Тихонов Александр Александрович. Безымянная пристань (книга стихов, 2025)

Александр Тихонов

БЕЗЫМЯННАЯ ПРИСТАНЬ

книга стихов

ISBN 978-5-8042-0895-1

(Тихонов А.А. Безымянная пристань: книга стихов. - Омск, 2025. - 74 с.)

Третья книга стихов омского поэта. Автор осмысливает вызовы времени, противоречивую действительность, по-иному раскрывает темы, к которым обращался в книгах "Облачный парус" и "На вечном наречье", демонстрируя "взросление" лирического героя.

1. ПО СУДЬБЕ НАРЕЗАЯ КРУГИ

* * *

То холм, то речка-незнакомка,

То друг, то враг, то свет, то тьма...

И каждый день бездарно скомкан,

Поскольку горе - от ума.

По городам и дальним весям

Я прохожу в туманной взвеси.

Ищу ответы и приют.

Но каждый встречный пьян и весел.

И все поют, и этим бесят!

И от счастливых, хриплых песен

В душе промозглый неуют.

Они, болтливые от хмеля,

Твердят, что жизнь ко мне мила.

На печку взгромоздясь, Емеля

Буксует посреди села.

Иван-дурак с серьёзным видом

Мне говорит, что жизнь - игра,

А все ошибки да обиды

Принять и отпустить пора.

Устав от мнений и советов,

Где друг мне - враг и свет мне - тьма,

Я через тьму иду по свету:

Ни просветленья, ни ума.

* * *

Разорённый курган ловит небо распахнутым ртом.

От беззвучного крика в степи высыхает трава.

Скот обходит такие места беспокойным гуртом,

И боится народ заглянуть в потемневший провал.

Говорят, там легко растерять все остатки ума,

Говорят, там легко обрести седину в волосах.

Из беззубого рта вырывается сизый туман,

Да ночами маячат огни и звучат голоса.

Местный скажет с прищуром, мол, всё это - бабье враньё,

Но туристов вести не решится - причина ясна:

Над разверстым курганом в безумстве кружит вороньё,

Словно мечутся души, лишившись покоя и сна.

Всё с собой у "туристов": детектор, лопаты, кирка

И заветная карта, что точно сулит барыши.

Суеверный старик из глубин пропитого мирка

Непонятен, как мысль о возможном бессмертье души.

Но они пропадут без следа, лишь успев рассмотреть:

Наконечники стрел, ржавый нож и фигурку божка,

Ведь курган затаился, и будто стал ниже на треть...

Словно хищная кошка за миг до прыжка.

ДОРОЖНЫЙ ЭКСПРОМТ

Едешь, на сердце гадко,

Беды сошлись крестом.

Вьётся река Саргатка,

Шепчется под мостом

С травами и камнями,

Тянется через луг.

Едешь, на сердце днями

Слякотно от разлук.

Речка под мост ныряет,

Кладбище в полумгле...

Жизнь тебя примеряет

К этой сырой земле.

Вздрогни и ходу-ходу!

К счастью на всех парах.

Речка несёт не воду -

Речка уносит страх.

* * *

Мы с тобой, как звёзды, не долетели

И сгорели где-то в житейской мгле.

Засыпает город под свист метели.

Засыпает снег мой нетвёрдый след.

А в кармане мёрзнет билет на поезд.

За плечом рюкзак, впереди - страна,

Где стоят деревни в снегу по пояс -

Кукольные домики в два окна.

В них иные беды, иные страсти,

От других проблем на душе сквозняк.

Холодно в вагоне: металл и пластик,

Да повсюду лязганье и возня.

Звёзды и вагоны... Себя итожа,

Что-нибудь, пожалуй, пойму в пути.

Мы не долетели. И всё же. Всё же!

Верь, рождённый ползать ещё...

* * *

Конец пути. Я из вагона вышел,

От утреннего холода дрожа,

И различил, как хриплый голос свыше

Вещает о провозе багажа.

О жизни ли, о смерти ли, о сущем

Твердит он, выкликая поезда?

А над бытийным хаосом гнетущим,

В многоголосой сумеречной гуще

Горит фонарь - библейская звезда.

