Дождь моросил уже второй день. На склоне горы в серой мороси едва виднелась деревня. Пять домов когда-то песочного цвета, теперь вылинявшего в мутно-серый, были разбросаны по склону среди мокрых наростов.
По тропинке снизу, от моря, поднимался парень лет шестнадцати. Рыжий, всклокоченный, с седой короткой, словно обкромсанной ножом, бородой. Он хромал, но двигался осторожно, словно не хотел, чтобы заметили. Иногда кривился и удивленно мотал головой, будто от боли, как если бы не хотел в нее верить. Слова искина-воспитателя, давнишние и непонятные, еще из той жизни, когда по-дурацки веришь, что будешь жить долго и счастливо, мелькали в памяти: "Ник, не трать себя, ты себе еще пригодишься"...
Ник остановился. Он понял, что только что благополучно прошел известную всем точку - око Вездесущего Ольма. Видеокамера, похожая на погнутый гвоздь, торчала в наросте. Приблизившись, Ник прошептал гвоздю:
- Ольм, не выходи из деревни, наросты объявили на тебя охоту...
Наросты - не пойми что... Гея говорит, что наросты заберут ее к себе, и она сможет помогать деревне и малышам... Все равно она старая и скоро умрет, от старости не лечат. Ник хмуро усмехнулся. И посмотрел опять на гвоздь.
Тот торчал неподвижно, но так бывало. Наверное, Ольм воюет с малышней, возится в лаборатории или заготавливает что-нибудь ужасно полезное на зиму. Вчера мелкие опять ползали по склону, собирали что-то. Подготовка к зиме - к ней Ольм относился очень серьезно.
Око Ольма обнаруживалось повсюду, просто надо суметь отыскать. И попробуй, выдерни этого гада. Поблизости выберется другой, а виновного Ольм "уговорит" извиниться.
Ник помнил, как тогда гвозди принялись вещать на всю деревню доброе и вечное голосом доверительным и славным, тем, которым Ольм читает сказки младшим, в самом тихом втором корпусе. Потом металлическим тоном, обычным, каким говорят все роботы в деревне, продекламировали кодекс колониста.
Самым нестерпимым оказалось, когда голосом Лука, погибшего несколько лет назад от камнепада, и своим сказочным голосом гвозди взялись бубнить древнее сказание "Что такое хорошо, и что такое плохо". Дурацкое сказание, но голос Лука... Девчонки постарше стояли вокруг гвоздя и плакали, слушая. Они его помнили.
Ник, конечно, топтался тут же - Вездесущий Ольм следовал за ним по пятам. Наконец, Ник не выдержал и зло выбросил в центр круга сломанный, вырванный "глаз" и убежал в лес. В след ему донеслось металлическое скрипящее:
- Не уходи далеко, в лесу опасно, не трогай только что появившийся нарост...
Про только что появившийся нарост Ник уже знал, эту дрянь трогать нельзя, сдохнешь. Но дрянь переливалась всеми цветами радуги - скользкая, непонятная, пузырившаяся...
Ник расплакался, продираясь сквозь колючие кусты, ему казалось, что он совсем один, никому не нужный малявка, то ли дело старшие. Они уходили в лес без спроса, гордые и важные, как... как в космос - звездолеты, которые он видел только на картинках...
Ольм часто рассказывал сказку о появлении землян на Каллиопе и называл их корабль не иначе как "Звездный скиталец". Звездолет через год полностью поглотило местное болото. Все это время экипаж перетаскивал самое необходимое...
Ник тогда быстро вернулся. Потому что Ольм, эта железяка, обращался только к нему.
"Заботился? Боялся, переживал? Так пишут в книгах... А кто за меня еще переживал? Никто!"
Да и боялся Ник живого леса, чего уж там. Гея говорит, что весь живой лес - это наросты, которые из сопливой кочки, если им не помешать, перерастают в любую тварь.
- Наросты пытались перерасти и в землян, но пока не получилось. Они говорят, что только из нескольких наростов получается что-то похожее на нас, но для них существование вместе невозможно, как-то так я поняла. А Ольма они терпеть не могут, он не живой... А что тут такого?! - удивлялась Гея и добавляла: - А я скучаю по Ольму, он меня отговаривал уходить из деревни, обещал что-нибудь придумать с нашей старостью. Мне кажется, он тоже постарел. Голос скрипучий такой...
Но этот металлический голос искина дети любили больше всего. Ведь казалось, что Ольм в этот миг снимал одну за другой свои маски, складывал их рядом и становился самим собой - старым-старым роботом, который всегда защитит их. Ненадолго снимал. Вот-вот он опять станет Ольмом Вездесущим, строгим и занудным.
Его нити, связи, каналы - как говорили пацаны постарше, волшебная пыль и магический ветер - как верили малыши, тянулись по всей деревне, до самой ее окраины и следили за ними. Все это говорило, увещевало, строжилось, а иногда и вопило разными голосами:
- Отпусти немедленно малыша!
