Аннотация: Работник архива и преподаватель русского языка без конца попадает в истории с соседями, знакомыми и просто с чужими людьми. Однако история с его ученицей - владелицей конезавода - оказывается по-настоящему серьезным испытанием.
Мойма по-тевтонски или Грустная повесть
1. Мойма
Ученица сидела напротив меня за столом в кухне, немного распаренная по летнему времени, с малиновыми пятнами на щеках, выдающими будущую склонность к гипертонии, и отпивала по глоточку из принесенной с собой из машины пластиковой бутылки с минералкой.
Крупная, как тевтонская кобылка, ученица в неполные сорок была вся в своем женском соку и излучала напористость и благополучие. Даже диковатое имя Г"друн шло ей отменно, имя, которое я в рассказах немногим знакомым-приятелям раз от разу переиначивал то в "Гудвин", то в "гудрон", вызывая у них справедливые упреки в злословии. "Она же деньги платит! - сердились знакомые. - А ты ее "гудроном"... Нельзя так...". "Вот именно", думал я про себя, а сам тоже сердился - непонятно почему и на что.
Ничего утешительного или внятного в интернете про это имя я не нашел: "гунт" означало битву, борьбу, а "рун" - тайну; соединять их можно было как угодно. Да и "гунт" не вполне "гуд", как ни старайся притянуть их друг к другу за уши. "Опять мутят британские ученые", решил я, помню, тогда и навсегда оставил попытки разобраться с гудрунской этимологией.
От рано умершего отца ученице достался немалый кусок земли. Мать, как коротко упомянула Гудрун, была нездорова, недееспособна насчет головы, и в наследственном дележе поэтому не участвовала, а на отцовских гектарах издавна, уже поколений десять, выращивали коней местной породы - "эмшерскую толстоголовую", если переводить буквально. На деле голова у этих лошадок просто крупная, а не толстая, они очень выносливы и хорошо приручаются - при том даже, что кое-где до сих пор встречаются в диком виде, как свое время мустанги. Окрас у эмшеров пегий с черной мордой и черными гривой и ногами, похоже на кошек-сиамцев - ну, только в образе лошади. По реестру пород "толстоголовых" называют теперь "дюльменский конь", охраняемый вид, так что Гудрун нашла себе золотую жилу и кобылкой я зову ее скорее поэтому...
Ни детей, ни кого-то любимого бог Гудрун не дал, всё это у нее не сложилось, да и говорили мы с ней о личном всего-то минут пять или десять; открывать душу здесь не принято, лезть в нее тоже - по словам хозяйки поместья выходило, что всё свое время она проводит в конюшнях, или на пастбище, или в манеже для выездки лошадей, вырываясь с усадьбы разве что за продуктами, за чем-нибудь вкусненьким, или вот ко мне - на кухню, на занятия русским. "Ну и еще иногда в секс-шоп", - добавила она тогда с невинной ухмылкой имбецила и уставилась на что-то в окно. С моего второго этажа видны крыша соседской одноэтажной дворовой постройки, несколько трех- и четырехэтажных домиков в отдалении, да с полдюжины неизменных здесь тополей и ясеней - ничего такого, на чем стоило бы задержать взгляд.
- Продолжим... - сказал я, чтобы вывести ее из раздумий о сексшоповских игрушках.
Теоретических разговоров про "великий и могучий" я с немцами не завожу. Великими по местным понятиям могут быть только сами немцы - этого здесь никто не скрывает. А во-вторых - ну что говорить? - у них начиная с самого Гете в стихах сплошь глагольные рифмы, вроде "гев"зен-ген"зен" - то, что у нас справедливо полагается признаком низкой языковой культуры. Русский для местных - это речь варваров, несмотря на Толстого и Достоевского, весьма ими ценимых, и о величии нашего варварского наречия говорить можно разве что с русистами в соседнем университете, да и те оказываются многим недовольны и, чуть только разговор становится интимнее, принимаются жаловаться на "неправильности" русской грамматики и выговора. На должностях, требующих знания русского, здесь сидят поэтому русские по крови филологини, вышедшие замуж за немцев. Всех это вполне устраивает: неродной немецкий не позволяет дамам слишком вдаваться в детали и местным не приходится перегружать богатством русских языковых нюансов свои упорядоченные узкоколейные мозги.
Зато вот у немцев выговор... Недавно заметил, что не разбираю в отечественных сериалах половины слов, какая-то каша у всех во рту: или торопятся, или еще что-то... У немцев не так. Покажешь учащейся в книжке "молоко" - и она его в точности так и прочитает: мо-лё-ко, с мягким немецким "ль". Постепенно и сам приучаешься говорить четко и вдумчиво.
Ну или еще... собака, рыба и вилка, к примеру, у них мужского рода: "собака пошел гулять с хозяином", "рыба опустился на дно аквариума" - то есть учить это реально чокнешься, вынос мозга. Или же есть некие особые города - не все, слава Природе, - у которых надо проглатывать гласную букву в конце, если строишь от них прилагательное: по-немецки правильно "мюнхнский" вместо "мюнхенский". То же с Базелем и Цюрихом: Z"rcher вместо Z"richer - "цюрхский". "Немецкий язык сложный, да?" - щурятся местные, ожидая похвалы своим достоинствам. "Ничего, пойдет..." - отвечаю я на это грубо.
- Так-так... - проговорил я ободряюще, когда Гудрун закончила пересказывать мне содержание предыдущего урока. - А теперь почитаем... И будем разбирать построфно, что мы поняли из текста, а что нет...
"Построфно" я сказал по-немецки, то есть "штрофенвайзе", Гудрун тут же поняла задание и раскрыла учебную книжку на закладке.
- "Ты, тсарэвитш, - начала она, слегка нахмурившись от усердия, - ...мой спасьитель, мойма-гутший избавитель. Не тужи, тшто за менья... - Она подняла глаза, ожидая реакции. - Ест не будьеш ты тры дньа".
- Стоп-стоп... - забеспокоился я. - Что это там еще за Мойма?
- Вас фюр Мойма*?
- Шлойма...
- Ваас-с? - воззрилась на меня ученица и потянулась к бутылочке с минералкой.
Еврейские примочки у нас тут в большом ходу, поскольку русских в Германии совсем немного: сперва немцы принимали евреев как беженцев от госантисемитизма, а потом российских немцев - типа воссоединения народа, - и русские шли к ним прицепом, как мужья или жены. У этнических немцев из Казахстана и Сибири они теперь тянутся к немецкому, чтобы не отставать от родственников, а в еврейских семьях ходят за компанию в синагогу на "веселый праздник Пурим" уплетать там за обе щеки винегрет с селедкой и гоменташи, или "уши Амана", визиря Артаксеркса, у которого, как известно из источников, было больше трехсот наложниц и около двухсот детей. Приплода от трех сотен красавиц вышло, на мой взгляд, как-то не много, но дело тут вероятно в фертильности - так я это понимаю.
- Стол белый! - решаю я переключить доминанту. - Повторяем...
- Стол бьелы... - повторяет Гудрун.
- Лампа белая, - не унимаюсь я. - Следим за окончаниями!.. Молоко белое!
- Я устала... Ихь бин мюдэ...
- Хорошо, - соглашаюсь я... и прибавляю вполголоса, скорее на автопилоте, по давней гусарской привычке: - Тогда эротический массаж?..
Гудрун не понимает тихую беглую речь, но тут же настораживается:
- Вас-с?**
- Ист никс. Зэльбстгешпрэхе. Руэн зи зихь аус***...
Хозяйка поместья учит русский чтобы держать под контролем своего работника, казахстанского немца-переселенца, который не только ходит за лошадьми на ферме, но и сопровождает патронессу в ее деловых поездках. Она уже дважды была в Астане и за реально хорошие деньги продала там с полсотни своих лошадей на племя, существенно укрепив этим бюджет предприятия.
- Я знаю, что это некрасиво... - рассказала она, когда я на первом занятии расспрашивал ее о мотивации, - но мне кажется, что Вальдемар переводит не всё... Или как-то искажает.
- Такое возможно... - согласился я. - По разным причинам.
- Я не сказала ему, что начала заниматься. Я просто хочу знать...
Про себя я потер руки: потребуются не меньше трех лет занятий раз в неделю, как это происходит у нас, чтобы научиться понимать полунамеки вполголоса, которыми, очевидно, обменивается при шефине с казахскими деловыми партнерами ее Вальдемар. Ученица с сильной мотивацией - это всегда хорошо, это верный заработок...
- Вы много общаетесь с Вальдемаром? - спросил я тогда Гудрун максимально бесцветным голосом.
- Меньше чем мне хотелось бы, - без обиняков отвечала она. - Вова женат и у него трое детей, прелестные малышки. На ферме я практически одна.
Я еще раз внимательно оглядел свою ученицу. Пожить на природе, среди лошадок - возможно это был бы неплохой вариант провести лето... Но нет... она совершенно не в моем вкусе, да и занятия наши следует держать в тайне от Вальдемара, что, живи я на ранчо, едва ли будет возможно.
Вообще я заметил, что в контактах с людьми ищу эстетическое - какую-то особую линию скулы, или бедра, как у Люськи, и если этого нет, то мне неинтересно. Ну вот статуи в Летнем саду, мифические дамы, Киприда, Цирцея и кто там еще... - спору нет, в их линиях тоже присутствует грация, стереотипные "вечные ценности"... - но меня они никак не вставляют, не "секси", как это говорится - с моей, понятное дело, точки зрения.
Так же и с Гудрун. Она наверно хорошая, и самобытная, и мужественная... на удивление вкусно пахнет, несмотря на свои специфические занятия, и гимназию она, если не врет, окончила очень неплохо... - могла бы потом поучиться три годика и стать директором филиала какого-нибудь дискаунта, типа "Плюса" или "Лидла", но нет: бьется с "толстоголовыми", да еще и навязывает их казахским партнерам. Но всё это не вызывает у меня ни грамма симпатии. Помню, Маша, моя "бывшая", продержавшаяся целых два года, однажды, уже ближе к концу, наконец сформулировала, что у нас с ней происходит... "Ты создаешь ощущение... - задумчиво произнесла она, - ...ощущение что ты есть... А на самом деле тебя нет. Ты не здесь, не со мной. Ты всегда где-то в своем мире".
Это метко. Бывает, что пошевеливаемые ветерком листья за окном интереснее ненужного разговора утром за кухонным столом...
Но и другое бывает: восхищение, замиранье сердца, Begeisterung, как говорят немцы, то есть воодушевление, или лучше - "одухотворение". Для этого достаточно порой изящной линии скулы.
И вот, кстати, Люська с ее бедрами... Наши ежевечерние беседы по телефону продолжались, наверное, два десятилетия - вот как держат бёдра!.. Дамы менялись, Люська оставалась на месте... как Монблан, только изящнее. "И тут я стала валиться в обморок, - рассказывала она о каком-то эпизоде на автобусной остановке. - ...Ты знаешь... как настоящая леди... как-то сперва набок". Это был высокий стиль, мои сменявшие друг друга дамы были совершенно схожи в одном: в своей неугасимой ненависти к Люське, к самому факту ее существования.
А потом она всё испортила: вдруг отчего-то разоткровенничалась и разболтала, что ездила ко мне тогда не из горячей привязанности, а чтобы отомстить погуливающему от нее мужу. "Ну... и из привязанности тоже, конечно", - тут же поправилась она. Но настроение у меня упало, я тут же нахамил ей что-то, и мы повесили трубки - как оказалось, надолго.
О чем это говорит? О том, что контакт держался многие годы моей толерантностью, моим интересом к ее бедрам, доступа к которым, кстати, после ее второго замужества у меня практически не было. И как только она проявила себя низким, лапидарным прагматиком, показала, так сказать, свое истинное лицо - так тут же всё и кончилось, и бедра оказались не очень-то и нужны. Вот такая сложная штука жизнь...
Трения, конечно, у нас возникали и ранее - как же без этого? Люська, помню, от домоседства сделалась вдруг знатоком кино, артхауза - писала за деньги рецензии на сайт какого-то знакомого, и финансовая компонента вселяла в нее уверенность в собственных силах. В это же время Поляков внезапно напечатал в "Литературной газете" один мой ерундовский рассказик, я возомнил себя писателем, сделался резок в суждениях и как-то при случае не удержался с оценкой Люськиных киноподвигов.
- Послала бы ссылочку... - попросил я ядовито. - Взгляну хоть, что ты такое там пишешь.
- Нет уж! - не согласилась Люська. - Знаем мы твой поганый язык: тут же раскритикуешь всё и испортишь мне жизнь. Платят деньги - и ладно...
- Он просто хочет тебя трахнуть, - предположил я. - А сам на деле мамин сын и мечтает прилепиться к тебе как к мамочке.
- А ты?.. - захлебнулась Люська. - Сколько можно топить про мои бёдра?! Что ты нашел в них такого?! Это, между прочим, просто мои ноги, а не что-нибудь там... И вообще... - Она перевела дух. - Почему ты всегда говоришь "голокост" вместо "холокост"?
Люська, надо сказать, не только круглая еврейка, но и упорная сионистка, в теории, конечно - на Ближнем Востоке ей было бы слишком жарко. Кумир у нее Троцкий, о нем она действительно знает всё, как поэт Цветаева об "Орленке" Ростана.
- Пока "голография" относится к нормам языка, холокост будет у меня голокостом, - возразил я тогда грубо. - В лексике должен царить порядок. И единообразие...
- Чушь какая! - пролаяла в ответ Люська. - И не вздумай что-нибудь написать про меня в своих хрониках... Тоже мне, легендарный сказитель... Закореней Чукотский... или где ты там родился?
- На Сахалине, милочка... - лучезарно улыбаясь, возразил я. - Это за три звезды от Чукотки - как и вашей Москве до Питера...
Я действительно родился на Сахалине, в Питер меня привезли младенцем.
Люська, понятно, тут же повесила трубку.
У местных "русских" у всех русское телевидение. Мне странно поэтому, откуда в речи у наших возникают эти диковатые обороты, вроде "она пользует жидкое мыло", "его попустило" или "у нее искривлен позвонок". В здешней еврейской общине рулят попеременно то Одесса, то Днепропетровск, то Житомир - может, оттуда и этот маргинальный словарь. Москва и Питер держатся здесь особняком, жидкое мыло не "пользуют", близко к себе не подпускают, да и селились они из лагеря любой ценой всё по крупным городам: Гамбург, Кельн, Дюссельдорф, Берлин наконец, этот нищий и хамоватый человеческий муравейник с амбициями мегаполиса и тремя с половиной миллионами населения, что после Москвы и даже Питера реально смешно - курам на смех, и те не смеются. Теперь, после трех пятилеток Меркель, кто-то из бывших жителей столиц, возможно, и жалеет, что не попросился тогда в какую-нибудь деревушку, настолько задрали всех новые меркельские переселенцы, - но поздно: устраиваться тут, на чужбине, непросто, и если ты двадцать лет живешь в Кельне, то перебраться на равные кондиции в тот же Гамбург практически невозможно, придется всё начинать почти что с нуля.
Без телевизора тут можно чокнуться, особенно в выходные и праздники, когда всех местных как будто начисто вырубает из жизни. Сейчас у меня уже другая квартира, с лифтом, в многоэтажке, и окна мои смотрят на длинный шестиэтажный дом, больше сотни окон напротив. Я здесь уже третий год - и ни разу не видел в окнах ничего интересного; в девять-десять вечера свет в доме напротив гаснет - и воцаряется тишина: ни пьяных, ни распахнутых настежь чужих жизней, ни даже транспорта: бюргеры отдыхают, stilles Gl"ck, trautes Heim - "тихое счастье надежного дома" по-местному. Или, если одним словом: Freudlosigkeit, "безрадостность", главное жизненное ощущение немца - по выражению Хайнца Штрунка, нервного и острого здешнего писателя, больные романы которого я который год пытаюсь продвинуть на российский книжный рынок. Ни он сам, ни здешний его издатель конечно не против - но вот Россия... Кому охота узнать, что немцам живется плохо - реально скучно и плохо, несмотря на все уверения прессы в обратном?
А может быть дело в особой погоде. Философ Ницше, как известно, потратил полжизни, чтобы найти себе сносное место жительства вне пределов Германии. Тут и вправду бывают такие фазы безвременья, когда либо неделями льет без конца нудный несильный дождик, либо же жарит солнце, воздух буквально душит озоном, а граждане, как один, имеют на лицах выражение растерянности и непокоя. Автоводители сталкиваются друг с другом на перекрестках без малейшего повода и нужды и, дожидаясь полиции, тоже стоят потом у своих помятых машин с потерянными и отсутствующими лицами. Что-то тут не так, на этих тевтонских просторах: сайт биопогоды чуть ли не ежедневно пророчит катаклизмы астматикам, ревматикам и сердечникам, не говоря уже о людях с лабильной психикой, и даже магнитные бури случаются в Бундесе по особому графику, не известному главным магнитологам на планете, сидящим в Боулдере, штат Колорадо. Впрочем, в этом Германия схожа с Россией - там, я заметил, магнитосфера тоже бывает неспокойна локально, как бы тайком ото всего остального мира...
Если под окнами что-то и случается - то непременно ужасное... Вот в прошлом году прямо на проезжей дороге между домами зарезали цыгана: их тут полно - правительство ввозит их из Болгарии и Румынии, вежливо называет "рома" и "синти", а затем интегрирует. Зарезанный цыган долго и страшно орал, лежа на асфальте, пока не умер или не вырубился. А этим летом уже в сумерках покатившейся под уклон во двор машиной придавило к решетчатому забору старушку, и она тоже вопила долго, тоненьким голосом, без конца повторяя: "Ich will hier raus! Ich will hier raus!.."****. Не самый, по-моему, адекватный текст, когда полторы тонны дурного веса расплющивают тебе о позвоночник твои печень и селезенку. "Hilfe! Hilfe!" - громко и жалобно вторил ей горе-водитель - и отлучившийся-то от машины всего на секунду: открыть ворота во двор - но не затянувший как следует ручной тормоз... и теперь... - теперь очевидно тюрьма. Почему он не влез в машину обратно и просто не сдал назад - не знаю в деталях. Было темно, и старушку долго спасали прямо на земле у злополучной машины - видимо, ее здорово придавило, раз спасатели не решались поднять пострадавшую и перенести ее в стоящую в двух шагах "скорую". Вообще с возрастом я замечаю, что как-то устал от впечатлений. "Чего вот сидишь? - говорят мне некоторые доброхоты. - Поехал бы хоть на Канары...". "С чего б это вдруг?" - удивляюсь я. "Интересно..." - не сдаются они.
А мне не интересно... вот совершенно не интересно...
Гудрун читает дальше, я вполуха слушаю. Она начинающая, поэтому я больше помалкиваю: назойливые поправки только раздражают ученика, рушат его мотивацию. Пусть пока набирает лексику - я в это время думаю о своем.
-------------
* Что за Мойма?
** Что?
*** Пустяки. Сам с собой. Отдыхайте...
**** Буквально: "Я желаю отсюда выбраться".
2. В туманном прошлом
Когда моя жена умерла, мы оба были еще подростками, нам едва стукнуло по восемнадцать. Мы познакомились в первом классе и, мне кажется, так и продержали друг друга за руки все десять лет школы.
Наши родители почти безвылазно пропадали по службе в Дамаске, отцы в войсках, матери - медсестрами... а мы с ней ночевали то у меня, то у нее, и наши воспитанные бабушки по очереди делали вид, что ничего не замечают. Мы, конечно, предохранялись, а когда обоим исполнилось по восемнадцать, подали заявление в ЗАГС.
Через две недели нас расписали. Ни родителям, ни бабушкам мы не сказали ни слова, так что внешне ничего как бы не изменилось: Ксения ходила на подготовительный в университет, а я уже сдал экзамены в один особенный ВУЗ, который здесь не следует упоминать - в перестройку он со скандалом и треском закрылся, да и поучиться в нем мне почти не удалось, поскольку... поскольку у Ксении вдруг оторвался незнамо откуда взявшийся тромб и она умерла прямо в метро, на эскалаторе - и хорошо что на подъеме: на спуске возле упавшей девушки наверняка возникла бы давка и наша вздорная публика с перепугу ее пожалуй бы затоптала...