Шныряют по перрону то и дело

Безумцы, фарисеи, торгаши,

И холодок пронизывает тело

До крохотного зёрнышка души.

Базар-вокзал, галдящая агора

Затягивает в дикий кровоток.

Я вырвусь из толпы. Я выйду в город.

Так сквозь асфальт с надеждой и укором

К счастливой жизни тянется росток.

* * *

На смешенье путей, поколений, надежд, эпох,

За бетонным творением Лахмана, за стеной,

Ходит грузный механик, а может - усталый Бог,

Отмеряя деталям и винтикам срок земной.

Над трамвайным депо фонари и гудящий гнус.

Краснобокие чудища здесь завершают путь.

От полыни с крапивой у воздуха горький вкус.

Я гляжу между плит, чтоб увидеть хоть что-нибудь.

Но не Райскому Саду приписан пустой трамвай,

Тот, который для многих и ныне - "болтов ведро".

"Ну же, ну же, глазастенький, маленький, оживай", -

Мастер тычет отвёрткойв распахнутое нутро.

Все однажды к механику в руки, но не сейчас.

Так представь, будто мы в темноте пробрались ползком

Под одной из приподнятых плит в этот поздний час,

Чтоб на старый трамвай посмотреть хоть одним глазком.

Усмехнётся механик, а может усталый Бог:

"Возвращать на маршрут, - тихо скажет, - нелёгкий труд".

На смешенье путей, поколений, надежд, эпох

С нами красный трамвай повстречается поутру.

И узнает того, кто глядел меж бетонных плит,

И покатит привычным маршрутом с людьми внутри,

И никто не поверит, что ржавый металл болит.

Лишь полынь, да крапива, да горькие фонари.

СНЫ О ЧАЙКЕ

Моя судьба самоповтором бредит.

Туман, туман, а где-то далеко

Уходит белый парус в молоко.

И плеск волны, и пустота на рейде.

Чего-то ждёт душа, едва дыша,

То зябко ёжась, то от счастья млея.

Я вижу, как, в испуге, с голыша

Взлетает чайка. И туман мелеет.

Но всё начнётся заново, когда

Сквозь белизну мне станет парус виден,

И небо видно, и видна вода.

Так почему я на тебя в обиде,

Судьба моя, идущая опять

След в след себе, замкнувши круг, в котором

Я мучаюсь пустым самоповтором

И не могу ни в сторону, ни вспять?

Вернётся чайка, заберётся на

Ближайший камень. Парус затрепещет.

Но вновь придёт тумана пелена

И спрячет до поры мечты и вещи,

И море, и небесный окоём.

Опять стою в дурманящей печали.

Опять пытаюсь думать о своём.

Опять в конце всё точно, как в начале.

Хоть поводок решения упруг,

Но нет пути, лишь замыкаю круг.

И эта надоевшая строка,

Туман и море, камень и рука,

Хватающая камень. "Получай-ка,

Тупая птица!" И туман, и чайка,

Летящая в туман, от камня прочь.

Не говори, что и туман, и птица

Не повторятся, жизнь не повторится,

Не предрекай иного, не пророчь.

Я так хочу остаться в этом месте.

В тоскливой дрёме, с морем в унисон

Дышать и чайку ждать, как ждут известий.

И думать, смерть ли это, или сон?

Мне белой птицы не дано коснуться,

А камень раз за разом отстаёт.

И я хочу, но так боюсь проснуться

И не увидеть в комнате её.

* * *

Отощала душа, по судьбе нарезая круги.

Ты хотела свободы, душа? Неужели, не рада?

Всё могло быть иначе, вот только достались другим

Заливные луга, а мустангу остались преграды.

Но упрямство и воля спасали в бесплотной глуши,

Миражом расплывалась заветная синь перевала,

Где на горных озёрах привал для усталой души.

Ты хотела покоя, душа? Ты о нём горевала?

Бьют копыта о камни, в испарине морда и круп.

Оставаясь на месте, такое описывать дико.

Но домчалась душа, хоть наш мир был бессмысленно груб.

Добралась до мечты и теперь спасена, погляди-ка!

У подножия гор, где на глади озёрной дрожит

Отраженье души - белогривого ясного света,

Словно птицы слетают на воду судьбы миражи,

Перезрелые чувства плодами срываются с веток.

