Дом Агафона Панкратьевича широкоскул по переду, глазаст. Жилая часть его состоит из двух этажей. Первый уже начал врастать в землю, а второй стремится занять место первого. Дом стоит в стороне от деревни и, кажется, внимательно наблюдает за жизнью односельчан восточным окном. Жилую часть дома строил ещё дед Агафона Панкратьевич, тоже Агафон.
Нежилую часть достраивал отец Агафона Панкратьевича, Панкрат Агафонович. Дед Агафона был дьяконом и жил в основном за счёт мирян. Отец решил жить по-другому, ибо возненавидел пасхальные пироги, масло, крашеные яички, отдаваемые прихожанами из-за страха Господня и за всяческие требы, и решил добывать хлеб насущным своим трудом.
Его тянуло к земле. Сразу после смерти отца Панкрат Агафонович занялся строительством. Поставил вдвоём с женой гумно, амбар, поднимаясь каждый день чуть свет и ложась за полночь. Единственного сына своего Агафона, названного так в честь деда, стал с шести лет приучать к труду, к земле, к хлебу.
Во время жатвы заставлял собирать колоски и за работу спрашивал, не шутя, как со взрослого. Случалось, пропустит сын колосок, и Панкрат выдерет его ржаным перевязлом, приговаривая: 'Это твоя работа, это тебе по силам, у тебя глаза зоркие, запомни, хлеб, уважение любит'.
Взял было как-то и на покос. Да случилась беда. Наступил парнишка на косу. Нога зажила, хоть и много крови вышло, а вот сгибалась с тех пор плохо.
Да, Панкрат уважал хлеб, потому что знал ему цену и требовал того же от своих домочадцев. Как-то, когда Агафону было уже лет 10 или двенадцать, мать попросила его принести с кухни каравай хлеба на стол. И он принёс его так, как носит колесо в одной руке с шаловливым видом. Отец треснул его ложкой по голове так, что ложка разлетелась вдребезги, и приказал: отнеси обратно и принеси как следует. В завершении отец заявил: 'Я беру твою ложку, а ты себе сделай сам. Худую сделаешь - самому есть, хорошую тоже'.
Три дня Агафонка под хохот матери и под сдержанную улыбку отца ел неуклюжими деревяшками, раза два заносил губу. На четвёртый день пошёл в соседнюю деревню к столяру, и тот быстро обучил его этому нехитрому делу. Скоро Агафон мастерил ложки и так искусно, что отец похвалил. Молодец. Зимой он сделал матери трепало, лён трепать, отполировал его стекляшкой и изукрасил такими басулинами, что мать сказала: 'Ну, как настоящие'.
После трепала вырезал из сухой яблони челнок для кросен, показал свою поделку столяру. Тот пришёл к отцу: 'Панкрат, у сына твоего по дереву талант; ежели дума есть возьму в ученики. Не сомневайся, дорого не спрошу, четверик зерна, четверик картошек, да два рубля деньгами каждый месяц. Утром и в обед харч мой в ужин сам корми. Года через два, думаю, выйдет хороший мастеровой. В накладе не будешь, не тужи. А работать нам обоим: делать-не переделать? Да ведь у меня и год-то'.
Ударили по рукам и повернули Агафонову жизнь в сторону от крестьянства. Панкрат загорелся радужными надеждами. Через два года, - думал он, денежки потекут ручьём, найму работника, а то и двух. Буду обрабатывать землицу.
По ночам мерещилась ему уже собственная водяная мельница. Но пришли бурные двадцатые годы, и рухнули все его планы и радужные надежды. Записали Панкратов богатей, отрезали землю, а потом забрали лошадей, скот и весь почитай инвентарь. В 1935 году Панкратов женил сына и вскоре умер.
Так и остался Агафон Панкратич с молодою женою Дуняшей в отцовском доме полновластным хозяином. Он вступил в колхоз, не отказывался ни от какой работы, а в свободное время рано утром или вечером, а зимой и ночами у керосиновой лампы занимался любимым делом. Одно за другим осваивал он изделия, нужные в крестьянском хозяйстве: прясницы, веретена, дуги, сани, катки и в каждую вещь вкладывал душу.
