Аннотация: В общаге журфака ЛГУ живут и взрослеют иногородние студенты. Все персонажи вымышлены... но что-то есть в них и узнаваемое. Возможно, это знаки эпохи.
Общага
Глава 1
Эльф среднего звена Клеофитий Мазур по прозвищу Мадрасек выбрался из-под былинки, служившей ему ночным пристанищем, огляделся вокруг, потянулся, расправил плечи и, затрепетав крылышками, немного поднялся над лесной порослью, озирая окрестности.
- Азимут триста двадцать четыре, норд-вест, - бодро сказал себе Мазур и, опустившись на землю, тронулся в путь между травинками, ориентируясь по азимуту.
Кто такой современный писатель? Это человек, как правило, вялый, неадаптивный, которому очень не по душе окружающая его действительность. Сделать с ней он ничего толком не может, да и не хочет, но амбиции, или "злые пульсики", как это называлось у советского миллионера Александра Корейко, не дают ему спать спокойно - и вот однажды он разражается пасквилем, который никто никогда не напечатает, разве что после смерти автора, и пасквилем не без находочек типа остроумия или чего-то еще. Ну или же совсем отрешается в своём тексте от бренного и погружается по уши в фэнтези, ко всем этим гномам, драконам и эльфам или же мистическим ведьмам и зомби, и уже на них выписывает модели идеального общества, как оно ему представляется. Модели выходят не без изъянов, поскольку учился автор на технолога вкусовых товаров, сиречь перца, имбиря и мускатного ореха, кругозор у него соответствующий, а подчитать чего-то по теме социологии ему представляется низким и недостойным его высокого дара, который сквозит у него в каждой строчке... А что? Одаренных людей у нас много, и вкусовые товары тут не при чём - мало ли кого в какой вуз занесло по случайности, ну или чтобы не огорчались родители.
Кстати о родителях... Многие люди, настрадавшись по разным причинам в детстве и юности, вырастают полным говном. Они упёртые, им пофиг выработанные цивилизацией моральные нормы и христианские ценности - они буром прут по трупам, порою корыстно прикидываясь что это не они, а всё получается как бы само собой: у их окружения добра становится меньше, а у них всё больше, они жиреют, наглеют и даже начинают чваниться своим "умением жить". "Отвези меня плиз на педикюр, - просит такая настрадавшаяся. - А то мне туда на транспорте ехать два часа с тремя пересадками". Она врёт в глаза и не краснеет: пересадка одна, и ехать ей максимум минут сорок. А еще можно было бы взять такси, раз уж ты делаешь педикюр - у автора, к примеру, уже везде седые клочья, но он еще ни разу не делал себе педикюра, - но такси стоит денег, а халява нет, за халяву платит тот, кого попросили - или "подписали", как это говорится в тюрьме. Пример вроде бы примитивный, но так у говна во всём: говно даже не понимает что оно говно - потому что говно. А если и понимает, то гонит от себя свою рудиментарную совесть поганой метлой и жжет ее калёным железом, если не стесняться выразиться пафосно.
Всё это я пишу без связи с сюжетом, отвлеченно - чтобы как-то ввести читателя в курс дела и обозначить границы своей личной эстетики, фундамент которой заложила, как я считаю, медсестра Кондаурова из районной поликлиники возле Ленинградского ТЮЗа - не помню уже, как называется эта площадь, но там в своё время чуть было не казнили Достоевского, известного военного инженера-фортификатора. Бедной девушке-медсестре поручили сделать на стену газету про паразитов - но то ли она не видела никогда клещей и глисты (или "клещи" и глистов", тут надо освежить правила склонения неодушевлённых предметов), то ли с чувством перспективы у нее были неполадки, помню только что газета ее, выполненная на шести склеенных листах ватмана - то есть буквально в полстены, - долгие годы потом стояла у меня перед глазами, напоминая, что "каждому по способностям" и что рядовых работников на бюджете не следует нагружать неразрешимыми задачами, вроде умножения в уме двузначных чисел, возведения египетских пирамид и тому подобного. На это у нас, слава Природе, имеется средний квалифицированный персонал с красным дипломом пищевого техникума.
