Андрей Петрович ненавидел понедельники. Не то чтобы он любил другие дни, но понедельник был квинтэссенцией его личного ада. Это был день, когда после двухдневной иллюзии свободы на него обрушивалась бетонная плита ответственности за отдел, проект "Транс перевозки Азия" и квартальный отчёт, который нужно было сдать ещё вчера.
Он влетел в офис, не дожидаясь лифта, перепрыгивая через две ступеньки. Мозг сегодня работать отказывался. Он гудел тупой, вибрирующей болью где-то за глазницами. Андрей Петрович уже видел этот день: бесконечные звонки, перекладывание бессмысленных бумаг из одной стопки в другую, совещание у генерального, где нужно будет делать умный вид и кивать, даже если ты ни черта не понял из новой стратегии.
- Петрович, там это... - крикнул ему вслед инженер Мекшин, но Андрей Петрович лишь отмахнулся свободной рукой. Некогда. Всё потом. Сейчас главное - включить компьютер и заняться кипучей деятельности до первого звонка.
Звонок раздался ровно в девять ноль-ноль. Звонил генеральный. Голос в смартфоне был бодрым и требовательным. Андрей Петрович автоматически выпрямил спину, хотя собеседник его не видел, и начал сыпать цифрами и терминами, смысла которых сам толком не улавливал. Он говорил, а боль в голове нарастала, превращаясь из монотонного гула в острую иглу. Он помассировал лоб, уши и боль начала отпускать. Андрей Петрович встал и решил сходить в комнату отдыха сделать себе стакан кофе - единственным топливом, способным запустить его мозг на полные обороты. Он поднялся на этаж выше и там на дорогой кофемашине сделал себе двойной американо, как он любил.
Спускаясь по лестнице обратно в свой кабинет, чтобы распечатать какую-то таблицу, о которой просил шеф, он увидел, что на ботинке развязался шнурок, замешкался, держа стакан с кофе и, потеряв равновесие, нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать кружку с остатками кофе, кубарем полетел вниз. Последнее, что он услышал перед тем, как мир погас, - хруст и ослепляющая вспышка боли в лодыжке.
Очнулся он в палате. Белый потолок, запах хлорки и лекарств. Нога была намертво схвачена тяжелым гипсовым сапогом. Боль была тупой, ноющей и постоянной. Андрей Петрович попытался пошевелиться и застонал. Рядом кто-то заворочался.
- Очухался? Ну слава богу - сказал сосед по палате, мужик лет пятидесяти с перебинтованной головой. - Тебя привезли после операции. Медсестра сказала, что мог и шею свернуть. А ты вон, легко отделался. Перелом со смещением. А хирург сказал, три месяца минимум тебе восстанавливаться.
Три месяца. Три месяца без работы. Эта мысль должна была вызвать панику, но вместо этого внутри у Андрея Петровича образовалась звенящая пустота. А затем, сквозь эту пустоту, начало просачиваться нечто странное. Облегчение. Чистое, незамутнённое облегчение. Проект "Транс перевозки Азия", квартальный отчёт, совещания - всё это разом стало бесконечно далёким, словно принадлежало другой жизни. Ему больше не нужно никуда бежать. Его главная задача на ближайшие недели - правильно поставить костыли.
В первый же вечер, когда жена принесла домашний куриный бульон в термосе, он посмотрел на неё другими глазами. Раньше её приход вечером воспринимался им скорее, как фоновый шум. Она спрашивала про работу, он отвечал односложно, думая о своём. Дети прибегали показать рисунки или рассказать про двойку по физике, а он слушал вполуха, уткнувшись в телефон с рабочей почтой.
Сейчас же он смотрел, как она устало опускается на стул у его кровати, как поправляет прядь волос, выбившуюся из хвоста. Он заметил мелкие морщинки в уголках её глаз, которые раньше игнорировал. И впервые за много лет ему захотелось не просто ответить на вопрос "как дела?", а поговорить. По-настоящему. Рассказать ей про идиота-соседа, про вкус больничной котлеты, про то, как страшно было падать. Он взял её руку в свою, и она удивлённо замерла.