- Не трогай нарост!!
- Три дня сбора сосновых игл!!!
- Сбор водяного червяка один день!!!
Его голосом вещали старые гвозди, три робота-уборщика, которые еще справлялись с работой даже на кухне, и один сломанный - этот стоял, уткнувшись в стену кладовки, но мог и рявкнуть хорошенько и схватить за шиворот железной пятерней.
Этот, последний, был страшнее всех, у него разъело пластик, не двигались манипуляторы, голос скрежетал на все лады. Малыши его боялись, когда он по сумеркам медленно и уныло ехал по изношенному покрытию дорожек между наростами и торчавшими пнями когда-то высаженных здесь пяти карликовых сосен из зимнего сада "Звездного скитальца", мелькал похожим на череп лицом, разметал в стороны щебень и длинные сухие иглы.
Иглы осыпались с кустов, покрывавших плотным ковром склон горы. Сосны недолго продержались, но успели-посеялись на склонах, разрослись плотной колючей порослью, выродившись в ползучий кустарник.
Зеленую поросль молодых игл младший корпус собирал на чай. Каждое утро Вездесущий Ольм старательно и на всю деревню читал статьи о пользе сосновых игл. Перемешивал статьи со сказками. Так было кем-то уложено в него воспитательское знание: "Чередуй сладкое и горькое, люби их, береги, и если что случится - защити, хоть сдохни".
Кто только чего в те дни в него не закладывал, а это улеглось последним.
Теперь их уже никого нет, ушли один за другим, наросты их сгубили. Детям же наросты приносили лишь сильный насморк и кашель, холодные и студенистые эти штуки сначала просто кишели всякой местной заразой, через пару дней превращались в плотный, словно соляной, столб.
Но пережили и это. Инкубатор уж подрос, первый корпус стоял пустой. Самому младшему Слопу три земных года или шесть - местных, каллиопских. Остались дети и погибшего экипажа. Они подросли и ушли из деревни. Двое погибли. А про Ника с Геей в деревне давно ничего не слышно.
Каллиопа принесла много сюрпризов, хоть и была первой в списке по пригодности к проживанию. Одни наросты и кислотные дожди чего стоили, но, оказалось, что:
- ...терпимо, жить можно, других-то вариантов нет.
Эта фраза жила в Ольме от врача погибшего звездолета. Он долго и методично закладывал в Ольма все, что знал. Умер, покрывшись мокнущими волдырями, от удушья. Но записал в чат Ольму: "Кажется, я сам превращаюсь в нарост. Наблюдаются галлюцинации, я слышу в шелесте травы слова, в прибое - целые речи. Будто те, кто живет рядом с нами на Каллиопе, говорят со мной, просто я не знаю их языка. Сдохну скоро. Но о главном! Антибиотики начинай давать сразу, едва начнет подниматься температура. Когда антибиотики кончатся, отправляй своих помощников за травой, растущей везде по склону, прикладываю снимок, рецептуру. Корень и верхняя часть ее подобны земному чесноку, и ищи, продолжай искать антибиотик... Используй лаборатории в первом корпусе. Там есть нужное оборудование..."
Напичканный рецептами, советами и просто пожеланиями Ольм похоронил в течение двух лет весь экипаж. Звездолет, улетевший с Земли, оставил после себя деревню, четверых детей и инкубатор. Инкубаторы настырно рассылал по всем колониям "Союз жизни", надеясь, что дети вырастут вдали от взбесившегося климата и войн, и вернутся на Землю.
Теперь только Вездесущий Ольм знал, как это было, как корабль не дотянул до намеченной цели и сел на Каллиопу, как не удалось восстановить связь. Немного помнили старшие дети, но они умирали один за другим, старились раньше времени...
Ник заторопился и хотел уже повернуть к морю, когда гвоздь ожил. Закрутился. Значит, Ольм прослушивает сообщение, смотрит на него, Ника. И не отвечает... Вот раздалось металлическое:
- Сегодня сбор сосновых игл и чеснока. На Земле сосны вырастают до сорока метров...
"А иногда включался шум леса, - подумал Ник, пытаясь дождаться ответа, но уже не очень надеясь на него. - Никто не знал, что такое сосновый лес, но он шелестел из всех гвоздей, и виделось море шелестящих змеиных зарослей. Хорошо засыпать под него, даже если перед окном выскочили сразу три нароста, а Ольм не успел их спилить, они торчали в сумерках непонятные, скользкие от дождя и растущие... А другие не растут!"
Ник задохнулся от поразившей его мысли, что он как старый нарост...
Но тут гвоздь обратился к нему:
- Ник, как хорошо получить весточку от вас с Геей. Рад тебя видеть, - Ольм всегда говорил очень правильно, фразами, будто вычитанными в какой-нибудь из книг в его библиотеке. - Не беспокойтесь за Ольма, все будет хорошо. Тебе надо уходить. Ты же знаешь, старшие не любят стариков. Не обижайся, ведь ты видел сам - так они прописали в своем кодексе колониста. Ты голоден?