* * *

Так жизнь встаёт меж августом и мной.

Светает в восемь и темнеет в восемь.

Исполненная мудрости земной,

Приходит осень. Остаётся осень.

Нельзя назад. Танцует дождь в саду,

И яблоко срывается без звука,

Но сквозь туман, озябнув, я пройду,

Поймав его в протянутую руку.

Приходит осень. Остаётся там,

Где раньше лето плакало и пело.

Пройдя по увядающим цветам,

Хрустит плодом познанья переспелым.

Нельзя назад - дождь мечется в ночи,

Срывая все намеченные планы.

Так хорошо. Так трепетно. Так странно.

А воздух пахнет прелью и горчит.

2. КОМУ-ТО ПРИДЁТСЯ ОСТАТЬСЯ

КОВИДНЫЕ ЗАМЕТКИ

Зелёные лёгкие тополя тронула ржа.

Ещё две недели, и холод поселится в кроне.

Кому-то придётся у пропасти мир удержать

От страшного вируса в сдвинутой набок короне.

Кому-то придётся остаться назло чудесам,

Случавшимся прежде нередко, да только не с ними.

А руки в перчатках скользнут по седым волосам

И липкую маску, посмертную, горькую снимут.

Безумное время, и дышит в затылок зима,

И "красная зона" вдруг стала предбанником рая.

Но голые вётлы объяла крылатая тьма,

И нечем дышать от густого вороньего грая.

Кому-то придётся остаться в ковидном краю,

Где кашляет небо последней грозой на прощанье.

Там кто-нибудь есть, или что-нибудь в вашем раю?

Бескрылым бескрылые лихо дают обещанья.

Качается тополь...

* * *

Жизнь пытается крылья подрезать, швырнуть на лёд,

Но весеннее небо пернатых зовёт в полёт.

Так и тянет на взмахи крыла обменять ходьбу,

Чтобы чувствовать ветер и лично творить судьбу.

Я друзей, будто птиц, узнаю по стихам и трелям.

Мы выходим из спячки - кто в марте, а кто в апреле.

Созидаем, творим, собираем крупицы дня.

Все, кто грезит свободой, отныне моя родня.

Форма клюва вторична, цвет лапок, размах крыла.

Слишком многим судьба даже этого не дала.

Прилетевших друзей привечаю в своём краю,

Ведь крылатый крылатому, ласточка воробью

Многим ближе, чем все обладатели морд и жвал.

Жизнь срывается в сюр, чтоб чирикать не забывал.

Лёд растает, расправятся крылья, придёт весна.

Встрепенусь от тоски, от апатии, ото сна,

И легко, словно птица, направлюсь встречать зарю,

И над горьким, постылым безвременьем воспарю.

* * *

Утекает зима из города,

Оставляя повсюду слякоть.

Снеговик умирает гордо,

Не пытаясь скулить и плакать.

Помнит он, как метели пели

Белой вьюгой под белым флагом.

Умирает под звон капели

Красногрудой весне на благо.

Отступает зима из города,

Вслед ей рельсы гудят протяжно.

Снеговик умирает гордо...

Он - лишь снег. И ему не страшно.

* * *

Реальный мир нелепей и опасней,

Чем русской сказки красочный лубок:

Пока лиса ворону кормит басней,

Из клюва ускользает колобок.

Он сказку припечатывает крепко,

Да так, что мир потом трясёт вовсю...

Дед тянет невод с золотою репкой,

Не понимая, что творится сюр.

Кощей иглу меняет на корону,

Учёный кот скрывается в лесах,

И снова провоцирует ворону

Голодная матёрая лиса.

* * *

Идёт бычок, качается,

Вздыхает на ходу:

"Эх, всякое случается,

Но я ещё иду".

По досточке смирения,

Вздыхая над судьбой.

Финал стихотворения

Известен нам с тобой.

Хоть мир его, болезного,

Уже забычковал,

Идёт бычок над бездною

В зияющий провал.

А сердце у безвольного

Заходится в груди.

Но нет пути окольного.

Иди бычок, иди.

Твердят из града стольного,

Что счастье впереди.

ИЗ ДЕТСТВА

Лето, где леска рифмуется с поплавком...

Там я турник побеждаю одним рывком.