- Он так накинулся мне на грудь, что превысил пределы упругих деформаций, козлина, - так нам в компании рассказывала о своем недавнем свидании третьекурсница Эльвира. - И теперь грудь вся во вмятинах.
- И как же быть? - поразилась Анжела. - Надо пойти к физикам, они должны знать за деформации...
- Это сопромат, дурочка, - пренебрежительно кривилась Эльвира. И мы, похохотав вдоволь от молодости и здоровья, принимались за "Токай", или "Алазанскую долину" - такие романтические были тогда у вин названия - а дальше как повезёт: кто просто целовался как подорванный, а кто и хватал друг друга за потаённые местечки, что обычно кончалось абортом; по этой части некоторые наши старшекурсницы становились порой настоящими рекордсменками: тринадцать абортов считалось необходимым минимумом для достижения житейской опытности и солидных манер. Кстати, слово мудак тогда еще не появилось в повседневном обиходе - оно, возможно, пришло к нам из английского, через железный занавес, а не по интернету, как хайп и криндж. Правда, у англосаксов оно происходит от "мууд", то есть настроения, а у нас прижилось из-за гениталий в животноводстве: "муд"" - называют крестьяне "хозяйство" у козлов и баранов, да и вообще у кого бы то ни было, даже у кабанов.
Тогда как раз перекопали полпроспекта Стачек, и волей Романова, секретаря горпарторганизации, началось строительство Мутузовской перспективы, чтоб было типа как в Москве - и тоже в честь исторического героя Мутузова. Поговаривали даже, что перекроют Краснопутиловскую и на время закроют "Юный техник", возле которого еженедельно толпой тусили фарцовщики с заграничными грампластинками и работяги с электронных предприятий с полными карманами ворованных радиодеталей.
- Когда прибудем в степи Дона? - спросил стюард царя Гандона, - так отреагировала на грядущие перебои с транспортом Эльвира и загадочно улыбнулась, вероятно подсчитывая в уме сколько абортов ей осталось до достижения опытности.
- Гвидона, - поправила ее Анжела.
Здесь автор по плану повести собирался описывать кусты жимолости во дворике перед входом в общагу, но, просидев за их описанием до самого вечера, в конечном итоге так и оставил эту лирику в папке "Записные книжки", рассчитывая на посмертные публикации. За что попусту мучить читателя описанием природы? Чем он, этот читатель, провинился?
Все мы учимся на журфаке ЛГУ и называемся "иногородние", в отличие от "ленинградцев", проживающих не в общаге, а дома, с родителями, и получающих от последних соответствующий возрасту и обстоятельствам уход. Себя мы считаем "большими" и "взрослыми", а домашних студентов немножечко презираем. Автор уже на четвёртом курсе, а Эльвира с Анжелой на третьем. Девчонкам такое знакомство удобно: я охотно рассказываю им, что ожидает их по учёбе дальше, да и мои полставки внештатника в небольшой заводской газетке придают мне солидности.
Эльвира из Новосибирска, из какой-то немецкой семьи, папу ее зовут Фриц, а школу она окончила с медалью - вот и говори что хочешь о дискриминации нацменьшинств. Однако в русских пословицах и идиомах ее иногда срывает, а порой она говорит уже полную чушь и за поправки на Анжелу не сердится, поскольку, как и многие ее соплеменники, по натуре перфекционистка и желает совершенства - в том числе и в своём собственном русском.
Анжела по паспорту зовётся Эбигейл, хотя об этом у нас знают немногие. "Добро пожаловать в Абигалию! - задорно выкрикивает она, когда с знакомится с мужчинами. - Всем даём, никому не берём..." Народ от такой непосредственности обычно стушёвывается, на время погружаясь в раздумья, а некоторые - кто поскромнее - так и вообще не понимают что имелось в виду.
Абигаль - это библейская Авигея, жена Навала, ставшая после его смерти третьей женой царя Давида. Что-то подобное планирует и Анжела, но она пока еще, похоже, в самом начале пути.