Уж если санки, так глаз не отведёшь; уж если веретено, так из рук не выпустишь. Вещи он отдавал с радостью. Деньги не грабастал, брал умеренно. Больше радовали его охи да ахи и восторженные взгляды на его изделия.
И сам он радовался всему, что выходило из-под его рук. Бывало прибежит в избу: 'Дуняха, Дуняха, смотри, что я смастакал', - и показывал ей какую-нибудь поделку. Однажды принёс ей прясницу, да с такими узорами. По обеим сторонам, что Дуняха ахнула и уткнулась ласково в начавшую густеть и пружинить рыжую бороду. А он погладил её по голове и шепнул на ухо: 'Палку рубцеватку делаю и каток-бельё катать, глаз не отведёшь'.
Оставшись одна, Дуня тихонько плакала от обиды, что нет у них дитя. Какую бы зыбку смастерил. Однако ходила к бабкам-повитухам и надеялась.
К своим изделиям Агафон относился ревниво. Один раз летом увидел в соседней деревне свои сани, брошенные в крапиве, забрал их, перед тем открыв окно в избу и бросив на пол деньги со словами: 'Труд уважать надо'. 'Чудной', - думали люди. 'Какое ему дело, если вещь куплена?'. На таких покупателей Агафон подолгу сердился, не разговаривал и уж больше ничего им не делал.
В остальном же со всеми был прост, не заносчив и не обидчив. Его уважали за мастеровитость, за хозяйскую рачительность и сметку. Равнодушно не пройдёт мимо несмазанного колеса мимо порванной упряжки, или сам сделает, или выругает кого следует, чтобы сделал. Правда, домой к нему ходили только по делу, а не то, чтобы побалакать, поточить лясы или поиграть во владыги.
Агафон же как-то не придавал значения тому, что о нём говорят и думают. Он был всецело во власти дерева, во власти фантазии, мечтал изготовить горку, подобно той, которую в детстве видел у купца Михрина, только лучше во много раз. Утрами он уходил в верхнюю избу и подолгу вышагивал там, придумывая, какими узорами обнесёт нижнюю часть, как поставит верхнюю на точёные ножки, как застеклит двери и боковицы.
Однако Горке так и не суждено было стать в Агафоновой избе. Началась война. Агафону на фронт не взяли из-за ноги, покалеченной в детстве. В сорок третьем году осенью молотили горох, он и ещё две бабы, и подбила одна украсть мешок. Мол, скоро ребятишкам будет нечего есть. Весь урожай с огорода за долги раздала. Её пожалели и рискнули. Но дело раскрылось, и Агафон, жалея многодетных баб, взял всю вину на себя. Тут снова припомнили, что он сын кулака, дьяконов внук, и вскоре Агафон отбыл в места отдалённые.
Только через год он прислал жене письмо. Авдотья, получив его, сдала дом в аренду и уехала. С тех пор они как в воду канули. Агафон появился на родине совершенно неожиданно в разгар сенокоса.
Да как появился? В шляпе, в сером плаще, в наглаженных брюках и не в сапогах, в ботинках. Длинная рыжая в частую серебринку борода и нависшие на глаза брови делали его лицо суровым и значительным. Рядом шла жена, тоже хорошо одетая. Сзади, оглядываясь по сторонам, вышагивали два мальчика лет двенадцати-тринадцати, похоже погодки.
С того времени и посыпались на односельчан Агафонова странности. В первый же день из дома в дом стали приносить новость: сыновья у Агафона не в мать, не в отца, а в прохожего молодца. Авдотья, правда, объяснила любопытным бабам, что ребята пошли в прадеда, у которого мать была цыганкой. От этого и глаза с черна, и волосы в чёрную кудрявинку, но баб это не убедило.