Там вечерами костёр за домами.

Там

Детские страхи и чаянья по кустам

Спрятаны, словно укромные шалаши.

- Саня, ты галишь!

Не двигайся, не дыши...

Пыльный футбольный,

раздутый от "грыжи" мяч.

- Саня, чужие!

Скорей под футболку прячь

Все наши фишки.

А дальше - разбитый нос...

Лето, в котором нет сносу кроссовкам.

Снос

Есть лишь футболкам,

да шортам и тёплым дням.

- Саня, ты как, не убился?..

Ещё саднят

Сбитые в кровь от паденья колени, но

Есть подорожник, а значит нам всё равно!

Пьём из колонки до боли в зубах, потом

Смотрим на ряску, застывшую под мостом.

- Есть ли там рыба?

Короткий скупой кивок.

Лето, где с леской рифмуется поплавок...

Зажигалку в тонких пальцах крутит

Вовка из соседнего двора.

- Эй, ушлёпок, закурить не будет? -

Вслед за Вовкой цедит детвора.

Вслед за Вовкой шапку на затылке

Носит вся сопливая шпана.

Вслед за Вовкой тянутся к бутылке,

Кличками затёрли имена.

Вовка кроет матом, глушит брагу.

- Хочешь быть крутым? Так докажи.

Вслед за Вовкой, бросившим "шарагу",

Пацаны спешат за гаражи.

Сельский Мефистофель стелет гладко,

А в глазах мерцают угольки:

- Пацаны, несите шоколадку.

Вам не стать крутыми без фольги.

* * *

Детское время. И мне ещё спать не велено.

Завтра поеду с друзьями гонять на велике.

Наш телевизор - гремучий сундук кошмаров:

Взрывы, убийства, Басаев, Хаттаб, Умаров.

Детство моё: двор и дача, рогатка, "Сега",

Лодка подводная с холодом по отсекам,

Ельцин на танке (такой себе броневик),

Гуманитарка, заношенный пуховик...

Учит тупое безвременье быть упорней.

...Синяя кепка с магическим "California",

Первые чувства, истории у костра.

Осень. Простуда. Сварливая медсестра.

Всё перемешано. Радости и печали.

Мы это раньше, казалось, не замечали.

Помню: носки, огрубевшие от заплаток,

Хлеб, что отец на заводе брал под зарплату,

Местных дворняжек, потерянный мамин зонтик.

Страшное что-то маячит на горизонте.

Из девяностых мы выросли вроде. Вроде.

Но нагоняет нас эхо на повороте,

Пыжится, скалится, лезет из подворотен

Злое безвременье. Только теперь мы сами

Взрослые люди с осипшими голосами.

Скоро вернётся с белёсыми волосами

Парень-ровесник с пустыми, как ночь, глазами.

Будет друзей поминать и кричать ночами,

Об инвалидности спорить всю жизнь с врачами.

Сколько их: лучше меня, веселей, упрямей

Сгинет на дикой окраине, в чёрной яме?..

Может, и мне уготован свинцовый пропуск -

Дремлет в промасленном цинке мой "Magnum opus"?

Детское время... Стук швейной машинки "Зингер",

Мамой пришитые варежки на резинке,

Сырость за шкафом, пугающий мрак в прихожей.

Страшно спиной повернуться? Мне тоже. Тоже.

Ночью гляжу в потолок, сквозь него и выше.

Есть ещё время. Живём, вспоминаем, дышим.

* * *

По классике: делили апельсин.

Все получили поровну, по дольке.

Жевали мякоть сочную, да только

Затем добавки каждый попросил.

Рассорились. Катались по Земле,

Лупя друг дружку, набивая шишки.

Грозились разойтись на много лет

Ещё недавно дружные мальчишки.

Для них страшнее не было беды,

Обиды горше, апельсина слаще.

А в будущем их доля: кровь и дым,

И прошлое в прикуску с настоящим.

* * *

Люди в поле облако поймали,

Посадили в каменный подвал.

В этом мрачном каменном подвале

Свет дневной от веку не бывал.

Люди, возомнив себя богами,

Захмелев от винного тепла,

Облако пинали сапогами -

Дождевая сукровица шла.