Англосаксы с Абигаль в общем-то всё как всегда испортили. Во-первых, переиначили ее в Эбигейл, а во-вторых, после пьески "Презрительная леди", вышедшей на сцену в 1616 году, на столетия увязали Эбигейл с персонажем прислуги из постановки - как у Пушкина про Татьяну: "иль девичьей..." - так что для порядочного человека назвать дочь Эбигейл значило обречь ее навечно на насмешки и пренебрежение.
Всё это рассказала мне историк театра четверокурсница Катя Ебломская с факультета искусствоведения, которая живёт в другой общаге, но иногда появляется у нас с целью побухать денька три или четыре с ночёвкой... - и просила не рассказывать ничего Анжеле, чтобы ту не расстраивать. Но это, конечно, дамские нежности: в наше динамичное время даже у Эбигейл шансы с какой-нибудь Клеопатрой или с библейской Песей равны - Песю вон тоже вечно дразнят Пепесей, но на этот предмет у нее уже наросла такая толстая шкура, что носороги завидуют и опускают глаза.
Почему родители назвали Анжелу Эбигейл - к этому мы еще вернёмся, так же как и к Песе-Пепесе...
Едва постучав, в комнату просунула нос комендантша - неопрятная жирная старуха с отёкшими ногами и в немарком сереньком служебном халате, застиранном чуть не до дыр.
- Анжелка! - не заходя, с порога объявила она. - Тут к тебе полонамоченный из милиции...
- Кто? - не поняла Эбигейл.
- Оперуполномоченный Клёнов, - представился вошедший, крепенький невзрачный мужичок с тяжёлым взглядом. - Надо поговорить. - И сунул нам под нос развёрнутое ментовское удостоверение.
- Ого-о... - протянул я, выигрывая время. - Вы уже капитан...
- А мы разве знакомы? - тут же сощурился вошедший.
- Нет, - заверил его я.
- Почему тогда "уже капитан"? - поднял он бровь.
- Просто хотел сделать вам комплимент, - пояснил я. - Для капитана вы очень молодо выглядите.
- Это к нашему делу не относится, - хмуро хмыкнул он. - Давайте присядем... А вас... - Он кивнул мне подбородком. - ...И вас, дама, я попрошу выйти пока в коридор и плотно закрыть за собой дверь.
- Я вам не дама, гражданин опер полонамоченный! - выставила вперёд грудь Эльвира. - Дам всех Дзержинский в семнадцатом году отправил на лесоповал...
- Неважно, - строго заметил Клёнов. - А вас... - Он обратился к сидящей у стола Анжеле. - А вас мне необходимо дополнительно опросить в связи с вашим заявлением насчет того маньяка, как вы его описали.
Опрос этот я передаю, понятно, со слов Эбигейл - сами мы, то есть я и Эльвира, отправились, чтобы не отсвечивать в коридоре, вниз, ко входу, где у нас имеется небольшой общажный буфет, в котором всегда дежурит кто-нибудь из студсовета: по утрам вечерники, а вечером, наоборот, студенты дневного отделения.
- Ну что? - поинтересовался у Анжелы опер. - Припомнили, может быть, какие-то подробности?
- А что там припоминать? - удивилась она. - Всё произошло как в стишке... - И она забормотала речитативом, раскачиваясь в такт, как хасид на молитве:
Педофил налетел,
Подофил повалил,
Педофил, как хотел
Свою страсть утолил...
- Почему педофил? - нахмурился Клёнов. - Вы что, несовершеннолетняя? С такими формами?..
- Ну, просто "маньяк" будет не в рифму, - пояснила потерпевшая.
- Но акт, согласно протоколу, у вас не состоялся, - продолжал уполномоченный. - Что же он тогда утолил?
- Конечно не состоялся, - закивала Анжела. - Я тут же его укусила, едва только он сунулся, а потом еще наподдала коленкой по его сокровищам...
- Почему множественное число? - хмуро уточнил Клёнов.
- И он убежал... - не слушая, продолжала она. - И в скором времени скрылся в растительности. У нас в Кандалакше маньяки другие... не то что в вашем... Ветербурге.
- Какие другие? - удивился Клёнов.
- Наши какие-то с юмором, с изюминкой... Вот тут маньяк возьмет проститутку, завезет ее куда-нибудь на стройку или в заброшку...