Не буду рассказывать, где я тогда достал денег - ничего хорошего... Но в Питере оставаться больше не было никакой возможности: Ксения тут и там мерещилась мне на вечерних улицах, в полумраке подворотен, и я чувствовал, что нахожусь на грани психоза, как это наверное называется.
Самым трудным было выбраться из тайника, из всего этого переплетения труб и кабелей между крышей вагона и потолком купе, где мне пришлось провести почти двое суток. Происходило это, понятно, уже в Бундесе, и мне следовало поторапливаться, поскольку железнодорожная полиция тут тоже не спит: она бодрствует и по крайней мере proforma досматривает вагоны в депо. Кстати, туристская виза в Германию у меня вообще-то была, но я почему-то решил тогда исчезнуть из старой жизни, а в новой появиться... ну, когда захочу. Психозу ведь не прикажешь - тогда мне казалось, что я действую логично, и это вселяло уверенность.
Вообще, что касается тромбов... у нас тут была одна дама из Жмеринки, весьма симпатичная - и вдруг у нее сделался рак крови. Дама приехала в Германию одиночкой, с сыном, долго и много им занималась, работала как проклятая, они быстро получили гражданство, сын вырос, окончил школу и пошел служить в Бундесвер - каким-то солдатиком, не знаю подробностей, - а у дамы как раз в это время случился рак.
Из армии не возьмешь отпуск, если тебе его не дают, тем более что три дня побывки ему всё-таки разрешили, и дама, которая от болезни горела как в огне, выписала себе по гостевой папу из Жмеринки, своего бывшего мужа, тоже весьма симпатичного дядьку, когда-то подло ее оставившего вместе с младенцем - и он возил теперь даму и на химию, и на облучение, и на переливания крови... - пока у нее от всего этого не стали образовываться тромбы и наконец не отнялась левая нога. "Ага... - сказали врачи. - Ну... тут медицина бессильна. Отправляйтесь теперь домой и, так сказать, ждите гостью с косой. И попросите себе в социальной службе сопровождение - конец будет весьма мучительным".
Сопровождение у дамы уже было - то есть этот самый ее бывший муж, весьма симпатичный - и они вместе стали ожидать отхода поезда, как это говорится: муж готовил даме вкусняшки, кормил с ложечки, мыл в каком-то особом корытце и лишь изредка позволял себе звоночек на родину, в Житомир, где его ждала-поджидала разлучница, дама по слухам еще более симпатичная, чем наша, и к тому же почти на три года моложе, что безусловно не шутка в сравнительном рейтинге. На время звонка муж запирался от нашей дамы в уборной и она почти ничего не слышала, разве что некие интонации, что-то вроде курлыканья.
Когда у дамы отнялась к тому же еще и рука вместе с половиной лица, наша страдалица решила, что время отправления настало. Она попросила бывшего милого развести ей добрую порцию жидкого шоколада и растворить в нем все имеющиеся в доме таблетки, включая маркумар и клопидогрель, назначенный разжижать кровь и в больших дозах действующий подобно крысиному яду.
Поскольку сохранившей подвижность половиной лица дама при этом непрерывно и безутешно рыдала, бывший муж из Жмеринки не смог отказать ей в услуге и сделал всё как она просила. Кто же знал, что окажется в письме, которое она днем раньше попросила его бросить в почтовый ящик, сказав что там внутри ее завещание и прочие деловые распоряжения перед уходом...
Письмо было адресовано адвокату и в нем действительно было завещание, но еще в нем сообщалось о намерении бывшего мужа поскорее уморить ее посредством отравления лекарствами и о жестоком его с ней обращении, о насилии, об отобранном якобы телефоне и прочем в таком же духе.
Адвокат, распечатав письмо, тут же позвонил в полицию. Те заявились не днем, а в половине пятого утра, как это здесь принято, чтобы застать злодея с поличным, и обнаружили нашу даму в постели уже довольно холодной. Мужа ее скрутили и скоренько припаяли ему двенадцать лет, квалифицировав историю как убийство по неосторожности с отягчающими обстоятельствами - на допросах обвиняемый клялся, что действовал строго по указаниям бывшей супруги. Но вскоре из Жмеринки им пришел ответ на запрос о прошлых отношениях супругов, и отягчающие заменили смягчающими, предположив мотивом к письму банальную месть. Так что сидеть теперь нашему герою осталось всего четыре с половиной года и новая пассия в Жмеринке его возможно дождется... Вот такая история с тромбами...
Недолгое время, помню, ко мне на мастер-класс по языку ходили две жившие в соседнем городке итальянки с Сардинии - Лючия и Сандра. Обе окончили у себя на острове филологический, обе с полгода обретались потом на стажировке в Москве, так что русский их был довольно неплох... хотя порой и случались курьезы.
...Мы возвращались тогда вместе с турфестиваля, проходившего в уютном местечке Эш-сюр-Сюр в Люксембурге, кассетник в машине крутил "Любэ" - и вот парой часов позднее, когда я высаживал их возле их дома, Сандра спросила меня:
- Послушай... пока не забыла... а что такое... таразвонка?..
Все мы тогда хорошо и по-доброму посмеялись: таразвонкой оказался фрагмент расторгуевской фразы "играй, гитара звонкая" - как и "мойма" у моей теперешней Гудрун.
А в общем, жизнь трудна - особенно если ты филолог или лингвист. Сандра теперь со своим беглым русским какой-то большой босс по сбыту косметики, живет и работает в Дюссельдорфе... и мне кажется, что у нас с ней что-то такое было тогда... но... мы оба не помним - ни я, ни она, я специально ее расспрашивал. А Лючия погибла: свернула себе шею - это в буквальном смысле, - неудачно сверзилась с третьего этажа, лезла по балконным перилам взглянуть в окошко любимому, жившему в соседнем подъезде: не изменяет ли он ей с еще какой-нибудь соседкой. Хотя всей правды, наверное, никто и не знает. У нас ведь здесь врут все и каждый. Может, с Лючией всё было не так или не совсем так. Человек в эмиграции оторван от родной почвы и одинок: мамы и бабушки, если их удалось привезти с собой, неосведомлены и беспомощны, друзья-приятели все сплошь новые, ничем таким жизненным не проверенные - и вот человек без конца озирается: типа ладится ли у него на чужбине, не обошли ли проклятые конкуренты-соотечественники. И как результат этого постоянного сравнения своих достижений с чужими - зависть, тревога, злословие и ложь. Неспокойно взрослому человеку заграницей. Зато дети, здесь родившиеся или же привезенные малолетними - те осваиваются хорошо. Действительность тут несложная, примитивная, да к тому же повсюду психологи, всякие консультанты, и если владеешь немецким с младых ногтей - то выжить в общем несложно: звёзд с неба скорее всего не будет, но, если стараться и не умничать, жизнь в конце концов получится сытая и спокойная.
Парковка у нас тут за домом, а прямо перед подъездом - остановка автобуса: на нашей стороне и на противоположной. Улица неширокая и полупустая, старушки с лиловыми буклями и "перманентом" охотно переговариваются через проезжую часть со знакомыми.
- Айнен шёнен таг!* - почти не повышая голоса восклицает одна из них на моей стороне, обращаясь к приятельнице, стоящей на остановке напротив, и задорно машет ей ручкой.
- Не дождетесь... - вполголоса ворчу я и иду дальше.
-----------------
* "Прекрасного дня".
3. Жертва азота
- И вообще ты латентный гомик! - выкрикивает мне в трубку в сильном подпитии Юлечка, известная московская сценаристка. - Ты почему на мне тогда не женился?.. Мудак...
- А вот и не вообще, - отвечаю я с достоинством. - А вот и не латентный. А жениться я даже не собирался, тебе это спьяну приблазнилось...
Она сопит в трубку.
- Насчет мудака не возражаю: гениталии мне не безразличны... - но только как самоценный объект. В отрыве, так сказать, от целого.
- Гомик! Гомик! Долбоёб! - не желает сдаваться Юлечка.
- А вот и не гомик, ясно? - возражаю я.
- Нет гомик...
- Заткнись уже...
Юлечкины сценарии получают дипломы на всяких киношных конкурсах... но вот фильмы по ним никто снимать не решается: Юлечка "пишет маткой", как сказал про нее один маститый критик, и это вероятно не очень по вкусу разным кинокомиссиям и худсоветам - или как там они теперь называются.
Народ в Москве вообще хамоватый, а у Юлечки, помимо пьянства, еще и связь с инкубом, который кроет ее ночами, во сне, многие долгие годы. Инкуба Юлечка подцепила в юности, когда дышала с другими подростками "веселящим газом" в какой-то сторожке при больнице, где хранились баллоны с закисью азота, оставшейся после наркоза при операциях.
- Да это же просто эн-два-о-два, - вспомнил я химию, когда она рассказала об этом впервые. - Откуда там возьмется инкуб?..
- Ты не понимаешь... - не согласилась она. - Он дерёт меня каждую ночь. Ну... если я сплю одна.
...Все руки у Гудрун до плеч в шрамах - от укусов и копыт лошадей. Что-то она делает некошерное со своими подопечными - раз они так бесятся. Пара шрамов огромные, грубо сросшиеся - они от таких ран, которые следует шить, а не заматывать тряпочкой. Но шить на себе Гудрун еще вероятно не научилась, а живет она на ранчо и вправду совсем одна - вот и бьется, как рыба об лед, со своими профессиональными травмами.
Повседневное мужество у немцев в крови - наверное это наследие еще с кайзеровских времен, с прусской муштры. Юрген, мой давнишний немецкий знакомый, жилье которого внизу, во дворике, оно видно из окон кухни, - однажды удачно купил приличную "бэху" из-под долго болевшего и наконец преставившегося старца - тут Юргену посодействовал знакомый нотариус. Машина была с иголочки, но шесть или семь лет отстояла у старика в гараже без движения, да и вообще ей было лет под двадцать, но зато сущий смех на спидометре - дед на ней практически не ездил.
И вот началось: у "бэхи" от старости стало ломаться буквально всё. Апогеем для Юргена стала ржавчина в бензобаке, которая набивалась куда не надо и мешала моему приятелю проехать зараз больше трех-пяти километров, после чего бензопровод надо было продувать специально возимым в машине для этого велосипедным насосом с трубочкой.
Эти сражения со старой калошей я наблюдал у себя из окон не менее полугода. Нетевтонец уже давно бы сдался и продал машину на лом мусульманским посредникам... - но не ариец Юрген. Впрочем, наше мутное время и тут вносит свои неудобоприятные коррективы: чувствительность Юргена, например, к комариным укусам переходит все грани мыслимого - а ведь он отслужил по контракту долгие девять лет радистом на Балтике, и не на круизном лайнере, а на военном "морском охотнике" - совсем небольшом кораблике, которому в шторм в открытом море конечно здорово достается. "Они погубят меня... - ноет Юрген, слоняясь внизу по двору, и назойливо демонстрирует каждому встречному свои комариные волдыри. Или его, например, бесит, когда я летом к шортам и сандалиям надеваю свои обычные черные хлопчатобумажные носки.
- У вас в России что... - выпрыгивает из себя Юрген, - не знают коротких носков для открытой обуви?! Ведь это же дико!!!
"Совсем плохо дело...", - думаю я и сочувственно улыбаюсь: это и вправду непросто - объяснить нативному немцу понятие "похер"... "Тебе очень к лицу этот имидж бомжа", - заметила по поводу носков москвичка Люська - но от ее снобизма я, собственно, ничего другого и не ожидал.
А к бытовому мужеству нам и самим, в общем, не привыкать - на то у нас есть родная глубинка: Челябинск, Пермь... Тамбов, наконец. Да и от обеих столиц стоит отъехать едва ли полсотни вёрст, и глубинка уже начинается... Галюня, славная подруга, служила анестезиологом в питерской областной детской больнице, прямо напротив легендарных "Крестов", и какое-то время регулярно вылетала по "скорой", то есть на вертолете, на тяжелые случаи в область: то подростку оттяпало ногу на лесопилке, то младенцу откусил по плечо руку дворовый пес - ну и всё прочее, что еще обычно происходит в деревне.
Домой Галя приезжала выжатая, а иногда даже звонила и просила жалобно забрать ее из больнички, поскольку опасалась в транспорте просто сползти без сил на пол. Потом мы по-приятельски полночи пили, как с голодного края, в промежутках вступали в связь, а потом Галя сутки спала: дежурства у нее были раз через три, и сразу двадцать четыре часа, что, конечно, на пользу тяжелым больным - динамику заболевания врач может наблюдать целые сутки, чем-то таким их по ходу дела подлечивать и потом передавать пациента сменщику уже почти здоровым.
Это, собственно, к теме "шить", если вышло непонятно. У Гали всех до одного шили, всем доливали крови из консервов - в общем, в питерской областной был порядок, не то что на ферме у местной Гудрун...
Последние пару месяцев перед моим отъездом к тевтонам мы с Галей жили вместе - я нанимал небольшую квартиру в конце Кировской ветки и Галя отлеживалась там после своих "суток", встречая меня салатиками и дочиста вымытым телом.
- Ааалик... - ныла она, тащась позади меня, когда мы в утро ее смены двигались гуськом сквозь тьму и пронизывающий морозный ветер по заметенной за ночь снегом тропке к стоящей на охраняемой стоянке машине. - Алик, подожди... я не успеваю...
- Необязательно всем подходить к машине одновременно... - с утренним могильным юмором отвечал я, что и вправду имело некоторый смысл: за ночь то примерзали к проемам двери, то от холода подсаживался аккумулятор и надо было ждать кого-нибудь из соседей-автовладельцев, чтоб перекинуть от него стартовый кабель - во всех этих случаях Галя была скорее обузой, чем подспорьем, она отчаянно мерзла на ветру в своем модном пальтишке, стучала зубами и с запотевшими на морозе очками имела такой жалкий вид, что настроение портилось окончательно. Потом, в сорок с небольшим хвостиком, она умерла прямо на ночном дежурстве - брякнулась в коридоре на пол с обширным инфарктом, и ее уже не спасли, несмотря на все их реанимационные навороты, эти бриляторы и дефибриляторы. Вот что значит холестерин...
4. Чорный человек...
Нелегалка из Эритреи Сильва, когда я как-то по случаю пересказал ей фрагменты этой печальной повести, тут же заметила неувязку в сюжете.
- Что это у тебя, - сказала она с кривой гримаской на шоколадном лице, - то ты восемнадцатилетним тайком выезжаешь из страны, а то вдруг опять Питер, Кресты и эта Гальюня?.. Наврано всё...
Сильва ревнива и очень хочет ребенка, чтобы получить право остаться в Германии, но я берегусь и пресекаю ее попытки забеременеть.
- Ну что ты понимаешь в Крестах, чорный человек? - радушно говорю я. - Когда у вас там одни леопарды.
Сильва зовет меня "оброни", что на языке "чи" означает человек белый.
- Ты расист! - отвечает она в своей обычной манере. - У нас нет никаких леопардов. Давай налей мне еще колы, расист... - И протягивает мне стакан.
Мы говорим по-английски, немецкий у нее слабый и понимает она едва ли половину сказанного. Мои надежды заполучить ее в ученицы и дополнительно обогатиться тоже не оправдались - денег у нее мало, учить немецкий шоколадной девице неохота... да и неясно к тому же, как скоро ее выловят как нелегалку и с треском вышвырнут из страны. В целом у нас с этим тут полный порядок: высылка - это только вопрос времени...
Никакой неувязки в сюжете на самом деле нет. По первому разу здесь, в Бундесе, я не выдержал и года. Ксения ввиду удаленности от места смерти скоро перестала мне являться, психоз успокоился - или же ушел внутрь, не знаю, я без конца халтурил на каких-то левых работах, перезнакомился с кучей нелегалов, наслушался их историй... а потом вдруг само собой пришло ощущение что на чужбине я попусту трачу время. Туристская виза моя была давно просрочена, и мне теперь предстояло так же тайно пробраться обратно на Родину. Ну или можно было сдаться в полицию и симулировать там похищение, или амнезию, или и то и другое вместе.
Я выбрал первое... и ехал тогда на Родину в фуре, левым грузом, в ящике с дорогущим концертным роялем, который трое суток пути служил мне неуютным, но надежным укрытием. По деньгам поездка вышла мне недешево - даже дороже чем тогда в тайнике в поезде, - но тут уж было не до расходов: от заграницы меня к тому времени уже мутило.
По взглядам на окружающее немцы сильно разнятся. Женщины попроще на б"льшую часть событий в мире реагируют почти автоматически коротенькими "шреклих" или "грэслих", то есть "ужасно": мир сегодня их не то что пугает, но вызывает ощущение беспорядка, нечистоты, которую следует вымести поганой метлой, а затем всё начисто вымыть губкой и влажными салфетками.
Так считает основная масса. Женщины же продвинутые, типа бывшей канцлерши или известной дворяночки "фон", политика-гинеколога, или же нынешней министерши внешних сношений с неприятной фамилией Самец-Медведя - все они мыслят категориями Света и Зла. Зло искореняется огнем и мечом, а границу между светлым и темным дамы определяют сами на своих посиделках.
Мужчины делятся скорее не на простых и сложных, а на "говорящих" и молчунов - тех, кому по службе необязательно вступать в вербальный контакт с окружающими. Говорящие - сплошь "зеленой" ориентации, они всей грудью за ветряки и против атома, готовы отдать океан целиком дельфинам c пингвинами, а в отпуске собирать с багром мусор в дельте Меконга или на вершине Монблана, где мусора, как известно, уже накопилось на каждого желающего. Глаза у "говорящих" светятся зеленовато-голубеньким огоньком, они принципиальные велосипедисты и сторонники экологического электротранспорта. За случайно оброненные на службе неполиткорректные замечания такие же зеленые начальники их тут же увольняют - но "зеленого" не сломить: любые трудности он воспринимает как амбивалентность и диалектику и продолжает упражнения с велосипедом.
Молчуны, то есть сантехники, подсобники и конвейерные рабочие, могут прожить здесь целую жизнь, не делясь ни с кем убеждениями - или же делая это в краткой форме. В перерыв на смене, за бутербродами и кофе из термоса, если в углу за столом на лавочке собрались только боши - а так оно всегда и бывает, в большом ходу нацменские шутки и анекдоты: процедить, к примеру, в отношении кучки работяг-мигрантов: "Автобан на Дахау сегодня на удивление свободен...". Или же поднести зажигалку к уху коллеги со слегка подозрительной, "цветочной" фамилией - Розенауэр или Лилиенбах, - нажать на клапан и спросить доверительно: "Нравится звук?". Это даже не антисемитизм, а тотальная ненависть к чужому, которая лишь ждет случая прорваться. Никто здесь не рад иностранцам, и это неудивительно: пришлые вечно нарушают немецкий порядок - просто потому что порядок этот в состоянии поддерживать только сами немцы, больше никто. В Баварии, помню, моя тогдашняя подружка, с которой мы оказались по службе в тамошнем Траунройте, недалеко от Мюнхена, взяла меня на встречу с ее бывшими одноклассниками, происходившую в большой и шумной пивной. Там она вдруг к слову - но не к месту - помянула Константина Векера*.
- Векер? - переспросил ее одноклассник с характерным для Баварии именем Алоис. - Ist doch Jude... nicht f"r den deutschen Gebrauch**...
Фразу слышали все, и в сдержанных ухмылках читалась солидарность.
Подружку мою звали Уши, это обычное здесь сокращение от Урсулы. Уши Глас - известная немецкая артистка, прославилась в шестидесятых в экранизации героя-индейца Виннету. Тут вообще ко многому привыкаешь, перестаешь удивляться. "Чорного человека", к примеру, зовут Ида Куми. "Ты что, еврейка?" - спрашиваю я. "Нет. С чего ты взял?". Я молчу. А впрочем, всё это ерунда, зарисовки, "картинки с выставки", как выражался композитор Мусоргский.
