног. На одной синяя, изрядно выцветшая стоптанная туфля, другая — не обута. Оконное стекло, его бликующие и отражающие свойства, странное дело, совершенно не мешали рассмотреть картинку. Эрнесто прижался лицом к стеклу, пытаясь увидеть владелицу ног целиком. Но так не получалось, да и необходимости уже не было. Как в кинематографе картинка вдруг начала сама спускаться вниз. Домотканые чулки. Ноги чуть покачивались с небольшим поворотом вправо-влево вокруг оси. Странная, гнетущая сцена. Эрнесто всё больше становилось не по себе: — Вы видите? Она, они... — Эрнесто силился подобрать слова, предчувствуя нечто ужасающее . — Ничего там не вижу, лишь стена да фонари мелькают. Слишком стара, наверное. Поезд несся, скрипел и слегка раскачивался; размеренно стучали колёса. Что это? За окном — словно другое измерение: экран с реалистичным цветным изображением, пронизанным мрачным багровым фильтром, — страшное кино. Опустился низ платья: мятого, грязного. Подол, живот. Дальше какая-то пластина, нет — большая фанерная табличка. Эрнесто закричал. Несколько пассажиров тоже метались у окон. Женщина продолжала опускаться, теперь медленно вращаясь; ее руки были связаны за спиной. «Бьянка Кьянти. Она помогала партизанам». Над табличкой следовал драный мешок из-под сахара, веревка, захлестнувшая шею... Когда голова Бьянки поравнялась с лицом Эрнесто, кино перестало быть немым. Прозвучали слова — слышные лишь ему? Громкие, взволнованные: «Портные Луи и Чезаре — предатели! Давно. За деньги». Голос обрел спокойствие, слова, подобно метроному, до самого конца трансляции тянули-отсчитывали лишь одну строку: «Я молчала, молчала, молчала. Скажите, передайте всем, я молчала, молчала». — Кто, Бьянка?! Какие еще партизаны?! Где? Чьи? «Молчала, молчала, я молчала». Какое-то время тянулась эта толстая джутовая веревка, вот и она растворилась. Теперь на «экране» из черноты проступили силуэты, они приблизились, стали различимы, набрав цвета. Трое бородатых мужчин в округлых черных шапочках с красным верхом и незнакомой военной камуфляжной форме; рукава закатаны. Взгляды неприятные, колючие. Крайний справа скривил улыбку-гримасу, подмигнул, сейчас похлопал рукой по высокой деревянной скамье. Под скамьей туфля. Синяя. От той синей пары. Его товарищ достал кисет и начал набивать трубку. На черных петлицах какие-то символы. Руны? За голенищами коротких сапог — плётки, на поясных с бляхами ремнях — шашки. Какого чёрта? Кто это?! [1] Эрнесто всматривался, силясь запомнить каждую деталь. Появившись совсем ненадолго, трое молча канули в клубящуюся синюшную темень. Полукровка, оказывается, всё пыталась усадить Эрнесто, протягивала ему фляжку: — Я ничего не вижу там. Но попейте, я рядом. Вон что творится. Эрнесто окинул вагон взглядом, попытался сосредоточиться: там выкрикивались имена, кто-то молился, плакал. Матрона и дети вели себя тихо, они буквально распластались по стеклу. Хором негромко говорили и говорили, успокаивали, подбадривали своего невидимого для остальных Микеле. По обрывкам реплик троицы Эрнесто понял, что Микеле немцы расстреливали дважды: сначала как солдата итальянского гарнизона в греческой Кефалонии, давшего бой десанту вермахта, и в плену — как не присягнувшего Гитлеру, отказавшему вступить в войска Республики Сало́[2]; а еще через год — как бойца местного Сопротивления. Но он всё ухитрялся выживать среди сотен мертвых товарищей... потому что всегда усердно молился, старался поступать по совести и обещал вернуться в родную Мессину. Напрямую «событие» затрагивало, похоже, не больше половины пассажиров. Остальные затравленно смотрели на всё это или пытались как-то помогать. Женщина на соседнем ряду обняла дочь, нежно прижала ее голову лицом к своей груди, пытаясь прикрыть и уши, с каменным лицом контролировала подходы к скамье. Их белая кошка в корзинке жалобно плакала, едва высовывая наружу нос. Синьору в конце вагона, исступленно, во весь голос звавшую Карлито, трое мужчин оттащили от окна и теперь укладывали на пол в проходе. Двери раскрылись, из соседнего вагона забежали несколько человек, вероятно, хотели укрыться... Но и здесь было не лучше. Как оказалось, «кино» для Эрнесто не закончилось, чернота снова ожила. Показались двое. Они были видны лишь по пояс — утопали в чём-то белом с грязными пятнами. Снег? На касках султаны черных перьев, сейчас обломанные, скомканные — итальянские берсальеры. Один уже мертв — вмерз в землю. Другой тянул к Эрнесто руки: совсем белое, без кровинки лицо, заиндевевшие брови, глаза пустые. С растопыренных пальцев свисала пулеметная лента, тоже пустая. Кино сразу звуковое — и это какофония, хаос. За спинами военных дымы, приближающиеся фигурки. Их много... Наступающий противник? «Дон — последняя река в жизни. Моей. — Лента выпала из рук. — Батальон разбит, остатки рассеяны, замерзают в степи. Да и восьмая армия — всё. Мы ошиблись, и теперь расплата. Как холодно».