В первое лето он отремонтировал дом, щедро рассчитался с шабашниками, но Магарыч не поставил. Подал деньги и сказал: "Идите с Богом. В моём доме не пьют". Мужики от удивления пожали плечами: 'Вот это фрукт!'.
Скоро купил корову, горластого петуха с курами. В колхозе определили его по деревянной части ремонту колёс, телег. Работу свою он выполнял не спеша, не на живую нитку. Бывало, бригадир кричит: 'Да скорей ты брось ковыряться!' Агафон, не торопясь, садился, закладывал карандаш за ухо и поучал: 'Тише едешь, дальше будешь, слыхал? Торопливость-то даже при ловле блох вредна'.
Присмотревшись к Агафону и поняв, что никакой он не святоша, мужики потихоньку стали расспрашивать его, где был, да что делал эти годы. Агафон скупо рассказывал, что был на севере, на Печоре, последние годы работал на мебельной фабрике, что работа на фабрике скучная, всё по-готовому, своей головой думать нечего. 'А меня, паре, тянет самому покумекать. Настоящей стружки понюхать, а там что, одни масла да краски'.
Ближе всех он сошёлся с молодым мужиком, дальним родственником жены, с Христи Коробовым. Того тоже тянуло к рубанку и топору.
Он внимательно присматривался к работе Агафона, разглядывал его инструмент, интересовался, как лучше заточить стамеску или долото, а однажды после работы надумал прийти к Агафону гулять. Прихватил бутылочку. В нижней избе хозяина не было, Авдотья сказала: 'Иди, вон наверху столярничает'.
Христи засомневался, идти ли? Авдотья подтолкнула: 'Иди, иди, он рад будет. Про тебя сказывает хороший, мол, человек, мастеровой. Иди'. В верхней избе больше всего Христю поразил верстак, большой, новый, со всякими приспособлениями. Инструменты здесь были в наилучшем порядке, всё заточено, всё под руками. Долго искать не надо. Фуганок невиданной конструкции с железной колодкой, на стене сверкала широкая стальная линейка, висели циркули, угольники.
Агафон гостю обрадовался. Заходи, заходи, Христофор Иванович, садись вот. Прежде чем сесть, Христи всё внимательно осмотрел, потрогал и сказал:
- Хорошо у вас.
- Ты по делу? Эль так? - спросил Агафон.
- Так, погулять
- Молодец! Люблю мастерских людей. С ними поговоришь, душу погреешь. - ответил Агафон, видимо, не расслышал
Тут полагая, что к месту Христя достал бутылку. Вот Агафон сел рядом, хлопнул гостя по колену.
- Вот что, Христофор, голубчик. Ежели ты пришёл сюда выпить, так знай, ошибся.
- Дружба на вине замешанная - всё равно что пиво на мякине, ходу не будет.
Христя начал оправдываться, мол, думал, как лучше.
- Знаю, перебил Агафон. Знаю, что теперь в гости с бутылкой ходят. Только не ко мне. Так что оставь её при себе. И сразу перешёл на другое. Чего мастеришь-то?
Христя застеснялся.
- Да так, кое-чего.
И в свою очередь тоже спросил, показывая на заготовки:
- Это у вас что?
Агафон встал, погладил белые струганые детали.
- Это. Это мечта моя. Думаю, пока жив, сынам память оставить. Мебель. Да такую, чтоб гостям своим показывали с гордостью. Отцов рук дело.
Христя хотел что-то сказать, но Агафон перебил его.
- Знаю, знаю, не говори. Дескать, сейчас фабрики выпускают, знаю, лакированные под орех, под дуб расписанные. Я, Христи, не штукатуркой возьму естеством. Дерево, оно само по себе красиво.
Оно как человек. Вон по городам девки иные так себя разрисуют, не знаешь, смеяться ли бы плюнуть. Ведь в форменно издеваются над естеством человеческим.
- Да вы, дядя Агафон, и красить дерево не собираетесь?