Дети пришли на следующий день. Дочь-подросток, вечно хмурая и закрытая в своём телефоне, вдруг села рядом и начала рассказывать про школьную постановку. Сын-первоклассник деловито разложил на тумбочке свои машинки и устроил для папы представление, озвучивая каждую басистым голосом. Андрей Петрович смеялся. Искренне, громко, до слёз. Он ловил себя на мысли, что забыл звук собственного смеха.
Жизнь замедлилась до скорости гипсового кокона. Утро начиналось не с проверки почты, а с созерцания того, как солнце ползёт по стене палаты. После того, как через несколько дней, ему врач разрешил учиться ходить на костылях, и в целом больше двигаться, Андрей Петрович стал выходить на костылях в коридор и прогуливаться, смотреть в окна наблюдая за другой жизнью возле больничного корпуса. Конечно, он стал общаться с другими пациентами травматологического отделения клиники. Соседи по этажу оказались кладезем историй. Николай Фёдорович из пятнадцатой палаты, лечивший артрит, оказался интересным собеседником и знал невероятное количество исторических фактов, он был учёный. Никита из девятой палаты рассказывал об удивительных путешествиях по миру, причём он увлекался альпинизмом. Аркадий, художник делился историями о своём вдохновении и как он пишет картины... Он много разговаривал с самыми разными людьми на скамейке в коридоре во время проветривания или просто при встрече вне палаты. Мир сузился до размеров больничного этажа, но при этом невероятно расширился.
Через десять дней его отпустили домой. Костыли стучали по асфальту, каждый шаг давался с трудом и болью, но это была другая боль, не внутренняя душевная, а телесная - живая, честная.
Дома пахло пирогами. Жена встретила его, обняв так крепко, что стало трудно дышать. Дети повисли на нём с двух сторон.
Вечером, сидя на диване и глядя на тихо работающий телевизор, Андрей Петрович поймал себя на том, что не испытывает привычной тревоги. Завтра не нужно было никуда спешить. Телефон лежал на журнальном столике экраном вниз. Впервые за годы он был выключен.
Прошёл месяц. Лодыжка почти не болела. Гипс сняли. На работу выходить было рано, врачи велели беречь ногу. Этот месяц стал самым счастливым в его жизни. Он гулял с сыном в парке, читал дочери вслух книги, которые помнил с детства, заново влюблялся и влюблялся в жену. Он вспомнил её ту, скромную юную красивую, умную провинциальную девушку, когда он молодой специалист впервые увидел ее на вечеринке у друзей. Он научился варить потрясающий борщ и слушать тишину, любоваться и чувствовать красоту природы.
Когда пришло время возвращаться в офис, он шёл туда, конечно, без страха, но и без прежнего рвения. Войдя в свой кабинет, он сел за стол, включил компьютер. Экран наполнился десятками непрочитанных писем после открытии электронной почты. Требовательный писк мессенджера в трее возвестил о новом сообщении от генерального: "Петрович, зайди срочно!".
Андрей Петрович несколько секунд смотрел на монитор. Потом медленно встал, подошёл к окну. С высоты десятого этажа город казался гигантским муравейником, все куда-то бежали, сигналили машины. Он вернулся к столу, взял ежедневник, ручку и написал на первой чистой странице:
"1. Купить жене цветы. Просто так.
2. Записаться на курсы сомелье (давно хотел).
3. Проводить вечера с семьёй, а не с отчётом".
Закрыв ежедневник, Андрей Петрович улыбнулся. Он подумал, что жизнь его перешла в другое русло и в его умную голову почему - то пришёл несколько необычный термин: "сломанный ритм". Он хмыкнул... Подумал ещё...
- Однако, ритм - то стал не сломанный, а стал здоровый, правильный. Да, - "правильный ритм" - окончательно утвердился Андрей Петрович, и, он понял, что теперь этот ритм остался с ним навсегда. Теперь он знал: можно быть начальником отдела и одновременно принадлежать самому себе. Главное - после любого падения вовремя понять и выполнить уроки над ошибками...
- А что тут такого...? - подумал Андрей Петрович - Нужно всю жизнь учиться... Это нормально!