[3] Крики, грохот, завывания ветра. Голос и так тихий, теперь еле слышен: «Междуречье Волги и Дона похоронит всех нас. Шансов нет, нет-нет, — призрак качал головой. — Простите. И прощайте. Все». В непослушных, обмороженных руках возник пистолет, затвор передернут. И только сейчас Эрнесто в этом полуживом лейтенанте с оторванным погоном, шарфе прикрывающем шею и пол-лица узнал любимого племянника... Жизнерадостного красавца, щеголя, спортсмена, умницу, гордость и надежду фамилии. — Нет! Густаво! Картинка рассыпалась, племянник отдалился, растворился в бескрайней снежной пустоши. Лишь в ушах еще какое-то время звучали, не стихая, звуки боя. Как так? Почему?! В этом несущемся под уклон поезде, среди царящего вокруг людского горя и ужаса, безумия, Эрнесто чувствовал себя капитаном утлого, беззащитного судёнышка, застигнутого бурей в открытом море, — капитаном Бесполезность. Чернота за окном снова шевельнулась, отвлекла. Следующий сюжет: снова зима, но теперь высокий хвойный лес и делянка. Люди, разбившись на пары, распиливали стволы поваленных сосен. Край делянки приблизился, Эрнесто выругался разглядев Драгонезе-старшего, Козимо. А напарником — не может быть! — заместитель префекта полиции Рима. Это точно Франко Конти — друг погибшего отца, когда-то куратор его отдела и иногда покровитель Эрнесто. Видок у обоих не ахти: в каких-то зимних робах, оба обросшие, небритые. Конти совсем ослабел. Вот он выпустил рукоять пилы, сполз на снег. Появился человек с винтовкой за плечами. Всё. Но как они, такие разные, оказались вместе? И где это место? Это что, финал? Последний вздох-выдох? Прощание и последнее сокровенное? Нет. Папа для семьи напротив жив. Козимо Драгонезе тоже... Что ты хочешь показать нам, тоннель? *** Чуть поскрипывая и немного раскачиваясь, состав несся вперед и под уклон к пункту назначения, вглубь чего-то непостижимого, загадочного. К струнам человеческого бытия? Пассажиров, тех, кто был вовлечен в мистерию, то отпускало, то вновь забрасывало в безумие. Эрнесто смотрит. Топографическая карта — горизонтали, деревни, горы с отметками высот, цветные рукописные символы. Итальянские названия мест: из знакомого — только река По. Рука перемещается по карте, палец указывает, знакомый голос поясняет. Меняется ракурс. Докладывает его инспектор Марко; он в форме пехотного капитана: «Немцы прорвались танками. Высоту еще держим, у переправы начинается отступление». — Потери растут, общее командования утрачено. Снимай тех, кто остался. Кто хочет сражаться дальше — пусть уходят в горы. Нас там ждут. Соседям на флангах сообщу... их уже и не осталось, — Эрнесто с изумлением услышал свой голос. Там звуки близких разрывов, дрожание стен и беспокойный крик брошенной канарейки, чья клетка сейчас раскачивалась у потолка. Там появлялись и исчезали люди в военной форме, но иногда и гражданские. Все они пытались выстоять, выжить, спасти раненых, детей, дорогие вещи, убежать. А еще это гулкое завывание и грохот, какой-то скрежет и опять дрожание стен. «Деревня подожжена авиацией, окраины уже вовсю пылают. Если мы переживем эту неделю, Эрнесто...» — То уже никогда не будем прежними, дружище! Чистилище, — его голос оттуда, из огненного военного безвременья. Тот Эрнесто полон сил, он подбадривает товарищей. И другого — этого — Эрнесто. Сколько дорог, испытаний уже пройдено, а сколько впереди? Нет, он не впадёт в панику, не уподобится другим пассажирам. Не только выстоит, но и сделает всё что нужно в тоннеле Картелло. И потом. Марко. Он застегивает ворот мундира, надевает каску: «Сделаю. Да пребудет с нами Дух Господень!» — Аминь! Совсем ненадолго задержавшись, Марко бросил куда-то пронзительный взгляд. Отсюда, из вагона, это было непонятно; улыбнулся, широко, лучезарно — как умел только он, Марко Фалконе. Подхватив со стола пистолет-пулемёт, он вместе с солдатом-связистом выскочил из помещения. Рокот