А когда оно в обиде жгучей

Закрутило чёрный ураган,

Крикнули:

"Мы вырастили тучу

На беду соседям и врагам!"

Но дома из камня и металла

Туча разметала в тот же час.

Била градом, молнии метала,

Над судьбой людскою хохоча.

Где она скитается веками,

Ищет утешенье и приют?

Не живётся туче с облаками.

Люди тут же зонтик достают.

Вот и я смотрю на небо косо,

Словно гложет общая вина.

На груди могучего утёса

В поздний час расплачется она.

НА БЕРЕГУ

Течёт река. Течёт себе река.

Безудержная, серая, густая,

Привычная для глаз сибиряка,

Влекомая на север из Китая,

Извилистая, полная тревог.

Пологий берег - слева, ломкий - справа.

То высится намытый островок,

То пятачок паромной переправы.

Печаль-река, рассеянный туман

И поплавок потрёпанного буя.

Когда пустые мысли разгребу я?

Когда прорвусь сквозь сумерки ума?

До нас - века и после нас - века.

А мы меж них застряли: либо-либо.

С бессилием худого червяка

Покорно ждём, когда проглотит рыба.

Как будто жизнь лишь тем и дорога,

Как будто всё случилось, чтоб сегодня

Увидеть, как заклятого врага

Бог в кирзачах легко за жабры поднял.

* * *

Что ж ты, Ева, себе не рада?

Плод познанья червив и горек.

Знай же, сын твой ударит брата,

А потом захлебнётся горем.

На исходе смурного века

В каждом встречном нам виден Каин.

Человеком о человека

Время искренность высекает.

А искра разжигает пламень,

Распаляет в нас злость друг к другу.

Каждый встречный - тяжёлый камень,

Попадающий нам под руку.

* * *

Словно в поле колосок к колоску,

У ребёнка волосок к волоску -

Белобрысый сорванец.

Всё целует его в темечко мать

И не хочет до поры понимать -

Скоро детству конец.

Глядь - а время, словно серый волчок,

Норовит его схватить за бочок.

Не ложись на краю!

Может, пуля где-то ждёт, может меч.

Не уйти, не отступить, не сберечь.

Баю-баюшки-баю.

Баю-баю... Сын смотрит сны и растёт.

Сны, где он в горчащий пепел растёрт,

Долг свой выполнив дотла.

Там во сне он - русый русский солдат.

Что за битва, сквозь огонь не видать.

Голова его бела...

Там, во сне, солдат пропал без следа.

С той поры он и земля, и вода,

Да за печкою сверчок.

Он и пламень, он и дождь, коли так.

Он - гудящие в ночи провода,

Бьющий в поле родничок.

3.Я ПРИШЁЛ НА СВЕТ

* * *

Колючим снегом сыплет высота.

Осенняя шуга на Иртыше...

Есть что-то от дворового кота

В замызганном соседе-алкаше.

Кот знает толк в охоте на мышей,

Но чуть мороз - скорей спешит домой.

Ценою обмороженных ушей

Он помнит, что случается зимой.

Он видит первый снег не в первый раз,

Ведь часто гнали из подвалов вон.

Он ночевал на трубах теплотрасс,

Просительно мяукал в домофон.

Толкался там, где водку продают,

С баулами сновал по городам,

Но вот теперь нашёл себе приют

В соседнем доме у одной мадам.

Зима ещё не научилась петь

На северном метельном языке,

А он уже устал её терпеть

И занимает очередь в ларьке.

* * *

Над улицей, понурой и неброской,

Пятиэтажной, вписанной в сюжет,

Завис герой романа с папироской

На пятом, на последнем этаже.

Хоть у романа чёткая структура,

Он вышел между строк на перекур.

Глядит, как на балконе арматура

Торчит из-под бетона и текстур.

А в комнате молчит жена, поскольку

Ей реплики не вложены в уста,

Ведь автор вышел покурить, да только

Забыл о ней. И вот она - пуста.

Окно скрипит, облазит краска с рамы

И обнажает грязную труху.

А в том романе - истины ни грамма!

Стоит герой, не прикрывая срама,

Как автор жизнью выше, наверху.

Пусть холодит бетон босые ноги

И горечь прожигает до кишок,

Герой вдруг отчеканит в монологе:

"С чего ты взял, что пишешь хорошо?"