-----------------
* К.Векер - автор-исполнитель, музыкант и писатель лево-радикального направления. Еврей.
** "Он же еврей. Это не для немецкого желудка..."
5. На пешеходку
Квартира, в которой мы занимаемся с Гудрун, у меня третья по счету. Первую я нанял по объявлению прямо из общаги, в которую меня поселили после оформления въездных документов в мэрии здешнего шахтерского городка. Это тоже отдельная история, почему я в нем оказался - посмотрим, куда выведет сюжет, будет ли случай упомянуть и об этом. Беллетристику мою первой всегда читает сестра - вот и надо дождаться ее советов и мнения. В этой повести много невыдуманного и для связности сюжета это не очень здорово: реальная жизнь рвёт сюжет в клочья и написанное выглядит зачастую недостоверно, нелепо...
Эта моя первая квартира представляла собой унылый пенал-гадюшник в две комнаты, с окнами на парковку перед какой-то фабрикой. Что именно производила фабрика, я не потрудился выяснить до сих пор, наверное что-то механическое, поскольку хозяйкина дочка Ульрика, работавшая витринным дизайнером, не раз поминала ее как место, куда она пойдет "считать болты и винтики", если ей будут платить по-прежнему, то есть мало. У каждого здесь свое представление о достойном размере зарплаты, и оно никогда не совпадает с мнением работодателя: всем в Германии недоплачивают, все всегда недовольны... - но я не об этом.
Заграница тогда завертела меня, закружила и даже отчасти затуркала: язык, который оказался сложнее и объемнее, чем я поначалу думал, вечная стопка счетов и деловых писем в почтовом ящике, новые знакомства на языковых курсах, частая переписка с Мариной, тогда уже плотно, с браком осевшей в Италии, Свения, наконец, как-то сразу взявшая меня в оборот и к рассказу о которой я еще не подступился, Люська с мужем-убийцей, пристроившаяся в контейнере в Дюссельдорфе и от скуки нередко меня навещавшая - всё это создавало плотный повседневный фон, который делал похожими один на другой мои вечера: к девяти-десяти я вваливался домой, вернувшись с какой-то спонтанной пирушки, включал телевизор, усаживался поудобнее, наливал себе "домашние" полстаканчика бренди для крепкого сна и остаток времени до полуночи проводил в отрешении, покое и гордом одиночестве. Этим вечера сильно напоминали мои недавние ленинградские времена, и порой действительно возникало магическое ощущение, что ничего ровным счетом не изменилось: Марина, похоже, по-прежнему любила меня, несмотря на итальянское замужество, ну или имела на меня виды, - Люська, с которой мы познакомились в лагере для переселенцев, в Унне, мелком уютном городишке на границе Рурской области, - Люська часами рассказывала мне о своих московских похождениях, о "жизняке", как она это называла, в то время как ее криминальный супруг беззвучно гонял по экрану монитора какие-то машинки, или кубики, или гномов - игры тогда были простые и бесхитростные. Мы много пили, много смеялись, московская жизнь Люськи оказалась не менее пестрой, чем моя ленинградская, бёдра у нее были худые и одновременно очень мягкие, настоящие женские бёдра, как у Марины и как мне вообще нравится.
Так пролетели май, июнь и июль, а в августе на курсах мы в большой перерыв уже вовсю целовались в кустах со Свенией Лоцман, немецкой училкой из параллельной группы, потом я вызвался поменять масло в моторе ее развалюхи-вольво, после уроков мы приехали ко мне, Свения въехала во двор дома напротив фабрики, я приволок специальный плоский поддон, улегся на землю, скоренько нашел сливную пробку - и вот уже струйка жирной черной жижи почти иссякла, упали в поддон последние капли отработки, я с гордым видом выбрался из-под рыдвана, улыбаясь своей новой знакомой слегка чумазым лицом, мы залили в мотор четыре литра свежего масла, цветом и консистенцией напоминавшего подогретый мёд, затем поднялись ко мне вымыть руки, и оказалось, что в отношении анатомии немки ничем не отличаются от обитательниц наших просторов, жительниц Саратова или Токсово. Хотя обобщения делать было, конечно, еще рано...
Не помню, что подтолкнуло меня тогда, через год или полтора по приезде, к поискам новой квартиры - вероятно "понты", как это теперь называется: квартира мне приглянулась в самом центре, на небольшой улочке, пересекавшей пешеходку, и бывшей тоже исключительно пешеходной.
Теперь все многочисленные новые знакомые забегали ко мне "на минутку" по пути на вокзал, или в банк, или в какой-то из центральных магазинов, и это довольно долго разнообразило мой быт, тем более что переписка с Мариной постепенно сошла на нет, со Свенией мы не поделили первенства в отношениях, а новая пассия, Маша, тоже из Лениграда, жила в Дюссельдорфе, до которого было минимум час езды на поезде, имела троих детей, официального любимого, женатого и тяжело работающего на выезде человека - Маша появлялась у меня нечасто, а когда появлялась, нам было не до быта... к тому же я тогда уже имел ставку младшего помощника по социальному ведомству и дни свои проводил на работе. Времени порой реально не хватало.
Маша в своей старой жизни была фигуристкой, в Питере проживала в центре, на Петроградской, но вообще Машин период я припоминаю смутно - видимо в сосудах уже тогда начали откладываться бляшки, крови мозгам не хватало, отсюда и частичная амнезия. А может быть дело в бренди, обильными дозами которого я интуитивно - или инстинктивно - пытался препятствовать отложению холестерина. Помню, во всяком случае, как случайно узнавал от знакомых, что вчера ближе к ночи звонил им и долго что-то рассказывал - при этом в памяти моей отсутствовал малейший след этого разговора... так что тут, конечно, скорее холестерин, как у Гали. Ну, или что-то еще. У меня и сейчас весь холодильник в листках-наклейках - признав за собой слабость по части запоминания, я решил не насиловать организм тренировками, а, напротив, облегчить ему его задачу.
...Время к полуночи. В ванной звонит телефон: на ночь я всегда его там укладываю на мягкую подушечку, чтобы не слышать во сне ни возможных звонков, ни оповещений об эсэмэсках. Одни приятели живут в Америке, другие - на Дальнем Востоке, и если пустить всё это на самотёк, то высыпаться не удастся.
- Я очень сожалею, Алик, если я вас разбудила... - говорит в трубку Гудрун каким-то загробным голосом. - И я не хотела бы говорить по телефону о том что случилось. Я была бы вам очень признательна, если бы вы смогли навестить меня завтра пораньше - часов в семь или в восемь. Будьте уверены, что я компенсирую вам ваши труды и расходы... Я вам сейчас скину на телефон мой адрес.
Отбой в трубке.
Человек я на подъем весьма легкий, можно сказать легкомысленный. После звонка Гудрун я просто ставлю будильник на пять.
Спать оставалось четыре с небольшим часа... ехать к Гудрун часа полтора, не меньше.
6. Свения Лоцман
Мой дом на пешеходке принадлежал какой-то кёльнской иудейской инстанции, дом напротив - председателю местной еврейской общины, и казалось, что покой и благолепие на нашей боковой пешеходной улице будут царить вечно: еврейская недвижимость служила тому как бы залогом.
Но времена меняются.
Председатель-домовладелец умер от старости, наследники продали дом тому, кто предложил б"льшую сумму, и вот уже у меня под окнами кипела стройка: на место дорогого еврейского магазина спальных принадлежностей, торговавшего здесь с перерывом на войну чуть ли не сотню лет, - на его место въезжал какой-то турецкий банк. А почему нет? - спрашивал я себя. Мы живем в свободной стране...
Видно, кёльнская организация была как-то связана с нашим здешним еврейским начальником, теперь уже покойным, во всяком случае еще через полгода почтальон доставил письмо, из которого следовало, что новым владельцем дома - не дома напротив, а нашего, моего дома! - является некто Джихад Урал, ну или что-то очень похожее по звучанию, сейчас уже не припомню, и деньги за квартиру следует переводить ему...
С новым домовладельцем Уралом у меня уже начали было завязываться хорошие отношения, но тут стали известны его планы расселить одну за одной все имеющиеся в доме квартиры, отремонтировать их - и сдать потом вдвое дороже. Надо было снова подыскивать жилье...
Со Свенией мы тогда выдержали едва ли полгода. Различия в ментальности сообщали нашим отношениям определенный заряд: ей интересно было рассказывать мне о детстве и юности, она нашла наконец внимательного и доброжелательного слушателя. Немецкий мой был тогда весьма ограничен, и как-то раз, когда по радио только что кончился музыкальный блок и начались новости, я спросил ее сдуру, всё ли она понимает в дикторском тексте. "Конечно, - хмыкнула Свения. - Это же мой родной язык..." Для нее вообще всё вокруг было родное - привычное и естественное. Мне же многое казалось диким, внутренне неоправданным, надуманным, начиная с титульной строчки писем из разных инстанций "Многоуважаемый господин...". Как-то не верилось, что это - всерьез.
Ехать до дома Свении было километров сорок, через три соседних города, германские дороги тогда я только осваивал, купив по дешевке какой-то малозначительный "ситроен", у меня в квартире она не осталась с ночевкой ни разу, а из своей берлоги в Дортмунде непременно выпроваживала меня в полночь или даже позже, сетуя - не слишком убедительно, но очень настойчиво - на свой "характер", на то что не может спать "не одна", на детские страхи и прочий вздор, разобраться в котором по недостаточности моих языковых навыков было тогда крайне затруднительно... - сейчас я задним числом полагаю, что дело было простым и банальным: отец, вероятно, домогался ночами дочери, случай в здешних местах очень нередкий, как ни пытается сгладить это полицейская статистика. Кстати, и на мать, которую отец Свении выставил на улицу, лишив по суду родительских прав, у моей "училки" был очевидный зуб: на ее вымогательские телефонные звонки Свения жаловалась мне неоднократно.
Не то чтобы у нас в Ленинграде все были святыми и светлыми, но в отношения со Свенией постепенно подмешалось такое количество специфической местной мути, что мне стало неинтересно. Я всё больше отказывал своей пассии в осуществлении ее диковатых проектов, и это конечно не осталось для нее незамеченным. "Если у нас отношения... - настаивала она, - ...то ты должен приезжать по субботам в Дортмунд и мы вместе будем ходить в магазин закупаться..." "Ах! Риэлли?" - отвечал я с сарказмом, представляя себе, как мы вместе катим перед собой по огромному гастроному тележку с цукини и репой.
Видно было, что мой отказ разрушает что-то краеугольное в представлениях Свении "о главном". Кроме того, нос у училки постоянно подтекал, и я вскоре предположил у нее при ее видимом безденежье тайную привязанность к кокаину, веществу весьма недешевому - хотя что мы, в недавнем прошлом советские люди, можем знать о таких привязанностях?
Рождество мы тогда еще встретили вместе, а на новый год я закатился в какую-то из многочисленных эмигрантских компаний и даже, помню, не позвонил училке - праздновали мы тогда бурно, обильно, с пальбой и ночными приключениями, жизнь в середине девяностых в Германии была сытой и благополучной. Еще с полгода после разрыва со Свенией в моей спальне попусту занимала место двуспальная кровать, которую я завел было в расчете на "отношения" с училкой, и время от времени мы пользовались ею с навещавшей меня Люськой, а также с давно ходящей кругами Ульрикой, дочерью хозяина дома, разведенкой и в общем-то маньячкой, как оно вскоре выяснилось, делившейся со мной подробнейшими деталями своих плотских контактов с многочисленными любовниками, один из которых, много помогший мне с корректурами немецкой версии какого-то моего рассказа, заметил при передаче десятка поправленных страничек: "То, о чем ты пишешь, у нас практически невозможно. Здесь это не напечатают... Все персонажи у тебя - ну, как бы это сказать... - все они в общем-то свиньи. У нас так не принято...".
Я вежливо поблагодарил его за работу, вручил парню оговоренную ранее сумму с небольшими процентами сверху, а про себя усмехнулся скептически: от Свении я уже многое знал - как оно действительно тут бывает...
7. В центре
Сын сперва жил со мной в квартире на пешеходке в специально выгороженной из просторной гостиной комнатке, учился в смешанном классе с детьми беженцев и эмигрантов, зубрил в свободное время гитарные аккорды, читал - и вдруг соседка, старушка Рёнш, напела мне в ухо, что на этаже у нас скоро освободится маленькая квартирка. "Как раз для вашего сына", доверительно пояснила она. Видно, соседи мы были спокойные и приятные, если так нравились немецкой старушке, а может дело в ее неожиданно добром сердце - это мне достоверно не известно.
Дельце действительно вскоре уладилось, и мой шестнадцатилетний отрок сделался официальным нанимателем жилплощади в Германии - пусть и с официальными финансовыми гарантиями с моей стороны.
Маша жила теперь на две семьи, все выходные проводя у меня, дети ее тем временем оставались в Дюссельдорфе под присмотром то старшего сына, то дочери, шестнадцати и пятнадцати лет соответственно. Изредка со своих монтажных работ наезжал в Дюссельдорф основной Машин любимый, Юрочка, - и тогда пару выходных она проводила дома, с ним - тем более что у нее с Юрой имелся совместный ребенок младшего школьного возраста. Раньше с детьми было вообще много проще, чем сейчас - даже не очень благополучные со временем как-то выправлялись, вставали на ноги. Нынче - иначе: в двенадцать пиво и экстази, в четырнадцать - водка и крэг, в шестнадцать - терапия по героину и метадон в аптеке, пожизненно, лет до тридцати... "Знал бы, какая это ответственность и куда катится мир - ни за что бы вас не родил..." - говорю я сегодня сыну, имея в виду и дочь, тоже чудом выстоявшую и выросшую в нынешнем содоме. Сын улыбается... а мне вспоминается вкусный французский ликерчик "куантро", который Маша заказала в аэропорту в Дюссельдорфе, в буфете при "дьюти-фри" - мы вместе летели в Питер, каждый по своим делам. Летать Маша боялась до судорог, поэтому в салоне мы попросили одеяло и все два часа лёта до Питера Маша тормошила под ним в темноте мою штучку, уже не замечая, что летит в животе у "железной птицы".
Распущенность Маши на два дома нисколько не задевала меня - напротив, я находил в ней какое-то почти романтическое целомудрие... - но страшно бесила моего недавно возникшего немецкого дружка-приятеля. Юрген работал таксистом и был человеком трудной судьбы. Об этом, пожалуй, следует здесь рассказать, тем более что приятельствовали мы лет пятнадцать, а жена его, тоже Урсула, как и моя подружка с торговых курсов, до сих пор уверена, что незамедлительно перейдет ко мне, если с Юргеном, "упаси Бог, что-нибудь случится" - так запал ей в душу наш давнишний случайный разговор об этом идущем из Азии обычае брать в жены вдову брата или друга. Женщина она в целом самостоятельная, в сети местных булочных занимает административный пост, но в личном очень скромна и ранима - так ее обработали в первом браке, из которого она выползла едва живой, на грани психушки и суицида: неясно, что было бы с ней, не подбери ее тогда Юрген.
Машу Юрген не переносил на дух - я буквально дивился на интенсивность этого его чувства. При этом во мне самом и во всём русском, российском, он, напротив, открыл для себя новые горизонты, что говорило о плотном тумане в его голове и тоже удивляло - он бывал в заграницах, кое-что повидал; его западание на чуждую тевтонцам культуру не могло не настораживать. Но мы слишком много пили, много болтали о судьбах мира - для настороженности не оставалось ни времени, ни места. К тому же Юргенская Урсула весьма скоро выразила мне свою особую приязнь, и возникшее непрошенно чувство вины заставляло меня теперь проявлять особую снисходительность, почти теплоту по отношению к моему немецкому подопечному.
В русском Юргену нравилось абсолютно всё. Уже много позже я сообразил, что причиной тому была скорее ненависть ко всему немецкому - нередкий нынче автоиммунный синдром, коснувшийся не только немцев.
В доме на пешеходке начался бесконечный ремонт. Двое жильцов уже съехали, и теперь в их квартирах целыми днями хлопотали рабочие, какие-то левые поляки-нелегалы, без языка и очевидно без официального разрешения на работу. Сын окончил гимназию и поступил в университет, где и пропадал дни и ночи, я весь светлый день проводил на курсах маркетинга для инженеров - всё еще затрудняясь на лекциях одновременно понимать и записывать и закипая от бешенства, когда училка лесбийских повадок предлагала нам, людям взрослым и поработавшим в промышленности, задания по маркетингу какого-то льготного молочка для загара, сама ничего не понимая ни в индустрии, ни в инженерии, ни в том, с чем нам впоследствии придется работать.
Сардинские итальянки Лючия и Сандра, кстати, как раз с этих курсов, только из другой группы - так же как и Ундина, точнее Урсула, пристроившая мне еще одного ребенка, но об этом тоже придется рассказать отдельно. Ундиной ее прозвали на курсах за отстраненный от мирского вид и растянутые до колен свитера, которые она, надо заметить, ежедневно меняла.
Как раз в это время из дома, где обитал Юрген, решил съехать один из жильцов, тощенький наркот Удо, игравший на электрогитаре в третьесортной местной музыкальной группе. Юрген представил меня хозяйке дома, мы с пожилой дамой нашли друг друга весьма симпатичными, и вскоре опять начался переезд.
Кто знал, что и из этой новой квартиры мне придется съезжать против воли, вынужденно. Пока же всё выглядело вполне благополучно, разве что за прошедшие несколько лет на пешеходке я отвык от шума транспорта за окном, но это было полбеды: вторая комната окнами выходила в тихий дворик - она, хотя и считалась кухней, размером почти не уступала спальне-гостиной, и я тут же пристроил там диванчик на случай если шум машин за окном будет уж слишком назойлив. Мне, как видно, тоже свойственна определенная трепетность - а может, это просто молекулы, что-то в ушах или в слуховом нерве: шум по ночам я не люблю и делаюсь от него агрессивным.
Что лучше - "backup angehalten" или "Zwischenspeicherung stopped for a while"? Это пишет мне сейчас на дикой смеси английского и немецкого мой телефон. Зачем это? Как мне реагировать? Где они... где эти люди, которые понимают что это значит? Я не знаю ни одного - а ведь у меня здесь сотни знакомых. Программисты на сайтах и в телефонных apps либо все под травой, либо это давно уже рептилоиды, искусственный интеллект - они пишут свои программы для таких же обдолбанных, или же для военных, или для элиенс, которые уже на подлёте - повадки их во всяком случае напоминают неумелого шныря-шестерку, который из кожи вон рвется услужить, но... не справляется по своей дурости. В общем, холуйство, пускай и электронное, становится нормой жизни и называется бизнесом: а вдруг фраерок ткнется в подсунутый ему линк и сдуру накупит себе никому не нужной дряни - чисто для бизнеса, чтоб не простаивало производство... Плохо кончится эта схема торговли - я так думаю. Стрельбой кончится, кровью, пожарами... Повешенными торговцами кончится...
Я у ворот усадьбы Гудрун. Невзрачный темно-зеленый забор из проволочной сетки, едва заметный - весь в зарослях букса у въезда и дикорастущей ежевики насколько хватает взгляда далее по периметру. Ежевика колючая, через нее не рискуют продираться даже местные лисы, которых тут полно и с которыми борются и "зеленые", и даже гринпис: лисы здесь - главный рассадник бешенства у животных.
Я смахиваю с дисплея "backup angehalten" и набираю свою ученицу.
Гудрун отвечает сразу:
- Я вас вижу на мониторе... Открываю. Въезжайте во двор...
Стойки ворот оживают, раздается потрескивание, и вор"тина неспеша принимается ползти в сторону. На темно-зеркальном колпачке видеокамеры на столбе за воротами мигает полузаметно пунцовый огонек.
Я паркую машину, Гудрун выходит ко мне, и мы тепло здороваемся, несмотря на ее видимую озабоченность.