- Не любят, - скривился Ник, глаза серые отчаянные впились в гвоздь. Против воли вырвалось: - А мы такие, как они!
- Вы для них непонятные, становитесь все более взрослыми. Вспомни себя, - терпеливо объяснял Ольм и вдруг заголосил срывающимся хриплым воплем Ника: - Нам никто не нужен! Пусть сидят на своей Земле!
Тогда Ник впервые узнал про Землю, про "Звездного скитальца", и несвоевременную, так подло подкрадывавшуюся старость, что на Земле со старостью дело обстояло по-другому, но там их никто не ждал.
Ник усмехнулся, оглянулся на море. Его борода задиристо торчала вверх. Оттопыренные уши были обкусаны мошкой. Рыжие, с сединой волосы обкромсаны по плечи, прядями закрывали глаза - от мошки.
- Ладно, пусть так, - усмехнулся он. Он уже жалел, что выдал себя, свою обиду, что они с Геей один на один с живым лесом. - Мне все равно. Я пойду...
"А кто-то спит в кроватках и укрывается одеялками, мягкими и теплыми". Одеяла были старые, изношенные, местами с дырами, местами - с кривыми заплатами, которые неумело пришивали, начитавшись книжек, девчонки из старших.
Тучи тянулись с моря. Тяжелые, черные они улеглись плотной завесой и укрыли склон. И Ник порадовался. В тумане его не заметят шустрые малыши, и, может, повезет, и боязливые шептуны не передадут старшим, что один из стариков явился в деревню.
Старшие иногда рассылали посыльных, чтобы те искали еду. Все время хотелось есть... Эти старшие, двенадцатилетние и тринадцатилетние пацаны, сбившиеся в стаю, написали свой кодекс колониста, потребовали послушания себе и объявили стариков вне закона. И их можно было понять.
Раньше такого не было. В деревне умирали к четырнадцати-пятнадцати годам, старые и дряхлые. А пять лет назад стало ясно, что несколько человек живут назло всем предсказаниям, метрикам и даже Ольму.
Искин часто уводил их в лаборатории, подолгу жужжали томографы, спектрографы, анализаторы... И отпускал, подолгу глядел им в след, стоя в дверях лаборатории, будто не зная, что еще предпринять. Тощий, длинный, по виду человек, но и не человек вовсе. Одни глаза были словно живые. В эти минуты он казался ожившей древней машиной, механизмом, который замер, впервые не зная, что делать. Что сделать, чтобы и другие дети жили дольше? И он снова, и снова переслушивал записи тех лет, когда был жив экипаж.
Заводилой у стариков была Гея. Красивая молчаливая девочка из четвертого корпуса. Черные волосы прядями падали на глаза, она встряхивала головой, чтобы откинуть их, хватала тебя за плечи, трясла изо всех сил, впивалась глазами в глаза и тихо говорила:
- Мы с тобой одной крови, тварь из мокрого леса - ты и я.
Ее глаза были очень серьезны. А тебе нельзя сфальшивить. Ты мог фыркнуть, промолчать, выругаться, оттолкнуть, но только не вздумай повторять за ней сразу... Не поверит, потеряет интерес и уйдет. Уйдет в живой лес.
Гея вечно творила что-нибудь странное и запретное - обнимала только появившиеся наросты, уходила далеко в лес, убегала рано утром к морю и купалась до самого первого вопля Ольма из гвоздя на последнем наросте, торчавшем на окраине деревни.
Ник был младше Геи на год. Он ходил за ней по пятам, словно завороженный. Слышал, как она каждый раз шептала морю и сопливым, истекающим радужным свечением наростам, что она с ними одной крови. Ника передергивало от одной мысли, что он сделает так же, но и холодел от картинки, встававшей перед глазами, как Гея будет умирать, а он останется жить, умненький и осторожненький, и он тоже зло шептал:
- Мы с тобой одной крови, тварь.
Обхватывал нарост руками, прижимался к нему, влипая в мокрую слякоть...
Больше никто не прикасался к ним, потому что все знали - кто так сделает, тот сдохнет. Но Гея не умерла, ни тогда, ни позже. Она говорила, что наросты живые, они лечат, если поверят, что ты им не причинишь зла.
- Да какие они живые! - шипел Ник, украдкой оттираясь от слизи.
- Ты такой, они такие... - отбрасывала длиннющие волосы за спину Гея и скрывалась в высокой траве.
Но и это была не трава. Травой они ее прозвали со слов Ольма, читающего очередную лекцию по ботанике. Но когда он рассказывал о змеях, то длиннющие штуки на берегу, извивающиеся и цепляющие тебя за шею, хотелось назвать змеями.