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Здравствуй, снег. Идём со мной по городу

Засыпать дороги и дворы!

Знаю, снег, что век у бури короток,

Оттого так яростен порыв.

Есть где разгуляться вихрю снежному,

Первому глашатаю зимы.

Он шумит с мальчишеской поспешностью,

Обретя звучание и смысл.

Споро землю влажную и сирую

Укрывает полотном зимы.

Скоро в небе чудо запульсирует

Вифлеемской звёздочкой из тьмы.

* * *

Ему уготовано бремя. И крест на Голгофе.

С него начинается время. С пульсации крови,

С сияющей точки на небе, с волхвов на пороге,

С пронзительной песни о хлебе, о долгой дороге.

Он станет пророком. Мессией великим и нищим.

Он собственным телом копьё роковое отыщет.

И год тридцать третий в его безнадёжном пути

Застынет навеки, как веки, как сердце в груди...

Но мир, обретая надежду на чудо спасенья,

Восславит его возвращенье, его воскрешенье.

Ты слышишь, дитя?.. Снова грустную песню запели.

Чему улыбаешься, лёжа в своей колыбели?

Всем тем, кто потом осенит себя справа налево?

А может волам и пьянящему запаху хлева?

Усталой Марии? Незримому Богу-Отцу?

Он вдруг замирает, и слёзы текут по лицу.

* * *

На конечной пасутся "ГАЗели", да бродят псы.

Их, калечных и грязных, подкармливают водилы.

Чертыхается бабка: "Ух, я бы их всех прибила!".

Я смотрю то на окна больницы, то на часы.

Мир вокруг остановки помят, безнадёжно-сер,

Бродят ломкие люди с пустыми, худыми лицами.

Мрачной глыбою высится Онкологический диспансер.

Поглядишь на него - нестерпимо влечёт молиться.

Но холодный рассудок прервёт малодушный жест.

Рядом харкает гарью, скрипит под галдящим грузом

Неприметный автобус за номером сорок шесть,

У которого опухоль ржавчины въелась в кузов.

Я тревожные мысли в кипящем мозгу кручу,

Мол, "беда позади, надо выдохнуть и собраться".

У отца всё в порядке (я верю его врачу),

Он приходит в себя после нескольких операций.

* * *

Бессонницей отмечено окно.

На девять этажей оно одно.

В полночный час там нет теням покоя,

И кто-то бродит от стены к стене.

Из сотен окон лишь оно - такое,

И оттого столь непонятно мне.

Да что там дом! Спит городской квартал,

И лишь окно - таинственный портал

В мир грёз, который не постичь иначе,

Как только разузнав, что свет в окне

Не просто так, и что-то явно значит

Он для кого-то не внутри, а вне...

Быть может, он ниспослан, явлен мне,

Как чудо, что порой зовём удачей.

О ком грустят там, думают о ком?

Кому горит печальным маяком

В районе спальном, тёмных окон между,

Как суть всего, без шелухи причин,

Когда не важно, кто же свет включил,

Вольфрамовая ниточка надежды?

* * *

Мир за дверью подъезда угрюм и жесток.

А с какой стороны её? С этой ли, с той ли?

Из расколотой лампочки вытек желток,

Нерождённый цыплёнок, вольфрамовый бройлер.

Свет погас, но мерцает в полночном чаду

Даже тьма, напитавшись неясного чуда.

И пока мы с тобой осязаем тщету,

Умирающий свет верен жизни и чуток.

Пусть соседи (в них чувства прекрасного - чуть)

Этот свет по привычке на завтрак зажарят,

Я поставлю стремянку и лампу вкручу -

Звёздным газом аргоном наполненный шарик.

Соберу все скорлупки стеклянные, пусть

Тёплым светом наш шумный подъезд насладится.

Застучит в проводах электрический пульс.

"Выкл. - Вкл." Просыпайся, Жар-Птица!

* * *

Термос хрущёвки теплом человечьим полон.

Слышно сквозь стены дыханье его жильцов.

Юркие мыши снуют под скрипучим полом.

Старые книги глядят с запылённых полок.

В рамках на стенах повсюду твоё лицо.

Щурится кошка, разлёгшись у батареи.