- Пойдемте... я покажу.
Гудрун ведет меня по лабиринту подсобных строений, пока мы наконец не оказывается у невзрачной двери, запертой на легкий висячий замок.
- Здесь Вальдемар может недолго отдохнуть, - поясняет Гудрун, - прилечь, если на день выпадает слишком много работы...
Мы входим внутрь, и она вдруг достает из кармана комбинезона две пары резиновых перчаток.
- Всё настолько серьезно? - поднимаю я бровь.
- Да, - коротко отвечает она. - Полюбуйтесь сами.
Мы натягиваем перчатки, и из-за какого-то ящика-рундука на свет появляется невзрачный портфель. Гудрун открывает его, и на столе оказывается стопка листовок в пол-листа размером - с полумесяцем и арабской вязью.
- И что мы должны здесь прочесть? - спрашиваю я бесцветным голосом.
- Вот здесь... - Гудрун достает из портфеля еще несколько листов. Я погружаюсь в чтение.
По-немецки текст сформулирован более чем жестко: у местных так не принято. Это безусловно подрывной материал - тут и о цивилизации неверных, и о роли ислама, и, наконец, о том, какая благодать наступит, если не ждать, если уничтожать кяфиров прямо сейчас.
Тут же - текст уже по-русски. Автор не указан. Просто ссылка на какой-то ресурс в сети, где можно тайно зарегистрироваться. А потом тебя известят.
- Да, это серьезно, - наконец говорю я. - И как удалось Вальдемару в такое вляпаться?
У Гудрун реально встревоженный вид.
- Серьезно настолько, - говорит она, - что я не могу даже спросить его об этом. А насчет вляпаться... в его лице так мало немецкого, что я не знаю, как он попал в Германию. Зато в Астане его явно принимали за своего.
- Там у них, кажется, сплошь сунниты... - блещу я эрудицией.
- Сунниты или не сунниты... - грустно замечает она, - но мы для них всего лишь грязные свиноеды, вот так-то. Несмотря на Лютера и Вольтера вместе взятых.
Я молча киваю.
- Мы поговорим на следующем занятии. Если вы не против, - отвечает она. - Время, кажется, терпит.
Мы кладем портфель на место, запираем Вальдемарову комнатку, а у ворот Гудрун сует мне в карман изящный конвертик.
Времени - девять. Пожалуй, когда я вернусь, имеет смысл привалиться на часик доспать: всё-таки три часа сна - это маловато.
Поля кукурузы, рапса, аккуратные фермерские постройки... радио в машине играет нечто невразумительное, классику, WDR3. Остальные станции подолгу слушать трудно: либо вовсю б"хают по ушам басы, либо "ученые" обсуждают текущие события, горячась и перебивая друг друга - а потом снова начинают б"хать басы... "Музыка за истекшие полвека стала громче", - заявил один физиолог. То есть не по громкости, а по насыщенности агрессивными, тяжелыми вибрациями. Конечно, ни Бах, ни скрипки тоже не решают вопроса в смысле приятного фона для жизнедеятельности, но они хотя бы не так агрессивны.
Последнее время в пути я часто играю в слова - прибавляю и отнимаю слоги. Еду куда-нибудь по делам, кручу руль как обычно, стою на светофорах, поворачиваю, разгоняюсь, торможу - и отнимаю слоги. Хэттен и Манхэттен. Кифор и Никифор. Или еще Песя... и Пепеся.
Странно со словами: один слог - и слово совсем другое, совсем. А с человеком не так. Можно ампутировать ногу - но это всё равно тот же человек. Даже без головы - тот же. То есть выходит, что человек изоморфен, несмотря на множество составляющих его деталей, а слово - нет. Почему так со словами? Или это статины? Я давно уже принимаю статины от холестерина.
8. Славик
По шкале Йеля-Брауна Люськино состояние не определяется: оно лежит где-то между дерматозойным бредом и обсессивно-компульсивным расстройством, и компульсия у Люськи проявляется мытьем по двадцать раз на день, не позавидуешь. Кожа у нее уже вся шелушится, Люська вечно пахнет маслом, которым намазывается целиком после душа... - но в остальном она светлое и радостное создание, открытое любой шутке и подковырке, по крайней мере пока не наступают сумерки. Темноты Люська опасается, в темноте кругом бродят "плохие", и перед сном она обычно звонит мне, чтобы поболтать ни о чем. Или я звоню ей, зная, что укрепляющего разговора всё равно не избежать. Шутки простые и примитивные, типа "креветка - пряметка" или "простатит - сложнотит", мы перешутили еще в первые недели знакомства, беседы наши требует определенного мозгового включения, что не всегда мне легко дается: Люська целыми днями дома, роется в интернете, в то время как я с утра до вечера мотаюсь по заработкам и к вечеру бываю порой уже никакой.
"Полюбил поэт поэтку..." - начинаю я наугад.
"И подсунул ей таблетку... - тут же подхватывает Люська. - А дальше?"
"Т"лько т" табл"тку в р"т... - продолжаю я, выделяя голосом ритм стиха.
"Он ее уже... он ее уже... Ой... ну нет. Мы же хотели не про это! Опять у тебя всё про это самое...". И мы хохочем как два идиота.
"В аномальную погоду... - снова начинаю я, отсмеявшись. - Начались у Тани роды..."
"Тише, Танечка, не плачь, - перехватывает инициативу моя паранояльная подружка. - А не то тебе кирдык!"
"Это плохая рифма. Неточная..." - делано возмущаюсь я, и мы тут же перескакиваем на другое: на кого-то из общих знакомых, или на успехи ее бывшего мужа в Москве, за прошедшие годы уже дважды сбегавшего на зону.
Если честно, то мне вообще легче с людьми неадекватными, подраненными на голову. По крайней мере не так скучно, как с нашими здешними дамами, которые без конца обновляют себе кухонную обстановку, холодильники, плиты, "шпюльки", как мы называем тут посудомоечные машины. Тысячи и десятки тысяч тяжко заработанных мужьями денег летят на ветер - поскольку времени на готовку почти нету, или же неохота, и тогда в кухню за десять штук заказывается по телефону пицца или бургеры из макдональдса.
У Люськи всё это держится в рамках: электроприборы задешево от знакомых, мебель в кухне с помойки - и новый муж всем доволен, вот загадка природы! Видно, Люськины бедра по нраву не только мне одному. Моя "Красная Лапочка", - говорит Люська про этого нового мужа, работающего на стройке по водоснабжению. Руки у него и впрямь красные, пару раз я бывал у них и видел это Люськино приобретение.
"Израильские ученые изобрели самонаводящуюся гоеболовку... - не унимается Люська. - В еврейском театре состоялась премьера спектакля "Никита - царь иудейский".
"Ну хватит уже... - сдаюсь я. - Как твое тельце?"
Это вопрос ниже пояса. Муж где-то рядом, ему тоже охота поболтать и показать свою удаль, и вообще... - прошлое мы с Люськой договорились позабыть навсегда. То есть она так со мной договорилась в одностороннем порядке.
"Чацкий - внебрачный сын Взрывчацкого, - меняю я тему. - То есть Нобеля. Знала?
"По датам не сходится..." - строго отвечает Люська, и по голосу слышно, что тревожность ее на этот раз не поддалась, не ушла, не растаяла. А значит разговор наш был как бы впустую.
С некоторой досадой друг на друга мы кладем трубки.
В конверте от Гудрун оказалась весьма щедро отмеренная сумма, и я решил, что должен помочь бедной женщине - деньги не пахнут, как это говорится.
Гудрун уловила это мое настроение сразу, как только появилась у меня на уроке.
- Что вы думаете обо всем этом, Алик? - начала она, едва усевшись на свое место за столом в кухне.
- Я думаю, что это очень серьезно, Гудрун. Вы никак не должны показывать вида, что узнали о листовках. Террористы - народ отмороженный, пострадать может и просто случайно оказавшийся рядом человек.
- И что вы предлагаете?
- Пока что всего две вещи. Одна бесплатная, а вторая подороже...
- Лос. Шисен зи!*
- Это конечно только предложение. Никто не гарантирует, что это сработает.
- Давайте-давайте.
- Во-первых, вам надо завести видеонаблюдение... - это из того что подороже. А во-вторых, мне придется всё же познакомиться с Вальдемаром и понаблюдать его в природных, так сказать, условиях, то есть на вашем ранчо. И повод для этого еще надлежит придумать. Во всяком случае это не должны быть уроки языка, а то вы только подольете масла в огонь. Он числится у вас служащим официально?
- Нет конечно! Он числится безработным и ездит на принадлежащей мне машине. Вы знаете, во что нынче обходится по налогам и страховкам официальный работник?!
Я покивал в знак согласия.
Не знаю, что у меня получится из этой истории. Пока выходит какой-то метатекст. Давно, кстати, хотел написать метатекст - чтоб были и эйдосы, и парадигма, и дискурс. Как же без дискурса? Где-то в "Королях и капусте" есть замечание про беллетристов - дескать, продукция их похожа на пилюли, только наоборот: сладкое там внутри, и, чтобы добраться до него, читателю вначале приходится продираться через сотни страниц авторских сентенций о жизни, "сердца горестных замет", как это говорится.
Мой давний приятель, намного постарше меня, после серьезной операции угодил в богадельню - возраст у него уже был тогда пенсионный, здоровье не годилось ни к черту, ухаживать за ним было некому.
В богадельне он тоже постоянно болел, и местный терапевт - один на четыреста пациентов - то и дело отправлял его полежать в клиники: то с легкими, то с почками, то с желудком.
С закупкой водки в богадельню Славик справлялся самостоятельно, а вот на выезде, в больницах, ему приходилось подключать меня - как ввиду своей временной малой подвижности, так и из-за незнания окрестностей.
Водку я привозил ему картонными упаковками по шесть бутылок, и взгляд у Славика тут же светлел: установившийся порядок питания восстанавливался и жизнь уже не казалась такой омерзительной.
В богадельне он начал быстро сдавать и всё чаще заговаривал об эвтаназии, как мы ее оба понимали.
- Есть еще водка? - вдруг вздрагивал он всем телом и принимался рыться в дальних углах своего платяного шкафа
- Есть немного, - утешал его я. - Но вообще-то считай что кончилась...
- Съезди, а? - жалобно взглядывал мне в глаза Славик. - Как же я без водки? На вот тебе денег: тут на пять, а ты возьми две, окей?
- Нет уж. Дадено на пять, я и возьму тебе пять. Точнее шесть. Коробку.
- Тоже правильно...
"Если бы у него не было денег, - думал я, - он бы давно уже умер с тоски".
Это было правдой: в светлые дни, которые изредка тоже бывают в нашей тевтонской действительности, Славик просил меня отвезти его в ближайшее казино и там с горячностью проигрывал полтинник евро на игровых автоматах, не переставая предлагать мне сыграть тоже, причем на его деньги.
- Десять тысяч это много, - возвращался я к вопросу эвтаназии. - Семи будет совершенно достаточно. Две тысячи чтобы без палева купить ствол, пять за организацию и порядок, а на спуск ты нажмешь сам - я прослежу...
- Хорошо... - блаженно улыбался Славик, не переставая тыкать в кнопки автомата. - Мы еще вернемся к этому разговору.
Я помнил его другим, в постоперационном делирии, рвущим с себя шланги и провода в реанимации, а в периоды просветления считающим чертей и пауков на потолке палаты или предлагающим мне присесть - но сперва согнать с раковины в углу комнаты рассевшуюся там "зеленую девку". Эта девка, похоже, здорово его беспокоила.
Вообще это чудесное свойство организма: вытеснять воспоминания. Вспоминать прошлое неполезно: невольно видишь, в каком жил болоте. "Жизнь не удалась, но попытка засчитана..." - как по-спортивному формулировал это всё тот же Славик.
И я бы не вспоминал... если бы не эта повесть - точнее, метатекст.
Кухня, стол и Гудрун - это как раз в квартире, где раньше обитал музыкант Удо. Окна выходят во двор, там неторопливо, заторможенно прохаживаются по очереди то Юрген, то его мечтательница-супруга, обдергивают что-то с веточек своих декоративных растений, разговаривают с кошками, своими и соседскими - идиллия, да и только.
Я пересаживаюсь со стула на свой диванчик... - и Гудрун тут же пересаживается ко мне, прижимается теплым боком, дышит мне в ухо.
- Ты ведь поможешь мне, правда? - Она впервые с начала знакомства переходит на ты.
- Правда, - отвечаю я особым голосом, и мы с ней недолго тискаемся, чтобы унять тревогу.
- Я знала, что ты хороший, - замечает наконец Гудрун. - Я чувствовала...
"И тело - тут же в дело...", думаю я про себя цинично и добавляю деловито:
- Самый неподозрительный способ попасть на ранчо - это снять у тебя жилье. Типа я писатель, работаю над романом и на лето захотел тишины и покоя. Что не совсем неправда.
- Что не неправда? - не понимает Гудрун.
- Про писателя и роман.
- Аааа... - отвечает она. - Это хорошо. И я конечно не возьму с тебя ни цента, можешь быть в этом уверен.
- Спасибо заранее, - соглашаюсь я с шельмоватой улыбкой. - Надеюсь всё отработать. Камин у тебя имеется?
- Камин? Да... но скорее это такая... большая печка.
- Буду колоть для нее дрова.
- Хорошо. А второе?
- Второе? - переспрашиваю я. - Надо будет завести видеонаблюдение. Неизвестно, как там всё выглядит когда ты отсутствуешь.
- Но... - мнется Гудрун, - ведь если там что-то происходит, то они перестанут... ну, когда увидят видеокамеры.
- Значит, надо так их установить, чтобы никто не увидел. И свести наблюдение в комнатку, которую ты выделишь мне для житья.
- Комнатку... - хмыкает Гудрун. - Да ты получишь весь второй этаж!
"Мыслеформы материальны, - думаю я про себя. - Хотел лета на природе... то есть тела... нет, всё же лета - и вот оно тебе всё разом: и лето, и тело. Да еще задаром...".
Мы наспех проводим занятие по русскому - просто чтобы не выбиваться из плана, - и Гудрун отправляется домой, на ранчо. Мы договариваемся, что я приеду назавтра в районе обеда - смотреть выделенную мне жилплощадь. И познакомиться с Вальдемаром.
По ее отъезде я уселся звонить знакомым в Дюссельдорф, у которых когда-то работал два месяца, чтобы перебиться с безденежьем - знакомые держали фирму по охранной технике, видеонаблюдение было их главным коньком.
- Это обычный для нас заказ, - тут же успокоил меня хозяин фирмы, когда мы от взаимных приветствий и расспросов перешли к делу. - Многие кунды** не хотят чтобы наблюдение было заметно. Мы приезжаем как землемеры, с рейками и теодолитом, и задействуем по команде владельца фонари освещения по периметру. Сигнал - только по радио, никаких проводов. У каждой камеры аккумулятор, так что, если ток на участке вырубят, камеры проработают еще трое суток на автономном питании.
- Отлично! - бодро согласился я. - Готовьте калькуляцию и перешлите ее потом мне... Или... лучше напрямую хозяйке. - И я назвал адрес поместья Гудрун.
Депрессия в Германии - официальный диагноз, тут с этим вполне демократично. При ее обострении можно получить больничный, а в тяжелых случаях даже пару месяцев реабилитации в клинике на природе. Всё это Юрген с супругой уже прошли и вот теперь слоняются, оба заторможенные антидепрессантами, в ожидании предложений социальной работы. Юргену обещают что-то на выезде - его психотерапевт считает, что аккордный труд в мужском коллективе и скромные условия проживания в командировке пойдут ему на пользу. Супруга, похоже, вполне с этим согласна и нет-нет да и взглядывает наверх, в мои окна. Еженедельные визиты Гудрун ее очевидно расстраивают. В отношении моих русских дам она вполне спокойна, но Гудрун немка, и тут не может не возникать мысли о конкуренции. Если Урсула видит меня в окне кухни, она слегка делает ручкой и рассеянно улыбается, как бы обещая мне райское блаженство - в случае если Юргену действительно подберут работу на выезде. "Молочка бы с булочкой... - как это говорится, - ...да в кроватку с дурочкой...". И я, кстати, ничего в этом не вижу предосудительного...
---------------
* Здесь: "Вперед! Выкладывайте!"
** Искаженное Kunden - клиенты.
9. На ранчо
На следующее занятие Гудрун приехала уже с подписанным договором на видеонаблюдение и с оплаченной платежкой.
- Просто хотела тебе показать... - сказала она с порога. - Они недешевы, эти твои знакомые, но минимум охраны поместью так или иначе не помешает, так что я уже всё оплатила и позвоню им, когда Вальдемар по каким-то причинам отпросится с работы.
Мы бодро провели урок, не приближаясь друг к другу, как если бы никакого тисканья на диване в прошлый раз и не было, и я внутренне даже порадовался такту Гудрун: времени у нас впереди было всё лето, а мне было неловко нежничать с ней в десяти метрах от расхаживавшей по двору ревнивицы Урсулы и лишать ту надежд на счастливое будущее, которое сулило мне скорее всего комфорт и спокойную старость. "Ты знаешь... - шепнула она мне не так давно на какой-то вечеринке, куда я был приглашен. - Ведь Юрген меня совсем не... - Она замялась. - Уже давно... Мы теперь с ним как брат и сестра". "Ну, это несложно поправить!" - заверил я с гусарской прямолинейностью. "Ловлю тебя на слове..." - сделала она важную мину - и отправилась обратно к гостям.
Дальше события повалили валом.
Прежде всего пришло письмо из Хагена, из суда. В нем сообщалось, что от внезапной и скоротечной болезни скончалась Урсула хагенская, сменившая в свое время питерскую фигуристку Машу. Далее суд писал, что мне надлежит явиться на опрос по поводу нашего общего с Урсулой ребенка, которому на момент смерти матери едва исполнилось пять.
О-о-о, это печальная история... Урсула ушла тогда ко мне от мужа и как женщина вольных взглядов немного назойливо настаивала, что дело тут не во мне, что уходит она уже не впервые и что просто опять пришло время... и много еще чего. И что на примете у нее уже есть комнатка в медсестринском общежитии недалеко от работы и поживет она у меня максимум две недели.
- Кто тебе даст комнату в медицинской общаге, Урсула? Мы ведь в Германии, ты не забыла? Это тебе не СССР...
- Ничего... - возразила она уверенно. - Знакомства и взятки делают здесь свое дело точно так же как и у вас.
К моему удивлению всё так и получилось: Урсула прожила у меня тогда ровно тринадцать дней, а потом я раз в неделю навещал ее в общежитии, оставаться в котором на ночь гостям, естественно, не разрешалось.
В первый же приезд моя дотошная и обстоятельная подружка предъявила мне сертификат на маточную спираль из чистого золота, важно добавив, что трахаться мы теперь сможем в любое время и как угодно, хоть на потолке.
Я промолчал. К тому времени в наших отношениях уже наметилась пара серьезных трещин, и я просто доживал эту связь, давая возможность Провидению расставить всё по местам без моего участия: ссорился, не стеснялся быть капризным или скучным, даже опаздывал иногда, что по моим внутренним представлениям уже вообще выходило за всякие рамки.
И это сработало. Прошло еще с полгода - и Урсула объявила мне, что решила вернуться в семью.
"Мы живем в свободной стране, - бодро отреагировал я. - Если твой муж не против - что может этому помешать?"
"Это я и хотела услышать..." - проговорила она, и наше расставание состоялось.
Мы иногда перезванивались, пару раз она навещала меня, когда оказывалась по работе в наших краях, и мы привычно сходились телесно - но уже безо всякого энтузиазма.
А потом я вдруг заметил у нее брюшко...
- Что это? - искренне удивился я. - Постояла на сквозняке?
- Я вынула спираль, - бесцветным голосом сообщила Урсула. - Уже давно. С мужем мне это не нужно, он абсолютно бесплоден.