- Пока, мил человек ничего не знаю. Ясно только одно. Краска - это дело десятое. Никому Христи слова про то не говорил. Тебе одному, как на духу я эту мебель-то в Ленинграде высмотрел в музее, где царицы раньше жили. С материалом Христи туго. Время мало. Присматривать надо бы. Криулины, корни.
- Вы скажите, дядя Агафон, я ежели что помогу.
С того дня в деревне стали говорить, что Агафон мастерит диковинные стульчики и столы, как две капли воды, похожие на те, которые стояли на квартире у самого Петра Великого. Видно, не выдержал Христя язык.
Бабы передавали друг дружке, что Агафон с Севера привёз кучу денег. А молодые мужики и парни зачистили к нему за кредитом, не превышающим пяти рублей до получки, и получали отказ, за что припечатали ему было кличку Жадюга, да ненадолго.
Осенью у Христи пала корова, объевшись рожью, и Агафон у колодца вручил ему ни много, ни мало 500 руб. Христи замахал руками:
- Что вы, что вы, мне не отдать!
Агафон остановил его:
- Разбогатеешь - отдашь. Я сроку не устанавливаю. На такое дело денег не жалко. Не на вино ведь.
И рассказал.
- Это приходит ко мне Санко Петушонок. Дай, говорит, 100 рублей до Покрова дня. На моциклет не хватает. У самого крыша на дому провалилась, а он моциклет. Вот уж воистину без порток, а в шляпе. На такие дела денег, извини подвинься. Я цену деньгам знаю, потому как они трудом добыты. А ты бери да пользуйся. Только не ошибись в Коровёнке-то.
Мужики лишь головами качали. Ну и Агафон, ну и чудо в перьях. Трёшник не выпросишь, а тут полтысячи. Ну и ну.
Странным казался людям и Агафонов метод воспитания детей. Спать в одиннадцать, вставать в шесть. Есть, пить в одно время и только всем вместе, за одним столом. А если случится, возьмут ребята кусок пирога между завтраком и обедом, он без крика отберёт его: 'Кушать захотели, так-так. Терпежу, значит, нету. Ну-ну. Кусмачить начали. Потерпите-ка до ужина, покумекайте на голодный желудок, пользительно. Терпёж, он к порядку приучает. Он порядок-то не только голове нужен, а и брюху. Поняли, оболтусы'.
Он не покупал детям дорогих костюмов, не говоря уже не о мотоциклах и транзисторных приёмниках. Зато не жалел денег на разные моторчики, провода и радиодетали, вплоть до контрольно-измерительных приборов. Он всячески поощрял ребячьи выдумки по этой части.
В десятом классе его ребята собрали по транзисторному приёмнику. Отец изготовил им по чертежам два корпуса, которые трудно было отличить от заводских.
К этому времени в деревне поверили, что дети у Агафона родные. Характером ровны, независимы, но без зазнайства. Поведение - слова худого не скажешь. Подлизами не назовёшь. В драках спуску не давали, потому что силой Бог не обидел. Однако, не злоупотребляли этим.
Начало изменяться мнение и об отце. И работяга-то он хороший, и человек честный, и слов на ветер не бросает. И мужики стали относиться к Агафону иначе, стали прашивать советы, иные пытались перенимать его хозяйскую сметку. По-настоящему сошёлся Агафон только с Христей, который всё время находил подходящий случай, чтобы потолковать с ним по мастерской линии.
Домой к Агафону Христя ходил нечасто, боясь, как бы тот не заподозрил его в бездельничестве. А когда становился невтерпёж, начинал под разными предлогами маячить под окнами Агафонова дома, пока хозяин не стукнет в раму: 'Заходи гулять, Христофор Иваныч'.
Христя переминался с ноги на ногу. Отнекивался, мол, дел много, а Агафон: 'Дел не волк, в лес не убежит. Заходи!'.
Поднявшись наверх, Христя первым делом кидался осматривать Агафоновы поделки. Качал головой от удивления и интересовался, как хозяин выбирал шпунт, каким инструментом выделывал узоры. Потом оба садились к верстаку и обговаривали что-нибудь по столярному ремеслу.