Чайник свистит. Подтекает сливной бачок.

В этой заштатной хрущёвке нас что-то греет.

Так, что от счастья становится горячо.

* * *

Константину Атюрьевскому

В трещинах ледника тихий ручей рождён.

Был он наверняка снежной крупой, дождём...

Бьётся из-подо льда эта живая грусть.

Сколько спала вода?

Тысячи лет...

Но пульс

Есть - значит, время даст

Шанс ей пуститься в путь.

Сдвинется мёрзлый пласт,

Станет когда-нибудь

Частью большой реки, частью её руки,

Чтоб дотянуться до

Мест, где не будет льдов,

Чтоб напитать луга и завершить сюжет.

В трещинах ледника тесно живой душе.

* * *

Над дверью в Рай табличка "От себя",

Но мы всё тянем-тянем-тянем-тянем...

А в очереди топчутся, сопят

Недобрые на вид самаритяне.

Но только нам, упрямым, нипочём!

Всё дёргаем за ручку что есть мочи.

А, может, открывается ключом?

Я угадал? Хотя бы "горячо"?

Да мы тут можем простоять до ночи.

Упрямство, возведённое в инстинкт

Нам не даёт сойти на полдороги.

Охрана из небесных палестин

Выводит нас, скандальных и убогих.

На изгородь, увитую плющом,

Облокотясь, ругаем бюрократов.

Но ключнику сочувствуем как брату.

Передохнём, попробуем ещё.

* * *

Когда меня поднимут и возвысят,

И сквозь туман бесстрастно увлекут

Холодные заоблачные выси,

Дав робкий шанс простому кулику -

Не наделён талантами пилота,

Расправлю крылья и уйду в пике,

Чтоб вновь и вновь любимое болото

Расхваливать на птичьем языке.

И что взлетал - забудется под вечер,

Чужие дали, чуждые юга.

И не в меня уйдёт заряд картечи,

А в облака.

* * *

Мне испуганный ветер свистел: не пытайся, не смей...

Мне курлыкали голуби: дурень, стихия не та...

Я, конечно, бумажный, но, всё-таки - все-таки! - змей.

Отправляюсь в полёт, а внизу - беготня, суета.

Всё земное становится мелким с шестого витка.

Захлебнувшись свободой, судьба восхищённо-слепа.

Не хватает размотанной лески, длины поводка!

Кто-то дёргает вниз. И я падаю. Падаю. Па...

Безымянный творец, смастеривший меня, не кривись.

Я игрушка на нитке, покорная тёплым рукам.

Если склеишь мои переломы, вдохнёшь в меня жизнь,

Всё равно я порву поводок и сбегу к облакам.

* * *

"Алтай - это дно древнего моря..."

Из рассказа экскурсовода

Былое море нынче на мели.

Шустрит Катунь, земной пролом врачуя,

Да тянется извилистая Чуя.

Всё прочее столетия смели.

Мой разум у Алтая на виду,

Как тот голыш в извилистой стремнине.

По дну былого моря я пройду.

Пусть на губах останется отныне

Песчаный привкус штормовой волны,

Былого моря, чьи следы хочу я

Увидеть.

Но вокруг лишь валуны,

Седые горы. И Катунь. И Чуя.

Не потому ли плещутся стихи,

В блокнотик занесённые украдкой,

Что дышат в спину призраки стихий,

Природой поглощённых без остатка?

* * *

Темноглазые, шустрые жительницы Алтая

Продают барахло, привезённое из Китая,

Безделушки из камня, магниты, орехи, травы,

Кружки, ложки, футболки, ножи, приправы,

Сотню видов настоек из пантов самца марала,

А ещё: "Этот чай моя бабушка собирала".

И на птичьем наречьи легко меж собой болтая,

Вдруг кричат через площадь: "Купите дары Алтая!".

Темноглазые девушки пахнут цветами, мёдом.

Их язык словно бритва, их глаз хорошо намётан.

Покупателей могут легко прочитать по лицам:

Вот проходит типичная жительница столицы,

Семенят иностранцы - смешливых туристов стайка,

Бородатые хипстеры в рваных линялых майках...

"Медовуху попробуйте. Триста рублей за литр".