"Так-так...", подумал я тогда, а еще через полгода Урсула, позвонив, сообщила мне, что муж настоял записать ребенка своим, но генетическая экспертиза почему-то всё же необходима, что это не трудно и местное управление горздрава само меня вызовет, так как это решение суда.
"Ну, вызовет так вызовет", решил я, и вскоре мне действительно пришло письмо от медиков, а затем и официальная справка о стопроцентном отцовстве. Точнее, процентов было, конечно, девяносто девять, но после запятой теснилась еще дюжина девяток, так что мне пришлось смириться с фактами, тем более что денег на содержание с меня, похоже, никто не спрашивал. Я сообщил своему старшему сыну о "прибавлении в семействе", сглотнул его ответную пренебрежительную гримасу - и через пару месяцев уже вспоминал об этой выходке Провидения всё реже, редко... пока хагенский суд не сообщил мне о смерти Урсулы.
"М-да... - резюмировала Гудрун, когда я рассказал ей о своих тревожных обстоятельствах. И тут же продолжила: - А ко мне сегодня приезжают охранщики. Вальдемар уехал на пару дней к родственникам..."
"Всюду жизнь", подумал я про себя.
Стоял май, самая его середина. Птицы за окном кухни принимались орать уже в четыре утра, в спальной комнате я полночи вертелся, одолеваемый шумом транспорта и беспардонно громкими разговорами и выкриками ночных прохожих - в общем, ночь мне пришлось поделить на две половины: засыпал я на диванчике в кухне, а в три или в четыре переходил досыпать в спальную, оставляя кухню птичьему гомону. Утром у нас на улицах довольно спокойно, а может сплю я к утру чуть крепче, не знаю - в общем, я почти перестроился на летний режим, когда Урсула Юргена, встретив меня у ворот двора, сообщила, что муж наконец дождался своей социальной работы и с начала июня отбывает в первую командировку.
- А как же ты? - глупо спросил я и натолкнулся на ее ответный взгляд - льдистый и встревоженный. Похоже, Провидение решило испортить мне летний отдых на ранчо.
И тут я сообразил, что во-первых с Гудрун у нас еще ничего толком не началось, а во-вторых она, как и положено фермеру, наверняка ложится спать с курами - чтобы проснуться в четыре с петухами кормить всю свою многоголовую живность.
"Но кони не свиньи, - тут же испортил мне всё внутренний голос. - Они пасутся сами, на выгоне. К ним не нужно вставать в четыре..."
- Ну, вот на месте всё и посмотрим! - сказал я уже вслух и принялся собираться: отсутствие Вальдемара на ранчо действительно давало возможность разобраться в обстановке заранее.
Когда я добрался до поместья, мои охранщики из Дюссельдорфа уже всё закончили и собирались отправляться восвояси. Я лишь слегка задержал их - мы дружески перездоровались, наскоро обменялись новостями, а затем шеф незаметно засунул мне в карман полсотни, чаевые с заказа - Гудрун как раз отправилась в дом за бумагами.
- Давай еще клиентов, - с ухмылкой проговорил шеф. - У тебя с маркетингом всё, как я вижу, ладится...
"В конце концов это не мое поместье и не мой Вальдемар с исламистскими листовками, - успокоил я про себя покалывающую совесть. - И с Гудрун еще ничего не начиналось - она... она чужой мне человек".
- И вообще... - ободрил я себя уже вслух. - Это рынок, детка. Не хочешь - не покупаешь.
Последнее время нередко вот так с собой разговариваю. Уж больно пестрая пошла жизнь, не успеваешь осмысливать что происходит. Вот я на ранчо, сейчас буду смотреть жилье на всё лето, причем жилье задаром, за какие-то мои будущие услуги-заслуги - а дома Урсула поди пакует уже чемодан своему Юргену, и у нее на меня тоже свои планы.
- Почему никто никогда не спрашивает, чего именно хочу я?.. - снова цежу я вслух, но тут из дома показывается Гудрун с подписанными бумагами и вручает их моему бывшему шефу. Без чаевых не обходится и здесь, но ввиду расстояния я не успеваю различить какую купюру сует Гудрун в карман охранщику. В принципе они нормальные люди, эти немцы. Тоже любят, чтобы всё было хорошо и по-человечески.
Мои знакомые усаживаются в свой служебный бусик и отбывают, а мы с Гудрун идем в ее летнюю кухню. Время для кофе: и я и она выглядим уставшими, выжатыми.
После кофе и неторопливой беседы ни о чем хозяйка показывает мне мои будущие покои, спрашивает, что еще мне необходимо из мебели - и затем сразу начинает торопиться.
- Извини, - говорит она. - Вот тебе ключи. Въезжать можешь когда захочешь.
- Да, спасибо, - рассеянно отвечаю я. - И вот еще... Работнику скажешь как договорились: что сдала комнату писателю, он пишет роман. И обязательно подготовь договор аренды - он сильно пригодится, когда дело дойдет до полиции и допросов.
- Да-да, - соглашается она тоже слегка рассеянно. - Я непременно всё это сделаю... И он не работник... если смотреть на вещи формально.
- Тем более... - ворчливо отвечаю я, мы прощаемся, и я отправляюсь к запаркованной за воротами машине.
Сестра у меня женщина с сердцем. "Мы должны взять ребенка себе... - без заминки заявляет она, едва я успеваю сообщить ей о случившемся. - Ну... раз твоя Ульрика всё равно умерла".
- Урсула, - поправляю ее я. - Сокращенно и ласково - Уши. Ульрика это вообще другая женщина.
- Я знаю, - перебивает она, тут же раздражаясь. - Ты что, не согласен взять ребенка себе? Я буду помогать... всё равно собиралась уволиться из этого бедлама.
- Ну вот вначале уволься, - отвечаю я. - Или хотя бы перейди на полставки. И с чего ты взяла, что ребенка нам отдадут? У него есть официальный отец.
- Биологического отца тоже пока никто не отменял! - Сестра заметно сердится - пока еще непонятно на что.
- Ты сама понимаешь, что решать это будет суд. И только если от нас будет иск. Ты вправду готова тягаться в суде с мужем Урсулы, нативным немцем и успешным торговцем всякой железной техникой? У нас хватит на это денег? Шансов не больше половины...
- Я перезвоню... - кратко отвечает сестра и дает отбой.
День сегодня реально тяжелый. Я достаю с полки бутылку бренди и наливаю себе полстакана. Рыжая вязкая жижа отдает запахом в нос, я давлюсь, закусываю напиток шоколадкой и включаю на полную громкость "Слейд" - "Кам фил зе нойс"... Через минуту в потолок начинают стучать.
Кстати о потолке...
Первые три года в этой квартире над головой у меня царил штиль - ни звука. "Да он сидит по какой-то тяжелой статье, - пояснил мне Юрген, когда я поинтересовался насчет таинственного соседа. - Оплатил жилье вперед, на всё время отсидки, и сидит себе теперь. Домохозяйка нарадоваться не может на такого жильца..."
Видимо, что-то случилось-таки в тюряге с моим соседом - ибо однажды, заслышав на лестнице шум и приоткрыв дверь, я обнаружил рассредоточившихся по ступенькам от входа до третьего этажа крепких мужчин, у пары из которых на шлёвке штанов возле гульфика виднелась бляха "крипо", криминальной полиции. Было очевидно, что мой сосед дал из тюрьмы дёру и власти пришли его задерживать.
- Закройте дверь, - прошипел мне один из оперативников. - Здесь может быть опасно.
А через четверть часа ко мне позвонила тетка, всем своим видом источавшая принадлежность к юстиции, сунула мне свою карточку и без лишних слов потребовала, чтобы я позвонил по указанному номеру, едва только услышу какие-либо звуки сверху.
- Это ваш гражданский долг, - строго добавила она. - Распишитесь здесь... Вы всё поняли?.. Из какой страны вы прибыли в пределы федерального пространства?
Я назвал Россию.
- Мы проверим, - заверила тётка и, не прощаясь, двинулась вниз по лестнице.
"Федеральное пространство..." - передразнил я вполголоса... - и вскоре забыл об этой истории, постольку над головой у меня по-прежнему царила тишина: не такой дурак, видно, был мой сосед-сиделец, чтобы средь бела дня являться после побега по месту жительства, в свою оплаченную вперед квартиру. А ночью я в общем-то сплю, и если не топать, как слон, ногами, то можно проникнуть к себе и взять, к примеру, необходимые для жизни в бегах вещи практически бесшумно, не вынуждая меня выполнять мой гражданский долг и звонить куда не надо.
Но ничто не вечно под солнцем. Видно, соседа всё же поймали и накинули ему срок отсидки, во всяком случае однажды на лестнице появились унылого вида "чистильщики" - те, кто обычно освобождает от хлама квартиры умерших одиноких людей.
Мебель соседа оставили красоваться на улице до приезда уборочной машины, а все мелкие вещи вероятно поехали в ведомство юстиции для разбора и досмотра - так что на этой внезапной свалке буквально нечем было поживиться - ни обычных в таких случаях эстампов в красивых рамках, ни ящиков с редкими аудиодисками, ни посуды, ни инструментов, которыми всегда рад разжиться рукастый прохожий-ремесленник...
А уже через месяц наверху опять стало шумно. Человек я формально коммуникабельный, а точнее - хитрый и ищущий собственного покоя. Поэтому, как только молотки и дрели наверху затихли, я поднялся на два пролета по лестнице и позвонил в дверь.
Мне открыло какое-то полупрозрачное существо, настолько несообразно выглядящее на фоне моих остальных соседей, людей веселых и корпулентных, что я, вместо того чтобы поздороваться и представиться, выдавил из себя только неуместное "ты кто?".
- Мелани... - ответило существо, нимало не смутившись грубостью вопроса. - А ты?
- Я Алик, - пояснил я, уже несколько нашедшись. - Русский... Снизу.
- Привет, - пробулькала Мелани.
- Помощь нужна? - решил я сразу взять быка за рога.
- Да вроде нет, - ответила она. - И Кирстен скоро придет.
- Кто это - Кирстен? - поинтересовался я, наскоро наводя с соседкой мосты.
- Мой муж... - пояснило существо. - Ну... всё? Я пойду лягу, окей?
- Давай-давай... - согласился я. - Хорошего вечера...
- И тебе... - И Мелани захлопнула дверь.
Кирстен вообще-то женское имя - по крайней мере у нас в Германии. Так что надо мной теперь жили две лесбиянки. "Час от часу не легче..." - ворчал я, спускаясь к себе - но потом передумал и спустился этажом ниже, во двор, чтобы обсудить с Урсулой и Юргеном наше новое соседство.
Звонит телефон.
- Елдокол "Ленин", - делится со мной вместо приветствия Люська своей новой шуткой. - Только не говори никому...
- Почему? - вяло интересуюсь я. - Слушай... Урсула умерла.
Ничто человеческое Люське не чуждо - иногда и она способна искренне порадоваться за ближнего или ему посопереживать.
- Какая именно? - уточняет она деловито. У Люськи прекрасная память: из моих рассказов о жизни она помнит больше, чем мне порой хотелось бы.
- Которая с моим ребенком, - поясняю я.
- Жо-опа-а, - ахает Люська. - Как это? Почему?! И что теперь будет?
- Еще не знаю. Сестра настаивает, чтобы мы взяли ребенка.
- А ты?
- Это вообще-то мой долг, на минуточку. Но у него есть официальный папаша, Урсулин муж. Вряд ли у нас что-то получится.
- Жопа в степени, - блещет Люська знаниями математики.
- Вот и я о том же. А еще я на лето уезжаю к Гудрун на ранчо. Это по делу.
- Ой! - глумливо перебивает Люська. - Это по какому же, стесняюсь спросить, делу?! Неужели опять секс? Когда ты угомонишься?
- А еще надо мной поселились лесбиянки...
- Там же у тебя был бандит? А он куда делся?
- Чухнул с кичи... А теперь его, вероятно, поймали и наверное как-то повредили. Квартира ему больше не пригодится. Вещи все уже вытащены на улицу.
- Живем как на вулкане... - цедит сочувственно Люська. - Ты только не бойся... Не ссы... я с тобой.
Люська тяжелая интровертка, она отлично понимает, как это - когда слишком много событий...
- Хочешь - приезжай? - без выражения предлагаю я.
Но Люська, вероятно, уже выработала свой лимит по сочувствию и по соучастию в чужих судьбах - она невнятно отнекивается, ссылаясь на какие-то давно назначенные визиты, встречи... Ну и ладно. Не очень-то и хотелось...
Можно, наверно, подумать, что у меня нарочно все умирают, что всё здесь написанное выдумки... - но повесть эта на редкость реальна - хотя, конечно, и метатекст. Метатекст тоже может основываться на реальных событиях, так что все трупы в моем рассказе взаправду, и если так не бывает - то это, видимо, где-то в другом месте, с другим Провиденьем: у меня как раз всё именно так и бывает, и все, кому на роду написано до времени помереть, следуют этому предписанию с полным и искренним детерминизмом, безо всяких истерик и эксцессов: жил человек - и умер, вот как это бывает! И кстати насчет Вальдемара мысль о Провидении не оставляла меня с того самого момента, как Гудрун показала мне его листовки. В блудняк ввязался пацан, как выражаются специалисты - а это всегда присмертный холодок: не ножик приятелей, так нелепый рикошет при задержании от какого-то не к месту подвернувшегося бетонного столбика: вроде и стрельнул-то полицейский поверх голов, для острастки, а пуля ткнулась сперва в железку на этом столбе, потом в угол крылечка, тоже из железобетона, и уже на излете продырявила мозг ничего не подозревавшему Вальдемару, формально даже и не работнику здесь, если следовать отчетным документам. "Пуля - дура", это давно известно, еще с суворовских дальних походов...
10. Мелани
Снова звонок. Гудрун.
- Договор аренды готов, - бодро рапортует она, сперва вежливо, в отличие от Люськи, поздоровавшись. - Ты можешь въезжать совершенно официально. Я наставила тебе в комнатку всего приятного...
- Отлично! - так же бодро отвечаю я. - Чуток разберусь с делами и тут же приеду.
Гудрун незачем ни о чем знать: ни о судьбе нашего с Урсулой ребенка, ни о Люське, ни о происках второй Урсулы. Надо как-то настроиться на лето. Денег в заначке немного имеется, можно действительно пару недель посидеть над рукописями, поправить написанное - это не говоря уже про обстоятельства с Вальдемаром и террористами, которые могут развернуться в любую минуту...
К лесбиянкам я испытываю какой-то наивный, почти детский интерес - и они это ценят и чувствуют, полагая - тоже отчасти наивно, - что интерес этот вызван признанием их социальной смелости и бунтарства. На самом деле, как уже пару раз выяснялось при более тесном знакомстве с этим контингентом, мне просто хочется, причем не вполне осознанно, вернуть их обратно - вернуть из Гоморры в лоно благости и природных, как это говорится, законов. Ибо природа нацелена на воспроизводство, а какое может быть воспроизводство у лесбиянок? Абсурд!
В общем, не прошло и недели с заселения моих новых соседок, как я обнаружил Мелани на карачках внизу, в подъезде, у двери на лестницу - там, где у нас на стене привешены почтовые ящики. Что-то случилось у нее то ли с ключом, то ли с руками, и несложный замочек на крышке ящика выскочил из своей обоймы, рассыпавшись на нечистом полу из шахматной кафельной плитки на все свои пружинки, цилиндрики и шайбочки.
Лампочка под высоким потолком светила неярко, Мелани, ползая по кафелю на четвереньках, только близоруко щурилась и не столько искала детальки замка взглядом, сколько туповато шарила по плитке руками в расчете на удачу.
- Подожди, - строго сказал я не здороваясь. - Сейчас я принесу фонарь... Хочешь чаю?
- Да, - просто ответила Мелани и тут же уселась на кафельный пол, вся по-прежнему полупрозрачная и очевидно не в шутку больная.
Я поднялся к себе, наскоро заварил чаю, прихватил тарелку с шоколадным печеньем, фонарь - и снова спустился вниз.
Она сидела на кафеле на том же месте и в той же позе, к какой я ее оставил.
- И знаешь что... - продолжил я, пододвигая ей чай и кексы. - Вообще-то я инженер...
- И что? - туповато осведомилась Мелани.
- А то... что собрать обратно личинку замка непросто даже когда у тебя под рукой абсолютно все развалившиеся детали. А мы наверняка что-нибудь тут не заметим - на этих кафельных шашках, в грязи и пыли.
- У вас что, в подъезде не убирают? - снова без особого интереса уточнила Мелани.
- Убирают... Мы все убираем подъезд по очереди.
- Ну и чья сейчас очередь?
Я не удержался и скроил скорбную гримасу.
- Знаешь что?
- Что? - Она подняла на меня свой невменяемый взгляд с расширенными до краев радужки зрачками.
- А то... Сейчас ты пьешь чай и идешь к себе. Отдыхать.
- А потом?
- Потом приходишь ко мне... Когда отдохнешь.
Она насупилась и с минуту переваривала услышанное.
- Нет... - наконец мягко, но настойчиво произнесла она. - Скоро вернется мой муж. Кирстен.
"А глазищи у нее просто огонь, - подумал я про себя. - То есть... не огонь, а бездна... Бездна..."
- Я не поняла... - продолжила она наш неторопливый диалог. - Я пью чай... потом иду отдыхать... потом прихожу к тебе... Ааа, нет!
- Вот именно! - перебил я. - Потом придет твоя муж Кирстен, а я тут дособеру все детальки, а завтра куплю тебе новый замок для почты и вставлю его на место. Или, если таких замков будет не найти, я приделаю к ящику две петельки и мы привесим туда навесной замочек. Красивенький...
- Да?.. - снова подняла она на меня свои глаза-бездну.
- Да.
- Ого... - Она покрутила головой. - Ты классный... Ты хороший сосед.
- Я знаю, - подтвердил я с достоинством.
- А ты правда русский? Я еще никогда не разговаривала с русским. У тебя хороший дойч. Ты учился?
- Учился, учился, - подтвердил я нетерпеливо. - А теперь поднимайся с бетонного пола и марш домой. А не то застудишь все свои женские прелести...
- Ого... - снова покрутила она головой. - Ты заботливый... Тебе сколько лет?
- Сколько надо - столько и лет... Завтра придешь, и поговорим.
Я ухватил ее подмышками и потащил с пола кверху.
- Эй, эй! - вяло завопила Мелани. - Ты помнешь мне грудь... Или Кирстен увидит...
Я проводил ее на третий этаж, дождался, пока она отопрет дверь, и подтолкнул внутрь, слегка дав леща под зад, обнаруживший под ладонью и упругость, и мягкость, и ту раскованность, так сказать, прикрепления плоти к костям, которая и является ключевым отличием женской мышечной анатомии от мужской.
- Эй, эй! - снова негромко завопила Мелани, не оборачиваясь. - Там - нельзя! Граница на замке!
Удалившись на безопасное расстояние вглубь квартиры, она наконец развернулась, пристально взглянула на меня, затем изобразила книксен и проговорила на удивление нормальным, прозрачным и чистым голосом:
- И спасибо тебе. Реально спасибо. Я не избалована такими вещами... - и умею их ценить. Хорошего вечера тебе, Русский. До завтра...
Я, стоя у входа в квартиру, лишь слегка помахал ей рукою и мягко захлопнул дверь.
Не успел я ополоснуть в кухне чашу и отправить на место кексы, как в дверь позвонили.
"Скумбрия идет..." - проворчал я под нос по-рыбацки и двинулся открывать.
Сколько я ни бывал здесь в частных квартирах - еще ни разу мне не попались на глаза домофоны одной и той же конструкции: везде они разные, как если бы задача прогресса состояла именно в достижении многообразия.
Что их, однако, роднит и объединяет - так это резкий и неприятный звук электромагнита, открывающего замок у двери в подъезд; здесь прогрессу, видимо, что-то не по зубам, а может быть дело в немецкой практичности, в помянутом уже бытовом мужестве, в ефрейторской установке: "замок должен рычать...". Не знаю.