Как-то Христя сказал:
- Вам бы, Агафон Панкратич, в городе жить-то, а не в деревне. Большим бы человеком были.
Агафон махнул рукой:
- Ой, нет, уж нет. В городе-то я жил, да всё время чувствовал, будто душа усыхает, меньше становится. А здесь каждый день чую, силой наливается.
Как встану утром-то, да сюда приду. Да в окна посмотрю на поля, на речку, на луговины, да на родную пласкотину. Где каждый пенёк знаком, где каждый кустик ночевать пустит. Так душа-то птахой затрепещет. А ты город. Где пуповина отрезана, туда и душу тянет.
Человек без родины - всё равно что пестерь без лямок.
Нет. Нет уж, брат, я из деревни. Всё, шабаш. Вот ребята, те не знаю. Особенно меньшой. Это всё книжки по электричеству читает. Паяльник да проводки из рук не выпускает, а у старшего к скотине душа льнёт. Все дни кошки собаки птички.
Это змею принёс, говорит, не жалит. И за рубаху голому телу бултых, насмерть всех перепугал. Мать чуть в обморок не упала. Вот сатанёнок какой!
Предположения Агафона сбылись. Младший сын Алеша закончил энергетический техникум и стал работать на одном заводе слесарем. Ставили мастером - не пошёл. Какой, говорит, из меня пока мастер, ежели я рабочему практически показать не могу, как надо делать. Старший Михаил выбрал сельхозинститут и прямо со студенческой скамьи сел в кресло директора совхоза.
Произошли изменения и в Агафоновой жизни. Колхоз преобразовали в совхоз, и Агафона поставили заведовать столярными мастерскими, в подчинении дали трёх человек, в их числе и Христю. Мастерская изготавливала окна, двери, словом, всё то, что надо было для развернувшегося строительства.
К этому времени Агафон приобрёл большую во всю голову плешь, да и борода его заметно потощала. Расчёсывая её, он часто приговаривал из собственного сочинения двустишие: 'Борода у Агафона стоит двадцать два мильона'. Христя добавлял: 'Ну а ежели расчесать, можно две копейки дать'.
Мужики хохотали:
- Ты Христя поэт.
Христя соглашался:
- Я поэму про его бороду складываю. Скоро готово будет, в книге пропечатаю.
Мужики спрашивали:
- Про плешь-то не упоминаешь?
Агафон улыбался и снисходительно отшучивался:
- Плешь да борода, невелика беда. А вот ежели человек не за своё дело берётся, тогда беда. Ну вот, скажем, допусти тебя всерьёз книжки складывать. Что было бы? Пыль от твоих книжек, да урон государству. Тут, брат, голова особая нужна. Человека по уму приспосабливать к работе надо. Так что, Христофор Иваныч, учти это. Поэты - вещь серьёзная.
Деревня давно уже приняла Агафона. Прошлое оторвалось от него, как пуповина. Старшие почитали за честь остановиться и поговорить или посидеть летним вечером на его крылечке. Уважали и молодые, но побаивались старика, особенно механизаторы, поскольку никому не давал Агафон спуску за самую малую бесхозяйственность. Краснел лицом, приходил в ярость: 'Паразиты! Что делаете?', хватал с земли что попало и, угрожая раскроить рыло, заставлял допахать огрех или дожать незахваченный угол ржи.
Один раз комбайнёр по прозвищу Санила решил утихомирить старика:
-Дядя Агафон, зачем нервы тратишь? Велика беда - полсотки ржи. Совхоз большой, миллион сюда, миллион туда - незаметно!
От этих слов Агафон аж побелел весь.
- Да ты что, в своём уме? Ты хоть соображаешь своим шарабаном чего-нибудь? Это чьё поле-то? Ты над чьей землёй издеваешься? Ты не из этого зерна хлеб жоришь, а? - и схватил с земли ржавую тягу. - Я тебе покажу миллион туда, миллион сюда. За такую работу не зарплату платить, а бить до смерти, чтобы другим неповадно было.