Ник спешил. Гея ждала у моря. Она стала совсем другой. Ей семнадцать лет, волосы поседели, спина сгорбилась, хоть она раз за разом и выпрямляла ее рывком. Они все чаще ругались. А потом мирились. Она прятала лицо у него на груди. Говорила:
- Я такая старая, когда умирают?
- Вот еще, - отвечал он, гладил ее по волосам. Ему хотелось успокоить, когда мама гладила его по голове, ему становилось спокойно. Мамы не стало в первый год прибытия "Звездного скитальца" на Каллиопу. Гея выглядела старше мамы. - Мы же пережили других! Даже Ольм не знает почему. Значит, никто не знает, когда мы умрем!..
Ник поморщился от боли и подумал, что ползет как черепаха. Он не знал, как ползет черепаха, не видел никогда и саму черепаху, но запомнил из рассказов Ольма эту земную тварь. Колено распухло от ходьбы, ныло...
Спустившись по тропинке, Ник увидел макушку Геи - она плыла к берегу. Волна тяжелая, словно густая, полная качающихся водорослей и медуз, набежала на берег. Гея вышла, вытянув за собой водяного червяка. Полудохлый червяк крутанулся из последних сил и опять повис, сложился горкой, когда Гея бросила его на глинистый берег.
Ник сел на берегу, обхватив колени, сжав руки в замок. Он не сводил глаз с Геи. Тяжелый мокрый балахон скрывал ее всю, облепил. Волосы скручены жгутом и уложены вокруг головы, но от волос осталось всего ничего, от всей Геи осталась лишь тень. Она пряталась теперь от света тусклой звезды, от чужих глаз, от его, Ника, взгляда. Ей не хотелось жалости. Все ее тело было покрыто волдырями. Голос стал хриплым.
- Ник, помоги мне, - тихо позвала Гея.
Ник принялся скручивать червяка.
- Кажется, сегодня голоса стали еще громче, - сказала Гея, приблизив лицо и заглянув в глаза Нику.
Она была все такая же красивая, только черты лица стали суше, краски - бледнее, глаза же лихорадочно горели - от боли.
Гея провела рукой по его бороде, по щеке. Он прижал ее руку своей. Ему хотелось, чтобы она говорила. Ник всегда любил ее слушать.
- Голоса рассказывают, как мне с ними будет хорошо, - говорила Гея. - Говорят, что мне наконец-то не надо будет держать в себе столько, я рассыплюсь на части, и мне станет легче... Я не хочу на части. А они не слышат меня. И говорят, что я не знаю своего счастья. А ты знаешь, что такое счастье, Ник?
Ник не знал, что сказать. Он молчал, смотрел в ее потемневшие от постоянной боли глаза, не хотел ничего говорить. Но Гее нужны слова, и он хрипло сказал:
- Не знаю. Но когда мы с тобой, в голову лезут... всякие красивые слова из этих дурацких книг Ольма. Наверное, это оно и есть - счастье - когда мы с тобой. - Он ткнулся лбом в лоб Гее, в плечо и шею, обхватил осторожно за плечи и прошептал: - Не вздумай, не уходи, хочешь, я тебе принесу синюков с болота? Ты говорила, от них проходит боль!
Гея притихла в его руках, пробубнила невнятно:
- Да, принеси синюков...
"Плачет", - подумал Ник.
На болота он больше не ходил. Гея после того случая сказала:
- Наросты злятся, Ник. Они перестали меня лечить, время пришло, говорят. Одно знаю, я стану одной из них и смогу помогать... деревне и малышам, и тебе...
Ник тогда разорался не на шутку:
- Да плевать я хотел на них! Захочу и пойду! Хоть сейчас! Тебе ведь легче от синюков?
- Я не буду их есть, - ответила Гея.
- Почему?!
- Не буду, - повторила она упрямо, тряхнув головой, завесившись прядями волос. - Не ори.
И он понял - не будет она есть синюков, хоть тресни, и замолчал, хмуро принявшись оглядывать заросли, полосу леса, подходящего близко к берегу. В живом лесу нельзя шуметь. Не знаешь, какая тварь, где проснется. И только сильно позже до него дошло, что Гея просто боялась за него, знала, что защитить не сможет...
Палатку из спасательного набора им отдал Ольм, спустя две недели после их побега в лес. Тогда они крадучись пробрались в деревню, голодные, злые и ободранные колючими вертугами. Вертуг много водилось возле берега. Похожие на крабов они бегали по дну, постоянно крутя мелкими головами, пытаясь не упустить ничего, что можно бы оттяпать. Зубы у них мелкие и острые, как иглы. Ник сплел сетку, соорудил сачок и ловил их сверху, забравшись на старый окостеневший давно нарост, торчавший в воде. Печеные вертуги были вкусны.