Едва замок внизу, у входа с улицы, зарычал на весь подъезд дурным голосом, как в дверь квартиры тут же поскреблись и голос Урсулы проворковал немецкое "хиер"*.
"Херайн", ответил я в тон и отпер дверь.
Урсула была очевидно взвинчена, а потому чрезмерно раскована и уже изрядно "на кочерге", как это говорится у пьяниц. Подмышкой у нее торчала бутылка полусухого розового - ее любимого цвета и крепости.
- А ты не хочешь бренди? - спросил я без предисловий.
- Давай! - согласилась она и сделала мне глазками, хотя и в слегка замедленном темпе.
"Ноль-семь уже употребила..." - констатировал я про себя.
- Он час назад как уехал, - пояснила она, когда мы чокнулись и проглотили по первой рюмке.
- Бери лимончик... - предложил я, пододвигая ей блюдца с нехитрой закуской: шпроты, шоколадки, лимон. - Бери... Это отличный контрацептив...
- Мне не нужно предохраняться, - скривилась она. - И ты отлично это знаешь.
- Откуда мне знать отлично про предохранение, если ты вообще замужем. И Юрген...
- Я, собственно, с этим... - перебила она. - Как это всё теперь будет? Ну, в смысле... у нас - у тебя и меня...
"Час от часу не легче... - снова подумал я. - Сейчас еще в дверь позвонит Мелани и принесет баночку домашнего джема...".
- Давай предоставим Природе устроить всё это самой, - предложил я немного туманно, и мы выпили еще по одной.
Дальше всё развивалось по схеме, уже сложившейся у нас, когда нам приходилось оказываться наедине. Случаи эти были нечастыми, но раз пять такое уже бывало - и в этот раз всё тоже повторилось без отклонений: после пятой она пересела ко мне на колени, я тут же дал волю рукам, затем, вся раскрасневшаяся, с прерывающимся дыханием, она ухватила мою ладонь, чтоб показать как "там" у нее всё влажно...
И тут в дверь позвонили... Может показаться, что это авторский прием - все эти внезапности... Но нет... да и читатель, проанализировав свой собственный личностный опыт, вынужден будет согласиться, что всё неприятное в жизни происходит, как правило, внезапно.
На пороге стояла мать Урсулы, теща Юргена, занимавшая в их квартире пару комнат с отдельным входом.
- Домой! - прокаркала она дочери. - Немедленно! Потаскуха!
Мигом сникшая Урсула наскоро подобрала свои отчасти разбросанные вещи, кривясь и морщась застегнула на спине лифчик под футболкой - и без единого слова устремилась на лестницу за матерью.
"Муж в дверь - а жена в Тверь..." - процедил я им вслед, хлопнул еще бренди и принялся убирать со стола.
Иногда я вообще-то работаю. Место мое можно было бы назвать синекурой, если бы не нищенская плата за мой труд, за глаза и внимание - я дигитализирую документы в городском архиве, на полставки, а точнее - в свободном режиме, разве что кроме пятницы, когда всем нам положено быть на месте на случай проверки или аврала, - а так мне платят сдельно, по знакам, и никому не интересно, работаю ли я дома, или в кафе, или на ранчо у Гудрун, как это должно теперь будет происходить целое лето. Можно было бы взять полную ставку - и денег стало бы не в пример больше, но во-первых свободной ставки у них нет, а во-вторых тогда придется всё время сидеть на рабочем месте, обслуживать посетителей архива, вести путаную отчетность, отвечать на звонки - с полной ставкой на архивного работника наваливается куча не самых приятных вещей, которые сейчас мне с моим статусом чуть ли не волонтера совершенно по барабану.
Документы мне сплошь достаются еще довоенные - разные записи актов собственности, кадастерного учета и так далее, - и все они писаны на машинке, то есть неровно, с разной плотностью, с подчистками и забитыми-перебитыми буквами. Программа не очень охотно оцифровывает всю эту дрянь, и основную работу тут составляет корректура, которой действительно можно заниматься где угодно, лишь бы под рукой были оригиналы или их фотокопии.
Короче, закончив уборку на кухне, я уселся к компьютеру и до самого сна правил проклятую оцифровку, стараясь не замечать тянущих болей внизу живота, отголоска не разрешившихся как следует страстей... - а потом набрал по телефону Урсулу, бесшумно пересек двор - и через какое-то время мы уже мирно посапывали, прижавшись друг к другу на ее обширном супружеском ложе.
- Я ничего не помню, - растолкала она меня в пять. - ...Но кажется, это было неплохо. Я прекрасно выспалась.
- Природу не обманешь, - подтвердил я многозначительно.
- Тебе пора идти... пока никто не проснулся. А мне пора на работу.
- Увидимся... - шепнул я в дверях, обернувшись, и кабанчиком затрусил через двор к выходу на улицу - к своей двери.
Ровно в семь пискнул мобильник на тумбочке возле уха.
"Ожидала застать тебя утром уже здесь", гласило сообщение от Гудрун, дополненное тремя сердечками: желтого, лилового и алого цвета.
Едва я успел полусонным пальцем натыкать в ответ, что приеду после обеда, как прилетела картинка с двумя обнимающимися плюшевыми мишками. "Отличного утра! - стояло вверху красивыми пузатыми буквами. - Восхитительного дня!" - мигали наперебой буквы под медвежатами.
Медведи прилетают от моего бывшего бизнес-партнера, теперь уже старичка, несмотря на "ролекс" и даже "феррари", запертый в гараже и не выезжавший, судя по пыльному виду, последние лет десять. Видимо, Йохен сегодня неважно спал, или ему привиделась умирающая от рака лысая после химии супруга - все эти ее фото он мне тоже показывал на похоронах, - и он, желая отогнать старуху с косой, пустился во все тяжкие в соцсетях, втайне рассчитывая на ободряющую реакцию своих немногих, судя по числу присутствовавших на похоронах, абонентов.
- Да мне не надо восхитительного... - проскрежетал я зубами и перевернулся на другой бок. - Совсем с ума посходили...
"Хамы... хамы... - ворочалось в моем снова отходящем ко сну сознании. - Эту планету захватили в плен хамы..."
Проснувшись около девяти и наскоро приведя себя в порядок, я отправился в город.
В точности такой же зам"к, как у Мелани, мне конечно найти не удалось - скобяной товар тут заменяется новинками довольно быстро. Пришлось купить две изящные скобки-проушины и не менее изящный навесной замочек в виде сердца. И, придя домой, приладить всё это на соседкин почтовый ящик. "Пусть любуется и помнит, кто ее самый большой друг... - довольно промычал я, защелкивая замок на ящике. - Время работает на нас..."
Поднявшись к Мелани, я негромко постучал в дверь. Послышалась серия звуков - что-то упало, потом скрипнуло, потом прошаркали, приближаясь, шаги, - и наконец слабый голос из-за двери спросил:
- Wer ist da?**
- Это я. Алик. Принес журнал "Мурзилка" для вашего мальчика...
- Вас? Вас хаст ду да гезагт?*** - Она стояла в проеме двери, освещенная боковым светом из-за гардин, еще более полупрозрачная... и как бы снова не очень в себе.
- Пойдешь смотреть замок?
- Да. Сейчас накину что-нибудь... - Мужская майка-футболка, больше на три размера, чем нужно, висела на ней почти до колен и изрядно просвечивала. - Что ты там увидел? - через силу спросила она, заметив мой взгляд. - Там всё абсолютно так же как у всех.
- Нет лучше! - возразил я с задором. - И даже очень намного лучше.
- Не знаю...
Она накинула на плечи что-то вроде шали, и мы спустились вниз, к ящикам.
- Ключи от моего сердца... - произнес я торжественно. - Попробуй открыть.
- Кончай это... - проговорила она, улыбаясь, и отперла замок-сердечко. - Ты знаешь, что я не по этой части...
- Ты что, против Природы? - попытался пошутить я.
- Как раз наоборот... - Она чуть нахмурилась. - Прикольный замочек. Спасибо еще раз. Сколько я тебе должна?
- Зато я по этой части... - выставил я вперед грудь: что мне еще оставалось, как не держать марку? - И нисколько ты не должна, даже не думай... Ты вон болеешь, похоже.
- Да, - подтвердила она. - Меня даже недавно оперировали. Намучили от души... Вот, полюбуйся... - И она, задрав шаль и майку, выставила на обозрение тощий и голый живот, торчащий из застиранных трусиков - и так-то довольно жалкий, а тут его еще пересекал вертикально огромный багрово-синий шрам с какими-то дополнительными надрезами вбок, как будто ей удаляли не просто размером с мяч опухоль, а что-то реально громоздкое, типа чернильного принтера. Местные хирурги умеют иной раз навести шороху - это не первый случай, когда я вижу такие дикие шрамы на людях.
- Жалко тебя, - проговорил я, справляясь с комком в горле. - Запомни: если что-нибудь надо - тут же звони ко мне. Или даже если просто грустно. Ты поняла?
- Да. - В глазах у нее конечно уже стояли слезы, у меня тоже что-то пощипывало.
Мы неспеша стали подниматься по лестнице.
- Может, чаю? - тихо и без гусарства спросил я, когда мы поднялись до моей двери.
- В другой раз, ладно? - так же тихо и грустно ответила она. - Надо пойти лечь...
- В другой раз это уже будет другой чай... - возразил я на всякий случай.
Отперев свою дверь, она повернулась ко мне в проеме, приподнялась на цыпочки - и, задрав голову, чмокнула меня в небритую щеку.
- Не забывай обо мне, ладно?
- Ладно, - тут же согласился я. - А как же Кирстен?
- Это - другое... - ответила она туманно и тихо захлопнула за собой дверь.
В телефоне, который я оставил дома, тем временем набежало с десяток сообщений.
"Как ты? - спрашивала Урсула. - Почему не пишешь? Я чувствую себя превосходно. До вечера. Любимый".
"Кто б сомневался, что этим и кончится..." - хотел было написать я, но вместо этого наставил в ответе сердечек, котиков, бабочек вместе с нелепыми заявлениями "ты мой кумир" и "ты лучшая", которые телефон мне подсказывал сам.
Остальные эсэмэски были по работе. Надо было на что-то решаться. На ранчо Гудрун действовал террорист, там у меня был бесплатный договор аренды, к тому же Гудрун по-прежнему оставалась моей ученицей, key-account, как говорят на Уолл-стрит, и в-третьих я просто обещал приехать сегодня после обеда - несмотря на Урсулу и Мелани.
С другой стороны, не следовало пренебрегать добрососедством, которое в мгновение ока может превратиться во вражду - во всяком случае со стороны Урсулы: Мелани для вражды еще просто слишком слаба.
И я представил себе поправившуюся и окрепшую Мелани, отплясывающую среди ночи джигу с Кирстен - и всё это у меня над головой, - раскачивающуюся надо мной лампу, звонки в полицию, злобное шипение на лестнице...
Воображение у меня тут же разгулялось, так что я рывком переместился к компьютеру и до обеда стоически правил оцифрованные тексты, отвечал на мейлы и вообще вел себя более чем похвально.
Наконец пробило два.
"Ты хочешь чего-нибудь из Макдональдса?" - написал я Гудрун.
"Нет, - тут же ответила она. - Но может быть можно пиццу? "Дары моря"?"
"Будет исполнено, моя повелительница", - отстукал я в ответ, достал из шкафа в кухне листовку-меню знакомой пиццерии, сделал по телефону заказ и быстро собрался в дорогу.
На выезде я использую допотопный лэптоп от IBM, который в свое время устроил в богадельню Славику и который вернулся ко мне вскоре по его смерти - да-да, Славик тоже уже не с нами, он в списке ушедших. Какие-то ролики в его организме не выдержали ни здешнего лечения, ни квалифицированного ухода - что-то безвозвратно сломалось в нем, и это что-то, как я полагаю - разница между здесь и Москвой, Арбатом, кто это понимает. Она огромна, эта разница, и не всем удается найти здесь замену, некоторым вообще не стоит срываться с места и грести на чужбину: никто тут по нам не скучает, никто не сочувствует, даже и пьют-то местные мужики как-то иначе: долго, в пустых разговорах, накачиваясь потихоньку слабеньким пивом в пять градусов. Наша водка в восемь раз крепче - и это многое объясняет.
С пиццей в коробках и чемоданчиком на роликах я выбрался из автомобиля, оставленного за воротами ранчо, Гудрун проводила меня в свою гостиную, и там мы неспешно пообедали, запивая итальянский продукт фантой и местным квасом, "мальцем" по-тевтонски, что означает и не квас вовсе, а солод - пророщенные семена зерновых, от которых до кваса еще как до луны. Зато "мильц" на местном - селезенка: тут всё просто и понятно, хотя и не имеет отношения ни к фанте, ни к мальцу. "Чужой монастырь" - вот что это в целом такое. Единственное, что у немцев похоже на наше - это женщины: тут отличий почти не имеется, это заметно, наверное, даже из моего печального повествования. И это большое подспорье для впечатлительного организма - что тут, на чужбине, всё-таки есть за что зацепиться глазу... и сердцу. Конечно, имеются и существенные отличия между нашими и здешними дамами - здешние меньше врут и при этом более практичны в мелочах, - но это, как говорится, полбеды: просто во внутреннем диалоге нужно вводить поправку на местные условия - и тогда всё будет ладиться без бед и скандалов.
- У тебя, наверное, ложное обо мне впечатление... - начал я неспеша после обеда.
- В смысле? - не поняла моего захода Гудрун.
- Ну... что я бездельник и живу на пособие.
- А это не так? - Лицо ее сделалось серьезным.
- Без комментариев... У меня официальная должность в архиве, правда на полставки.
- Фрилансер? - Гудрун наморщила свой эмшерский лобик.
- Да нет же! Говорю тебе: официальные поставки, с налоговой картой и всеми соцотчислениями. Так что если тебе нужны счета за занятия русским, то просто скажи мне об этом.
- Кстати о русском... От Вальдемара, видимо, как-то придется отказаться. Рано или поздно его накроют, и я не хочу чтобы это произошло на моей земле. - Гудрун важно нахмурилась.
- А это ставит под вопрос твои поездки к казахам. И язык тебе вроде как больше не нужен.
- Да, - легко согласилась она. - Я, как видишь, вполне тебе доверяю.
- Всё по порядку... - возразил я, легким поклоном выразив признательность. - Пока у нас нет ничего, кроме видеонаблюдения.
- Да, в этом ты прав. Я ума не приложу, с какого бока к этому подступиться.
- Если честно, то я еще не думал об этом. Да ты мне вроде и не поручала. Я пока, в общем, к тому, что я не могу жить здесь всё лето как на курорте. По пятницам мне так или иначе с утра следует быть в архиве, а в остальное время у меня бывает порой столько корректуры и всяких согласований с начальством, что мне будет не до отдыха, в смысле не до ранчо. Одно дело по звонку шефа доехать до офиса за десять минут, как это происходит в городе, и другое - когда на это требуется почти два часа. Достаточно мне один раз проболтаться, что я живу не по своему адресу, и начнутся вопросы. А это не та работа, которой хотелось бы рисковать.
- Да я понимаю... - как-то разом сдулась и скуксилась Гудрун. - Просто, наверное, немного размечталась о девичьем. Не вовремя размечталась.
- Вот время нам всё и покажет - вовремя или не вовремя. А пока, если не возражаешь, я пойду к себе - у меня полно работы. Вечером я уеду - завтра с утра у меня две назначенных встречи: я должен быть выбрит и парадно одет.
- Хорошо-хорошо, - замахала руками Гудрун. - У меня тоже полно работы. Звони, если что. Я буду где-то на территории.
- Вальдемар здесь? - уточнил я.
- Да. Он чистит зимние стойла.
И мы распрощались.
---------------
* "Здесь" - в смысле "Я уже здесь".
** Кто там?
*** Что? Что это ты сказал?
11. Вальдемар
Первое время я просто тупо сидел в своих новых покоях и озирался по сторонам. Никакой срочной работы у меня не было, это я конечно наврал - но в архивном деле, когда ты уже в теме, всегда есть чем заняться: сборка вместе и состыковка готового материала и много чего еще, до чего обычно не добираются руки.
Через полчаса я уже вовсю стучал по клавишам и дергал мышь, не замечая, что я не дома - как это всегда и бывает у меня за работой.
За дверью послышались шаги.
Я сохранил файл и поднял голову над экраном.
В дверь постучали.
- Херайн! - гаркнул я до странности не своим голосом.
Дверь скрипнула, и в проеме появился дюжий детина в спецовке и сапогах. Волосы у него под армейской кепкой были рыжевато-русые, но черты лица выдавали изрядную примесь азиатской крови.
- Привет, чувачок! - настороженно поздоровался Вальдемар. - Так это ты тут писатель?
- Арык! - в тон ему ответил я.
- Что арык? - удивился мой посетитель.
- Это всё, что я знаю о Казахстане...
- Это немного, чувачок...
- "Чувак" - это Человек, Уважающий Великую Американскую Культуру. Слыхал про такую?
- Это "ножки Буша", что ли?
- Типа того. Маффины. Фиш энд чипс...
- Это Англия...
- Я тебя просто проверил, земеля...
- Ты мне не земеля.
- Согласен, Вовчик! - поправился я. - А я не писатель. Это пока что просто работа с архивами. Но оно тоже нужно...
- Кому? - прищурился Вальдемар.
- Родине, Вова, родине. - Он безусловно был тот еще фрукт, весь себе на уме. - Ты посмотреть зашел или подружиться?
- Пока посмотреть... - Глаза его тем временем без остановки шарили по сторонам. - А шефиня ничего себе для тебя... расстаралась. Тут раньше сбруя лежала для выездки, в этих хоромах. На втором этаже сквозняк, кожа не так преет...
- Понятно.
- Дерешь ее? - поднял Вальдемар брови.
- Пока вроде не приходилось... А надо?
- Не надо, - тут же возразил он. - Ничего интересного...
- Не петушись. Баба твоя. Это вообще не вопрос.
"Зачем я это сказал?! - тут же спохватился я. - И никакая она не "твоя". Это как раз вопрос..."
- Сам не петушись... - скривился Вальдемар. - И это... Базар фильтруй.
Я молча кивнул.
- Ну... бывай пока. Увидимся.
- Давай. Покедова...
Он по-армейски развернулся на каблуках, и вскоре его шаги гулко отозвались на лестнице вниз.
На столе затрещал телефон.
- Познакомились? - без предисловий поинтересовалась Гудрун.
- А как ты... - начал было я, но тут же сообразил, что у хозяйки теперь есть комнатка с четырьмя мониторами, на которых она может обозревать все свои владения.
- Вот именно... - подтвердила она, поняв что отвечать на вопрос не нужно. - Наблюдаю, когда есть минутка времени. И на фестплату* всё пишется... Даже интересно на первых порах. И как он тебе?..
- Он непрост, - тут же сформулировал я. - Большего пока не скажу.
- О да... - согласилась моя ученица. - Даже очень непрост. Иначе я не брала бы уроки русского... Ты вообще меня здорово выручаешь. Я, признаться, чувствовала себя последнее время очень растерянной - с этой его непростотой. А он это чувствовал, эту мою растерянность - и неспеша нагнетал. Ты осторожней с ним...
- Да уж... - проговорил я и, помолчав недолго, спросил напрямую: - Вы спите?
- Было дело... - без ложной скромности откликнулась в трубке Гудрун. - Но потом я стала чувствовать что-то вроде зависимости... или притяжения. И постепенно закрыла тему. Сейчас он безусловно уверен, что ты мой новый объект.
- Важно его в этом разуверить.
- Пожалуй что да.
- Я придумаю, как это сделать. У тебя, кстати, есть тут кумыс?
- Что это?
- Ну... молоко кобылиц.
- Ааа... это. Да, конечно. У нас его забирает один мусульманский веган себе в закусочную.
- Веган? - поразился я, но решил не отвлекаться на детали. - А ты могла бы себе представить приютить здесь одну очень больную девицу?
- Это твоя пассия? - тут же заинтересовалась Гудрун. - Теоретически это возможно.