- У нас нет никакой заброшки, - поправил ее опер. - Все строения стоят у кого-нибудь на балансе.
- Ну вот... - опять не слушая, продолжала она, - ...натешится там с ней, угрожая ножом, или что там у него есть из силовых аргументов, потом горло ей перережет да и бросит так лежать, где зарезал.
- А ваши? - забеспокоился Клёнов. - Ну, кандалакшинские?..
- А наши всегда что-нибудь придумают... - пояснила Анжела. - Завезут, например, в лес, нарядят голую в какие-нибудь дикие тряпки и на веревке на ветку подвесят...
- С выдумкой люди, чего, - сделал понимающее лицо полицейский.
- Жизнь потому что трудная, - продолжала она. - Дети в детстве много мечтают, и всё без толку. И во взрослой жизни потом что-то своё реализуют, типа из детских грёз.
- Понятно... - Клёнов поднялся и подхватил подмышку свою служебную папку. - Больше ничего не можете добавить?
- Никак нет, - по-военному ответила Эбигейл, тоже поднимаясь.
С Клёновым мы встретились в коридоре, возвращаясь из буфета с молоком в бумажных пакетах-тетраэдрах и с пирожками с повидлом. Упершись глазами в пол, он, не прощаясь, проследовал мимо нас к выходу.
Про Кандалакшу вообще рассказывают всякие ужасы, а студент-вечерник Костик, тоже оттуда, ведёт себя с Анжелой так, как будто они в сговоре или же работают во вражьем тылу под прикрытием. В жару, летом, он является к нам со своего четвёртого этажа в одних шортах и, бывает, обнадёжившись кажущейся доступностью дам, выставляют в салопу наружу свою штучку, сопровождая это действие незамысловатым комментарием: "Вот... - пися".
- Похожа, - с улыбкой отвечает Анжела, но на этом инсталляция как бы иссякает: к плотскому у будущих журналисток интерес разве что спонтанный, эксгибиционизмом их не проймёшь.
Прогресс и эволюция в нашем спальном тупичке на Седьмой Красноармейской, похоже, остановились. В семь утра, как штык, приезжает помоечная машина и принимается надсадно рычать мотором, таская в своё кузово мусорные баки, как если бы все в округе уже проснулись и им пора собираться на службу. Однако народ у нас тут в массе своей асоциальный и ложится спать самое раннее в два часа ночи - куда им в семь утра на службу? у них и службы-то никогда не бывало, они живут с каких-то мелких и тёмных гешефтов либо вообще на стипендию.
Как только мусорщики уезжают, у диких голубок, лет пять назад оккупировавших кроны трёх вековых лип перед нашим домом, начинается секс - ну, или то что ему должно по канону предшествовать.
"У-х"ху... - утробно выкликивает самая полнокровная горлинка размером с небольшую курицу, призывая к себе в лоно мужчину. - Хух"...". Лоно у птиц, кстати, часто называют клоакой, это научный термин.
Птички хотя и разнятся слегка по размеру и окрасу, но вид имеют одинаково сытый: на Десятой Красноармейской, за три улицы, находится "кворхоби" - комбинат высокорецептурных хлебо-булочных изделий, на обширных дворах которого и кормятся все окрестные пернатые. А хухукать они прилетают к нам - так им, видно, удобнее.
По ритму и мелодике призыв у всех птичек один и тот же. Времени четверть восьмого. "У-х"ху... - откликается соперница полнокровной голубки, у которой, вероятно, за короткую летнюю ночь тоже скопились гормоны. - Хух"...". "Блять... - слышится из открытых окон. - Ёбаные гули...". И народ, зевая и почёсываясь, тоже начинает подниматься.
Едва заканчивается несложный утренний туалет, как в душную со сна комнату Эльвиры с Анжелой вваливаются дополнительные гости. Дополнительные - это помимо меня, заночевавшего вчера ввиду позднего часа "у девочек" на надувном туристском матрасике, мне несколько коротковатом.
У Никиты и Виктора в наплечных сумках безошибочно позвякивает.