Палатку поставили на границе моря и леса, так придумала Гея. Сказала, что лесным тварям здесь их не достать, ведь они растут в лесу, и морским - без воды никак. Но за спиной колыхалась стена змеиной травы, змеиные головы на закате всегда смотрели в небо и качались, казалось, в такт тяжело накатывающему прибою.
- Остаются змеи и вертуги! Ты договаривайся со змеями, я с вертугами, - решила она.
Ник передернулся, усмехнулся криво. Подумал, что лучше не тянуть, опять передернулся.
И в два прыжка заскочил в самую гущу извивающейся беспокойной травы. И замер. Десяток головок потянулся к нему, они попытались коснуться шеи, рук. Их мелкие крючочки цеплялись и больно ранили. Вот уже три или четыре обвили шею, стали сжиматься. Ник, захрипев, ухватил одну из них, отдернул, сжал. От колючек зажгло кожу.
- Мы с тобой одной крови, тварь с берега моря, - ты и я, - прохрипел сдавленно Ник, глядя прямо в морду. Вскинул другую руку, показывая, что он безоружен, и одновременно стараясь удержать тварь на расстоянии.
Повторял себе: "Это нарост, всего лишь нарост... Стоит тишина... Они будто все так и умерли от моей наглости, сдохли от злости... Сейчас они что? Советуются? Созваниваются! Ха!"
Крикнул:
- Мир?!
Вдруг почувствовал, как удавка на шее ослабла. Отвалилась одна змея, другая, третья. Закачались рядом, как ни в чем не бывало, или будто раздумывая - а не повторить ли...
Ник спохватился и тоже ослабил хватку! Отпустил. Бросил руки, все с той же отчаянной кривой усмешкой ждал, затаив дыхание, глядя на длинную травину с головой-лодочкой. Змея стояла, покачиваясь в воздухе. Рядом качались другие. Больше ничего не произошло. Просто травы-змеи продолжили танцевать свой танец, раскачиваясь, клонясь, выпрямляясь...
- Мир, мир, мир, - шептал Ник, принявшись выбираться, покрываясь мурашками.
Ведь он наступал на длинные живые стебли, разводил руками густые заросли, удивляясь собственной наглости. Как сумел забраться так далеко?! Но трава выпускала... и выпустила.
С вертугами Гея договорилась, но шустрые твари успели покусали ее. Пока она, забредя по колено, выхватила из воды сачком одну тварь, выпалила-проговорила ей свое заветное, несколько клешней уже вцепились в ногу. Десятка три созданий неслись, почуяв кровь, крутя головами. Но остановились. Завертелись на месте... И словно забыли про ноги, так самонадеянно ворвавшиеся в их стаю, потеряли интерес к человеку, еще шептавшему им, что их двое, они будут здесь жить и не принесут никому зла... Разводы крови из раны не давали им покоя еще долго.
- Стояла такая тишина... будто они в это время переговорили с лесом и морем! Будто у них есть Ольм Вездесущий и его гвозди, и он им все сказал про нас, что мы не страшные! - ошарашенно махал руками Ник возле костра.
Тучи летучих кусачих многоножек никто не отменял. Но сегодня берег принял их за своих, и они наловили рыбы. Бессловесной рыбы. Такой она казалась. Она была гладкая, мягкая, тихая, с ножками, иногда бродила по дну, иногда плавала, а то зарывалась в ил. Совсем не походила на рыбу с картинок в книгах Ольма, но была названа рыбой врачом со "Звездного скитальца". Так сказал Ольм, а Ольм не соврет, он свой. Тот врач искал для экипажа еду, или то, что могло заменить ее, нашел и записал. Ольм часто слушал его записи, а потом утром раздавалось металлическое:
- Сегодня будем ловить рыбу. Пойдут старшие. Ловля рыбы - прекрасное занятие, на Земле любят его. На Каллиопе следует рыбачить с берега, держаться подальше от змеиных зарослей и не подходить к воде, закидывать леску подальше, вытягивать быстро, иначе нападут вертуги или съедят улов. На ужин будет уха. Так называется суп с рыбой...
Вечером того дня опустела еще одна кровать. Утром пришел Алекс из третьего корпуса...
С вечера Ник ушел в лес за синюками. Они росли на болоте, раскрывали свои синие бутоны, когда становилось совсем темно. Их бы никто и не увидел, но за ними охотились многие. Лес беспокоился и светился тревожно, мерцающе. Мертвенный свет заливал окрестности, но не гремел гром, не сверкали молнии, а это значило, что зацвели синюки. Синюки раскрывались и цвели до утра, все болото покрывалось ими, цветки закрывались к утру. Воняли, сгнивая... Надо успеть... Ник бежал, сломя голову, хромая, чертыхаясь. Обходил на всякий случай тропы, где ему встречались наросты.
Вот и болото.
Обвязаться, закрепить веревку за старый нарост. Ухнуть в черную жижу по пояс, ухватить цветок, перерезать его толстый плотный стебель, сунуть в мешок... Еще... Набить сумку этими мягкими, огромными как шляпы в книжках, цветами... Бежать...