- Важно, чтобы это было не очень дорого. Потому что платить ей очевидно нечем.
- Да кто это, наконец? - сердито повторила Гудрун.
- Соседка сверху. Реально больная, после тяжелой операции, вся прямо светится, тощая как гвоздь. Но ты не думай - мне это просто сейчас пришло в голову. Это снимет у Вальдемара подозрения - и насчет тебя, и насчет меня. Да и лишний глаз тут не помешает. Я, как говорится, не в состоянии присутствовать непрерывно.
- Так это всё же пассия... - протянула Гудрун несколько разочарованно.
- Да нет же! - сердито ответил я. - Она лесбиянка. И мужа ее зовут Кирстен.
- Кирстен?! - хмыкнула в трубку хозяйка. - Могу себе представить... жирная доминантная фурия, вся вечно в прыщах. Лупит ее наверно, твою девочку.
- Это не моя девочка! - рыкнул я, сам поражаясь своей лживой насквозь природе. - И Кирстен упарится навещать ее здесь на общественном транспорте. Это пять часов минимум добираться с тремя пересадками. А если поезд или автобус опоздает - так к тебе и за день не доехать. Машины у них конечно нет - это видно по всему сразу...
- Дай мне два дня, - вдруг попросила Гудрун совершенно другим голосом. - Ко мне тут подъезжали недавно какие-то маргиналы: дескать, у вас тут курорт, лошадки. Кумыс, кстати, тоже упоминали. У них там какие-то детки на реабилитации, больные на голову. Я завтра им позвоню: может, твой случай пролезет у них как пилотный проект. И денежка какая-никакая из федеральных фондов мне, несчастной одинокой женщине... - В трубке что-то затрещало.
- Зайдите сейчас же ко мне, фрау... - и я впервые назвал Гудрун по фамилии. - Без промедления.
Это было по-настоящему жарко, с этой Гудрун. Мы как будто сорвались с цепи оба, как будто это сама Судьба столкнула нас на диванчике, в ветхом строении из довоенных подгнивших досок, под низким потолком, засиженным мухами, и с настойчивым запахом прелой сбруи, который я никак не мог идентифицировать, пока Вальдемар не сказал мне об этом.
Надеюсь, что Вальдемар был где-то далеко и ничего не слышал, а то бы ему было неприятно. Впрочем, где именно находился Вальдемар, теперь не составляло труда выяснить по видеозаписи.
- Порадуй свою девку... - наконец проговорила Гудрун, когда мы отерли пот влажным полотенцем и умылись над раковиной. - Пусть въезжает, раз лесбиянка. Жить она, как я понимаю, будет здесь.
- Это не моя девка, я в третий раз тебе поясняю, - возразил я, закатывая к небу глаза. - Почему ты не можешь поверить, что я просто способен сделать доброе дело?
- Ага... за мой счет. - Гудрун быстро возвращалась в себя после секса, в голосе ее уже вовсю звучали хозяйские нотки.
- Наши финансовые договоренности не вечны, несмотря на твой документ. Момент очень бризантный, Гудрун. Вальдемар в любой момент может устроить сюрприз. И даже не по своей воле. Ему просто прикажут - и всё.
- Давай, давай, правильно... - как-то по-бабьи покорно проговорила Гудрун. - Вправляй мне мозги. Нет, серьезно... я тебе за всё благодарна. Ты... как бы это сказать... ведёшь. Перенимаешь инициативу. По мне так я бы вообще не вылезала из постели - лишь бы кто-то перенимал ответственность и делал то, что необходимо делать. Отец ведь умер совсем рано - и с тех пор я бьюсь тут одна, без помощи. А ты, похоже, можешь рулить...
- А Вальдемар?
- Он тоже мог... Но он играл за себя. А ты, я чувствую, - за меня.
- Да уж... твое конное хозяйство мне точно без надобности. Желаю ему, конечно, успеха и процветания.
- Вот то-то же. Тебе не завидны чужие успехи...
"А она совсем не глупа, - подумал я одобрительно. - Просто немного задергана хлопотами".
- Послушай, Гудрун... раз уж тебе так нравится, когда я перенимаю инициативу: выбери время и подготовь мне подробный отчет о ваших с Вовой поездках к казахам. Мне это потребуется для размышлений... - И я напустил на лицо важности.
- Понимаю... - тут же ответила Гудрун. - Своевременно... Обязательно сделаю.
- А для девицы надо обустроить соседнюю комнату. В нее тоже отдельный вход. А душ на этаже всё равно общий.
Мы легко, без фанатизма, обнялись на прощание, чмокнулись в губы, Гудрун меня оставила, и до восьми вечера я еще поработал, а затем выкурил на веранде сигаретку, собрал свой скромный багаж и пошел через освещаемый красным закатным солнцем двор к воротам, к машине. Завтра предстояло поговорить с Мелани... да и Урсула, наверное, уже запланировала себе что-нибудь на ночь.
"Боже-боже", вздыхал я про себя, долго усаживаясь за рулем перед неблизкой дорогой - и наконец тронулся неспеша в сторону автобана, нескончаемый шум которого слышался вдалеке.
Сестра, как оказалось, уже позвонила в суд и навела справки. Теперь нам предстояло явиться в Управление по охране детства в Хагене, куда вдовец Урсулы должен был доставить ребенка.
- Они не очень нам рады, - сообщила сестра в трубку. - Это скорее формальная процедура, чтобы от нас навсегда отделаться. Ну, то есть... ты можешь, наверное, высудить себе право видеться с сыном - да и то если они сочтут это для него полезным.
- Не сочтут, даже не сомневайся, - перебил ее я.
- Во всяком случае мы должны теперь туда ехать, - продолжала сестра. - Это обязательно. Они желают подстраховаться. Вдруг мы окажемся классными, и вообще миллионерами - а они не учли такую возможность в ходе призрения сиротки. Это непорядок.
Затем позвонила Урсула.
- Представь, мать перетащила телевизор поближе к входной двери и сторожит меня как цепной пес, - с наигранным удивлением сообщила она. - Не знаю, смогу ли я вырваться... да и вставать завтра опять в четверть шестого.
- Ну ничего, - бодро утешил ее я. - Какие наши годы... вся жизнь впереди.
- Это конечно, - со странной легкостью согласилась она.
- Подумай... - продолжал я с оптимистической нотой в голосе. - Если бы Юрген не получил это место на выезде, мы бы вообще...
- Да, да! - перебила она с не понятным мне задором. - Надо всегда быть довольным, за всё благодарить судьбу. Мы просто не представляем себе...
- Спи хорошо, - в свою очередь перебил я ее философские излияния. - Лёгких тебе снов.
И мы распрощались.
Театр у немцев в крови - даже при том что в народе отношение к нему отрицательное. "Не устраивай театр!", "Кончай с этим театром..." - эти фразы звучат у них в двадцать раз чаще, чем на российских просторах, и дело тут в западном оголтелом индивидуализме, в уверенности в собственных правах, которые тут и там натыкаются на права ближних - и коллидируют с ними, как это по-местному называется. Но вот театр... писатель Тургенев был убежденным западником и даже называл себя более немцем, чем русским, когда отстроил, наконец, свою виллу в Баден-Бадене - но именно он в то же время отметил, что даже заштатная французская труппа играет драму живей и вернее, чем лучшие немецкие драматические актеры. Это правда: достаточно включить по радио одну из "культурных" станций, и в первой попавшейся аудиопостановке заглавный артист непременно будет "брать голосом", отвоевывая себе жизненное пространство у людей скромных и вежливых. И чувствовать себя при этом комфортно и полностью "в своем праве". Маленькие деспоты - это здесь каждый второй, дай только волю поорать и покомандовать. Местное "герр" или, правильнее, "херр" происходит от "херршен" - владеть, повелевать. Как и наш пресловутый "господин", на которого все с таким жаром переключились после семидесяти лет "товарищей". Но наши "господа", кажется, всё же скромнее здешних. В условиях мужского господства женщине ничего не остается как лавировать. Кому охота без конца выслушивать гневные отповеди мужа, отца или старшего брата? И Урсула конечно не исключение - ведь Юрген в прошлом военный моряк и пальца ему в рот не клади.
Закончив перебирать в уме эту этнографическую дребедень, я выключил ночник и улёгся поудобнее в своей одинокой постели - назавтра действительно были назначены важные встречи в архиве, и мне следовало выспаться. "Никто меня не любит... - резюмировал я в полусне события дня. - Пойду я на болото... наемся червячкив..."
---------------
* Жесткий диск в компьютерах и контроллерах.
12. Тяжелый день
Наверное я и вправду наелся у Гудрун какой-то дряни, во всяком случае, вместо того чтобы выспаться, наутро я поднялся по будильнику зеленый, с мешками под глазами и с тяжестью в животе, с которой теперь необходимо было срочно что-то делать - урчать и отрыгиваться у нас в архиве не принято, особенно когда идет встреча с заказчиком, который платит разом за годовой объем работы.
Кое-как ублажив организм кока-колой с сухариком, я начисто выбрил физиономию, намазался дорогим лосьоном, затем, чертыхаясь через ступеньку, выкатился наконец на улицу и... Левое заднее колесо у машины было спущено.
В стрессовых ситуациях я не размышляю и не философствую. Вот и тут я без паники выудил из кармана мобилку - и уже через три минуты на нашу улочку заруливал с перекрестка автомобиль такси.
- Ну, как вы? - покровительственно и одновременно либерально поинтересовался, завидев меня в вестибюле, шеф, который, уверен, не помнил даже моей фамилии, не говоря уже о статусе вольного кнехта на полставки.
- Reifen platt, Scheißdreck, - ответил я по-армейски бодро. - Bin mit Taxi gefahren*.
- Прекрасно, прекрасно, - закивал головою шеф не вполне в тему. - Не правда ли? - И он уставился на меня поверх очков, нацеливаясь вцепиться в пуговицу на моей легкой курточке. - Херр... эээ....
- Яволь! - снова блеснул я ефрейторской выправкой.
- Сегодня всем нам особенно важно быть во всеоружии... - продолжил начальник, оставив в покое мою фамилию. - Не правда ли?
- О конечно... - сменил я тон ответа. - Разумеется...
Смешно это только на первый взгляд: ритуалы по-прежнему страшно важны здесь при обсуждении сделок: неловкое слово, излишняя торопливость, небрежно налитый кофе или вызывающий значок пумы на одежде - всё это очки в рейтинге встречи, которая вместо ожидавшегося успеха может обернуться полным фиаско лишь потому, что у капризного и не в меру самолюбивого заказчика вдруг испортилось настроение. Понты, понты и еще раз понты - и это при том, что дело действительно делается, Германия в Европе рулит... - короче, беспокойство шефа в данном случае вполне оправдано...
И мы получили этот заказ!!!
Когда клиент за окнами на парковке перед зданием загрузился в свой шестисотый мерседес и тронулся с места, из нескольких глоток сразу вырвалось непатриотичное "ю-хууу!", и даже шеф улыбнулся почти по-человечески. Было без четверти час.
- Всем сердечная благодарность, - констатировал начальник. - Команда проявила себя единодушно и профессионально. Те, у кого нет сегодня срочных дел, могут в полвторого заканчивать. Не правда ли?
Народ закивал головами и для виду углубился в бумаги, разложенные перед каждым из нас на огромном столе в зале для заседаний, и только горбатенькая фон Штайн, поднявшись, просеменила к шефу и принялась, взявшись за его локоток, что-то ему нашептывать.
По пятницам у меня работа до часу, так что мне даже не пришлось изображать бурную деятельность: я просто свинтил из архива как только шеф со своей стукачкой под ручку скрылся из виду.
Было полвторого, когда я позвонил в дверь к Мелани.
- О-о-о! - с порога завопила она. - Ты сегодня шикарный...
- Совещание на работе, очень важное. Вот и вырядился.
- Тебе идет... - Она, кажется, тут же устала от собственного выкрика и говорила теперь много тише. - А то ты ходишь порой как водопроводчик.
- Да? - удивился я.
- Да. Ты совершенно не следишь за модой.
- Мне не хватает уверенной девичьей руки, - сострил я плоско и примитивно, в своем давно уже здесь сложившемся ефрейторском стиле - это в Питере плоские шутки не канали, а тут они воспринимаются как живость и безыскусность, сродни душевности.
- Я лесба. Тебе напомнить? Прихорашивать взрослых мужчин это не мой профиль.
- Могли бы просто вдвоем помечтать... - добавил я в разговор нотку лиризма. - У меня, собственно, всего два вопроса: один большой и один маленький.
- К твоим услугам... - она, улыбаясь, указала рукой в сторону туалета. - Чувствуй себя как дома.
- А ты с юмором... - одобрительно заметил я.
- Была с юмором, - тут же нашлась она. - Пока не угодила на стол к хирургам.
- Что тебе резали? - решительно поинтересовался я.
- Огромная опухоль. Сказали, что она росла у меня с пяти или с семи лет. И никто ничего не подозревал, прикинь? - Она покривилась. - Доброкачественная, по счастью. Просто реально огромная. Отец всё орал, что я потаскуха и вечно беременна.
- Дела-а...
- Так что за вопросы?
- Во-первых, я принес тебе пожрать, - я кивнул головой на пакет, который держал в руке. - Вполне диетическое... салатик из "Сабвэя" и куриная грудка со сметанным соусом и брокколи.
Глаза у нее округлились.
- Ты классный... Впрочем, я, кажется, это уже говорила. А второе?
- Ты сейчас упадешь...
Она снова стояла, освещенная боковым светом из кухни, выходившей в наш дворик, и, кажется, вся светилась насквозь.
"У них планировка такая же как у меня, - сама собой подумала моя голова. - Можно не заходить... и так уже как дежавю".
- Что, мне правда взять стул? - В лице ее читалась легкая растерянность. - Ты хочешь взять меня замуж?.. - Она как-то странно скривилась, как будто собираясь заплакать. - Ой! Я, кажется, что-то не то сказала.
- Ничего... Накинь что-нибудь... - проговорил я ровно и убедительно. - ...И пойдем ко мне. Это не скорый разговор.
Вскинув брови, Мелани хотела было возразить, но я так энергично закивал головой, что она, махнув рукой, юркнула на мгновение в спальню и тут же вернулась с шалью на хрупких плечах.
- Пошли... совратитель... - и, подцепив на палец с крючка колечко с ключами, она двинулась прямо на меня, выталкивая за дверь.
- Осматривайся пока, - спокойным и ровным голосом предложил я, когда дверь моей квартиры закрылась за нами. - А лучше садись на кухне и ешь, пока курица еще теплая. Найдешь там всё в шкафчиках. Я переоденусь...
Ответом мне было молчание, но потом в кухне забрякала посуда, загремели вилки, загудел кипяток в чайнике, и я, переодеваясь в домашнее, тут же погрузился в свои мысли.
"Что ты с ними со всеми делаешь? - поинтересовался внутренний голос. - Зачем ты морочишь им голову?"
"Это Природа..." - проворчал в ответ я.
Кстати - или некстати - вспомнилась дюссельдорфская Маша с ее "а на самом деле тебя нет". "Ну уж дудки! - сам себе возразил я. - Вот тут уж я очень даже есть, целиком на месте: не только по-соседски поддержал больную и запутавшуюся девицу, но и организовал ей по жизни нечто значимое". И я тут же отставил внутренний спор с Машей, который меня, похоже, всё еще неосознанно донимал.
"А лесбиянки... это запутавшиеся, так?" - ехидно пискнул напоследок внутренний голосок, и я поторопился в кухню, к Мелани.
Со вторым вопросом всё уладилось как нельзя лучше: выяснилось, что Кирстен, как метадоновой пациентке, через неделю положено на реабилитацию, что это принудительно, и на целых два месяца.
- Я вообще не знала, как я тут буду одна, - развела руками Мелани. - Я ведь из Унны, у меня в этом городе вообще никого нет. Кроме Кирстен... ну и теперь вот тебя...
- В Унне я был. Три месяца, в лагере... когда только явился в Бундес.
- Да, я знаю этот поселок. Большущий. Мы, местные, все обходим его по большому кругу. Уже были истории с этими эмигрантами.
- Но-но! - тут же нахмурился я. - Я бы попросил...
Я позвонил Гудрун, и та сообщила мне, что созвонилась с кем-то из конторы по реабилитации, что предложила пилотный проект, и что теперь надо явиться туда вместе с Мелани, чтобы подписать бумаги.
- Они даже предложили мне задаром поставить на территории пару жилых вагончиков. То есть... ну, как у строителей. Каждый на три человека - с душем и кухонькой.
Я пересказал всё это Мелани и отправил ее домой - довольную, расслабленную и заметно похорошевшую. В дверях она ухватила меня за руку и посмотрела в глаза - чуть дольше, чем это уместно с "натуралами".
- Это всё правда... ну, с лошадками. Не бойся... - негромко сказал наконец я и легко поцеловал ее в щеку - чисто по-гомофобски...
-----------------
* Шина спустила, сраное дерьмо. Ехал на такси.
13. Взрывчатка
Гудрун позвонила в полдевятого вечера, когда я, полюбезничав по телефону с Урсулой и даже выкурив с ней во дворе по сигаретке, собирался уже отыскать среди дисков что-нибудь старое, типа "Рэмбо" или "Терминатора", и дать перед сном разгрузку мозгам.
- Если можешь, приезжай сейчас же, - проговорила Гудрун в трубку непривычно тревожным голосом. - Это не для телефона.
"Чертовы бабы... - заворчал я, слушая гудки отбоя. - Как же вам не живется спокойно..."
Когда я добрался до Гудрун, было совсем темно, почти одиннадцать - на автобане что-то опять случилось, дорожники и полиция перекрыли два ряда из трех, и я простоял в пробке не менее получаса, стараясь не раздражаться, поскольку силы, судя по голосу Гудрун, следовало поберечь для чего-то более важного.
- Наконец-то... - проворчала она, издали заметив на дороге мою машину и подсвечивая мне теперь фонарем, чтобы я без последствий въехал в ворота усадьбы. На Гудрун по-прежнему были резиновые сапоги и заношенная рабочая роба.
"А ведь реально устает девка со своими толстоголовыми..." - подумал я с какой-то не знакомой мне пока грустью, но додумывать мысль было некогда, поскольку хозяйка, едва я запер машину, буквально потащила меня за собой за руку.
- У нас перемещения... - выдохнула она, когда мы наконец оказались в ее мониторной комнатке, дверь которой с недавних пор была снабжена надежным запором.
Может показаться, что события в этой повести - или метатексте - развиваются чересчур стремительно... Но что такое человечьи мерки в сравнении с повадками Провидения?!
Вообще, если человека перегрузить внешними воздействиями, он может крякнуть - это научный факт. Но если поток раздражителей и так уже плотный и в дело пошел автопилот... то есть анализы и выводы сами собой откладываются до лучших времен и в качестве терапии от напора стихий применяется так любимое медиками "симптоматическое лечение" - то запросто можно выстоять: не сгореть, не устроить внезапно аварию на машине, обойтись без запоев и дистонии - короче сдюжить, выкарабкаться... А для этого всего-то и следует, что помнить простую формулу - "беда не приходит одна". Или, на выбор, "семь бед - один ответ". Что, конечно, гораздо оптимистичней.
Гудрун промотала видео куда надо, и на мониторе появились трое мужчин арабской наружности, которые попарно, вместе с Владимиром, выгружали из невзрачного белого бусика тяжелые двуручные ящики казенного вида.
- Это когда я ездила знакомиться начет твоей девочки... - пояснила Гудрун. - Ну и кумыса.
Она подвигала мышью, и на втором мониторе появилась та же публика, несущая ящики через двор в сторону какой-то хозяйственной постройки и вскоре проделавшая обратный путь уже без них.
- Они мне склад здесь устроили!.. - прокомментировала моя ученица возмущенно и поднялась из-за мониторов. - А теперь вот пойдем поглядим, что в этих ящиках... Может, я ошибаюсь.