- А вам чего нужно? - грубо интересуется Эльвира, потревоженная в своих утренних размышлениях.
- Вообще-то мы пришли вас спасать, - начинает один из гостей, доставая из сумки вино.
- Но сперва засадить мне в мандолину по самое не могу, - продолжает она, поджимая губы.
- Ну... да... - честно сознаётся второй.
- Ничто человеческое нам не чуждо, - добавляет первый.
- Отгребитесь! - снова грубит Эльвира. - А то мой новый любимый сравняет вас с порошком.
- С землёй... - поправляет Анжела. - Жду не дождусь уже, - добавляет она, - когда власти дадут нам наконец эту грёбаную свободу... Хочу как следует побезобразничать.
- Как бы бандиты-пассионарии изо всех щелей не повылезли, - беспокоится Эльвира.
- Ну что ж, - отвечает Эбигейл. - Бандиты тоже люди, свободы и им хочется.
- Чего это у вас так пахнет? - интересуется Никита.
Эльвира тем временем достаёт из холодильника, спрятанного в шкафу, большую эмалированную кастрюлю. Электроприборы, помимо настольных ламп, в общаге запрещены, поэтому холодильник "Морозко" приходится прятать.
- Что ты так хомячишь винегрет? - удивляется Анжела, глядя как ее сожительница наваливает себе из кастрюли полную суповую тарелку.
- Мне вкусненько, - поясняет та. - А если вкусненько - значит полезно.
- И супа опять с луком наварила, овца... Только продукты зря переводишь, - не унимается Анжела.
- Дура, лук это как секс... - поясняет Эльвира. - Никогда не бывает лишним.
- Вот кстати... - начинает было Никита.
- Проваливайте-проваливайте, - строго машет рукой незванным гостям Эльвира. - А то сейчас уже скоро придёт Костик.
- А винчик можете оставить вон там в углу, - указывает парням Анжела. - Чего таскать его туда и обратно?
Парни выгружают вино из сумок в шкаф, мы с Анжелой тем временем собираемся и вскоре вместе с ними выходим по делам, оставляя Эльвиру дожидаться ее возлюбленного.
Когда через час с небольшим вдвоём с Анжелой мы возвращаемся с незначительными покупками, картина любви предстаёт перед нами во всей ее многоплановой полиморфности.
- "Окна комнаты выходили в душный..." - читает вслух Костик, усевшись на кровать к Эльвире и поглаживая ей через тёплые домашние колготки коленку. Вся кожа на лице у его любимой в пунцовых пупырышках, и за глаза народ зовёт Эльвиру Ежевикой. На ежевику похоже не очень, но прозвище прилипло накрепко.
- "...В душный, пыльный переулочек, - продолжает он, сглотнув, - всю середину которого занимал почему-то огромный вековой блатан, так что местные жители, как вскоре выяснилось, вынуждены были по пути к своему жилью буквально протискиваться между его не возрасту гладким стволом и заборами".
- Не блатан, а платан, - фыркает Ежевика.
Она жуёт: Костик заглянул к нам сегодня с домашними пирожками - вчера забрал на вокзале у знакомого проводника передачу из дома.
- Читай нормально, - требует Ежевика.
- Я и читаю нормально, - возражает он. - Здесь написано "блатан". Тебе бы вообще только к чему-то придраться. Автор создаёт образ тесноты в переулке - какая разница, блатан там у него, осокорь или чинара.
- Осокорь - это вообще тупо тополь, чтоб ты знал. А чинара - тот же платан...
- Блатан, - поправляет он. - Пойдём в душевую трахнемся? Секс утром самый весёлый...
- Пошли...
Поёрзав немного, она кряхтя поднимается с провисшей пружинной кровати.
Мы с Анжелой остаёмся вдвоём.
- Как писал великий публицист и классик Эренбург, - продолжаю я наш начатый еще на улице разговор, - "довольно считаться шпаной и бандитом, не лучше ли Хулио стать Хуренитом".
По Эренбургу с его "убей немца!" у нас скоро зачёт, так что эта тема, как говорится, носится в воздухе.
- Х"ре, кстати, по-немецки "шлюха", - продолжаю я. - А "хурензон", соответственно, выблядок. Эренбург, интересно, понимал по-немецки?