Гея не сопротивлялась. Она дала переодеть себя, правда, согласившись с трудом, но длинное ее одеяние промокло от сочившихся волдырей. С трудом села на спальнике. Ее трясло. Она рвала лепестки на мелкие лохмотья, жевала сочные листья, давилась и жевала.
Синюк как лекарство совсем недавно определил Вездесущий Ольм. В записках врача со "Звездного скитальца" упоминаний о нем не было. Однажды охапку этих цветков принес Стриж из четвертого корпуса смешливой девчонке Але. Они оба жили в четвертом корпусе для самых старших. Аля как-то тихо и незаметно стала слепнуть. И Стриж думал, что яркая синева этих огромных цветов порадует ее. Эти твари живого леса были медлительны и пугливы, и светились, когда чувствовали рядом боль. И, как оказалось, лечили. Алька стала видеть лучше, и уже не боялась выйти из корпуса.
- Надо изучить синюка. Светятся они, когда боятся, как и все существа живого леса, - проскрипел Вездесущий Ольм.
Он поднес свою железную лапу к цветку, распластавшемуся на столике в лаборатории.
Цветок дернулся, попытался сомкнуть лепестки, но был уже слаб, ему бы в болотную жижу, а его толстым вялым стеблем в чистую, очищенную Ольмом, воду воткнули. Однако лазурная синева в самой сердцевине заискрилась.
- Просто они добрые, - дернулась Алька, пытаясь заслонить цветок от железной лапы.
- Не хочет себе боли, - вдруг сказал Ольм, процитировав одну из записей врача со "Звездного скитальца".
Так и вышло, что синюк экипажу был знаком, но узнали они про него слишком поздно, да и называли по-другому...
Синий сок на руках Геи светился и гас. Вскоре она смогла вымученно улыбнуться. Отвернулась к стене и затихла. Она всегда засыпала, уткнувшись в согнутую в локте руку, но пока не спала. Ник видел ее дрожащие ресницы.
- Наросты хотели, чтобы я им помогла одолеть Ольма, когда... буду с ними, - сказала она вдруг, не открывая глаз, глухо, в этот самый локоть. И добавила еще тише: - Я не хочу умирать.
Ник сидел, боясь шевельнуться. Ему страшно было, что Гея передумает и опять примется готовиться к уходу - так она это называла. Они часто спорили об этом, она кричала, что он дурак и они все равно сдохнут, лучше сразу. А он кричал, что плевать он хотел на то, что сдохнет, он будет жить назло.
- Кому? - повернулась Гея, не ожидая такого ответа.
Она посмотрела на него с интересом.
- Всем! - выкрикнул Ник и выскочил из палатки...
Сейчас он слышал, как за стеной шуршали змеиные заросли, накатывал тяжелый прибой, и скребли по дну скорлупки заснувших вертуг. Он смотрел на Гею, уткнувшуюся в локоть, ее спину худенькую и на удивление сухую... Гея с ним, она спит, он будет так сидеть, сколько надо, чтобы ее не разбудила какая-нибудь тварь, а потом опять уйдет за свежими синюками! Потому что впервые за долгое время волдыри не промочили длинное одеяние, которое Гея называла сари. Она сооружала его из тряпья со склада и вещей экипажа, Ольм отдавал ей их.
- Мы с тобой одной крови, тварь с берега моря! Ты и я! - он кричал не только для вскипевшей злостью травы, а больше для того, кто сейчас в темноте барахтался в самой ее гуще. - Мы с тобой одной крови! Ты и я! Не тронь его, прошу!
Задирая высоко ноги, Ник побрел по траве.
- Где ты, отзовись, - шептал он.
- Кх-х-х, - кто-то тяжело закашлялся где-то в глубине зарослей, ближе к лесу. Прошептал: - Мы с тобой одной крови... ты и я...
Ник уже был рядом. Мальчишка еле стоял на ногах, пытался выбраться. Выпал из травы. Трава потянулась к нему, покачалась над ним, отклонилась назад и заплясала на ветру. Стало тихо. Вдали светился потревоженный лес.
Пацан сел, обхватил колени. Ник сел рядом, повернулся. Мальчишка явно из старших, может, из шептунов, а может, и из молчунов. Пацана трясло. Идти дальше вперед, в змеиный клубок, не решился, и назад через лес - тоже не спешит.
- Ты чего пришел? - спросил Ник.
- Ничего, - мальчишка тяжело дышал, обхватил ладонями шею.
- Заблудился, что ли? - Ник видел, что пацан не хочет говорить.
- Ага, - выдавил тот.
- Сам дойдешь? - Ник встал.
- Сам...
- Ну сам, так сам.