В остальном же жил Агафон в душевном спокойствии. Перед сном иногда говорил он своей Авдотье: 'А что, старуха? Не худо мы живём. И еда, и одежда, всё в порядке. Сынов хороших вырастили. Вот женится, по столу и стулик подарю, Михайлу-то с красным сукном, а Алексею с зелёным. Войны бы только, старуха, не было. Ой, как подумаю...'
Как-то при таких разговорах предложил: 'Знаешь, Авдотья, в сельсовете деньги для Фонду мира собирают. Снесу-ка я сотни три. Куда нам? Хватит. Хошь на душе легче будет'. Авдотья сначала упиралась, мол, ребятам бы подкопить. Агафон возразил: 'Не дураков вырастили, сами наживут'.
На другой день утром снёс деньги, удивив безрукого председателя, который отослал об этом заметку в районную газету, чем присовокупил к многочисленным известным странностям Агафона ещё одну.
Вскоре после этого в тихую избу на отшибе, в размеренную жизнь стариков, вдруг ворвался ураган. Всё переломал, переворошил и стих. И в этой тишине, будто знаком вопроса, стоял хозяин и повторял: 'Как же быть? Что же будет?'
А случилось то, чего они никак не ожидали? Что за давностью лет вроде бы и выветрилось из головы, забылось. Объявился родной отец их сыновей, о существовании которого старики даже не знали.
Агафон помнил, как передавали ему мальчиков, сказали, что о родителях почти ничего не известно. Известно лишь об отце, что фамилия его Груздев, что зовут Фёдор Фёдорович и всё, ни документов, ничего.
Авдотья слегла. Агафон рано утром заточил стамеской карандаш, расчистил место на верстаке и, постелив газету, стал писать сыновьям письма: 'Дорогой Михайло, здравствуй. Низко кланяемся тебе оба с матерью и сообщаем сразу радостную весть. Нашёлся ваш родной отец. Не удивляйся, дорогой, мы тебе не родные. Взяли вас в войну сиротами. Вины нашей, что не разыскивали родителей, нет, потому как при вас никаких документов не оказалось. Я два раза писал в Москву, но получил ответ, что данных для розыску мало. Так что ничего и не говорил вам и не хотел говорить до самой смерти, чтобы и себе, и вам душу не тревожить.
Отец ваш Фёдор Фёдорович Груздев просит разрешения приехать на Девятое мая. Я отписался, что с радостью ждём. Вот и всё. До свидания. Сейчас не знаю, как и подпись ставить. Одним словом, ждём'.
Такого же содержания письмо отослал и младшему Алексею. Только в конце не выдержал и дописал: 'На душе Алёше и радостно, что нашёлся ваш родной отец и всё ж-таки тяжело'.
Через три дня пришла телеграмма из Ленинграда: 'Дорогие папа и мама, девятого буду. Сын, Алексей'. Чуть позднее пришла вторая из Архангельской области: 'Милый папа и мама, девятого мая ждите. Целую. Сын, Михаил'.
Агафон уходил читать телеграммы наверх. Садился в кресло и долго смотрел на буквы, пытаясь открыть их потаённую суть, а слова 'папа', 'мама', 'сын' словно рукой дотрагивались до обнажённого сердца. Агафон кончиком языка слизывал с усов слёзы, с опаской поглядывая на дверь.
Седьмого мая к дому Агафона лихо подкатила Волга с шашечками. Старики стояли на крыльце с выжидательно озабоченным видом. Рослые парни вылезли из машины, шутейно встали перед родителями по стойке смирно, и старший доложил: 'Сыны собственных родителей прибыли'. И стали обнимать поочерёдно отца и мать. Мать, не скрываясь, плакала.
Агафон держался, но было видно, как это ему трудно. Зашли в дом. Алеша, открывая чемодан, спросил:
- Значит, второй отец объявился. Мишка, нам с тобой повезло, сразу два отца. А где же он? Не приехал ещё?