- Еще как! - отвечает она. - Ведь он же ведь вырос в приличной семье торговых работников...
- Как Мандельштамп? - гримасничаю я.
- Да. И все эти "а штык", "а гиссен паровоз" - всё это очень и очень по-немецки... А давай мы по-быстрому сходим в душ на чужой этаж... - предлагает она. - Всё равно все еще или спят, или уже свинтили в школу.
Наше с Анжелой плотское давно позади, еще на ее первом курсе, и мы с ней теперь по-хорошему дружим; я даже иногда тру ей в душевой спину и другие части тела без того чтобы устраивать из этого оргию. У каждого своя дорога, а наши с ней взгляды на жизнь, на ее цели слишком во многом не совпадают.
- Если б не диссертация Швейцера, все б так и думали, что Иисус просто блаженненький, - заявляет она, когда мы запираемся в душевой. - Но нет...
- Какого еще Швейцера? - недовольно ворчу я.
- Британские учёные доказали: у бедных очень хорошие гены, - продолжает она, не слушая. - Ну, в смысле у нищебродов - поэтому их надо беречь. Типа как генофонд.
Тщательно натершись мочалкой под душем, она вальяжно раскидывается на узенькой дощатой лавочке, неизвестно для чего тут поставленной, и вытягивает ноги, слегка раскинув их в стороны.
- Помассируй меня немножко, - просит она.
На мгновение мне кажется, что в потолок "оттуда" ударяет фиолетовый луч. Мадрасек в Стране Грёз, собравшийся было присосаться к цветку асфоделя, наверняка вздрагивает и поёживается. Но скорее всего это солнце за окном ударило в лобовое стекло проезжавшей машины... солнечный зайчик, бывает.
- Ого, как у тебя тут всё заросло, - удивляюсь я. - Развела, понимаешь, писячие сады Семирамиды. И из тебя, кстати, идёт ложный свет. Это не та монада...
- А вот и та! - нахально заявляет она, как будто услышав мои мысли про фиолетовый луч. - Длина волны ровно четыреста нанометров, мне в деканате измеряли.
- Так уж и в деканате... - с сомнением замечаю я.
- Ну и не спрашивай лишнего, - фыркает Эбигейл. - Если всё равно ничему не веришь. И если не хочешь чтоб тебе врали.
Из форточки с улицы тянется популярная незатейливая песенка молдавской группы "Норок", советская эстрада, которая меня обычно бесит. "Кынтэ ун артист", - выводит солист. "Кынтэ ун артист", - со вкусом подхватывают враскладку по голосам остальные музыканты. "Зимбет оптимист", - продолжает певец. Эту неожиданно яркую рифму породил Ефим Кримерман-Чунту, он же Григоре Сингурел. Пока что он пребывает у себя в Кишинёве, но вскоре злые ветры понесут его вон из страны. На "Радио Свобода" он долгие годы будет скорбеть о судьбах родной Молдавии, лить помои на Советы и на коммунистов, а потом и насовсем осядет в Мюнхене, городке хотя и небольшом, но, как говорится, не без флёра - один Изар стоит многого, особенно когда в жаркие месяцы почти пересыхает и меж стенок набережной, всех в зелёных следах водорослей и тины, обнажается его галечное дно, по которому продолжает своё движение в мировой океан чахлый ручеёк, оставшийся от полноводной в сезон дождей баварской речки.
Человек хитрящий, "себе на уме", если он начинает использовать это своё свойство для продвижения по жизни, постепенно заигрывается - ведь морочить голову невинным и прямолинейным очень легко - ...заигрывается и наконец совершает какую-то серьёзную, настоящую подлость. И вот тогда суровый Иегова вставляет ему по самые помидоры - тут и банкротство, и смерть жены, и дети-торчки, и сифилис... и наконец псориаз на локтях, на морде, на гениталиях... Ну, то есть хотелось бы, чтобы так оно было в жизни, но схема не всегда срабатывает - вселенная наша инерционна, нетороплива, и только Луна крутится вокруг Земли как скаженная, а так вообще всё происходит страшно медленно, в том числе и возмездие - никакой жизни не хватит.