Ник махнул рукой. Стало вдруг противно, ведь понятно - что-то случилось, и не скажет, потому что вычеркнули их. Что он делал в лесу? Может, и правда заблудился, деревенские часто забираются в лес в поисках еды. А может, и не заблудился, может, ищут кого... Такое бывало и у них. Искали, нашли, да поздно.
Мальчишка тоже встал. Кое-как, шатаясь и оступаясь, побрел в сторону леса. Тощий, в изношенном комбезе, он быстро скрылся в тени.
Налетел ветер, зашуршали змеиные заросли. Накатывал прибой. Гея не проснулась... И Ник, еще раз оглянувшись в сторону моря, быстро пошел к лесу. Машинально затянул болтавшиеся лямки комбеза, застегнул магнитные застежки на штанах, утянув их, чтобы не болтались. Лесным тварям лучше не давать фору, не отмашешься. Проверил нож за голенищем высоких сильно потрепанных ботинок. Второй нож - на месте, за поясом.
Но знал, что это только на крайний случай. Какой, и сам не знал. Нож доставать нельзя - лес не простит ножевой раны. Странника нашли не сразу после его схватки с кустом-вором. Что за тварь - не поймешь, то ли смешная, то ли страшная. Мимо этого куста без потерь не пройдешь, вечно что-нибудь утащит: магнитные застежки, нож из-за голенища щупальцем вытянет. Лучше отдать. Эта дрянь задушит, не заметишь, как окажешься опутанным с ног до головы его плетями. Может придушить, а может и забыть, так и будешь висеть, если никто не найдет. Но кто бы знал об этом раньше...
Ник вошел в сырую темень леса. Впереди слышался быстрый шаг мальчишки, шаг переходил в бег.
"Не спеши... А Саня тогда куст порезал сильно".
Саня Странник, сын командора "Звездного скитальца", часто уходил в лес и возвращался все реже. К этому привыкли и уже не ждали, его поздно хватились. Нашли задохнувшимся в плетях вороватого куста, который никто всерьез не воспринимал. Вездесущий Ольм тогда долго день начинал с нотаций:
- То, что произошло, не должно повториться. Лес не знает жалости, в нем нет доброты или злости, мы для леса чужаки и поэтому мы там в опасности. Если тебе не жаль себя, то пожалей малыша! Когда я ищу тебя, какой-нибудь малыш без присмотра!..
Но казалось, что с тобой-то будет все хорошо, ты не вляпаешься, главное, помнить про Саню и сделать все правильно.
Ник шел по их с Геей почти неприметной тропе. Встретил вот уже третий новый нарост. Мокрый и светящийся он торчал прямо на дорожке.
- Наросты появляются там, - рассказывала Гея, - где что-то было вытоптано, сломано, смято. Поэтому их много оказалось в деревне. Они беззащитны, пока растут... И еще не знают, кем будут. У них какая-то общая память, или связь. Кто нужен их роду, тем они и будут. Ольм часто их спиливал, вот они и злы на него...
"Ольм! - подумал Ник, даже притормозил, медленно обошел нарост, продолжая прислушиваться к удалявшимся шагам. - А если в деревне Ольма ищут?!" И рванул. Потому что шаги мальчишки стихли.
На ходу удивился, что так много наростов. А когда ходил за синюками, не встретил ни одного.
Ник бежал, сломя голову, забыв про осторожность и тишину. Потому что тишина и стояла. Только его хриплое дыхание нарушало ее.
Вот уже и деревня.
Почти остановившись, Ник крутанулся вокруг себя. Что-то заставило всматриваться в темноту, прислушиваться к шорохам. Зачем-то пригнулся. Воздух над головой шевельнулся. О землю брякнулось тяжелое.
И посыпались удары. Били трое, но так, будто веса не хватало или роста. Один наскакивал быстро и со злостью, второй - технично и равнодушно, третий бил, словно с цепи сорвался, остановиться не мог.
Ник кому-то попал в челюсть, кого-то сбил с ног, в темноте он видел хорошо, понял, что бьют старшие, но никак не мог узнать... Потом понял, что кто-то топчется за его спиной. И прилетать в спину стало реже... Кто-то прикрыл. Вот ударился ему в спину, отлетев. Неожиданная эта помощь будто придала сил. Но принялся кружить на месте, оберегая "спину"...
Он уже понял, что на него не навалились все сразу, а бьют наскоком, как если бы попался под руку... Вот он схватил в охапку двоих, мотанул, отбросив от себя, хрипло крикнул:
- Придурки... Зачем по лесу ночью шарахаетесь?! Потерялся кто?
- Ольм! - сказали сзади, изо всех сил приглушая голос.
Ник обернулся, ожидая удара в спину... Но нет...
А сзади стоял тот самый мальчишка, которого в змеиных зарослях вылавливал. Ник кивнул ему, на душе стало тепло, но и подводить пацана не хотелось, показывая, что знакомы.