Подал матери кофту в хрустящем целлофановом пакете, спросил с ехидцей:
- А второй матушки не объявилось?
Видя, что мать снова собирается плакать, он взял её лицо в ладони и, глядя в глаза, серьёзно и строго сказал:
- Запомни, мамка, пусть хоть десять родителей объявятся. Роднее вас на свете никого нет.
Мать подалась вперёд, плача, припала к сыну.
- Алёша, спасибо.
- Мамка, ну за что спасибо? Это мы должны вам всю жизнь.
Михаил в это время показывал отцу рубанок и ещё какие-то железки, которые сейчас совсем не интересовали Агафона. Он смотрел на сына, отыскивая чёрточки отчуждения. Михаил понял это и обратился к брату:
- Алёшка, давай отмочим номер, выпарим родителей за все прошлые обиды. Помнишь, как мамка тебя голиком охаживала?
Алексей захохотал, обняв одной рукой мать.
- А тебя-то, отец, у гумна забыл. Потеха была.
Мишка перебил брата.
- Вот что, отец. Нам теперь поздно менять родителей. Если даже вы забудете нас. Мы вас никогда не бросим. Только теперь нам стали понятны твои слова, которые ты часто повторял. Не та мать, что родила, а та, что выпествовала.
Агафон хотел поклониться к сыну, но одумался, Михаил понял, сам обнял его.
- Мамка, собирай на стол. Праздновать сегодня будем.
Теперь Алексей перебил брата.
- Только не потому, что нашёлся кровный отец, а потому, что есть у нас на Руси такие хорошие люди, как наша мамка с папкой. Давайте начнём, не дожидаясь гостя.
Мать захлопотала, накрыла белой скатертью стол, принесла горку пирогов на большой тарелке, принесла чашки. Авдотья почувствовала, как от сердца словно камень откатывается.
Агафон сказал:
- Вот что, сынки, мой вам совет. Отца родного, когда он явится, от себя не отпихивайте.
Михаил остановил его.
- Мы уж с Алёшкой думали об этом. Если он хороший человек, не обидим и в беде не оставим. Не такими вы нас воспитали.
- Дело, дело, Михайло. - согласился Агафон.
После отъезда сыновей их родной отец ещё месяц гостил у Агафона. Показал себя человеком хорошим. Договорились, что будут приезжать друг к другу в гости. Что в следующий год встретятся в Ленинграде у Алексея.
Зимой по деревне заговорили, что Агафон строгает два гроба: себе и жене. Старухи качали головами: 'Видно, гость-то смертушку привёз'.
Как-то Христя сказал:
- Не умирать ли налаживаешься, дядя Агафон?
Агафон усмехнулся:
- Умирать при моей-то жизни. Да мы ещё с Авдотьей-то, о-го-го, поживём, у нас кость крепкая.
- А гробы-то зачем?
- О, парень, это другая статья. Я Христя всю жизнь прожил через дом да ладом. Ну, это, в смысле, не воровал, хоть вором и считали, не подличал, хоть об этом и подумали. Хозяйство вёл исправно, всё добывал своим трудом. И на тот свет, я уж не знаю, есть он там или нет. Хочу прийти как следует, чтоб всё было исправно, не на живую нитку смётано. А то ведь вы умри я, да гробок-то - тяп-ляп, три доски, четвёртый сверху и готово.
На свет погляди, так всё сквозь видно. Хоть и покрасите знаю, и бархатом, всё одна видимость. А нам со старухой сухость нужна, тепло. У старухи-то поясницу ломит, и дня не пройдёт, и у меня коленки к погоде, что собаки грызут.
Нам сырость страшней, чем ладан чёрту. А я-то уж смастерю - капельки не попадёт. Будем лежать со старухой, как на печке.
Христя удивился.
- Ну и чудак ты! Дядя Агафон.
- Что же, Христофор Иванович, какой уж есть.