Не успеешь ответить, а рюмка уже налита.

У алтайских принцесс звонко мелочь гремит в карманах,

Есть в запасе легенды про мудрых седых шаманов.

"Прикупи оберег". Или лучше красивый камень,

Что зализан до блеска далёкими ледниками.

Целлофаном накрыли товар, умотавшись за день.

А в маршрутке поёт об Алтае Добрыня Сатин.

Темноглазые девушки молча поедут в город.

Завтра снова туристы, привычные, словно горы.

* * *

От зимнего безволья до весны

Так долог путь - от семечка к побегу.

Но сквозь подушку прорастают сны

О том, что мы готовимся к побегу

Туда, где снег уходит сквозь бетон

В сухие поры городских окраин,

Где каждый разогнавшийся фотон

Вколачивает в нас частичку рая.

Где змеи рек шипят из-подо льда,

А после вовсе сбрасывают кожу,

Где никогда - ты слышишь! - никогда

Февральский ветер нас достать не сможет.

Пока в предсердье мается душа,

Разменянная на житейский опыт,

Сквозь морок сна уже гудит в ушах

Предчувствие грядущего потопа.

* * *

Ливни зарядили на Купалу,

Град посыпал (холоден, но слаб),

Словно с неба семечко упало,

Чтоб из бури осень проросла.

Только - зря!

Июлем пахнет воздух,

Жаркий сумрак дышит синевой,

И дрожат невидимые звёзды

Над хмельной от счастья головой.

Я стою, дождю подставив руки

(Так немеет нищий на пиру)

И с лохматых туч, со всей округи

Спелый град как жимолость беру.

Наплевать, к кому попал в опалу,

Кто обиды копит, жаждет зла.

Мне достался ливень на Купалу -

Он отмоет душу добела.

То войной терзаемый, то властью,

Дикий мир, светлей и чище стань!..

Жадно наполняется ненастьем

Водостока ржавая гортань.

* * *

В нашей лодке хрипит захудалый мотор,

Вдалеке за кормой угасает заря.

По закатной реке на полночный простор

Мы пройдём и увидим, как звёзды горят.

В полный рост отражаясь в холодной воде,

Мы заглушим мотор, мы потушим огни.

И ослепнем от звёзд, потому что нигде

Нам так ярко ещё не сияли они.

* * *

Я сойду на безымянной пристани.

Заскрипит рассохшийся причал.

Ни рыбак, ни теплоход с туристами

Прежде пристань здесь не замечал.

Не сойти на безымянной пристани

За другого - виден на просвет.

Будет небо всматриваться пристально,

Сквозь меня ли брезжит мягкий свет.

Становясь смелее и расхристанней,

Я войду в село, стучась в дома,

Ведь сойду на безымянной пристани,

Как здесь часто водится, с ума.

* * *

Татьяне Алексеевне Мальгавко

Этот дом - смешенье надежд и судеб,

Встреч и расставаний... И новых встреч.

Дом на Александровской. Он, по сути,

Помогал поэтам талант сберечь.

Старый "Дом Учителя" - в самом деле

Больше, чем четыре его стены.

Я приехал в Тару в конце недели,

В это средоточие старины,

Тишины, покоя, знакомых ставен.

И пошёл, горчащей тоской ведом,

То ли отыскать, что я здесь оставил,

То ли поглядеть на знакомый дом.

Я не к храму шёл, как любой приезжий,

Не к домам купеческим, не в музей.

Я пришёл на свет, что отныне брезжит

В каждой новой книге моих друзей.

Оставить комментарий © Copyright Тихонов Александр Александрович (tihonovboss@mail.ru) Размещен: 30/09/2026, изменен: 30/09/2026. 43k. Статистика. Сборник стихов: Поэзия Поэзия Иллюстрации/приложения: 2 шт. Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Третья книга стихов омского поэта. Автор осмысливает вызовы времени, противоречивую действительность, по-иному раскрывает темы, к которым обращался в книгах "Облачный парус" и "На вечном наречье", демонстрируя "взросление" лирического героя.Омск, Золотой тираж, 2025 год.

Тихонов Александр Александрович Безымянная пристань (книга стихов, 2025)

Тихонов Александр Александрович
Безымянная пристань (книга стихов, 2025)