- Ольма нет в деревне, - хмуро сказал тот, покосившись в сторону своих, оглянулся на шевелящуюся и шепчущуюся темноту, опасаясь и этого с бородой, и своих обозлившихся, хоть сами-то все больше походили на этого лесного Ника... а больше всех их - леса за спиной. И выпалил: - Он меня из змеиных зарослей вытащил! Он свой!
- Да ладно, брось... Ольм где? - выдохнул Ник. - Я же его предупреждал из деревни не выходить.
Пацаны топтались здесь же и уже не отступали в тень. Обычные деревенские. Встрепанные и злые, но и встревоженные, отчаянные какие-то. Явно не из-за разбитой губы и подбитого глаза... Что-то случилось. Ник, мельком скользнув взглядом по лицам, узнал Стрижа, покачал головой:
- Стриж... ну зачем? Значит, не обознался в темноте. Эх... Как Аля?
- Нет больше Али! - дернулся тот.
"Понятно, что тут непонятного... Губа разбита, морда злая. Он ведь самый старший из них, седой. А что злой... Нет Альки, вот и весь ответ. А я доходяга, доходягой - жив". Ник вспомнил про Гею, ком подкатил к горлу.
- А вдруг Ольм за синюками для нее пошел?! - крикнул мальчишка. Он обернулся к Нику: - Он, когда Алька... мы ведь его на помощь звать побежали, а его нет!
Ник рванул в сторону болот. Мальчишка - за ним. Стриж и двое других потоптались и двинулись за ними. Ник, услышав шаги, обернулся:
- Застегните все, заправьте! По дороге смотрите под ноги, по сторонам, если где, что намоталось, прицепилось, не отрывайте, постарайтесь выпутаться. Но не должны вас тронуть, пока не должны.
- Можно подумать, без тебя не ходили, - буркнул один из пацанов.
- Он не врет, - сказал мальчишка.
Ник посмотрел на них тяжелым взглядом. Седой, бородатый, в старом коротком ему комбезе, аккуратно заштопанном Геей... Вокруг светился растревоженный лес, и фигурки пацанов показались маленькими и беззащитными среди косматых поросших длинным мхом зарослей.
И ничего не сказал. Повернул и пошел. Чуял, что пацаны пошли за ним. Втянулись на тропинку. Слышно было, как то один, то другой застегивали куртки, жикали замками, останавливались, утягивали штанины, заправляли в ботинки, шнуровали... и отставали и рысью догоняли...
Долго шикали, шипели и ругались на самого мелкого, которого Ник из змеиной травы выуживал. Вытолкали вперед, за Ником поставили. И когда Ник, почуяв возню за спиной, опять хмуро оглянулся, все четверо вскинули глаза на него.
Они-то его видели, может, и не очень хорошо, а он видел их и едва сдержал улыбку. Ведь чуть не поубивали только что друг друга... а на лицах этих серьезных - там все по делу - ну, говори быстро, что еще не так.
Ник уже опять собрался было идти, когда от деревни долетел голос Ольма - металлический скрипящий он принялся повторять приглушенно и монотонно. Оно и понятно, лес будить нельзя.
- Кто меня искал, я в оранжерее. Синюк - удивительное существо, один из них прижился на торфяной подушке и дал новый побег, мы его будем с вами изучать. Кто меня искал, я в оранжерее. Синюк - удивительное существо, один из них прижился на торфяной подушке...
- Ничего себе. В оранжерее! - пролетел шепот.
Пацаны замерли, потоптались... и в следующее мгновение развернулись и потянулись в деревню!
Ник усмехнулся и не пошел за ними. Ему не хотелось в деревню, главное ведь, что Ольм нашелся. А ему надо на берег, там Гея... Больно саднило плечо и разбитую губу, было радостно, что Ольм нашелся, но и зло брало. Али-то не стало.
Лес беспокойно светился от всей этой суеты, шуршали травы, шевелились ветви деревьев, нарост рядом с тропой истекал сыростью. Мальчишки еще были видны на тропе в мерцающем свете.
Вот самый мелкий обернулся, подпрыгнул и махнул рукой Нику, прошептал:
- Приходи!
Его шепот повторился в шорохах, в вопле каких-то ночных тварей: "Ходи-ходи-ходи..."
Обернулись по очереди и старшие. Ник видел, как и они махнули ему.
Он поднял обе руки. Рассмеялся и пошел к берегу. Надо спешить...
Гея уже не спала. Она развела костер, вскипятила чай с сосновыми иглами и пила его вприкуску с синюком. Уставилась своим самым требовательным взглядом на Ника поверх глиняной чашки.
- Рассказывай! Ты был в деревне? Что случилось? Змеиные головы совсем с ума сошли, пляшут и пляшут. А я чашку твою разбила...
Ник растерянно улыбался и все смотрел на Гею, он давно не видел ее такой... живой. Стянул куртку, сел к костру. Пахло вкусно чаем и не очень вкусно - синюком...