только нарастал, команды, крики; чьи-то руки в спешке складывали большую потрепанную карту. И вот сообщение завершилось, растворившись, поставило новые вопросы... Время пролёта через массив, видимо, подходило к концу. Новых видений не было, тьма начала выветриваться или наполняться другим, более светлым колером. Уже на излёте, когда наряду со стонами и рыданьем послышались возгласы: «Когда же всё это закончится?!», в светлых серебристых клубах явилась она, Беатриче: «Посмотри, какая я у тебя? Здорова, свободна! Всё-ё-ё-ё! Воздух Феррары волшебен». Худющая, коротко стриженная, еще с синяками под глазами. Но уже в любимом сарафане в горошек с кожаным пояском. На шее блестит нитка жемчуга — его подарок. Эти вещи давным-давно убраны, заперты в отдельной секции шкафа и в плотной круговерти жизни позабыты Эрнесто. Здорова. Босиком она кружилась по паркету его квартиры на Корсо Порта Маре; буковый паркет взамен «столетней» половой доски Эрнесто только подумывал заказать. Поток белого света, яркого, искрящегося, растворяющего остатки тьмы, нарастал. В картинках-силуэтах оттенков белого и желтого, небесной лазури возник ребенок, совсем младенец. Шевелит губами, гулит, смеется, тянет ручки. Девочка. Вот она уже учится крутить обруч, пишет в прописи, воспитывает кошку. Вот они втроем на велосипедах несутся среди ив по берегу По: любовь, смех, ветер в волосах... Видение развеялось в нарастающем всепроникающем потоке белого. Поезд миновал тоннель, вырвался на свободу. — Мой дорогой, вы просветлели. Закончилось? Вам лучше? Я беспокоилась, сын — ваш ровесник. И так похож, — полукровка гладила Эрнесто по руке. — Меня встречают на автомобиле, и я вас подброшу. Не спорьте. *** Рим встретил Эрнесто столичной суетой: нарядными женщинами, большим количеством роскошных авто, которых в Ферраре не каждый день встретишь. А также флагами, плакатами, всякими политическими вывесками и разной мишурой сходного посыла. И если римское многоголосие и суету, накрывавшие сразу на вокзале, он с легкостью принимал, с удовольствием погружался в этот водоворот, более знакомый, впрочем, по Милану, то... То всё большее окрашивание столицы во всё это имперско-коричневое вызывало зубовный скрежет и душевный холодок. Теперь, после Картелло, город казался чужим. Но что делать? Эрнесто устроился в гостинице, отдал распоряжения по поводу посетителей, ужина и почты. А завтра первый день пребывания с целым списком дел и визитов. *** День начинался с конференции в министерстве. На сцене — огромной, парадно украшенной, со знаменами, ярусами шикарных люстр — энергично выступал человек. Здесь, в зале, он самый главный — это его герб [4] на трибуне... Лидер, харизматик, премьер-министр, министр внутренних дел, фактический глава военного ведомства, глава партии и дуче итальянского фашизма. Лидер уверенно солировал, сотни присутствующих замерли, внемля раскаленному накату речей: — Итак, синьоры! История бросает нам вызов. Очередной. Это редкий миг проверки нации. Муссолини сделал паузу. — На Востоке угнетенные христиане взывают о помощи. Да — православные. Но мы откликнулись! Рука об руку с фюрером германской нации, плечом к плечу с германским народом, силой оружия приведем их к освобождению! Германия и Италия — есть ли еще государства Европы, ставящие подобные грандиозные задачи? Те земли обширны и очень богаты. Очень. Но дики и находятся под властью красных безбожников. И вот сегодня, синьоры, неудержимая итальянская прагматическая воля вместе с... Эрнесто второй раз вживую слушал выступление Муссолини. От этих ярких иллюстраций к главе «Бред величия» судебного справочника по психиатрии его начинали накрывать тоска и уныние. Какой же из кругов примет тебя, бесноватый? Спасение было — Эрнесто тихонько выскользнул из зала, благо сидел у дальней двери. Вроде никто не заметил. «Самоотверженный героизм печатающих шаг фашистских когорт сметет и установит... Наши штандарты будут реять! Придет время, и в этом зале вместе отпразднуем нашу гордую победу», — Муссолини был в ударе. Звучали аплодисменты. Эрнесто аккуратно прикрыл массивную дверь. Уже не то ликование, что в начале тридцатых, но еще вон как рукоплещут. И это после Ливии, позорища Абиссинии? После Греции? С тем, что творится в стране? Глупцы! Чёртова синьория; вы и так замараны по уши, ходите по горе костей, в том числе итальянских. А теперь, значит, когорты в Россию? С