Вооруженные фонарями, мы проследовали через двор к Вальдемарову складу - и там из ее кармана на свет опять появились две пары тонких резиновых перчаток.
- Ты детективов насмотрелась по телеку? - попробовал пошутить я.
- Сейчас мы откроем ящик, и веселье твое пройдет... - мрачно возразила хозяйка.
И мы открыли один из ящиков...
Гудрун не ошибалась. Внутри ровными рядами, проложенные вощеной бумагой, неаппетитно отсвечивали толовые шашки - из тех, что используются в рудных карьерах взрывниками. Даже надпись на местном "аматол индустр." читалась сразу в нескольких местах - чтобы сомнений у нас больше не оставалось. Правда, на этикетках пониже названия взрывчатки стояло "Keine Kriegswaffe nach "... ..."*, но это уже не утешало.
- Даа-а... - протянул я.
Гудрун заметно потряхивало.
- Вообще-то надо немедля звонить... - продолжил я свою мысль.
- Вальдемару? - с наивной надеждой попробовала отпихнуться от реальности Гудрун.
- Нет, девочка... - грубо возразил я.
- Я не девочка! - почти со злостью выкрикнула она, отстраняясь от меня и от ящиков. - Хорошо, что мы уже переспали... - а то бы вышло, что казахстанский любовник подставил меня под статью о терроре.
- Ну да, - вежливо согласился я. - Но теперь у тебя новый любовник. И он говорит тебе четко и недвусмысленно: Гудрун, звони немедленно в крипо...
- И что я об этом скажу?!
- Ну хорошо... - решил я перестать ёрничать и взялся наконец за дело. - Только тогда чтобы всё было действительно в теме... у тебя истерика, ты совершенно растеряна - вот и оставайся такою, пока они не закончат. А лучше попросись уйти и прилечь.
- Договорились... - В глазах у моей тевтонской лошадки появилась крупинка надежды. - Ты правда всё сам разрулишь?
- Правда-правда... - ободрил я ее. - Ты можешь пойти и лечь уже сейчас.
Мы вернулись через двор к ее офису, Гудрун полулегла на стоящий тут же замызганный по-крестьянски диванчик, а я, выйдя на веранду, набрал полицию.
Надо сказать, что на том конце провода даже не особенно удивились - слушали внимательно, тут же согласились, что патрульной машины будет маловато, что нужны эксперты, и даже поинтересовались, нет ли у меня ощущения, что что-нибудь заминировано, не видно ли каких-то проволок, идущих к ящикам, или еще чего-нибудь подозрительного.
- Нет, - рассеял я их протокольное беспокойство. - Пока это просто склад промышленной взрывчатки, как на рудном карьере, не более... - и про себя добавил: "Вот только не надо теперь угрызаться, что ты по-крысиному утопил конкурента".
Наконец полицай сообразил насчет Вальдемара и потребовал у меня его адрес, я передал трубку Гудрун, и они с полицейским дежурным еще немного уточнили детали.
- Помни, - поднял я кверху палец, когда она отложила мобилку. - У тебя шок, истерика. Именно поэтому я здесь.
- Но ты же жилец!!! - попыталась возразить Гудрун.
- Это пока к делу не относится, - сурово ответил я. - Скрывать мы это не собираемся, но лишние знания полиции пока ни к чему. А то они тут же придумают версию - и затаскают нас по допросам. У них и так тут дел по горло.
Полиция - то есть патрульная машина - появилась под окнами буквально через пару минут. Мрачный и недоброжелательный полицейский потребовал у нас аусвайсы, вписал что-то в бланк протокола, сходил с нами, держа ладонь на кобуре, на склад взрывчатки, надел там первым делом перчатки, привесил на балку перекрытия свой мощный фонарь, и только было успел сделать несколько снимков, как снаружи послышался шум еще одного автомобиля.
Не снимая ладони с кобуры, полицейский чин осторожно высунул нос за воротину, подзывая нас с Гудрун тоже выглянуть наружу.
- Это Вальдемар! - громким шепотом проговорила Гудрун, узнав свою машину.
Вова, не заметив машины патрульных, запаркованной в отдалении от ворот, уже опустил было ногу на землю, выбираясь из автомобиля, когда наш мрачный страж порядка вдруг выскочил, наподобие чертика из табакерки, на открытое освещенное пространство перед воротами склада и, вытягивая на ходу из кобуры пистолет, кинулся через двор к воротам усадьбы с криком: "Halt!!! Stehn geblieben!"**.
Вальдемар видимо растерялся.
Вместо того, чтобы захлопнуть дверцу и тут же дать дёру, он всё же выбрался из машины и принялся озираться по сторонам.
И вот тогда бахнул выстрел, прозвучавший на открытом пространстве и громко, и одновременно немного жалко, вроде новогодней хлопушки.
Полицейский выстрелил в воздух - и это как бы запустило в сознании Владимира оборонительные механизмы: он шустро впрыгнул обратно в машину, как-то странно заметался внутри, видимо не находя рычаги - и тут бахнул второй выстрел.
Его дополнило воющее металлическое послезвучие и дребезг рассыпавшегося в водительской двери стекла. А потом всё покрыл нечеловеческий вой Вальдемара, мечущегося внутри машины.
- Он его убил? - прошептала сухим ртом из-за моей спины Гудрун.
- Нет, - пояснил я. - Видишь, как он орет!
И в это время из-за пригорка показался черный казенный бус экспертов, тут же послышались отрывистые команды и работа закипела: Вальдемару с наручниками за спиной уже бинтовали ногу и даже ставили на штатив переносную капельницу в мешочке, какие-то люди, чудом поместившиеся в небольшом по размеру бусике, сквозили и шастали по двору, тянули за руку Гудрун, требовали у нее ключей, объяснений, ответов на вопросы, отпихивали на ходу меня... в общем, когда в половине третьего все они наконец уехали, мы оба чувствовали себя полумертвыми.
- Выпить есть? - только и нашелся я спросить у посеревшей лицом Гудрун.
Она, кивнув, полезла рыться в какие-то шкафчики, потом мы перебрались наверх, "ко мне", энергично, совершенно по-русски выпили по три порции воняющего сивухой "Апфельгайста"***, закусывая его лежалым овсяным печеньем, а затем, не вполне раздевшись, забрались на мое квадратных пропорций курортное ложе и, свернувшись на нем каждый сам по себе под какими-то пыльным покрывалами, вскоре уже храпели тревожным сном мирняка, только что пережившего воздушный налёт.
Мы проснулись непоздно и на удивление неплохо выспались, если не принимать во внимание тяжелый выхлоп яблочной водки, наполнявший низкую спаленку.
- А лошади? - вдруг поинтересовался я, диковато озираясь. - Тебе не пора кормить лошадей?
- Боже, какой ты заботливый... - разулыбалась хозяйка, потягиваясь и хрустя суставами. - Не пора... У меня давно везде автоматика...
Я тут же обиделся неизвестно на что, и мы молча позавтракали беконом и яйцами, которые я сам и поджарил, в то время как Гудрун, наскоро умывшись, обмахивала с подоконников в кухне дохлых мух и прочий хозяйственный мусор.
- Мне надо в город, - наконец заявил я, всё более раздражаясь.
- Конечно, дорогой, - потупив взгляд, тут же согласилась Гудрун. - Конечно, мой спаситель... - и тут же добавила по-русски: - Мойма гутший избавитэл.
- Будь любезна делить слоги по смыслу! - в голос завопил я. - Эта фраза лишена смысла!.. Сама ты мойма...
- Теперь мне русский язык не нужен, - невозмутимо объявила моя "эмшерская крупноголовая". - Теперь у меня есть ты... - И не успел я по-настоящему возмутиться, как она добавила: - Как насчет горячего утреннего секса?
Я только покрутил в гневе головой, и Гудрун, как-то сразу немного поникшая, отправилась проводить меня до ворот.
- А кстати... - остановился я на полпути. - Что там с твоей машиной?
Мы прошли пару десятков шагов до автомобиля, в котором подстрелили Владимира, и принялись осматривать его - хотя осматривать было, собственно, нечего: пуля насквозь пробила низ водительской двери, разодрала в клочья край сиденья ("и Вальдемарову ногу", молча подумал я, но ничего не сказал) и, выйдя справа наискосок в колесную арку, продырявила переднее колесо. Всё сиденье водителя было пропитано кровью.
- И что я теперь должна делать с этой телегой? - возмущенно задрала брови Гудрун. - В ней же, наверно, сквозит на ходу... И никто, конечно, не собирается мне это всё компенсировать. "Прострелена в общественных интересах..." Ненавижу социалистов!
- Я думал, что немцы мужественные... - возразил я сурово. - А ты какая-то... капризуля. Еще и утренний секс тебе... - И я шутливо нахмурился.
Мы вернулись к моей машине, тепло и крепко прижались друг к другу прощаясь, я завел двигатель - и вскоре уже мчался, посвистывая, по лесным дорожкам в направлении к автобану. "По полицейской справке ремонт ей оплатит страховка...", - думал я на ходу.
-------------------
* "Не является военным боеприпасом в соответствии с " ... "
** "Стоять! А ну-ка остановился!"
*** Яблочная водка.
14. Снова Мелани
К дому я подкатил ровно в одиннадцать - и сразу почуял неладное. Жаркое июньское солнце неспеша подбиралось к зениту, и в колющем глаз свете особенно нелепым казался запаркованный чуть ли не поперек дороги "ляйхенваген" - протяженный и приземистый пикап-катафалк от "мерседеса" с затемненными где только можно стеклами.
"Опять сдох кто-то... - проворчал я про себя. - Ну что за страна?.."
Ворота в наш дворик были на удивление раскрыты настежь, туда и сюда сновали какие-то люди. "Неужели тёща Юргена крякнула?", подумал я снова, и тут, растирая по пунцовым щекам слезы, из арки в сопровождении официоза с чемоданчиком показалась расхлюстанная и не по-здоровому жирная девица с короткой стрижкой и пирсингом по бровям и носу.
- Я только просну-у-улась... - на одной ноте тянула она.
Да это же Кирстен, сообразил я.
Официальное лицо сухо, не поворачивая головы, кивало девице в ответ.
- Я только проснулась... - ныла подружка Мелани. - А она уже холо-о-одная...
И тут у меня внутри тоже наконец похолодело.
Видимо это всё-таки много для одного организма: чванливый клиент на работе, конец напряженной недели, наше с Мелани держание за ручки в дверях квартиры, потом Гудрун, взрывчатка, стрельба и вой Вальдемара - короче, наверное я на пару секунд потерял сознание, поскольку сперва картинка сделалась из цветной черно-белой, звуки стали сливаться и позванивать, как кузнечики - а потом я уже снова сидел за рулем в машине: с холодной от липкого пота спиной и со звоном в ушах.
Из-под арки появилась полиция, показала куда-то пальцами, организовывая действия Кирстен и ее официального сопровождающего, и, усевшись в безликую частную машину, отбыла восвояси.
"Да это судебный врач... - наконец сообразил я. - Уж не курочка ли моя вчерашняя..." - и я даже прикрыл рот рукою, отгоняя нелепые мысли о своем невольном участии в гибели столь же нелепого и не нужного целому свету больного существа.
И тут из-под арки показался Юрген... но какой Юрген! Правая нога у него была в гипсе до паха, на себе он имел безразмерные шорты-бермуды и майку с "Лед Зеппелин" на груди, на ногах - такие же безразмерные и бесформенные тапки, один из которых волочился и вихлялся на тощей ступне здоровой ноги, в то время как другой сидел на гипсе плотно, как влитой, но безопасности ради был всё же примотан к нему особым замызганным бинтиком. Вообще весь гипс на ноге Юргена уже замусолился, как будто его волочили по пыли и сору - но зато костыли были совершенно с иголочки и поблескивали в полуденном солнце своими стыками и нарядными винтиками.
Юрген тут же заметил меня в машине и теперь направлялся ко мне.
- Представь! Сверзился на работе с лесов с третьего этажа! - радостно доложил он, останавливаясь у опущенного окна машины.
"Это как Лючия с балкона любовника... - невольно припомнил я. - Перевернулась небось в гробу".
- Ты как Лючия... - тут же озвучил я эту мысль. - Только пока живой.
- Какая Лючия? - наморщил лоб Юрген.
- Какая... - передразнил я. - Помнишь в Эш-на-Сюре ездили, в Люксембург?
- Ну... - всё еще не находил точек отсчета мой приятель.
- А двух итальянок со мной не помнишь? В бадминтон еще с ними играли...
- А-а-а! - наконец сработал в мозгу у Юргена триггер. - И что Лючия? Это какая из них? Черненькая или рыжая?
- Черная...
И я рассказал ему о печальном конце филологини с Сардинии.
- Да уж... - погрустнев, заметил Юрген.
- А что с Мелани? - перевел я стрелку на больное.
- Мелани капут, - без тени сочувствия сообщил Юрген. - Передозировка. Они на метадоне официально обе сидели, но метадон экономили и меняли его по черному курсу на герыч. Так что кобла ее теперь отсюда выставят, даже если не докажут умысла. И квартира над тобой снова освободится.
Курицу и салат Мелани ела у меня, остатки и упаковку я выкинул, да и трудно было представить себе, что "Сабвэй" торгует настолько отравленной пищей, что юные и хрупкие лесбиянки наутро от нее умирают, пугая остывшим телом своих дебелых мужей в пирсинге.
- Как на вулкане живем... - кисло скривился я. - Кому-то она теперь достанется, эта квартира?..
История эта конечно имела продолжение, как это и бывает обычно с недвижимостью. Зажав как-то в угол на лестнице тащившую вниз узел с тряпьем Кирстен, я вытребовал у нее нахальством и наглостью немного вещей Мелани: ее несчастную шаль, несколько резинок для волос да дешевенький пластмассовый портсигар, набитый на треть самодельными сигаретами.
Потом, через три месяца, Кирстен всё-таки выселили, и над головой у меня поселился поклонник Элвиса Пресли, работающий в городской пекарне - парень громоздкий, крупноголовый и непробиваемый, какими обычно и оказываются идиоты, совершенно неправомерно причисляемые молвой к больным - нет-нет: идиоты такие же люди как мы, просто они поглупее и поупорнее. В четыре утра этот парень, брякая над моей головой чем попало, уже собирался на работу, но зато и возвращался с нее в половине третьего. И тут же запускал Пресли -
Синс май беби лефт ми,
Ай фаунд а плэйс ту двелл,
Даун элонг зе Лонли стрит
Зе Харт Брик Хотэл...
Всё это и еще многое я помню наизусть.
Работа Юргена и его реабилитация накрылись, нога срослась криво, ее ломают и режут уже по третьему разу - в общем, у Урсулы теперь полно занятий помимо меня, что отчасти сказалось на нас обоих - мы взглядом как бы виним друг друга в случившемся: не в нашем неудавшемся адюльтере, а в том что он не удался. Жизнь вообще полна скрытого юмора - была бы охота его различать.
Всё это, однако, случится со мной уже в будущем, потом... - пока же я, как и прежде, работаю со своей оцифровкой, два-три раза в неделю наезжаю к вечеру к Гудрун: утешить ее и поддержать, и дважды был уже на концертах Карин, талантливой турецкой виолончелистки, с которой случайно познакомился в архиве. Карин на сцене в исступлении водит смычком, колени ее, обтянутые черным кисейным платьем до пола, обхватывают с боков деку виолончели - и я думаю о том, как у нас это всё с нею будет, грежу наяву, потом, когда выступление заканчивается, иду с букетом роз к сцене - потом провожаю ее к машине, помогаю засунуть в ее комби-пассат громоздкий футляр, потом мы прощаемся... в общем, жизнь продолжается, как это говорится.
Вещи Мелани я уложил в прозрачную коробку из ударопрочного полистирола - постепенно запах пластика улетучился, и из коробки уже заметно пахнет моей соседкой. Кстати, домохозяйка звонила ее отцу, чтобы узнать, как следует поступить с немногими оставшимися после выезда Кирстен вещами его дочери. "Выкинуть на помойку весь хлам этой потаскухи!" - прорычал в трубку обозленный голос еще одного домашнего тирана... во всяком случае так пересказала мне это домохозяйка, женщина пожилая и впечатлительная.
Владимир сидит в СИЗО, ему готовят очень серьезную статью - "подготовка террористического акта". Гудрун дважды давали свидание, и я не уверен, что она ходила туда только по моему настоянию. Сердце женщины - загадка, и что их двоих на самом деле связывает, я не знаю и никогда не узнаю, разве что Гудрун разболтает мне это когда-нибудь спьяну, под "Апфельгайст". Форсировать ее откровения мне совершенно не хочется: меньше знаешь - крепче спишь. Во всяком случае Вальдемар уже ходит, хоть и на костыле - ничего особенно важного полицейская пуля в нем не задела. Поскольку шансов обойти юстицию у него никаких, Гудрун уже наняла для чистки конских стойл двух студенток-волонтерок, которые, правда, больше лижутся и обнимаются с лошадьми, чем работают, но зато и получают не обременительную для кармана Гудрун оплату. А для тяжелых работ она вызывает теперь старичка-конюха из соседней деревни вместе с его оболтусом-сыном, и вместе они вполне со всем справляются. Вот только вопрос казахстанских продаж пока остается открытым...
А сплю я, кстати, реально плохо, несмотря на бренди. То мне снятся колени Карин, обхватывающие виолончель, то прозрачная насквозь Мелани в футболке не по размеру, в боковом свете в дверном проеме - то кто-то вообще из далекого прошлого...
"Ты так скоро спятишь, - вынесла мне приговор Люська, когда я сдуру рассказал ей о своих горестях. - Женись на хорошей женщине. Начнешь нормально питаться..."
- Сама женись... - ответил я, положил трубку и с некоторым беспокойством посмотрел на коробку с вещами Мелани.
"Надо будет поехать в полицию и потребовать адрес захоронения, - решительно сказал себе я. - Буду возить на могилу цветочки, гулять там везде... и всё непременно наладится". Глупая мысль, если честно. Негодная. Социальщиков здесь, если нет родственников или особой страховки, хоронят с бомжами, в братской могиле, без доски и фамилии. Так что в полиции скажут мне разве что адрес кладбища...
"Божья мельница мелет неспоро, но чисто" - так это тут говорится. Это к тому, что через два с половиной месяца, на исходе августа, Гудрун пришла наконец бумажка о том, что назначен закрытый суд, что на нем будут зачитаны данные ею ранее показания, а самой ей являться туда не нужно - на то этот суд и закрытый.
Моя лошадка тут же мне позвонила, и мы в день суда сперва напились, а потом набезобразились за троих, так что утром оба встали опухшими и стеснялись смотреть друг другу в глаза, пока не умылись и не позавтракали - Гудрун в одном углу кухни, а я вообще стоя, прямо возле кофейной машины.
А еще через неделю пришло письмо, в котором сообщалось, что "гражданин В..." осужден на семь лет по статье УК, что посещения возможны начиная с третьего года отсидки - ну и вся прочая казарменная дребедень, которая пишется в этих случаях. О статусе Гудрун в судебных бумагах я счел за лучшее не спрашивать - ясно было и так, что для обеих сторон было выгодно не только не скрывать, но даже подчеркивать их "личные отношения".
Мы сидим за столом в кухоньке при конторе.
Я только что дочитал письмо учреждения юстиции, как это тут называется.
- Ну что, тевтонская лошадка? - без выражения спрашиваю я, поднимая над письмом голову.
- Ты ведь меня не бросишь, правда? - вопросом на вопрос отвечает Гудрун, глядя прямо перед собой.
Я вспоминаю "эмшерскую толстоголовую", ее пегий, как у кота-сиамца, окрас - и накрываю ладонью лежащую на столе ладонь Гудрун.
Она поворачивает ко мне лицо, и глаза у нее совершенно мокрые.
Я представляю себе Астану, в которой никогда не бывал, и как мы продаем там эмшерских лошадей, и мне снова становится грустно - в жизни, похоже, начинается новая фаза. И насколько она моя, эта новая жизнь - может показать только время.