- Он кробрамист... - продолжает болтать Эбигейл, лепет которой я не слушаю.
- Кто? - удивляюсь я.
В конце концов мы всё же поддаёмся зову плоти и, наскоро натешившись, бредём затем обратно по общажному коридору к ней в комнату, пахнущие мылом "Семейное"... ну, и немного страстью.
- "И были многие и многия, - монотонно читает Костик. - И были враны с голосом: "смерть!" и крыльями ночей, и правдоцветиковый папоротник, и врематая избушка... и стояла ограда из времового тёсу, и скорбеветвенный страдняк ник над водой, и было озеро, где вместо камня было время, а вместо камышей шумели времыши".
- Это что за херня такая? - тут же хмурится Анжела. - Какие еще времыши?..
- Хлебников... - поясняет Костик. - Показывает как надо обходиться со словом.
- А в войну мировую от призыва конечно же откосил, - вполголоса замечаю я.
- Как ты узнал? - удивляется Анжела.
- Ага, бином Ньютона... И конечно по психиатрии.
- Правда... - соглашается Костик. - А в Гражданскую прятался в крытке на Сабуровой даче в Харькове - вместе с Гаршиным и с Эдом Лимоновым.
- Дела... - удивляюсь я. - Но Лимонова же потом вроде выпустили?
- Да их всех выпустили... толку от них, - подаёт голос задремавшая под чтение Эльвира-Ежевика.
- Ну, не скажи, - не соглашаюсь я. - Лимонов изрядно народа подвёл под статью и под срок.
- "Мы все глядим в Наполеоны... - цитирует Анжела. - Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно".
- Факт. Пассионарии без публики чахнут, заболевают.
- Как какой-нибудь Барклухо-Барклай... - подхватывает она.
- А ты всё со словами играешь, нерусская, - строго замечаю я. - У вас в Британии язык убогонький, суффиксов нету, скучно вам, болезным. Хотя... вон у нас Кассиль был такой, типа детский писатель, тоже нерусский. И тоже игрун. У него там... - Я на секунду задумался, а затем продолжил с выражением: - ""ра, "ра, - закричали тут швамбраны все... "ра, "ра, и упали, туба-риба-се"... Зажигательные стихи - реально для русских детей...
- Не риба, а Рива, - поправляет Эбигейл. - Или, точнее, Ривка. Такое имя. Хамсин, пустыня Негев, знаешь? Туда сейчас вообще все едут. А я, как дурочка, до пятого класса жила в Сухуми... Там знаешь климат какой мерзкий?
- Сухой? - удивляюсь он. - Надо было тогда переехать в Мокруми, ха-ха-ха.
- Сам ты сухой, придурок, - сердится она. - Там супервлажный воздух, вообще дышать нечем. В лёгких водоросли прорастают. Кандалакшинский климат после Сухуми просто рай...
- Капец... А в Германии, говорят, мох растет даже в солнечных местах на асфальте и плитке. И все стволы деревьев во мху - и от этого немцы типа такие унылые. Ницше всю жизнь мотался по заграницам, только бы не жить у себя в Германии.
- Немцы зато в футбол играют как подорванные - какие же они тебе унылые?!
- Так это не немцы! У них в команде своих, местных, максимум двое-трое - остальные все какие-то пришлые, купленные на футбольной бирже.
- Ну... тоже верно, согласна...
Разговор ненадолго затихает, и Костик уже пристраивается было читать Ежевике дальше, как вдруг Эбигейл заявляет:
- Диплом получу - вообще уеду в Суэлу...
- В смысле... в Суэлу? - удивляюсь я. - В Венесуэлу?
- "Венесуэлу" долго говорить, "Суэла" короче. Ты же не говоришь "Великобритания", а говоришь просто "Британия"...
- Ну... да, - соглашаюсь я. - Вон Сифиладельфия недавно летала эконом-классом в Дубай, в Эмираты. Искала себе там местечко в гареме у нефтяного шейха.
- Фу! - возмущается она. - Настоящее фу!
- Что тут такого "фу"? - уточняю я. - Не всё ли равно, кто в тебе штрыкает своей колбаской? Важно, что потом остаётся в сухом остатке... как это говорится.
- Где это так говорится?
- В химии, дурочка... Ты что, пропускала уроки в школе?
- Да, - без тени сожаления подтверждает она.
- Оно и видно. Теперь навсегда останешься лузером.
- Ойёё! - кривился Анжела. Но почему-то задумывается.
Ну вот, пожалуй, и всё в смысле предисловия - кто у нас здесь кто, то есть основные персонажи, и кто чем занят и о чём думает. Есть, понятно, еще персонажи проходящие, как бы дополнительные - и не для того чтобы насытить и оживить сюжет, а просто они шарятся по общаге совершенно спонтанно и перемещения их не поддаются никакой систематизации.
В первую очередь это Зулейка и Фима Ямайкин.
Многие знают, что у критика Латунского, объекта мести голой Маргариты, то есть Елены Шиловской, имеются два прототипа: Осаф Семёнович Литовский, он же Каган, неосторожно изругавший булгаковскую постановку "Кабалы Святош", друг Мейерхольда и, по утверждению врача Ю.Крелина, официальный наркоман, вещества которому отпускались по рецепту, и Александр Робертович Орлинский, он же Александр Рувинович Крипс, который ругал постановку МХАТа "Дни Турбиных" и служил с 1929 года редактором в ТАСС, на минуточку.
Про первого, с 1918 года работавшего в редакции "Известий" секретарём, пламенный трибун революции, сами знаете кто - то есть В.Маяковский, писал следующее:
"Из всех газетных китов, из кого
Состоят "Известия" нонича,
Пренежно люблю Литовского
Осафа Семёныча".
По канону вообще-то следует писать "нонеча", а не "нонича", но этого Маяковский, приехавший покорять Москву из дикой грузинской провинции, вероятно не знал, а то бы не звал Лилю Брик слащавым "Лиличка" - то есть реально контрграмматически в смысле суффикса.
С "Мишаней", как называл Булгакова Катаев, трибун революции регулярно играл на бильярде, что и отвлекло, как говорят, домохозяйку Шиловскую от ее комдива в пользу довольно нищего Мастера.
А еще поэт Марина Цветаева называла Алданова "мелким" и "сплетником". А Алданов в Нобелевском комитете без конца топил за Бунина. А Бунин родился в один год с Лениным, то есть Ильичу он приходится погодком. А Литовский и Орлинский, то есть оба критика Латунских, родились в один год с Цветаевой, ее ровесники. Булгаков был на годик постарше, но зато трибун Маяковский с Шиловской оба 1893-го, опять же погодки, как Ленин с Буниным... Вот как раньше люди-то жили!..
Зато в общаге у нас Татьяну Гулько ввиду ее разоблачительного отчества Исааковна ласково называют Таньяху, намекая на сходство ее повадок с таковыми у известного политического деятеля ближнего и дальнего Востока. Таньяху - еще один персонаж из второстепенных, и с Фимой они, понятно, вась-вась... но всему своё время.
Практически без стука входит Фима.
- Там по коридору опять бродит Зулейка, - сообщает он. - Плачет.
- И что? - удивляемся мы. А точнее, не удивляемся: Зулейка и вправду слезлива и готова рыдать по любому поводу.
- Говорит, мол, что будет только с падишахом... - поясняет Ефим.
- Странная она, - говорит Костик. - Сдерут с нее когда-нибудь кожу.
- Факт, - соглашается Эбигейл. - Она нарвётся. У нас вон даже в сказках Иван - всегда дурак, лежит на печи и мечтает. А царь - всегда "батюшка".
- Ну?.. - не понимаю я.
- А у персов наоборот, - поясняет Анжела. - Падишах всегда глупый, а пастух - прикольный такой юморист.
- Ну... тоже нарвётся стэндапер, - мрачно предполагаю я. - Кожу обдерут с живого, а потом сварят в кипящем масле.
- Легко, - соглашается Фима. - У них это запросто - только прикажи, и палачи уже бегут.
- Ага. С секирами наперевес, - добавляет, проснувшись от шума, Ежевика.