нацистами? Они вас еще удивят. На конференции Эрнесто почерпнул и полезное. Среди прочего довели, что до конца года будет улучшена и расширена сеть ведомственной телефонной связи, займутся дорогами в горные районы. И главное — в областях будут проводиться военные сборы на полигонах. Обычно избегая подобные мероприятия, сейчас Эрнесто решил прогнать своих ребят через полигон и самому пройти сборы. Кровь из носа. Улизнуть не получилось, в конце коридора он наткнулся на Конти. При параде, наградах, видимо, опоздал на выступление дуче. — Эрнесто! Ты куда, мой дорогой? И почему в гражданском платье? — Приперло. Пришлось отлучиться. И через два часа агентурное мероприятие, — безбожно врал Эрнесто, сожалея, что, видимо, придется возвращаться в зал. — Смотри, загляни, как закончишь с делами. Пока в столице, навести старину Франко. Рита будет рада. Эрнесто пожал плечами, улыбнулся. — Как добирался? — Прекрасно. Знакомый подвёз. — В ведомстве, на улицах, естественно, про недавнее сумасшествие в тоннеле, — зампрефекта взглядом буравил Эрнесто. — Что думаешь? Может, кто из твоих ехал? Сотрудник или агент? Нужен подробный и взвешенный рапорт-отчет. Желательно с данными, адресами гражданских очевидцев. Надо же, последний такой масштабный психоз в тоннеле был в начале века. Есть версия, и она активно прорабатывается, что... — Да-да. — Что это устроили греческие коммунисты: пустили газ. Обрати внимание сотрудников: много ли было греков в поезде? Людей с большими сумками, емкостями какими-нибудь? В общем, поищи, подергай ниточки, ты мастер. Личная просьба. — Подергаю. — Тут вот еще что, — зампрефекта оглянулся по сторонам и понизил голос, — времена серьезные, объём проверок увеличится, чистка рядов тоже. Попросят всех с семейными или любыми другими подвязками на англосаксов, греков, албанцев, Советы, прочих оставшихся мягкотелых и недолибералов. А в армии формируются добровольческие части из полицейских, таможни, прочих действующих и отставников. Они войдут в корпус вторжения. — Слушаю. — Обязательно появятся комиссарские вакансии, да и должности повыше. В крупных городах, в столице. Появится возможность вернуть тебя в Милан или даже пристроить в Риме. Ты поактивничай, повыступай на собраниях. По коридору поодиночке и группами проходили старшие и высшие офицеры полиции и карабинеров, чистые армейцы, чернорубашечники, гости. Должно быть, после выступления Муссолини объявили перерыв. Эрнесто и Конти раскланивались с коллегами. С близкими знакомыми здоровались за руку, обменивались приветственными репликами. Здесь был и Чезаре Мори — железный префект Палермо, да и всей Сицилии двадцатых годов, видимо, как гость конференции. Он остановился, первым протянул руку, похлопал Эрнесто по плечу: — Наслышан. Вы, комиссар, хорошо поработали в Ферраре и Эмилии [5] в целом. Рад видеть в строю после того ранения. — Спасибо, экселенца. Горжусь личным знакомством. Мори не выглядел осчастливленным, но и всё-таки возраст, который может и портить характер, и добавлять тёмных пятен к мироощущению. Эрнесто заглядывал в эти лица: далеко не на всех читалось удовлетворение и торжество, многие выглядели мрачными, задумчивыми и даже растерянными. Без блеска в глазах и привычной бравады знакомый комиссар из Тосканы. Лишь поздоровался, мельком сообщил, что трое из Драгонезе с перехвачены вчера его людьми. Не прощаясь, удалился. Как подменили человека. С ошарашенным видом, негромко разговаривая о чём-то, прошли мимо — не узнали подчиненного? — два руководителя Эрнесто из префектуры Эмилии. Так кто же были те, ликовавшие в ответ на тезисы Муссолини о походе ещё и на восток? Может, вот эта большая группа разновозрастных чернорубашечников, что бодро и голосисто, со смехом шагала из зала? Или прошествовавший молодцеватый адмирал в окружении чинов пониже и хорватских военных? Наконец, коридор опустел. Франко выждал ещё некоторое время и негромко продолжил: — Твой племянник получил диплом с отличием, знаешь? Звонил на днях посоветоваться о рекрутинге в войска для себя и друга. Посоветовал ему элитный полк берсальеров. Там престиж, отличная подготовка, знакомые в командовании — всё, что нужно для роста. Да и мне предложили место в штабе у альпийских стрелков. Мы наступаем на юге. Бывал в молодости на Кавказе — там очень красиво. Между нами. Рите пока ни слова. Эрнесто подхватил зампрефекта под локоть, взглядом указал на тупичок у эркера: