СОДЕРЖАНИЕ

КОМНАТА В ДОМЕ СВЯЩЕННИКА

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ ВЕТКА НА БЕНКСТОН

СОНАТА РЕ МИНОР

АВТОЭПИТАФИЯ

НАСОС В РОЩИЦЕ ТОРПА

ДУНОВЕНИЕ МОРЯ

В СВОЕ ВРЕМЯ

СВЕТ ВО ТЬМЕ

ДЕКАСТРОЛЕНД

ЖЕРТВА МЕДУЗЫ ГОРГОНЫ

ПРИСТУПЫ ХАНДРЫ

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ

КОМНАТА В ДОМЕ СВЯЩЕННИКА

1

Небольшой по размерам, но богатый разнообразием, сад Тилчингтонского приходского дома считался одним из самых красивых на юге страны. Он располагался в ложбине шириной примерно в четыре-пять чейнов, посередине которой протекал небольшой чистый ручей, обозначенный на военной карте как ручей Тилч, но любимый его жителями просто как наш ручей. На протяжении половины своего течения по территории, принадлежащей приходскому дому, маленькая речка была перекрыта последовательными плотинами, образовавшими три пруда. Два верхних служили для удобного полива овощей, а третий, в который между зарослями бамбука, под нависающими листьями папоротника Осмунда устремлялся водопад, был центральной и отличительной достопримечательностью сада. По обеим сторонам тянулись пологие лужайки, а к северу от них стоял дом священника, построенный в основном в георгианском стиле, но частично в викторианском - из-за зеркальных окон. Из третьего пруда ручей низвергался каскадом через сад камней до уровня своего естественного русла, по которому струился и журчал вдоль посыпанной гравием подъездной дорожки, мимо розария и фруктового сада, пока не вытекал за пределы территории дома священника, преодолевая каменный порожек, сделанный в небольшой арке пограничной стены. Все это описание соответствует прошедшему времени, ибо с тех пор церковные уполномоченные продали и пасторский дом, и надел, и, насколько известно автору, рука строителя, возможно, коснулась дома, сада и речушки.

То, что будущим приходским священникам Тилчингтона придется жить в более скромных и менее приятных условиях, никогда не приходило в голову нынешнему священнику, когда 17 июня 1900 года, сидя в шезлонге на дальней лужайке, он смотрел поверх декоративного пруда и цветочных клумб на невысокий кустарник в восточной части дома, где только что закончил обрезать слишком пышные португальские лавры. Теперь он обозревал результат своего труда с некоторым удовлетворением, которое автор книги Бытия приписывает Творцу, когда Он, взглянув на Свое творение, увидел, что оно хорошо. Преподобный Найджел Тайлторп казался и был удачливым и счастливейшим молодым человеком лет тридцати или около того: он был счастлив в своей родословной, в доставшемся ему от недавно скончавшегося двоюродного деда солидном финансовом достатке, в образовании, в умственных способностях, в физической форме, в спортивных достижениях и (так как доход от прихода Тилчингтон составлял более восьмисот фунтов в год) в начале церковной карьеры. Его приходу повезло с ним не меньше, чем ему самому с Тилчингтоном. Мистер Баглз, пономарь и причетник, выразил общее мнение, когда заметил приходскому старосте на выставке цветов: "Новый пастор из тех людей, что сотворят нам благо так, что мы и не заметим".

С кустов преподобный Найджел перевел взгляд, - предчувствуя, что завтра предстоит еще больше обрезки, - на "альпинистов", карабкавшихся по самому дому. Их было великое множество: японская роза, глициния, жасмин, розы и два вида ампелопсиса. Вторжением в их среду, которое ему совсем не понравилось, был прямоугольный участок, густо заросший плющом, довольно демонстративно скрывавшим закрытое ставнями окно на первом этаже. На лице молодого человека промелькнула легкая гримаса, и секатор нетерпеливо защелкал в его руке, как ножницы в парикмахерской. Ему, несомненно, придется в последний раз сразиться со своей экономкой из-за этой глупой истории с заброшенной комнатой. Мисс Роберта Пристин проработала у его предшественника больше лет, чем ей позволяли признать деликатные правила, регулирующие возраст женщины. После его смерти она с убедительным юмором попросила мистера Тайлторпа взять ее к себе вместе с остальными принадлежностями дома приходского священника. За исключением одного случая с запертой комнатой, он не пожалел, что так и поступил. Холостяк нуждается в почти материнском внимании, а мисс Пристин была почти матерью, не отличаясь при этом излишней фамильярностью.

Мысли молодого священника были временно отвлечены от этой пустой комнаты боем часов, отметившим четверть, в его столовой, французские окна которой были широко распахнуты. Еще через пятнадцать минут, в половине седьмого, он будет читать вечернюю службу в алтаре своей церкви, и поэтому ему нужно было быстро умыться и привести себя в порядок после работы в саду. Поэтому в следующий раз мы видим его пятью минутами позже, когда он пересекает узкий участок, отделяющий дом приходского священника от кладбища. В нескольких архитектурных справочниках можно найти упоминания о сокровищах и необычных особенностях церкви Святого Ботольфа в Тилчингтоне: фрески XII века, длинный, похожий на туннель агиоскоп, раннеанглийская колоннада, установленная на нормандских опорах и капителях, узкая алтарная арка с остатками ширмы и крестовины и так далее. Реставрация девятнадцатого века была необычайно тщательной и сдержанной; настолько, что западную часть здания сохранили в том виде, в каком она осталась после сноса большой и уродливой галереи. Чтобы регулировать освещенность на повороте лестницы, которая теперь ведет в эту галерею, узкое стрельчатое окно в западной стене южного придела было замуровано и заменено на более высоком уровне окном в деревянной раме с квадратными стеклами в домашнем стиле. Сохранение реставраторами столь светского облика священного здания, возможно, было связано с тем фактом, что стекло, хотя и не было окрашено, имело поверхностную пигментацию и энергичное, хотя и необычное изображение святого Михаила, побеждающего князя Зла.

Мистера Тайлторпа возмутило то, что окно сохранилось, настолько не вписываясь в интерьер остальной церкви, и, прочитав служебник и повесив свой стихарь в ризнице, он прошел по южному проходу с намерением представить себе, каким будет эффект, если его заделать и снова открыть "ланцетное" окно, если появятся необходимые деньги и будет получено церковное разрешение. От общего наблюдения он перешел к конкретному рассмотрению неприятной детали. В основной раме размером три на три было девять панелей, каждая площадью в квадратный фут, и художник должен был соответствующим образом расположить свои фигуры. На верхней средней панели была изображена голова Михаила в ореоле, ниже - его тело, а на самой нижней - его ноги, твердо стоящие на распростертой фигуре сатаны, чья гордая и довольно красивая голова выступала из чешуйчатого тела ящера. По сравнению с ним лик победоносного архангела казался заурядным и каким-то по-бычьи тупым. На остальных панелях по обе стороны от трех центральных были изображены крылья Михаила вверху и пламя, исходящее от его поверженного противника внизу. В двух нижних углах, правом и левом, на маленьких продолговатых рамочках были надписи "Anno 1798" и "Rev. xii. 7" соответственно.

Когда мистер Тайлторп взглянул на эти надписи, яркий луч заходящего солнца внезапно пробился сквозь прямоугольники и открыл его взору какие-то едва различимые письмена, которые мгновение назад были невидимы. Иероглифы под надписью "Anno 1798" выглядели как "НИКОЛАС ФЕЙН НАПИСАЛ ЭТО", а те, что были написаны под библейской цитатой, - как "ТРИУМФ ВЛАСТИ НАД РАЗУМОМ". Священнику потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что они были отпечатаны с помощью перевернутого штампа; если, конечно, надпись не была сделана так намеренно.

"Значит, это действительно был он", - пробормотал священник, стоя перед вырезанным на панели в притворе списком бывших настоятелей и читая имя Николаса Файна, 1796-1801. Путь от крыльца до крошечного треугольника земли между большим тисовым деревом, южной стеной кладбища и распашными воротами в юго-западном углу занял у него всего минуту. И снова на плоской, тяжелой, горизонтальной могильной плите вровень с окружающей травой было выбито имя Николаса Файна ("Почему имя везде написано по-разному?*" - проворчал священник); а под ним - надпись: "Найден мертвым 27 января MDCCCI". Значит, деревенское предание подтвердило свою правоту в отношении этого окна. Возможно, оно не так уж сильно ошибается в одном или двух других моментах? Поистине, торжество власти над разумом! Неудивительно, что надпись была сделана перевернутой: хорошо, что она стала неразборчивой. Психическое расстройство было, конечно, самым милосердным и рациональным объяснением.

----------

* PHAYNE, Fayne, Phaine.

Удар обеденного гонга, донесшийся до его слуха, отвлек священника от размышлений об истории прихода и вернул его к приятному предвкушению предстоящей трапезы. У него была хорошая кухарка и хороший погреб.

2

В разговоре со своей экономкой после завтрака на следующее утро мистер Тайлторп заявил о своем намерении немедленно осмотреть незанятую комнату. Вспомнив предыдущие переговоры на эту тему, он с некоторым удивлением отметил, что та не выразила ни протеста, ни опасений.

- Очень хорошо, сэр, и, конечно, вам понадобится ключ. Я всегда держу его в этом ящике; да, вот он.

Проходя по коридору, он осмотрел деревянную бирку, за которую она держала ключ, когда передавала его ему. На ней было аккуратно вырезано большими буквами:

КОМНАТА ДЛЯ ПРОПОВЕДЕЙ

ВНОВЬ ОТКРЫТА в 1858 году

а под ней почерком его предшественника, мистера Хемпстеда, выцветшими чернилами было выведено предписание: "Держать запертой". Ключ легко повернулся в замочной скважине, так как, пока за дело отвечала мисс Пристин, в комнате проводилась еженедельная уборка. "На пустом месте всегда откуда-нибудь появится грязь, - любила повторять она, - из-за крыс и всего остального". Поскольку в комнате не было ни входа, ни выхода для вентиляции, кроме дымохода, священник ожидал, что в ней будет пахнуть затхлостью; он с облегчением убедился, что воздух здесь не слишком давящий, и зажег свечу, которую захватил с собой специально для таких случаев инспекции. Только две тонкие полоски дневного света проникали сквозь закрытые ставнями и увитые плющом окна. Помещение было достаточно просторным - около двадцати квадратных футов - для библиотеки или кабинета, в которых он так остро нуждался. То, что читать и писать ему приходилось в темном углу столовой, подвергаясь многочисленным перерывам, связанным со своевременным приготовлением и выносом блюд, было несправедливо ни по отношению к нему самому, ни к прихожанам, которым приходилось слушать проповеди, составленные в таких условиях. Тщательно измерив расстояние между боковыми стенами и центральным выступом камина и дымохода в южной стене, он с удовлетворением обнаружил, что два его застекленных книжных шкафа точно впишутся в ниши. Потолок потребуется заново оштукатурить, а стены оклеить обоями, перестелить большую часть пола. Деревянные панели прогнили, и их нужно было заменить. Также хотелось бы иметь современный камин и каминную полку, если бы он мог себе это позволить, а он думал, что может. Осторожно заперев за собой дверь, мистер Тайлторп выразил удовлетворение увиденным, на обратном пути через коридор насвистывая и раскручивая ключ, словно колесо, за бирку и веревку.

- Я хотел бы знать, мисс Пристин, - заметил он, возвращая ей ключ, - не могли бы вы рассказать мне все, что вам известно об этой комнате. Помните, вы намекали на некоторые вещи!

- Я могу сказать только то, что уже говорила, сэр, и больше ничего не знаю. Тот, кого туда занесли больше сотни лет назад, похоронен у церковного тиса, в том сорном углу, который, как говорят, так и не был освящен. Никому не было дела до того, куда его увезли, поэтому дверь и окно заложили кирпичом, и в комнате не было света почти шестьдесят лет. Затем пришел старый пастор Уитейкр и снова открыл ее; но, несмотря на то, что он называл ее своей "комнатой для проповедей", пастор Уитейкр никогда не произносил проповедей; потому что у него были проблемы с речью, и ему пришлось нанять за гинею священника из Фрэмптона, чтобы тот читал службу всякий раз, когда это было необходимо. Мой дорогой покойный хозяин, он пришел следующим; и сколько времени прошло, прежде чем он приказал запереть комнату, я точно не знаю; но ее заперли, когда я стала работать у него, и всегда после этого держали запертой. Я помню, сэр, как-то в самом начале я попросила его разрешить мне использовать ее для белья и еще чего-нибудь; но он сказал: "Нет"; "Почему нет?" - спросила я. "Роберта, - ответил он таким же добрым и серьезным тоном, каким всегда разговаривал со мной, - Мудрее учиться на наставлениях, чем на страданиях. Оставьте эту комнату в покое". Таковы были его слова; и я всегда оставляла и буду оставлять ее в покое, за исключением, конечно, уборки, которая близка к благочестию и, следовательно, проводится регулярно. Это все, что я знаю, сэр, и делайте с этим что хотите, но он был мудрым и добрым человеком, моим покойным учителем; и "Оставьте ее, - сказал он, - ибо лучше учиться на наставлениях, чем на страданиях". Это были его слова.

Священник улыбнулся своей экономке со снисходительной благожелательностью.

- Большое вам спасибо, мисс Пристин. Я, конечно, ни на секунду не сомневаюсь в решении мистера Хемпстеда держать комнату запертой и постоянно ею не пользоваться. В таких вопросах каждый должен руководствоваться своей совестью и благоразумием. Лично мне, естественно, не нравится идея связывать выполнение любой работы, относящейся к моему священному служению, с предполагаемой сценой таинственной и насильственной смерти. Однако я проанализировал свое отвращение и обнаружил, что оно коренится скорее в чувствах, чем в разуме; с моей стороны было бы явно неправильно позволять сентиментальности приобретать видимость суеверия, если не саму его природу. Поэтому я немедленно приму меры к тому, чтобы эта комната была восстановлена и обставлена заново; и, хотя я, конечно, не буду называть ее комнатой для проповедей, я намерен использовать ее для написания своих проповедей и для чтения. Я не сомневаюсь, что ваш покойный хозяин, будь он сегодня здесь, с нами - а кто скажет, что его нет? - оценил бы мои доводы и поаплодировал бы моему решению. И, кстати, мисс Пристин, не забудьте подать к печеному картофелю сливочное масло.

По пути в столовую преподобного Найджела мучили угрызения совести за то, что он стал таким, каким, насколько он помнил, никогда раньше не был: напыщенным и многосложным, прямо как в восемнадцатом веке! Усевшись за свой стол, он тут же написал записку господам Берниджу и Хесселтону, строителям и декораторам, с Минтон-роуд, Тренчестер, с просьбой прислать представителя для консультаций по некоторым вопросам внутренней отделки, которые он планировал провести в Тилчингтонском приходском доме. В течение десяти дней представитель пришел, осмотрел, посоветовал, оценил, процитировал и в конце концов унес в кармане то, что он представил своим работодателям как "весьма недурной заказик".

К глубокому разочарованию священника, ремонт и переоборудование помещения заняли не менее трех месяцев, хотя молодой человек от Берниджа и Хесселтона указал максимальный срок в пять недель. Задержка была не просто задержкой, а задержкой по неприятным причинам. Язык, которым пользовался бригадир штукатуров, каким бы интересным он ни был в силу некоторой архаичности и необычности, тем не менее был таким, что мистер Тайлторп не мог оставить его без внимания. Тот факт, что бригадир регулярно совершал богослужения в качестве крестоносца в ритуальной церкви Святого Теренция в Тренчестере (хотя возмущенный викарий и ссылался на это в качестве оправдания), казался недостаточным объяснением его словарного запаса или его неограниченного использования в сельском приходском доме. С этого времени, к несчастью, между отцом Проднозом и мистером Тайлторпом установились отчужденность и холодность. Следующим неприятным инцидентом стало телесное наказание, нанесенное разнорабочим своему "ученику на каникулах", как он назвал очень молодого помощника. В свое время это привело в Тилчингтон с инспекционными визитами инспектора Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с детьми и мелкого чиновника из Профсоюза разносчиков газет. Все эти мероприятия были пустой тратой времени, но что невыносимо раздражало священника, так это явное безразличие мисс Пристин к тому, что может происходить или не происходить в ремонтируемой комнате. Если бы только она процитировала предписание его предшественника "оставить комнату в покое" в связи с существующими препятствиями, у него был готов ответ - и весьма язвительный - для нее. Но она не дала ему ни малейшего повода для разговора на эту тему, и ему стало досадно ясно, что слова мистера Хемпстеда подействовали на ее простой, но здравый ум так, что комната оказалась вне поля ее зрения. Для нее ее просто не существовало, и мистер Тайлторп чувствовал, что ему было бы легче вынести что угодно, кроме такого полного безразличия. Возможно, и для священника, и для экономки было к лучшему, что в середине сентября первый уехал на десять дней в отпуск в Шотландию и вернулся только в последнюю неделю того же месяца, когда ремонт помещения был закончен, а рабочие ушли.

Он оставил план, на котором указал расположение мебели в его новом кабинете, и поэтому смог устроиться в нем в первый же вечер своего приезда, как только поужинал. Камин, с ревущим в нем пламенем, пожирающим уэльский уголь, создавал приятный контраст с бурной ночью снаружи в день равноденствия. Его отблески на потолке, книжных шкафах, креслах, большом письменном столе, занавесках и картинах создавали общее ощущение уюта и комфортной обстановки. Мистеру Тайлторпу особенно понравились две картины, обрамление для которых было его последним заказом перед отъездом в Шотландию. Они принадлежали не ему, а церкви, и были самыми крупными из серии акварельных рисунков художника, члена Саутширского археологического общества, которые хранились в свернутом виде в железном сундуке, вместе с приходскими книгами. Та, что над камином, представляла собой репродукцию - в одну тридцатую размера оригинала - фрески "Судный день" над алтарной аркой, а та, что на противоположной стене, была точной копией картины в натуральную величину, нарисованной на квадратном окне, уже описанном выше, в южном приделе. По мере того как огонь попеременно то мерцал, то угасал, лицо нижней фигуры на последней оживало и так же быстро погружалось в ровный мрак. Его красота в оригинале не была утрачена при копировании, но художник-акварелист придал его выражению подобие улыбки; слабой, правда, но достаточной, чтобы создать у побежденного видимость полного поражения и отчаяния (чего, по сути, требовал сюжет). Фигура архангела, напротив, сохранила всю флегматичность своего прототипа в окне; и с того места, откуда священник сейчас рассматривал картину, казалось, что святой Михаил, одержав победу, позволил своим глазам закрыться во сне. Мистеру Тайлторпу очень хотелось поступить так же, потому что куропатки были хорошо прожарены, а портвейн его дяди был вкуснее всего, что он пил на каникулах.

- Я беспокою тебя, Майк, - несколько непочтительно обратился он к ангелу. - Это твой дурацкий праздник не дает мне спокойно посидеть в кресле, но я просто обязан закончить проповедь к Михайлову дню.

Снова набив трубку, он сел за письменный стол и занялся заметками, которые набросал в поезде.

- Конечно, - он снова взглянул на рисунки на стене, - я рассмотрел только одну сторону картины. Я должен проработать и вторую.

Следующие пятнадцать минут его перо быстро и безостановочно двигалось по бумаге, затем, сунув свои записи в ящик стола, он поднялся, чтобы просмотреть свои книги. Старые тома в кожаных переплетах из коллекции его дяди представляли собой странную подборку: например, этот набор ежегодников, может ли в них еще сохраниться что-нибудь читабельное? Он выбрал один наугад и с наслаждением опустился в кресло. "Ежегодное поэтическое обозрение" выглядело многообещающе, но напыщенное пустословие поэта-лауреата Пая быстро вызвало у него отвращение. Здесь, однако, имелось кое-что более четкое и лаконичное; и, ей-Богу, как раз то, что нужно для завершения его проповеди! Он трижды перечитал эти строки, восхищаясь их соответствием теме своего выступления, когда книга с грохотом упала на пол. Что? Он, конечно же, не заснул? Нет, очевидно, нет, потому что он отлично запомнил стихи и теперь собирался их записать. С этой целью он снова сел за стол и вскоре записал их на бумаге. Но как начинается первая строка последнего куплета: "Так что не спи" или "Так что не будь таким"? Ему лучше уточнить. Это должно было быть несложно, ведь он еще не убрал книгу на место в книжный шкаф. Три раза он просмотрел "Поэтическое обозрение", на третий раз страницу за страницей, но стихи ускользали от его внимания. Неважно! Он записал их с достаточной точностью, чтобы процитировать с кафедры, и теперь ему пора было ложиться спать: не стоило слишком усердствовать.

Он прислонил решетку к камину, притушил лампу для чтения и, взяв свечу, задержался у двери, чтобы на прощание взглянуть на свой вновь обретенный уют. Огонь в камине все еще горел, и казалось, комната не хочет, чтобы он уходил. Он даже позавидовал тени, отбрасываемой каминной решеткой на дальнее кресло; казалось, так ей нравится красная кожаная обивка. Когда уголек упал и вспыхнул, ему показалось, что она на мгновение обрела материальность.

- Спокойной ночи, - сказал священник. Если он и подумал об этом, то это был первый раз, когда он пожелал спокойной ночи тени. Но он не думал об этом: долгие поездки по железной дороге так ужасно утомляют.

3

Найджел Тайлторп, хотя и не был оратором, но ни в коем случае не был и плохим проповедником. Он всегда старался продумать то, что собирался сказать, и облечь свои мысли в ясную и сжатую форму. Мистер Баглз, как обычно, выразил мнение большинства прихожан, когда заметил, что "проповеди пастора хорошо приготовлены и правильно поданы - ни слишком горячими, ни слишком холодными". Однако многие из его слушателей восприняли его проповедь на Михайлов день как нечто неприятное: что-то с виду теплое, но на самом деле вызывающее озноб. Начав свою речь о небесном служении ангелов (их службе на небесах, поручениях на земле и бдении над человечеством), священник внезапно сменил тональность на минорную и придал некоторым аккордам отчетливо уродливую модуляцию. Подобно тому, как все доброе воплощалось в Божестве, все злое воплощалось в дьяволе. Аналогом армии ангелов Первого были черные когорты второго. Люди привыкли к удобной и односторонней вере в ангелов-хранителей, но когда обычный человек говорит о злом гении, понимает ли он, что называет такого же постоянного и столь же личного спутника? Необходимо, чтобы все смотрели фактам в лицо, особенно элементарным фактам. Отказать или проигнорировать посланцев лукавого значило привлечь их внимание. Он почувствовал, что духовным зрением может обнаружить незваных гостей среди своей паствы в этот момент. Они собирались петь гимн No 335. Он не знал, почему составители древних и современных гимнов поместили его в число своих сборников "Для молодежи". Возможно, это было потому, что слова представляли только одну сторону картины, другую сторону которой Возраст, предпочитающий притворяться слепым к самому себе, логически должен был скрывать от глаз Молодежи. Весьма кстати, продолжал настоятель, недавно он наткнулся в старой книге на некоторые стихи, которые могли бы дополнить гимн и дать им возможность представить ангельское и демоническое служение в сравнительной и правильной перспективе. Затем он продекламировал строки, которые запомнил, читая Ежегодник. Они звучали следующим образом:

Вкруг устья ада группа

Страшных демонов вечно будет стоять;

Их тела, похожие на тела летучих мышей, напряжены и неподвижны,

На их головах - клеймо Зверя.

И если какой-нибудь Святой приблизится

С запасом любви, чтобы подбодрить нас,

Сатана страшным криком

Приказывает схватить и вышвырнуть его вон.

Каждый Серафим в небе

Следит за происходящим внизу, как демон-шпион:

Охраняет ли тебя ангел над головой?

Два дьявола прячутся под твоей кроватью!

Так что не спи без меча и не доверяй никому,

Чтобы, когда дверь смерти захлопнется,

Ты не оказался среди проклятых.

Мистер Тайлторп читал в романах о людях, испытывавших ощущение, будто они как бы наблюдают за своей речью и поведением со стороны. Именно такое странное психологическое переживание он испытал в этот момент. В заключительной части его проповеди это чувство было безошибочным: он прислушивался к себе с растущим удивлением и неодобрением. Ему не понравились строки, которые он процитировал, и теперь, когда гимн зазвучал заново, он с ужасом осознал, что (хотя для того, чтобы появиться в Ежегоднике, они должны были быть написаны более ста лет назад), тем не менее, они звучали как сатанинская пародия на более современные стихи, которые они собирались спеть. Другие, возможно, чувствовали то же самое, потому что хор звучал нерешительно, а в середине последнего куплета клапан выпустил из органа весь воздух. Это было в целом унылое действо, и, помогая после службы подсчитывать пожертвования, Баглз заметил:

- Это были правдивые слова, которые вы только что произнесли, сэр; но, как сказал Соломон, нет ничего отвратительнее правды.

- Но в каком месте у Соломона это написано, Баглз?

- Я точно не знаю, сэр, но помню, как мой дед рассказывал, что это было одно из его незаписанных изречений. Они были замечательными мудрецами, Соломон и мой дед.

Идя по дорожке кладбища обратно к дому священника, мистер Тайлторп заметил, что те из его паствы, которых он обгонял, отвечали на его "доброго вечера" с большим, чем обычно, почтением. Или это было опасение?

Удивление, которое вызвала у молодого священника его рождественская проповедь, вскоре сменилось растущим интересом к тому, о чем шла речь. Падшие ангелы редко покидали его мысли. "Потерянный рай" Мильтона приобрел для него более демоническую, чем поэтическую ценность, и он громогласно декламировал с кафедры мрачные, полные адского ужаса отрывки из него.

В Тилчингтоне была лишь одна сектантская молельня, и та принадлежала мистеру Неемии Гэттлу, владельцу небольшого торгового огорода. Она не подчинялась и не примыкала ни к одной из свободных церквей, а была создана мистером Гэттлом ради мистера Гэттла - для духовного руководства самим собой. Тем не менее, эта молельня привлекала около двух десятков верующих-вольнодумцев, которые посещали ее более-менее регулярно. Однако теперь, когда в официальной церкви "Ад стали проповедовать как надо", они побросали мистера Гэттла ради мистера Тайлторпа. Напрасно первый уверял, что в Общехристианском миссионерском зале он всегда проповедовал честного протестантского дьявола и что демоны настоятеля были грязными римскими самозванцами, которых сатана с презрением отверг бы. Имена Самаэля и Асмодея звучали как волшебная музыка для буколического слуха, и по мере того, как библиотека преподобного Найджела, посвященная его новой любимой теме, увеличивалась в количестве и разнообразии, все больше прихожан с открытым ртом слушали легенду о Лилит и другие апокрифические повествования. Проповедь на Исайю xxxiv, 14, вызвала тревожный трепет; и еще одна, посвященная первым шести стихам второй главы книги Иова, была скорее образной, чем толковательной. Даже на Рождество священник сосредоточил свои замечания на астромантии волхвов, а не на возвышенной цели их путешествия: колдовство Симона Волхва каким-то образом также было втянуто в это исследование.

К несчастью для мистера Тайлторпа, в Тилчингтоне не было большого господского дома. Наставления прямодушного сквайра могли бы удержать его у самого края бездны, на котором он теперь стоял. Как бы то ни было, единственным человеком, занимавшим какое-либо общественное положение в приходе, кроме него самого, был некий мистер Адриан Грибден, письмо которого старому другу по колледжу, написанное в январе 1901 года, прольет свет на нашу историю.

МОЙ ДОРОГОЙ СМИТ,

Мне очень жаль, что вы не смогли приехать на Новый год. Новостей у меня немного, за исключением того, что наш достопочтенный (?) пастырь интригует меня все больше и больше. Поверьте мне, он уверенно и отнюдь не медленно превращает эту округу в очаг псевдосредневекового демонопоклонничества. Те проповеди, о которых я рассказывал вам в своем последнем письме, были по своей сути прямыми намеками на манихейство. В прошлое воскресенье он преуспел в еще большем развращении, использовав нежелательную ссылку на Ветхий Завет. Возможно, вы помните, что по завещанию старой мисс Хардхэм каждое место в школе Святого Ботольфа обеспечено Библией и апокрифами. Их редко открывают, но было слышно, как шелестят страницы, когда Тайлторп, проповедуя о блудном сыне, заметил, что те из нас, кто помнит двадцать восьмую главу первой книги Самуила, и особенно двадцать четвертый стих, поймут, что возвращение блудного сына - это не самое главное возвращение, связанное в Священном Писании с закланием откормленного теленка. Результатом этого обращения, конечно же, стало то, что каждый из его слушателей, от старого Баглза до самого молодого хориста, быстро прочитал о том, как ведьма из Эндора подняла тень Самуила из могилы. Эти постоянные разговоры о зловещем и оккультном никому не идут на пользу, и, если я не ошибаюсь, сам Тайлторп начинает выказывать нервное напряжение. Например, он постоянно оглядывается назад в неприятно странной и вороватой манере и начинает проповедовать не с передней части кафедры, а повернувшись спиной к стене сбоку от нее; как будто боится, что кто-нибудь может заглянуть ему через плечо или наклониться к нему. В воскресенье это поведение так поразило меня, что я почти ожидал увидеть, как его внезапно подтолкнет вперед какая-то невидимая и нежелательная сила! Но хватит об этой чепухе. Постарайтесь как можно скорее приехать на выходные. Они пустили хороший дневной поезд, который отправляется из города в 4:23, если у вас не получится сесть на 12:57.

Искренне ваш,

А. ГРИБДЕН.

Заключительные фразы этого письма отражают переход мистера Тайлторпа от первой стадии душевного недуга ко второй; от активного и приносящего удовольствие удовлетворения болезненного интереса к пассивной и непроизвольной одержимости им. Однако, прежде чем мы перейдем ко второму этапу, давайте заглянем в его кабинет ближе к концу первого. Он снова взял со своего книжного шкафа Ежегодник, и тот снова выпал у него из рук во время чтения "Поэтического обозрения". Заснул? Нет, вряд ли; потому что, как и в прошлый раз, он запомнил строки, которые читал. Сможет ли он снова найти нужную страницу? Не беспокойтесь, нет. В любом случае, он может записать их по памяти, что и делает. Авторство не было указано, и он отправит их завтра в "Колонку литературных исследований" "Комментатора" для идентификации. Вот эти строки:

В безднах ночи

Сверкнула комета, ярко-пурпурная,

Распростертый на сверкающем хвосте

Ангел был смертельно бледен.

Все небеса плакали от стыда

Когда было зачитано имя ангела,

Дорогое печальное имя Задиры.

Прекраснейший из всех ангелов,

Он взглянул на кристальное море;

Увидел в нем свое отражение

И воскликнул: "Я прекраснее Бога!"

Услышав это, Уриэль

Сбросил его с небес в ад.

Трусливая луна

Упала в море в обмороке:

Но храброе солнце,

Видя, что за дело было совершено,

Отправилось, чтобы воссиять в других мирах,

За то, что мы стали не более чем звездами

Из-за того, что случилось с Задирой.

Не изменилась и земля:

Огромные формы возникли и расположились

По склонам гор, но никто не видел,

Что это были за формы, ибо света больше не было.

Ни литературный коллектив "Комментатора", ни кто-либо из его читателей не смогли ни установить авторство этих строк, ни даже прояснить имя Задиры.

4

Вторая стадия упадка мистера Тайлторпа, которую некоторые могли бы назвать галлюцинаторной, началась с его подозрения, которое быстро переросло в убеждение, что он в своем новом кабинете не один. Череда снов, каждый из которых приснился ему, когда он отдыхал в одном из больших кресел, не оставила у него сомнений в том, кто его сосед. Первый сон был таким ярким, что он принял бы его за реальность, если бы не две вещи. Первая заключалась в том, что, хотя он сидел лицом к камину, ему открывался такой вид на комнату, как будто он стоял к нему спиной. Во-вторых, мебель стала совсем не такой, как та, которую он совсем недавно выбирал и устанавливал. В его сне окно было плотно закрыто ставнями, но не занавешено, а на полу не было ковра. У дальней стены стоял длинный и глубокий сундук, размером и формой напоминавший церковный алтарь. Со стороны двери в комнате было два шкафа с полками, один из которых был заполнен книгами и рукописями, а другой - чем-то похожим на лабораторное оборудование. За большим и неопрятным письменным столом у эркерного окна сидела фигура в черном, занятая, по-видимому, нанесением какого-то рисунка на оконное стекло. К одной из ножек стола была прислонена деревянная оконная рама высотой в девять футов, в форме и размерах которой мистер Тайлторп сразу узнал раму окна в южном приделе церкви Святого Ботольфа. На столе перед художником стояло зеркало, в которое он, казалось, все время вглядывался, а рядом с ним лежал набросок ангела углем. Пока сновидец рассматривал эту сцену, центральная фигура медленно повернулась от стола и посмотрела ему прямо в лицо.

Черты лица были одновременно прекрасными и знакомыми. На самом деле это были черты Люцифера в церковном окне. Так это был автопортрет Фейна? воскликнул вслух священник и тем самым пробудился ото сна. С тех пор, однако, он жил в двух комнатах вместо одной, и как в комнате сна, так и в реальной жизни Николас Фейн жил с ним. Он постоянно думал о своем зловещем предшественнике. Отождествлял ли кто-нибудь когда-либо прежде себя с дьяволом настолько, чтобы изобразить его на автопортрете? Это казалось опасным поступком, но еще более нечестивым было увековечить это отождествление в окне священного здания, вверенного его попечению. Эти и подобные им размышления, вероятно, заставили сон повториться; ибо он повторился три или четыре раза, и, - за исключением одной маленькой детали, - без изменений. Это небольшое изменение состояло в том, что за спиной Фейна возникло видимое глазу дрожание воздуха. Оно напомнило священнику о странном искажении пейзажа, видимого сквозь волны сильного жара. В частности, он вспомнил, как однажды взглянул на небо над открытым дымоходом печи для обжига кирпича и увидел точно такую же рябь или беспокойство, возникшее между ним и облаками. Единственным отличием было то, что центр беспокойства за спиной Фейна не был аморфным, а имел приблизительную форму фигуры, хотя и без выраженных конечностей и частей тела. В последний раз, когда этот сон повторился, Фейн, или, скорее, его призрак, казалось, впервые почувствовал какое-то движение позади себя. Сначала он сделал движение руками, как будто хотел отогнать комара или мошку, но, в конце концов, резко обернулся и увидел. Мистер Тайлторп никогда не забудет ужасного зрелища, которое предстало ему тогда. В нем были удивление и страх, но также и торжество, и ни следа стыда или раскаяния. В конце концов, предложение было сделано и принято.

Письмо мистера Грибдена, воспроизведенное несколькими страницами ранее, указывает на воздействие на священника этого нового фактора в его сне. Фактически, он начал замечать и ожидать появления видимого беспокойства в атмосфере своего повседневного окружения, и очень скоро воображение стало занимать место чувственного наблюдения. Мисс Пристин быстро поняла, что с ее молодым хозяином происходит что-то серьезное. Сначала была нелепая суета, которую он поднял из-за брака в стекле садовой двери. Если смотреть сквозь такой дефект, то вполне естественно, что пейзаж за ним будет казаться закрученным или искаженным; так с какой стати ему было разбивать это окно своей тростью? Затем у него возникло внезапное отвращение к рисунку линолеума в заднем коридоре. Если ему не нравился узор, почему он сам выбрал его всего пять месяцев назад? Что ж, она свернет его и уберет в кладовку. Затем последовали его жалобы на прозрачные очертания, нарисованные ночным морозцем на окне его спальни. С этим, конечно, ничего нельзя было поделать, разве что держать жалюзи закрытыми, пока они не оттают. Последней и самой странной прихотью было то, что он запретил ей когда-либо снова надевать на шляпку ее любимый большой бант из черного матового шелка, потому что (как мог образованный человек говорить такую чушь?) "он оживал, когда она двигалась". Мисс Пристин сочла разумным подчиниться этому распоряжению, но пробормотала себе под нос, что сама она не питает подобных дурных чувств и надеется, что кое-кто из ее знакомых не забывает регулярно молиться.

- Забывает? - возразил мистер Тайлторп. - Я ничего не могу забыть, мисс Пристин, совсем ничего не могу забыть!

Второй сон, пришедший к пастору, был не таким отчетливым, как первый, не потому, что он был менее правдоподобным, а потому, что картина была ночной и не освещалась ничем, кроме полной луны, пробивающейся сквозь голые ветви. У пня перед стволом дерева стоял Николас Фейн, держа в левой руке нечто похожее на бьющуюся черную птицу. Он взмахнул правой рукой, и на птицу упал топор или другое металлическое орудие, блеснувшее в лунном свете. Мгновение спустя стало видно, что он расчленяет жертву, а затем что-то делает с ней с помощью воды и тусклого огня. Итак, Фейн опустился до этого! Благодаря недавнему чтению мистер Тайлторп достаточно изучил гоэтический ритуал, чтобы понять, что он стал свидетелем приготовления снадобий для дьявольского жертвоприношения. Он боялся и в то же время с отвратительным нетерпением жаждал увидеть его завершение. Это нетерпение переросло в настоящее безумие, когда вслед за своим предшественником это же самое сновидение повторилось во второй и в третий раз. Это психологическое состояние также имело свои неизбежные последствия: оно лишило его сна, который позволил бы увидеть последнее сновидение, избавляющее от ужасного томления наяву.

С началом этой бессонницы ухудшение состояния священника уже нельзя было скрыть от его прихожан. В последние несколько воскресений он был вынужден читать печатные проповеди видного церковного деятеля, и заблудшие овцы мистера Гаттлза быстро вернулись в "несектантское" стадо. Чтение литургии также стало безжизненным и формальным. "Если бы о бедном пасторе, - сказал мистер Баглз, - можно было говорить так же, как об одном из моих щенков-спаниелей, я бы сказал, что он болен чумкой и, возможно, выкарабкается, а может, и нет". Мистер Грибден придерживался менее оптимистичной точки зрения и перестал ходить в церковь. В этот момент слуги приходского священника также решили уйти, но, опасаясь обратиться к хозяину в его нынешнем расположении духа и не сумев заручиться поддержкой мисс Пристин, они отложили исполнение своего намерения.

Можно усомниться в том, что доктор Марлок поступил профессионально корректно, явившись к священнику по вызову его экономки, но то, что медицинская помощь срочно необходима, было очевидно для всех. Сам по себе визит не увенчался успехом, поскольку пациент заперся в своей комнате и отказался его видеть. Это, однако, не помешало доктору Марлоку оставить мисс Пристин маленький пузырек, содержимое которого она взялась вылить в послеобеденную чашку кофе, которую мистер Тайлторп, несмотря на бессонницу, все же желал выпить. И именно это тайное снадобье заставило его уснуть и увидеть свой последний сон.

Мистер Тайлторп на какое-то время оставил попытки улечься спать в своей постели: раздевшись и надев пижаму и халат, он спускался вниз и устраивался в кресле перед камином в своем кабинете. Кресло, которое он выбрал сейчас, ассоциировалось у него с его сновидениями. В предыдущие ночи он вскоре снова вставал и мерил шагами комнату, мучаясь бессонницей. Однако сегодня вечером, благодаря сквозняку, он крепко спал, когда мисс Пристин, которая по просьбе доктора взяла на себя ночное дежурство, заглянула к нему в половине одиннадцатого и еще раз в одиннадцать. Сон, который теперь приснился ему, был даже более ужасен, чем ожидалось. Комната снова появилась перед ним, как в первом сне. Фейн, облаченный в черную мантию проповедника, стоял перед похожим на алтарь сундуком, на котором располагалось множество священных сосудов (дарохранительница, кувшин, чаша и потир), а рядом с ними - шкатулка и бутылка, в которых сновидец узнал те, что видел в своем предыдущем сне. Позы и жесты фигуры, стоявшей перед сундуком, ясно показывали, что происходит постыдная пародия на высший христианский обряд. Большая часть манипуляций фигуры, к счастью, была наполовину скрыта рукавами черного одеяния, но внезапно голова откинулась назад, и на мгновение показалась перевернутая чаша - это был отвратительный кульминационный момент святотатства. В течение долгих минут после этого фигура продолжала стоять неподвижно, вздрагивая, что свидетельствовало о сильном волнении или, возможно, о физической боли. Затем колени ее внезапно подогнулись, тело дернулось, и на полу осталась лежать черная неподвижная куча. Настоятель вздрогнул и проснулся. Небольшое кровотечение изо рта было вызвано тем, что он прикусил нижнюю губу.

Повествование об этой серии снов, вероятно, доведет до предела способность читателя воспринимать жуткое и непристойное. Тем не менее, осталось то, о чем необходимо рассказать, - их немедленное и еще более ужасное продолжение. Говорят, что сумасшедшие, в отличие от умственно отсталых, делятся на три категории: те, кто мыслит неразумно, исходя из неразумных предпосылок, те, кто мыслит разумно, исходя из неразумных предпосылок, и те, кто мыслит неразумно, исходя из разумных предпосылок. Мужчина, дрожавший сейчас в ночном халате в своем кресле, принадлежал к средней категории. Его рассуждения были быстрыми, ясными и лаконичными; их основы в религии, философии и этике были временно разрушены; они основывались только на его теперешнем ужасе. Он никогда не забудет эти сны, даже если они не повторятся, а опыт подсказывал ему, что они повторятся. Он никогда не сможет избавиться от ощущения ужасного единения с предшественником, который осквернил его священство в этой комнате столетие назад. Даже если он покинет Тилчингтон, дух Фейна, - он в этом уверен, - будет сопровождать его, ибо разве они теперь не были посвящены в нечестивые тайны вместе? Он, конечно, больше не сможет продолжать свое служение, а когда причина его ухода станет известна, все будут избегать его как безумного или нечистого. Короче говоря, жизнь станет невыносимой, и придется сложить с себя непосильное бремя. Он слышал, что самоубийц одни называли трусами, другие - храбрецами: но зачем говорить о трусости или храбрости? Это просто естественный процесс, когда человек лишает себя жизни, когда больше не может жить. Необходимый акт был бы коротким и простым. Шнур от халата был одновременно прочным и гладким; можно было не бояться, что петля, которую он только что на нем сделал, не затянется туго или что шнур порвется. Он может дотянуться до карниза для штор на эркере, просто встав на письменный стол, и вскоре к карнизу был привязан другой конец шнура от халата. Теперь стол нужно было отодвинуть, а на его место поставить стул, потому что ему ни за что не удалось бы выбить из-под себя тяжелый стол. Какой отвратительный скрежет издавали его колесики! Но, к счастью, недостаточно громкий, чтобы разбудить слуг. В комнате имелся стул как раз нужной высоты. Ну вот! Все было в полном порядке и готово.

Мисс Пристин также заметила, что все готово. Привлеченная звуком перемещения стола, она бесшумно вошла и теперь стояла за спиной мистера Тайлторпа. Она так и не объяснила своих дальнейших действий, потому что никогда никому о них не рассказывала. Ни мистеру Тайлторпу, ни ей самой не казалось необходимым что-либо объяснять. Вероятно, это было следствием того огромного напряжения, с которым она собирала волю в кулак, чтобы переступить порог этой - для нее совершенно запретной - комнаты, а также яростного отвращения, вызванного сценой, свидетельницей которой она стала. Как бы то ни было, в порыве гнева и со всей доступной ей силой она сначала надавала священнику пощечин, а затем, когда он в изумлении обернулся, ударила его по лицу. Измученный бессонницей и душевными страданиями до крайней степени, несчастный залился слезами и, не в силах сопротивляться ее хватке за его левое предплечье, позволил безропотно отвести себя в спальню. Там она заперла его и, вернувшись в кабинет, отвязала шнурок от халата от карниза для штор и развязала петлю. Доктору Марлоку не обязательно было это видеть. Рано утром следующего дня врач обнаружил, что пациент все еще спит сном истощения. Через три дня он уже достаточно окреп, чтобы доктор Марлок и мисс Пристин дневным поездом отвезли его в Фантингем-он-Си, где и оставили в хорошей, но не слишком фешенебельной частной клинике.

5

Сирил Тандерсли, с Божьего соизволения епископ Уинтонберийский, принимал гостей во дворце. Не будучи женоненавистником, он предпочитал мужское общество и всегда немного опасался гостей-дам. Нынешнее общество за завтраком было ему по душе. Среди гостей присутствовал старый декан Бернфелл из Пенчестера, который в свои восемьдесят лет был еще молод, более полувека назад служил младшим каноником в Уинтонбери и с тех пор поддерживал связи с этим местом. По другую сторону от хозяина сидел колониальный епископ Конгеи, приехавший домой в отпуск из своей тропической епархии. Ему еще не исполнилось сорока, но он все еще был энергичен и суетлив, как и подобает юноше. Рядом с ним, единственным непрофессионалом на вечеринке, был Лесли Трусон, студент Оксбриджского колледжа Святого Петра, занимавшийся историческими исследованиями в дворцовой библиотеке. Пятым человеком за столом был мистер Леммет, капеллан епископа Уинтонберийского. Тихий и неразговорчивый, но неизменно внимательный, он был удачно выбран для своей нынешней должности.

- До вчерашнего дня, - заметил епископ Уинтонбери, - я воображал, что живу в двадцатом веке.

- Никогда не стоит, мой дорогой Сирил, - возразил декан Бернфелл, - уделять слишком много внимания календарям. Моя жизнь подходит к концу, и я прожил много столетий. Человек принадлежит ко всем эпохам, наследником которых он является. Я считаю, что Платон во многих отношениях более современен, чем большинство современных людей. В Летописи Времени можно датировать только рождения и смерти, а не жизни. Уордсворт, действительно, предполагал, что мы приходим в этот мир, увлекая за собой облака славы из Того, Что Было Всегда. Не знаю, как насчет этого, но наша религия уверяет нас, что мы обречены на вечную жизнь и что мы находимся в общении с ушедшими святыми.

- Совершенно верно. - Епископ взял себе вторую сосиску. - Если бы речь шла только об общении со святыми, я не стал бы делать своего последнего замечания. Причина его заключалась в том, что до вчерашнего дня, когда был поставлен перед фактом, я никогда бы не поверил, что молодой священник из хорошей семьи и с отличным образованием, к тому же спортсмен и по-настоящему мужественный парень, которого я специально выбрал для лучшего сельского прихода, находящегося в распоряжении епархии, мог бесстыдно увлечься проповедью сущей дьявольщины с кафедры и кончил тем, что сам стал одержимым демоном; ибо такова моя интерпретация так называемого нервного срыва, из-за которого его пришлось поместить в частную клинику. Для меня это звучит как история семнадцатого или, самое позднее, восемнадцатого!

- Да, - согласился мистер Трусон, - это, безусловно, напоминает так называемую Тилчингтонскую катастрофу, случившуюся сто или более лет назад.

- Что вы такое сказали?

- Мой дорогой епископ, пожалуйста, не смотрите так испуганно! В вашей библиотеке есть рукопись, описывающая этот случай. Это был совершенно очевидный случай того, что вы назвали дьявольщиной, и все закончилось смертью священника.

- Человек, которого поместили в частную клинику, - внушительно произнес епископ, - не кто иной, как нынешний священник Тилчингтона, молодой Тайлторп.

- Вот черт! Бедняга, возможно, нашел лекарство, на которое не рассчитывал. Леммет, не будете ли вы так любезны сходить в библиотеку, посмотреть в указателе рукописей под литерой "Т" и принести его светлости статью с пометкой "Тилчингтонские неприятности". Если я правильно помню, она стоит на одной из полок под эркерным окном.

Никто не проронил ни слова, пока не вернулся Леммет. Вкусные сосиски быстрее съедаются в тишине. Однако не прошло и пяти минут, как рукопись была найдена и предъявлена.

- Прочтите нам это, Трусон, - попросил епископ, - поскольку вы с этим знакомы.

- Конечно, я сделаю все, что в моих силах, но некоторые места немного неразборчивы. Над инициалами П.Е.Р. (это, вероятно, епископ Рэнвелл) в протоколе стоит пометка о том, что ознакомление с делом показалось ему настолько неинтересным и безвкусным, что он уничтожил все его содержимое, за исключением этого документа, который, по его мнению, содержал все необходимое, чтобы официально зафиксировать это дело.

- Я помню Рэнвелла, - вставил декан, - добрым и обходительным стариком. Однажды он скупил всех чертиков-из-табакерки в здешнем магазине игрушек, потому что маленький мальчик был напуган одним из них!

- Ах вот как? - подхватил Трусон. - Именно это он, возможно, и намеревался сделать в данном случае, если судить по тому, что я вам сейчас прочитаю. Это письмо, датированное 3 февраля 1801 года, написанное архидиаконом Хоуголлом из его викариатства в Джедворте епископу Камберли, который, согласно табличке в здании капитула, был возведен на престол в 1794 году и умер в этом дворце в 1805 году. Именно он построил большой корпус конюшен и пристройку к дворцовым винным погребам. Теперь перейдем к письму.

"МИЛОРД ЕПИСКОП

Не скажу, что оплакиваю смерть мистера Фейна, но это событие избавило меня от боли и обязанности дополнять предыдущие сообщения о его злоупотреблениях служебным положением, а вашу светлость - от хлопот и расходов, связанных с процедурами, необходимыми для его предполагаемого лишения сана.

При окончательном решении этого вопроса я во всем следовал указаниям вашей светлости, чтобы избежать всякого скандала, в чем мне оказали неоценимую помощь флегматичность и отсутствие любопытства местного врача, доктора Ламмертона. На основании того факта, что все трое слуг приходского священника слегли в постель с внезапными резкими коликами после трапезы из полевых лягушек, собранных по ошибке вместо грибов, которых также отведал покойный, этот ученый доктор приписал его смерти не иную какую причину и письменно подтвердил это. До моего прибытия никто не обращал внимания ни на комнату умершего, ни на находившееся в ней тело; но это произошло не по умыслу или по недосмотру, а из-за общего опасения, что рядом с трупом могут находиться те, кто, как утверждают некоторые, были с ним при жизни.

Войдя в эту комнату, я запер за собой дверь и наполовину закрыл ставни на окне, чтобы, с одной стороны, достаточно хорошо видеть то, что находится внутри, с другой - не быть замеченным снаружи. Не стану утомлять вашу светлость рассказом обо всем, что я обнаружил, но скажу достаточно, чтобы показать, дело нашей истинной религии нисколько не пострадало от этой смерти, принесшей лишь великое избавление. О том, что это было, мягко говоря, издевательством над Таинством, ясно свидетельствовали ковчег и чаша, расставленные на столе-сундуке. В каждом из них содержалось отдельное вещество; состав же их был указан в открытой рукописной книге, лежавшей рядом с ними. Рецепты эти были самого скверного ядовитого свойства и, без сомнения, послужили верной причиной смерти. Был ли этот Фейн по закону самоубийцей или нет, врач, к счастью, избавил нас от необходимости выяснять; на самом деле, я в этом сомневаюсь, поскольку название нечестивого обряда в его книге было таким, что он мог счесть, - проклятие души принесет его телу неуязвимость к ядам и тому подобному вреду. Их, вместе с другими десятью или одиннадцатью книгами, содержащими подобные богохульства и нечестивые рецепты, я сжег в камине и, когда все это разгорелось и превратилось в жаркое пламя, вылил туда же вещества из священных сосудов. Эти последние, обнаружив, что они принадлежат не церкви, а покойнику, я положил вместе с ним в гроб. Поскольку никто в Тилчингтоне не посмел прикоснуться к телу, уложить его пришлось мне, что я и сделал, не снимая ни одного из одеяний, в которых я его нашел. Гроб доставили на кладбище на садовой тачке, так как никто не хотел нести его на плечах, а могила была вырыта в неосвященном месте. Никто не захотел присутствовать при погребении, но могильщик, двое его взрослых сыновей и я все-таки опустили гроб, не разбив его, хотя он соскользнул с передних веревок и упал концом вниз. Помощь сих благочестивых мужей была оказана при условии, что я не стану возносить никаких молитв; я и не делал этого, за исключением того, что вознес благодарение Всемогущему Богу за избавление сего прихода от сатанинского проклятия.

Что касается пунктов моего второго и третьего писем, я распорядился срубить и сжечь ясень вместе с тем, что находилось под ним, а равно и куст плюща. Также я отпустил тех животных, что еще оставались. Совесть велит мне не согласиться - пусть и с нижайшим почтением - с мнением вашего преосвященства о том, будто изгнание бесов есть лишь римское тщеславие или суеверие. Тем не менее, повинуясь воле вашего преосвященства, я воздержался от каких-либо действий в этом направлении.

Я также принял к сведению мнение вашей светлости о том, что если бы только пасторы больше охотились на лис и читали меньше книг, то поместье Уинтонбери было бы в лучшем положении. Позволю себе почтительно заметить, что увещевания на сей счет выглядели бы куда убедительнее, будь они включены в епископское послание, нежели в наставления архидиакона.

Остаюсь, милорд епископ,

Ваш самый почтительный и покорный слуга,

Т. ХАУГОЛЛ

Архидиакон"

- Как видите, епископ, - добавил мистер Трусон, - то, что вас беспокоило, - это всего лишь последняя глава в длинной истории "Тилчингтонские неприятности".

- Это было упущение, достойное строжайшего осуждения, которое надлежит исправить без промедления, - произнес епископ Конгеи.

- Что именно?

- Запрет на проведение экзорцизма. В Конгеа мы никогда не смеем идти на риски подобного рода. Мое утвержденное приложение к "Книге общих молитв", переведенное на язык конгахили, содержит три особых чина для изгнания злых духов. Первый, который, по-видимому, как раз применим к дому священника в Тилчингтоне, предназначен для их выдворения из зданий или мест; второй - для их изгнания из младенцев и детей; а третий - для их удаления из лиц более зрелого возраста. Все три формы обряда находятся в частом употреблении и доказали свою эффективность. Даже фауна Конгеа учит нас ценить предостережение Петра о том, что наш противник дьявол ходит аки лев рыкающий, ища, кого бы ему поглотить.

Епископ Уинтонберийский подошел к окну и на несколько минут погрузился в созерцание вращающегося колпака на одном из дымоходов своей комнаты для гостей. Наконец он повернулся и обратился к епископу Конгеа.

- Вчера вы сказали мне, Кристофер, что собирались потратить день на посещение церквей Халместона и Тилчингтона. Полагаю, из того, что вы только что сказали, следует, - если бы вы проходили мимо дома священника в Тилчингтоне, то сочли бы своим моральным долгом, даже в отсутствие священника, зайти внутрь и прочитать то, о чем вы говорили?

- Я непременно так и сделал бы, если бы мне не помешали. У меня нет перевода на английский, но, поскольку я буду один, то вполне могу прочитать его на конгахили.

Епископ Уинтонберийский, казалось, испытал облегчение, как оно и было на самом деле. Он не хотел давать разрешение на проведение обряда, который, на его современный взгляд, отдавал суеверием. В то же время, в оправдание этого можно было бы привести отрывки из Священного Писания, и многие высокопоставленные чины Престола, несомненно, одобрили бы это. Более того, в то утро его личный скептицизм в таких вопросах был сильно подорван. Поэтому он не стал бы прямо разрешать проведение обряда, но, поскольку его друг намеревался это сделать, он не стал бы препятствовать этому.

- Леммет, - сказал он, - я предлагаю вам завтра взять у меня отпуск и сопровождать епископа Конгеанского поездом в десять тридцать до Тилчингтона. Если вы возьмете с собой сэндвичи, то оттуда сможете дойти пешком до Халместона и пообедать на выгоне. То есть, конечно, если позволит погода. Нет смысла совершать подобные экспедиции в сырую погоду.

В ту ночь ветер усилился почти до штормового, а к утру разогнал тучи, и дождь прекратился. Епископ Конгеа и мистер Леммет отправились в путь, предвкушая ясный, хотя и ветреный день. Все у них шло по плану, за исключением того, что мисс Пристин присутствовала на службе по изгнанию нечистой силы и, будучи не в состоянии следить за ходом церемонии на языке конгахили, прерывала обряд через определенные, как ей казалось, промежутки времени горячими возгласами: "Аминь". Ранее она вынула из рам и сожгла в кухонном камине при полной поддержке колониального епископа две картины, висевшие на стенах. Она также, после ухода посетителей и в качестве своего особого вклада в очищение помещения, зажгла в нем серную свечу, подобную той, что используется для медицинской дезинфекции.

Епископ Конгеа очень заинтересовался школой Святого Ботольфа, но его ждало разочарование. Окно южного придела, не защищенное снаружи никакой проволочной сеткой, было непоправимо разбито в то самое утро, по-видимому, всего за несколько минут до того, как они вошли в церковь, маленькой веткой, отломившейся от одного из вязов на церковном дворе и отброшенной штормовым ветром к западной стене.

- Я всегда считал экзорцизм очень действенным обрядом! - заверил мистера Леммета колониальный епископ, когда они осматривали осколки.

6

Приятным завершением этой истории было бы то, что Найджел Тайлторп после полного выздоровления вернулся в Тилчингтон и жил там долго и счастливо. Однако это было невозможно. Но даже если бы его здоровье позволило ему вернуться, его самолюбие этого бы не допустило. На самом деле, его состояние, как физическое, так и психическое, оставалось критическим более года, а затем, по совету врачей, он отправился в кругосветное путешествие, занявшее восемнадцать месяцев. Он подал епископу заявление о сложении с себя полномочий в течение двух недель после своего поступления в частную клинику.

Его преемник, преподобный Натаниэль Колтсвуд, привез с собой в Тилчингтон жену и семерых детей. Вскоре до него, конечно, дошли слухи об этой комнате, но он не придал им значения.

- Мы превратили ее в детскую, - объявил он, - и, если старина Ник хочет сбежать с парой-другой наших сорванцов, добро пожаловать к ним. Он может выбрать сам.

На самом деле с момента его вступления в должность не было никаких волнений или дискомфорта, связанных с этой комнатой.

Преподобный сэр Найджел Тайлторп, баронет (ибо именно в таком качестве он вернулся из своего долгого путешествия из-за неожиданной смерти сэра Сильвестра, своего кузена), вскоре поселился в старом фамильном поместье Баттлуик-Холл. По воскресеньям он помогает викарию из Кабли-и-Баттлуика, совершая богослужение в маленькой церкви у ворот своего парка. Он все еще не женат, но на домашних приемах в Холле неизменно утверждается, что его хозяйство - лучше всех в Уэстшире. Его экономку, как вы, наверное, уже догадались, зовут Роберта Пристин.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ ВЕТКА НА БЕНКСТОН

1

Хотя знакомство с Адрианом Френтом не обязательно означало, что он вам понравится, он заинтересовал меня с самого первого момента. Если в его жизни было много обычного, то обстоятельства его смерти сильно отличались; таким образом, биографическая часть этих заметок является своего рода предисловием к тайне его кончины.

Я прожил в Бреншеме два года, прежде чем компания "Гарден Сити Компани" проявила намерение расширить Раскин-роуд. Пока это место оставалось тупиком, покой моей холостяцкой усадьбы оставался нетронутым, потому что за ней, между концом дороги и рекой Брен, простирались лишь заросли сорняков и ежевики. Поэтому я с опасением наблюдал за постепенной расчисткой дорожниками Компании этой пустынной полосы и строительством ими гравийной дорожки по ее центру. Но мне не о чем было беспокоиться, поскольку строительство моста через Брен на чисто жилой улице было совершенно не по карману Компании, и единственной целью расширения было обеспечить доступ к свободному участку под застройку на противоположной от меня стороне, ближе к реке. На этом месте быстро возник "Бренсайд", и в него в качестве первого арендатора переехал Адриан Френт.

Я впервые увидел его во время рекогносцировки, проведенной мной вдоль берега реки именно с этой целью. То, как выглядел человек, с которым мне, возможно, придется прожить бок о бок долгие годы, естественно, вызвало у меня любопытство. И мое первое впечатление не было неблагоприятным. Я увидел мужчину ростом около шести футов, чисто выбритого, с овальным лицом, темноволосого, хорошо сложенного и в элегантном костюме. Без колебаний, я решил зайти, как только он удобно устроится.

Я сделал это примерно через десять дней и обнаружил, что он очень рад быть хозяином в своем новом доме. Бренсайд был мудро спланирован так, что в нем имелась одна по-настоящему большая комната, у окна которой стоял рояль "Эрард" на стеклянных колесиках. Впереди лежал большой персидский ковер, на чью красивую и дорогую поверхность ни одному из стоявших вокруг кожаных кресел не позволялось заходить. Все картины на стенах были на религиозные темы, хотя и не относились к одной и той же религии. Среди них имелась цветная гравюра с изображением Сикстинской мадонны, выполненный серебряными точками рисунок Гермеса Праксителя, довольно размытый акварельный набросок Будды и увеличенная фотография индуистских фресок в пещерах Аджанты. В комнате было два больших книжных шкафа; в одном стояли книги, названия которых я не мог разглядеть, сидя в кресле, в которое меня усадил Френт, а другой был заполнен переплетенными томами железнодорожного журнала. Прямо над ними висела масштабная модель локомотива, в продолговатой стеклянной рамке.

Этот миниатюрный паровозик и журналы оскорбляли мою эстетическую чувствительность своим несоответствием с остальной обстановкой, и мне стало любопытно узнать, что за книги стояли в другом шкафу. Найдя оправдание в сквозняке, тянувшем из окна, я вскоре пересел на более близкое сиденье, откуда мой взгляд упал на представительное собрание английской классики в красивых переплетах, как прозы, так и поэзии. Единственные исключения были собраны на отдельной полке и могли быть отнесены к категории, называвшейся "Травы, лекарственные растения, лекарства и яды".

Френт поймал мой любопытствующий взгляд.

- Это одно из моих многочисленных увлечений, - объяснил он. - Я выращиваю их, знаете ли. Вот почему я выбрал место у реки. В прошлом году я потерял много ценных растений в Тенфорде во время августовской засухи. Я собираюсь превратить здешний сад в настоящий рай для травника; вы должны время от времени заглядывать к нам и смотреть, как продвигаются дела. Я присматриваю небольшую оранжерею в качестве будущей лаборатории. Я не только выращиваю растения, но и готовлю из них лекарства. Я всегда сам готовлю инсектициды и средства для своих собак. Сейчас они в питомнике, проходят лечение; пойдемте, посмотрите на них. - Выведя меня через боковую дверь, он познакомил меня с двумя таксами печеночного цвета, жившими в одном из сараев. Они были почти оскорбительно ласковы, что соответствовало характеру их породы.

- Обожаю собак, - сказал он.

Я был рад, что он не заметил, как я поморщился, но я терпеть не могу, когда мужчины употребляют слово "обожать": это свойственно женщинам.

Деловые люди, совершающие ежедневные поездки из Бреншема в Сити, могут выбрать один из трех поездов. В 8.47 вы доедете до Крипплгейт, где будет очень тесно. Маршрут 8.59 имеет несколько более высокий уровень обслуживания, но высаживает вас на перекрестке Сент-Юстонс-Кросс, на полпути между востоком и западом, откуда необходимо добираться на метро. Поездом 9.15, курсирующим аналогичным образом, пользуются только те, кто в состоянии самостоятельно определять время своего прибытия и отправления. Именно в этом третьем поезде я встретил Френта на следующее утро и, таким образом, отнес его скорее к категории работодателей, чем наемных работников. И мои выводы оказались верны, как я понял из его разговора по пути. Он был партнером в фирме "Френт, Френт энд Саксон Лимитед", музыкальном издательстве, расположенном на Грейт-Пенчестер-стрит, 23. Его отец, скончавшийся в прошлом году, оставил его совместным управляющим вместе с Полом Саксоном, которого я, признаться, довольно смутно помнил, как сотоварища по клубу "Джуниор Кэмисис" до его поглощения более старыми университетскими клубами.

Мне не потребовалось много времени, чтобы, слушая Френта, понять, это был пример того, как бизнес-компания оказалась разделена. Если говорить в двух словах, то Адриан в музыкальном плане был строгим приверженцем классики, в то время как Саксон помешан на джазе. Каждый из них, как я понял, вносил свой вклад в общее дело. Френт, пользуясь неограниченным счетом тети композитора, которая также внесла свой вклад в создание фронтисписа, издал в виде альбома "Двенадцать пьес мечты для фортепиано" Джулиана Гринли. Саксон, несомненно, заключил выгодную сделку, когда приобрел права на публикацию джазовой серии, в которую вошли такие потрясающие хиты, как "Джоконда" и "Бендиго". Жаль только, что каждый из них, участвуя в этом, не желал успеха другому.

Вскоре между нами, поскольку мы с Френтом ежедневно ездили в одном купе, установились отношения, граничащие с дружбой. Это случилось потому, что я находил его интересным, а я, в свою очередь, заинтересовал его. Меня забавляли даже его познания в локомотивах и расписании движения, и, овладев жаргоном посвященных, я вскоре говорил о пути как о "дороге", а о сигналах - "включено" или "выключено" вместо "вверху" и "внизу". Его рассказы об истории железных дорог особенно понравились мне, и (после того, как он указал на запасной путь газового завода, отходящий от главной линии к северу от монастыря Понсден, как на все, что осталось от разрушенной железной дороги Лондона, Миддлхэмптона и Восточного побережья) я часто ловил себя на том, что отрываю взгляд от вечерней газеты, когда мы проезжали перекрестки, направляясь к тяжелым воротам, закрывавшим запасной путь от главной линии, хотя он должен был стать самой важной веткой. В минуты уныния история об этом запасном пути казалась мне аллегорией того, что случилось с множеством моих собственных замыслов!

2

Я забыл точную дату приезда Френта в Бренсайд, но это было в начале марта. Семнадцатого апреля бедная старая мисс Лургшелл из Роуздена, Хесселтайн-роуд, оказалась запертой в своей спальне и сгорела заживо, когда в доме случился пожар из-за дефектов электрической изоляции. Роузден и Бренсайд были спроектированы одним и тем же архитектором, и на обоих планах парадная и задняя лестницы занимали соответственно переднюю и заднюю части средней части здания. Такое расположение, по отношению к центральному дымоходу, коронер охарактеризовал как смертельную ловушку. Критика, столь характерная для некролога коронера, естественно, осталась незамеченной сотнями людей, чьи дома были построены по схожему плану, но не Адрианом Френтом.

- Вы что-нибудь намерены предпринять? - спросил он меня.

- Ничего, - ответил я. - А вы?

- Я собираюсь сделать пожарный выход из кладовой рядом с моей спальней.

- Это обойдется недешево!

- Вовсе нет. Все, что нужно, - это люк и кусок веревки. У нас в подготовительной школе таких было несколько штук. В случае крайней необходимости человек поднимает люк, бросает вниз веревку и спускается по ней, держась за нее руками. Дешево и просто! Как вы знаете, я немного плотник, и вчера я уже вырезал люк. Теперь осталось только достать веревку.

- Вам понадобится скоба, чтобы закрепить ее, - заметил я, - а для этого нужно проделать отверстие в стене и вставить пластину.

- О! Я знаю одного поденщика, который сделает это для меня в кратчайшие сроки и за очень небольшую плату. Настоятельно советую вам последовать моему примеру.

Я записал вышеприведенный разговор по той причине (а также по другой, которая станет ясна позже), что он прекрасно иллюстрирует основной недостаток характера Френта. Он всегда начинал что-то, не задумываясь о последствиях, и бросал это дело, когда сталкивался с трудностями. В данном случае пример, которому он посоветовал мне последовать, так и не был подан, поскольку и скоба, и веревка оказались забыты. Та же история была и с его игрой на фортепиано: у него были превосходный вкус и техника, но я редко видел, чтобы он доиграл пьесу до конца. Едва дойдя до сложного отрывка, он прекращал со словами: "Извините, давно не практиковался!" - Однако я подозревал, что он не практиковался никогда, потому что ненавидел тяжелую работу, а во всех его действиях отсутствовали настойчивость и система. Возьмем, к примеру, смерть его такс, причину которой он мне так и не объяснил. Ее мне поведал ветеринар. Они отравились, потому что он ошибся бутылкой! Я не мог понять, как человек, гордившийся тем, что сам готовит инсектициды и лекарства, мог оказаться таким беспечным. Причем потеря домашних животных не вызвала у него сколько-нибудь заметного огорчения. На самом деле, иногда я задавался вопросом, не получил ли он большего удовольствия от маленьких надгробий, которые установил над их могилами, чем от всего, что собаки когда-либо подарили ему при жизни.

По мере того, как эти фразы появляются из-под моего пера, я осознаю, что они становятся все более критичными по отношению к Адриану Френту. Это не из-за моего желания играть роль моралиста-обличителя, а потому, что мой портрет этого человека невозможно передать правдиво или реалистично, не показывая отрицательных черт. Сам он, конечно, не испытывал никаких угрызений совести по поводу критики, поскольку его ежедневные беседы со мной становились все более и более ядовитыми в адрес "Клаксона", как он теперь постоянно называл своего партнера. Его вспышки гнева стали бы утомительны, если бы не множество забавных оборотов речи и метафор, которыми он их украшал. Тем не менее, моя совесть иногда обвиняла меня в подстрекательстве к клевете; и, чтобы успокоить ее, я убеждал себя, что, позволяя Френту выпустить пар, я предотвращаю нарастание его враждебности, которая могла бы приобрести взрывной характер и окончиться насильственными действиями.

В течение лета мы часто навещали друг друга, и мне посчастливилось увидеть, как расцветает "Рай травника". Это были его слова, а не мои, потому что более жалкую коллекцию сорняков с сомнительной репутацией трудно было себе представить: единственное, запомнившееся мне после осмотра, - это его слова о том, что я до сих пор продолжаю называть растение "паслен смертоносный", на самом деле не являющееся ни пасленом, ни смертоносным. Так называемая лаборатория в маленькой оранжерее была столь же невпечатляющей; на самом деле, ничто так не напоминало мне о том жалком месиве, которое дети готовят из листьев и ягод, чтобы использовать в качестве "еды" в своих игрушечных сервизах. Я не мог не вспомнить печальный конец двух такс и поймал себя на том, что смотрю на беспорядочное нагромождение бутылок, банок и блюдец с растущим отвращением. Возможно, Френт уловил эти мысли. "Пойдемте в дом, - предложил он, - и я сыграю вам похоронный марш из сонаты Бетховена". В этой части нет по-настоящему сложных пассажей, и он отдал ей должное. Мне и в голову не приходило, что это последнее, услышанное мною в его исполнении.

3

Четырнадцатого сентября у меня день рождения, и я могу с уверенностью сопоставить эту дату с последующими событиями. Я пообедал в его клубе со своим братом Джеральдом и, взяв выходной, отправился в три тридцать на Сент-Юстонс-Кросс. Не успел я устроиться на угловом сиденье, как, к моему удивлению, вскочил он. Я никогда раньше не видел, чтобы он садился на поезд так рано, и поднявшаяся суета заставила меня спросить о причине.

- Я навсегда порвал с Саксоном, - объяснил он, - и нам придется расторгнуть партнерство. Я просто ненавижу его и все его работы; он это знает и пользуется этим. Все наши публикации теперь осуществляет он. Мне приходится во всем с ним соглашаться, только бы он ушел из моей комнаты. Он знает, как я ненавижу его свист и напевы, но он весь рабочий день напевает или насвистывает свой мерзкий джаз, черт бы его побрал! И он еще попрекает меня тем, что мой кусок хлеба заработан крунингом и свингом. Эта песенка "Лулу на надувном матрасе" - редчайшая дрянь из всего, что когда-либо выпускало наше издательство, а ведь она уже принесла нам около трехсот фунтов. По мне, это грязные деньги!

В этот момент Френт забросил свой портфель с документами на полку для багажа и, стоя надо мной, продолжил.

- И вот сегодня утром он подходит и склоняется над моим столом, выдыхая свой ужасный грипп прямо мне в лицо. Он прекрасно знает, насколько я подвержен простудным заболеваниям и насколько осторожным я должен быть, чтобы избежать заражения. И в довершение всего, он просит меня одолжить ему мое "шарлатанское средство от насморка", как ему кажется забавным его называть: что ж, он попросил его, и оно у него есть: надеюсь, оно его успокоит!

- Таким же образом, как ваше лекарство подействовало на такс, - со смехом вставил я.

Френт медленно сел и хмуро посмотрел на меня. Это был первый раз, когда я его разозлил.

- Неужели вы не можете позволить мне забыть этих проклятых собак? - рявкнул он, а затем добавил с жалостью к себе: - Что мне нужно, так это отдохнуть и сменить обстановку. Саксон действует мне на нервы.

Когда поезд выехал из сумрака крытой конечной станции на дневной свет, я был потрясен, увидев лицо Френта. Оно стало морщинистым, осунувшимся и серым: уродливого желто-серого цвета. Мужчина явно был нездоров.

- Простите, старина, - сказал я сочувственно. - На вашем месте я бы взял длительный отпуск и смотался к морю.

- Хорошая идея, - пробормотал он и следующие четверть часа делал вид, будто читает вечернюю газету, хотя, казалось, его внимание вовсе не было сосредоточено на ней.

Подвижной состав в три тридцать, состоит в основном из старых шестиколесных вагонов, и по мере того, как мы набирали скорость, движение становилось неровным. После того, как вагон прогрохотал по станции Понсден-Прайори, его тряхнуло сильнее, чем обычно, на стыке запасных путей, и что-то со звоном упало на пол. Пенсне, которое всегда ненадежно сидело у Френта на носу, слетело, и я подождал, пока он его поднимет. Однако он оставался неподвижным, положив пальцы на колени и уставившись на газету, упавшую ему на ноги. Он выглядел таким ошеломленным и беспомощным, что я сам наклонился вперед, подобрал пенсне и протянул ему. После того, как я несколько мгновений с любопытством рассматривал его, он вопросительно посмотрел на меня и сказал: "Спасибо, сэр, но вы уверены, что это мое?"

- Минуту назад оно было у вас на носу!

- Ах, да! Это было оно? Я совсем забыл. Вы должны извинить меня, но, кажется, все внезапно вылетело у меня из головы. Это совершенно невероятно. Например, ваше лицо кажется мне знакомым, и я уверен, что мы встречались раньше, но в данный момент я совершенно забыл ваше имя. Мне очень жаль.

Не только выражение лица Френта, но и безличные нотки в его голосе, будто он повторял урок, поразили и огорчили меня. Я почему-то почувствовал облегчение оттого, что в купе не было третьего человека, который мог бы подслушать наш разговор. Несомненно, у него случился внезапный приступ какой-то болезни и, как следствие, легкое помутнение рассудка, так что на меня легла обязанность доставить его домой в Бренсайд в целости и сохранности. Странно, как в критической ситуации человек иногда обнаруживает в себе черты полицейского, который берет ответственность и руководит операциями. Так было и сейчас; ибо я услышал, как обращаюсь к Френту в спокойной и заботливой манере, удивившей меня самого.

- Меня зовут Джонсон, а вас - Френт, - сказал я. - Мы живем рядом на Раскин-роуд в Бреншеме, это следующая остановка. Вы слишком много работали и слишком волновались, в результате чего ваш мозг временно объявил забастовку. Но не беспокойтесь об этом. Продолжайте читать вашу газету, а когда мы приедем в Бреншем, я провожу вас домой и вызову врача. Он быстро приведет вас в норму.

Френт воспринял мои слова с пассивным и детским одобрением, и, если не считать того, что я испытывал неприятное ощущение, будто иду рядом с сомнамбулой, мы добрались до Бренсайда без проблем. Объяснив горничной, что ее хозяину стало плохо, я уложил его на диван и позвонил доктору Джеймсону.

Тот пришел через пять минут и, осмотрев Френта и пощупав его пульс, безапелляционно и односложно прописал постельный режим. Телефонный запрос в гильдию медсестер округа Бреншем показал, что сестра Марджисон была готова прийти немедленно, и менее чем через полчаса Френт и Бренсайд оказались на ее попечении.

- Давайте заедем к вам, я заодно осмотрю вас и выпишу вам рецепт, - сказал Джеймсон, когда мы уходили. - Вам, наверное, было нелегко доставить этого парня домой.

И он за компанию со мной принял собственное лекарство - да еще какое крепкое!

4

Френт пролежал в постели пять дней, прежде чем выздоровел. Мисс Марджисон описала его как идеального пациента; это означало, что он спал большую часть времени, не задавал вопросов и делал все, что она ему говорила.

На второй или третий день я прочитал в утренней газете о смерти Пола Саксона от гриппа. Приступ был тяжелым, усугубился острыми желудочными осложнениями и закончился летальным исходом - пневмонией. Гневные нападки Френта на своего партнера заставили меня представить последнего закоренелым обывателем. Каково же было мое удивление, когда из некролога я узнал о его блестящей академической карьере и о том, что именно он был тем самым "Публиксом", который писал для журнала "Би-мансли Ревью" статьи об искусстве и литературе, коими я всегда искренне восхищался.

Мне разрешили навестить Френта в самом начале его выздоровления. Его первой просьбой было разрешить ему увидеться со мной. Учитывая, что он на несколько дней словно бы потерял самого себя, я нашел его на удивление спокойным. Перед ним лежало письмо от Листера, менеджера его компании, в котором сообщалось об обстоятельствах смерти Саксона.

- Как это ужасно с его стороны, - пожаловался Френт, - умереть как раз в тот момент, когда доктор назначил мне отпуск. Я просто обязан навести порядок в том хаосе, который он оставил, и на это уйдет несколько недель. Но мне все равно скоро придется на несколько дней съездить в Бенкстон.

- Бенкстон? - спросил я.

На лице Френта внезапно снова появились (возможно, из-за отражения закатного света на потолке) те же глубокие морщины и желто-серый цвет, которые так встревожили меня в поезде.

- Не знаю, что заставило меня выбрать Бенкстон, - продолжил он, - сгодился бы любой морской курорт, но я чувствую, что должен вдохнуть аромат моря. Кстати, сегодня днем были похороны Саксона: надеюсь, они не исполняли марш мертвых.

Последние слова были произнесены грубияном, но, учитывая состояние Френта, я пропустил их мимо ушей, и разговор перешел на общие темы. Однако по какой-то причине у меня создалось впечатление, будто он пытался перевести наш разговор на какую-то тему, от которой, как только ему удалось приблизиться к ней, он с отвращением отвернулся. Это было неприятное ощущение, и примерно через полчаса я сделал вид, будто собираюсь уходить, спросив, не могу ли прислать ему что-нибудь почитать.

- У вас, случайно, нет книги под названием "Бесплодные земли"? - спросил он.

- Боюсь, что нет, но я помню, что читал короткий рассказ под таким названием, кажется, Джона Меткалфа.

Френт казался очень взволнованным.

- Был ли он о человеке, находящемся в двух местах одновременно и совершающем что-то преступное в одном из них, в то время как в другом он думал, что совершает что-то хорошее?

- Не думаю, - возразил я, - что автор оценил бы такое грубое изложение! Рассказ был необычайно хорошо и красочно написан.

- И, в свете современных представлений о пространстве и времени, скорее всего, так оно и есть!

- Что, черт возьми, вы имеете в виду, Френт?

- Я имею в виду, что пространство может искривляться и складываться пополам. Конечно, вы все это знаете.

- Я, безусловно, этого не знаю, и совершенно уверен, что вы тоже не знаете. Вы, должно быть, читали какую-нибудь чушь вроде "Эйнштейн без слез" или "Пища для мозгов тех, у кого они отсутствуют". Вам лучше почитать старые железнодорожные журналы.

- Я знаю гораздо больше, Джонсон, чем вы думаете и чем мне хотелось бы. Возможно, когда-нибудь я попытаюсь объяснить, но не сейчас. До свидания! и большое спасибо, что заглянули.

Недавно я приобрел серию карт графств Великобритании в пяти больших томах со сводным указателем. Приехав домой, я направился прямиком в кабинет и, сняв с полки указатель, поискал Бенкстон. Мои подозрения не рассеялись. Такого места не существовало.

5

Я больше никогда не встречал Френта в поезде после его выздоровления. Это произошло потому, что он изменил свой маршрут и ездил из Вентлоу, через Ист-Бреншем, в Кингс-Панкрас. Из-за этого он совершал утренние и вечерние прогулки по полторы мили, что, по его словам, способствовало укреплению здоровья и послужило причиной такой перемены. Однако его внешность противоречила этому объяснению. Его состояние вызывало у доктора Джеймсона и у меня растущее беспокойство, а мое усугублялось его категорическим отказом проконсультироваться с Джеймсоном профессионально или обратиться к какому-либо другому врачу. Поэтому мы были обнадежены, когда он сообщил нам, что его кузен, Гилберт Френт-Саттон, переезжает жить к нему.

Этот кузен, по его словам, был членом Ордена всех святых и признанным авторитетом в области средневековья. Он не сказал нам, но вскоре мы узнали сами, что его кузена также следует отождествлять с Френтом-Саттоном, бывшим регбистом, выступавшим за сборную Кемфорда. С первого взгляда мы распознали в нем человека, который не потерпит никаких глупостей, и поэтому вздохнули с облегчением за Френта, который уже явно был на грани полного срыва, если бы рядом не оказалось кого-то, кто помог бы ему взять себя в руки. Примерно через неделю после приезда Френта-Саттона нас с доктором пригласили по телефону заехать вместе в Бренсайд и выпить по стаканчику. У ворот нас встретил Френт-Саттон.

- Прежде чем мы войдем, - сказал он, - я должен вам обоим кое-что объяснить. Доктор, Адриан отказывается приглашать вас в качестве специалиста, но я уговорил его пригласить вас (используя вас, Джонсон, в качестве приманки) выпить. Важно то, что, оказав ему помощь после обморока, вы должны увидеть его сейчас и понаблюдать за его нынешним состоянием. Этим нужно заняться немедленно. Он еще ни разу не рассказывал вам о своих галлюцинациях, хотя и подозревает, что Джонсон догадался об их необычной природе. Сегодня вечером он пообещал честно рассказать о них, и я думаю, вы найдете их важными с медицинской точки зрения.

Мы вошли и сели полукругом у камина за обычной светской беседой. Однако Френт-Саттон не был сторонником откладывать дело в долгий ящик и сразу же обратился к Адриану с просьбой рассказать нам все о Бенкстоне. - Расскажите нам все, старина, с самого начала, когда ваш отец и старик Саксон задавали тон.

- Я постараюсь, - ответил Френт, который был вовсе не прочь оказаться в центре нашего внимания, - и постараюсь сделать это как можно короче. Как вы знаете, наша фирма называется "Френт, Френт и Саксон"; и это потому, что, когда мой отец превратил шоу в компанию с ограниченной ответственностью, он оставил третью долю себе, а вторую треть зарезервировал для меня (до того дня, когда я должен был вырасти и доказать свои деловые способности), в то время как позволил своему менеджеру, старине Саксу, забрать оставшуюся третью долю.

К несчастью, мы с сыном старого Саксона были ровесниками, и куда бы мой отец ни посылал меня - в Хиткоут, Уинчингем и Оксбридж, - старый Саксон непременно посылал туда же и Пола. Он повсюду следовал за мной по пятам, и в обеих школах, а позже и в университете, превосходил меня как в играх, так и в учении. Мои родители стыдились моей неполноценности и постоянно упрекали меня в том, что я их подвожу. В результате я всем сердцем возненавидел Пола, и его попытки брататься вызывали у меня еще большее отвращение.

В конце концов, мы занялись делами фирмы одновременно; я стал величайшим разочарованием моего отца, Пол - его правой рукой, а после смерти старого Саксона - его энергичным партнером. Пол также унаследовал деньги от своей тети, и мой отец, в знак признательности за его работу, позволил ему приобрести долю в бизнесе, которую предназначал для меня. Таким образом, после смерти моего отца у меня осталась только треть доли в бизнесе, которую я унаследовал от него, против двух долей Пола. "Френт, Френт и Саксон" на самом деле превратились в "Саксон, Саксон и Френт". Я навсегда остался на вторых ролях при своем злейшем враге; и каждый день, каждый час нашего партнерства моя ненависть к нему лишь разрасталась. Она овладела всем моим существом.

Я не очень часто хожу в церковь, но в воскресенье, предшествовавшее случаю со мной в поезде, сделал это; и именно проповедь священника открыла мне всю глубину моей ненависти. Он проповедовал о грехах умысла и процитировал отрывок о том, что мужчина совершает прелюбодеяние в своем сердце, если смотрит на женщину с вожделением. Пастор отметил, что та же логика применима и к другим заповедям. Многие люди могут считать себя в достаточной степени защищенными от нарушения шестой; но мы должны помнить, что любой, кто позволил своему воображению зациклиться на том, насколько все было бы лучше, если бы только такой-то не мешал, в глубине души уже совершил убийство. Я сразу понял, что это правда. Я ежедневно убивал Пола, и совершенно очевидно, моим долгом и перед ним, и перед самим собой было отказаться от нашего партнерства.

Тем не менее, я откладывал это, опасаясь объяснений, которые потребует Саксон, и потери работы, к которой это приведет. Эта задержка еще больше разожгла мою ненависть. Вы, наверное, помните, Джонсон, как в тот день в поезде вы шутили о том, что лекарство от простуды, которое я дал Саксону, может оказаться таким же смертельным, как убившее моих собак. Эта ваша шутка резко напомнила мне о том, что, передавая бутылку Саксону, я подумал о том, как легко и приятно было бы передать ему какую-нибудь ядовитую смесь, если бы таковая оказалась под рукой. Я попытался отвлечься от этих мыслей чтением газеты, но безуспешно, и тогда попытался сосредоточиться на других. Джонсон знает о моем пристрастии к истории железных дорог, и я рассказал ему, как важный железнодорожный проект бесславно закончился из-за обрушения запасного пути газового завода. Теперь я заставил себя представить, каким был бы маршрут несостоявшейся железной дороги Лондон, Миддлхэмптон и Восточное побережье и какой могла бы быть окраска ее подвижного состава. Пока мои мысли витали в этом направлении, мы прогрохотали по станции Понсден, и, к моему мгновенному удивлению, я почувствовал, что поезд, вместо того чтобы двигаться прямо по стрелкам, повернул направо, к запасному пути. Я говорю "мгновенное удивление", поскольку через несколько секунд мне показалось совершенно правильным и естественным, что мы направляемся на восток. Я заметил монограмму "Л.М. & В.П." на салфетках напротив, а над ними - две фотографии Бенкестонского моря и одну - скалы Белринджерс. Пейзаж, мимо которого мы проезжали, тоже был знакомым, и я знал, что, не доезжая до Бенкестона, поезд остановится на станции Латтеридж, чтобы забрать пассажиров.

У меня также возникло определенное предчувствие, что среди пассажиров, которых мы должны были забрать, окажется Пол Саксон. Так оно и случилось. Когда поезд подошел, я заметил его краем глаза и украдкой наблюдал, как он вошел в купе через три двери от моего.

Он вышел на Западном вокзале Бенкстона, и я слышал, как он велел носильщику в униформе отеля "Фотерингем" забрать его чемодан.

Это послужило сигналом для меня. Я отправился на Восточный вокзал и поселился в Порчестере. Таким образом, нас с Полом разделяли добрых три мили и этого расстояния казалось вполне достаточно, чтобы избегать встречи друг с другом.

Однако этому не суждено было сбыться. На следующий день, прогуливаясь по вершине Беллрингерс-Клифф, я вдруг услышал, как кто-то насвистывает эту непристойную мелодию "Лулу на надувном матрасе", за которой последовало омерзительно сердечное: "Ну и дела! Не ожидал встретить вас здесь! Только посмотрите, какой великолепный вид открывается на море!" Он стоял на краю обрыва, глядя в сторону моря. Я поспешно огляделся по сторонам. Мы были одни. Толкнув его сзади, я заставил его потерять равновесие и упасть вперед. Я был один. Мое сердце бешено колотилось от радости быстрого принятия решения и его немедленного исполнения. Взглянув на свои наручные часы, я увидел, что было без четверти три. Я начал петь и как раз собирался выглянуть за край скалы, чтобы посмотреть, упало ли тело Саксона на камни выше или ниже уровня прилива, когда чья-то большая рука схватила меня и развернула так, что я оказался лицом к берегу. Меня держал широкоплечий мужчина ростом более шести футов.

- Я отведу вас в полицейский участок, - сказал он, - и, имейте в виду, никаких фокусов! Дайте мне вашу правую руку.

Наверное, я потерял сознание, потому что все вокруг заволоклось туманом и потемнело, и следующее, что я осознал, - я лежу в постели, здесь, в этом доме.

Сейчас, когда вы, трое, слушаете мою историю, вы, несомненно, отнесли эту ее часть, связанную с Бенкстоном, к области грез; я и сам посчитал так же. Чтобы предотвратить повторение раздражителей, которые привели к кошмару, я отказался от поездки в Лондон через Понсден и воспользовался другой линией до Кингс-Панкрас. При этом я забыл, что вернулся из Бенкстона не поездом, не знаю, как, находясь в обмороке; вскоре, к своему ужасу, я узнал, что этот процесс обратим. За последние несколько недель я много раз возвращался в Бенкстон в состоянии транса или обморочного состояния. Я предстал там перед судом по обвинению в убийстве и услышал, как мне вынесли смертный приговор. Начальник Бенкстонской тюрьмы сказал мне, что моя казнь состоится завтра в восемь утра. Дайте мне бренди, Гилберт.

Благодарю, так лучше. А теперь я хочу, чтобы завтра в это время вы все трое были здесь, чтобы защитить меня, и я объясню вам почему. Я заметил, что события, происходящие в Бенкстоне, могут случаться здесь одновременно, хотя и по-другому. Например, Саксон умер от пневмонии в тот самый момент, когда я столкнул его с обрыва. Точное время его смерти - один из первых фактов, которые я выяснил после возвращения на работу. Листер был у его смертного одра. Не сомневаюсь, что завтра утром, когда часы пробьют восемь, я буду повешен в Бенкстоне, но я не знаю, что случится со мною здесь. Поэтому вы должны согласиться прийти сюда и побыть этот час со мной. Я вижу, вы считаете меня сумасшедшим, но если вы сделаете то, о чем я прошу, то обещаю вам, что завтра в пять минут девятого вы, вне всякого сомнения, застанете меня в здравом уме. Что бы ни случилось в Бенкстоне, - что разделяет мою идентичность и узурпирует мое сознание, - к тому времени будет мертво, а я получу свободу. Поэтому обещайте прийти непременно.

Френт устремил умоляющий взгляд на каждого из нас по очереди, и каждый кивнул в знак согласия.

По дороге домой Джеймсон был необычно общителен.

- Мне придется привлечь к этому делу Хастерсона. Френт, возможно, думает, что завтра утром его галлюцинациям придет конец, но он ошибается. Я знаю эти симптомы, и внезапного прекращения им быть не может.

Тем не менее, случилось именно так.

6

На следующее утро врач заехал за мной, и без десяти восемь мы отправились в Бренсайд.

Войдя в холл, я с удивлением увидел, что стрелки больших курантов показывают семь пятьдесят пять.

- Часы спешат, - сказал я Френту-Саттону, когда он в сопровождении своего кузена вышел нам навстречу из гостиной.

- О, нет! этого не может быть. Адриан сегодня утром дважды проверял их. Они идут точно по Гринвичу.

Для человека, которому, по его собственным опасениям, грозила неминуемая смерть, Френт показался мне неожиданно спокойным и собранным. Он предложил нам занять кресла лицом к часам, и мы, должно быть, выглядели странно, когда сидели и смотрели на циферблат. Тиканье маятника приобрело необычную звучность благодаря нашему молчанию: молчанию, продиктованному для нас троих сознанием бессмысленности всего происходящего.

Щелчок и клацанье, сопровождаемые жужжанием маленьких колесиков, возвестили о звонке, и я увидел, как Френт впился пальцами в обитый кожей подлокотник своего кресла. Промежуток между боем курантов и ударом гонга казался бесконечным, но, наконец, отзвучали восемь ударов - и, как мы и предвидели, ничего не произошло.

- А теперь, парни, мы должны отпраздновать мое освобождение! Большое спасибо, что были со мной до конца. Правда, в такой час мы не можем пить виски! Гилберт, скажите Аде, чтобы она поскорее принесла кофе, а я сбегаю наверх.

Оба кузена уже вышли из комнаты, когда Джеймсон внезапно воскликнул:

- Что это?

- Что именно?

- Послушайте!

Утренний ветерок приглушал их, но мы безошибочно услышали перезвон колоколов приходской церкви Бреншема, а затем отдаленный удар большого часового колокола.

Одновременно почти у нас над головами раздался треск, крик, грохот, а еще ближе к нам - глухой, тяжелый удар.

Мы бросились по черному ходу, где столкнулись с Френтом-Саттоном, который выбегал из кладовой. В деревянном потолке над нами зияла дыра площадью в квадратный ярд, а прямо под ней виднелись обломки люка, петли которого были сорваны с несущей балки. Это была пожарная лестница Френта. Доктор наклонился над тем, что лежало рядом с ним, и, приподняв, осторожно опустил обратно.

- Мертв! - сказал он. - Сломана шея. - И затем, посмотрев на сломанную дверь рядом с собой и на дыру наверху, добавил: - Плотничье ремесло любителя и необработанное дерево! Роковое сочетание.

- Но с какой стати, - заметил я, - ему нужно было заходить в кладовую?

- И почему, - пробормотал Френт-Саттон, - ему понадобилось переводить часы? Он настоял на том, чтобы уточнить время и сделать это самому!

- Возможно, - доктор Джеймсон оторвался от своего осмотра, - в Бенкстоне могут знать ответы на эти вопросы!

Возможно.

СОНАТА РЕ МИНОР

1

Миссис Талливант поднялась со своего места и принялась искать свои очки где угодно, но только не на столе, где они, очевидно, и лежали.

- Вот они, моя дорогая, - сказал ее муж с легкой улыбкой, которая не смогла скрыть его усталости от ежедневного повторения доброго поступка.

- Спасибо, Питер! А теперь я пойду спать и оставлю вас с мистером Моркамбом наслаждаться музыкой. Боюсь, в том, что касается музыки, я абсолютная невежда.

- Моя жена, - объяснил мистер Талливант, - терпеть не может композиторов, чьи имена начинаются на "Б", "Г", "М" или "С". Это, конечно, выбивает из колеи всех великих мастеров!

- То, что говорит мой муж, чистая правда, мистер Моркамб. Вы не можете себе представить, как сильно имена и начальные буквы влияют на мое восприятие вещей и людей! Я просто не могу читать Библию, Мильтона или Шекспира, а картины Гольбейна или Хогарта вызывают у меня дрожь. Хотя их стили и сюжеты настолько разные, я испытываю схожую неприязнь к Милле, Морланду и Мурильо. И, кстати, - тут она обвиняюще указала вязальной спицей на своего гостя, - ваше имя начинается на "М", знаете ли!

Прежде чем Моркамб успел ответить, дама, сделав иронический реверанс, попятилась к двери и удалилась.

Здесь можно сказать, что хозяйка Унылых башен была известна своим соседям-дачникам и арендаторам как "достойная предосторожность". Не то чтобы все, что она делала, было неприемлемым, но она была неизменно и, как иногда казалось, до крайности своеобразной. Эту эксцентричность она проявляла во всей своей деятельности, даже в благотворительности. Относилась ли последняя категория к ее ежегодной раздаче детям воскресной школы по две белые мыши на День памяти Невинно убиенных, сомнительно; но, чтобы не растратить свою щедрость на другие нужды, викарию Ист-Даллинга пришлось притвориться, что это так. На День Святого Валентина она точно так же дарила по паре белых кроликов каждому холостяку или старой деве, чье имя фигурировало в списке причастников в День Святого Стефана, а в канун Михайлова дня в каждую семью из ее арендаторов, состоящую в браке, доставлялся белый гусь с ее фермы.

Ее присутствие на богослужениях по воскресеньям и в святые дни было абсолютно регулярным, за исключением праздников святых, имена которых начинались на "Б", "Г", "М" или "С". Святые, имена которых были написаны черными буквами, испытывали на себе этот метод ограничения не менее эффективно, чем святые, имена которых написаны красными буквами. Ее заметное отсутствие на церковной скамье в Унылых башнях во время редкого визита епископа Уинтонберийского заставило викария объяснить своему епархиальному служителю, что воскресенье, выбранное для конфирмации, к сожалению, совпало с ежегодным празднованием Беды Достопочтенного.

Она твердо верила в то, что летом, ходя босиком, можно укрепить здоровье. Соответственно, в Башнях устраивались детские праздники, на которые не разрешалось приходить в обуви, и викарий очень сожалел о том, что из-за обязательного присутствия на школьном празднике в честь летнего солнцестояния ему пришлось выставлять напоказ мозоли и вывихнутые пальцы на ногах.

В выборе одежды, шляп, книг, мебели и друзей миссис Талливант была в равной степени своенравной и агрессивной. Ее причуды, должно быть, в чем-то обошлись дорого, но она хотела, чтобы все было именно так. "Я ценю богатство, - говорила она, - только как ключ к самовыражению". Этот ключ перешел к ней, как к единственному ребенку и наследнице, после смерти покойного сэра Джереми Андлера, изготовителя известного тонизирующего средства для нервов "Андлер". Леди Андлер умерла много лет назад, пытаясь подарить своей дочери младшего братика или сестренку; а юность миссис Талливант была юностью избалованной диктаторши, каждая прихоть которой встречала отеческое подчинение и поощрение.

- Моя жена, - Питер Талливант отвел взгляд от закрытой двери и встретился взглядом со своим старым другом, - как вам, вероятно, кажется, довела безумие до совершенства. К сожалению, это не так. В ее безумии есть зловещий метод. Роджер, старина, я глубоко несчастный человек!

Моркамб посмотрел на хозяина дома с сочувственным удивлением, услышав это признание, и ждал, что тот продолжит. Выслушивать жалобы друга на свою жену можно, но не побуждать к ним. Более того, Талливант быстро пришел в себя.

- Вы сделали все возможное, чтобы спасти меня от этого брака, Роджер, и именно поэтому я чувствую, что могу поговорить с вами об этом. Я никогда по-настоящему не интересовался Мод, а тем более не любил ее, но она забавляла меня, и тогда у меня не было причин считать ее странности чем-то иным, кроме как милыми причудами. Я предполагал, что с помощью ее большого дохода мы сможем жить дружно, и я мог наслаждаться жизнью праздного сельского джентльмена. Вы знаете мои вкусы. Я с нетерпением ждал возможности проводить день или два в неделю с гончими, а вечером поиграть в бридж или бильярд; совершать автомобильные поездки по континенту и немного пострелять здесь и в Шотландии. Это, конечно, и подсказало ей план кампании или систему пыток.

- Что, черт возьми, вы имеете в виду, Питер?

- Бридж, бильярд, охота, вождение автомобиля и стрельба: "Б", "Г", "М" и "С"!*

---------------

* "Bridge, billiards, hunting, motoring and shooting: B, H, M and S!"

- Боже мой! вы же не хотите сказать, что...

- Я хочу сказать вам, что за ее явно капризным и идиотским отвращением ко всему, что начинается с этих четырех букв, скрывается хитрая уловка, направленная на то, чтобы во всем мне мешать и расстраивать мою жизнь и сделать ее невыносимой. Я как-то рассказывал вам о своем финансовом положении холостяка: у меня были скудные доходы - около трехсот фунтов стерлингов в год. Пятьдесят из них я потерял на граммофонной компании, а того, что осталось, едва хватает на оплату счетов в клубе и на одежду. За всем остальным я должен обращаться к своей жене, а она заносит в свои бухгалтерские книги каждый потраченный мною фартинг и определяет, на что я могу их потратить, а на что нет. Это не что иное, как рабство, и, если бы не одно обстоятельство, я бы собрал вещи и ушел.

- Что же вас удерживает?

- Моя любовь к этому милому старому месту и саду. Гордость за внешний вид не позволяет моей жене портить его своим нелепым "Б", "Г", "М" и "С" табу. Она справляется с этим, притворяясь, будто никогда не запоминала названий деревьев или цветов; она понимает, что именно чары Унылых Башен привязывают меня к ней, и слишком проницательна, чтобы дать мне свободу, ослабив эти узы. Напротив, она поощряет мою страсть к садоводству, потому что это дает ей власть надо мной.

В этот момент Талливант, пораженный тем, до какой степени он позволил себе раскрыть свою супружескую несостоятельность, продемонстрировал самообладание, неторопливо набивая трубку и явно сосредоточившись на чем-то своем. Однако это не обмануло Моркамба, который сразу же сменил тему, чего, по его мнению, требовали обстоятельства.

- Что ж, давайте продолжим музыкой! Что вы собираетесь мне предложить?

- В этом шкафу четыреста граммофонных записей, все они расположены в алфавитном порядке под именами композиторов. Выбирайте сами. Список содержимого указан на картонной табличке в верхней части каждого ящика.

Получив приглашение, Моркамб подошел к шкафу и начал осмотр.

- Послушайте! этот средний ящик заперт, а ключа нет. Что вы здесь храните?

Набив к этому времени трубку, Талливант медленно подошел к каминной полке, взял из вазы обрывок бумаги и наклонился, чтобы прикурить от огня. Поэтому он стоял спиной к Моркамбу, когда ответил: "Интересно, Роджер, позволите ли вы мне провести на вас небольшой эксперимент?"

2

- Эксперимент? Какого рода эксперимент?

- О! ничего сложного или хлопотного, - объяснил Талливант, отходя от камина и останавливаясь перед ним. - Я только хочу, чтобы вы поставили запись, которая лежит в этом запертом ящике, и послушали ее в одиночестве, пока я выйду из комнаты. Единственное, что еще необходимо для эксперимента, - это чтобы я запер дверь снаружи после того, как выйду. Целью эксперимента будет выяснить вашу психологическую реакцию на прослушивание без помех записи, которая, как вы узнаете, является совершенно особенной и необычной. Вот почему я держу ее запертой.

- Но зачем запирать дверь?

- Вы узнаете об этом позже, если захотите узнать, но я думаю, вы поймете это сами. Ах! вот ключ: я всегда ношу его в кармане для билетов, чтобы не перепутать с теми, что на моем брелоке. Вот он где!

Моркомб взял запись и просмотрел на нее с большим любопытством. Цвет диска был не обычным черным, а темно-шоколадно-коричневым, и на нем имелась яблочно-зеленая этикетка, на которой было написано от руки:

СОНАТА РЕ МИНОР ЗИДЕЛЯ

Скрипка: Игорь Видаль

Фортепиано: Мориц Видаль

- Я расскажу вам все об этой записи, когда вы прослушаете ее до конца, - пообещал Талливант, вставляя новую иглу в звукосниматель, - а пока я ухожу. Вы знаете, как включить эту штуку? На вашем месте я бы не стал включать на полную громкость. И, пожалуйста, не забудьте зафиксировать свои ощущения, потому что я хочу знать о них все: так что сосредоточьтесь на музыке.

Моркамб криво улыбнулся, когда хозяин дома закрыл дверь и задвинул засов снаружи. На самом деле все это казалось нелепым, но нельзя винить мужа столь эксцентричной жены в том, что у него самого появились некоторые причуды! Диск начал вращаться, Моркамб твердым, но деликатным движением установил иглу на край диска и, усевшись в кресло, стал ждать, когда заиграет музыка. О, эта мелодия! Он достаточно хорошо знал эту пьесу и ассоциировал ее с музыкой Д'Эстерре в "Валламброзе". Но Д'Эстерре никогда бы не позволил так обращаться со скрипкой! Был ли виноват музыкант или инструмент, но звук казался неописуемо ужасным: он чем-то напомнил Моркамбу стон животного, страдающего от боли, или это была ярость? С другой стороны, на фортепиано играли изысканно, что, по контрасту, делало скрипку еще более невыносимой. Моркамб поднялся со стула, чтобы выключить граммофон, но сдержался, вспомнив, что это был эксперимент и это его первая реакция, которую он должен не забыть описать Талливанту. По мере того как соната приближалась к окончанию, звуки скрипки становились все пронзительнее и резче и все яростнее проявляли явную враждебность к фортепиано. Моркамб внезапно заметил свое отражение в зеркале над камином; ему не понравилось то, что он увидел, и он сердито отвернулся. Соната! Как бы не так! Вендетта для скрипки и фортепиано - вот что он слушал. Скрипач уже добрался до пассажа пиццикато в первой части, и его грубое перебирание струн привело Моркамба в ярость. Подскочив к решетке, он схватил маленькую кочергу с подставки и замахнулся ею на граммофон. Нет, разбить эту неодушевленную машину не принесло бы облегчения. Музыка призывала к насилию над плотью и кровью! В нервном припадке он бросился к двери, но затем так же внезапно отпрянул. Эта свинья, Талливант, в своем грязном коварстве, как он помнил, запер ее на засов. Но был другой способ добраться до него - через французское окно! Нет, черт возьми! Он запер на засов и его. В этот момент на фортепиано раздалось прелестное сольное повторение второй темы; но Моркамб дрожал в предвкушении тех пронзительных аккордов, в которых два инструмента вскоре вступят в бурную коду. Если бы только он мог добраться до Талливанта!

Но еще до того, как прозвучали эти аккорды, в быстрой последовательности раздались глухой удар, крик, сдавленный стон; а затем, если не считать скрипа иглы по пластинке, наступила тишина. На лбу Моркамба и на тыльной стороне ладони, в которой он все еще сжимал кочергу, выступил пот. Затем она со звоном упала на пол, и он без сил опустился в кресло; он даже не услышал, как открылась дверь, прежде чем, подняв глаза, увидел склонившегося над ним хозяина с бокалом крепкого бренди в руке.

- Примите это, старина, и вы скоро придете в себя. Это лучшее лекарство для ваших нервов! - Талливант поднял кочергу. - Вы раскроили бы мне череп, если бы смогли до меня добраться!

Моркам кивнул и залпом выпил бренди.

- Теперь, возможно, вы будете так любезны объясниться? - язвительно предложил он.

- Конечно, Роджер, я в долгу перед вами, и вы узнаете всю историю. Вы, наверное, помните, я упоминал, что потерял деньги в компании, производящей граммофоны. Она называлась "Орфеофон Лимитед", и идея состояла в том, чтобы начать дело с записи библиотеки того, что наш председатель решил назвать "популярной классикой". Соната Зиделя была в числе первой полудюжины, и мы посчитали, нам повезло, когда Баллистер, наш менеджер, сообщил нам, что пригласил братьев Видаль сыграть ее. Мы мало что знали, да и никто на самом деле не знал, что они вовсе не братья, а дальние родственники, испытывавшие по отношению друг к другу смертельную вражду, роковым образом завершившуюся в нашей студии. Игорь подождал, пока Мориц сыграет этот сольный пассаж на пианино, а затем ударил его в спину стилетом, хранившимся у него в футляре для скрипки. Я помню, некоторые из наших акционеров оказались достаточно оптимистичны, чтобы вообразить, будто трагедия поспособствует рекламе записей "Орфеофон"!

С этой записи было сделано только два оттиска, прежде чем матрицу уничтожили: один для того, чтобы его можно было использовать в качестве вещественного доказательства на последовавшем судебном процессе по делу об убийстве. Однако он так и не был представлен в качестве вещественного доказательства, поскольку его случайно уронил и разбил один из работников суда. Другой был тот, который вы только что слышали.

Как он ко мне попал? На самом деле, я нашел его в посылке, ожидавшей меня в пункте выдачи на Ривьере, куда я отправился в автомобильное путешествие со своей тетей, леди Салкок, следующей весной. К нему прилагалась записка от Баластера о том, что, если я буду проигрывать запись в одиночку (ни в коем случае не в компании), возможно, я смогу понять природу преступления и не стану думать о нем плохо. Он осмеливался надеяться на это, потому что всегда ценил мою дружбу. Это сообщение совершенно озадачило меня, поскольку во время нашего тура я не читал английских газет и ничего не слышал о втором убийстве. У меня также не было граммофона, на котором можно было бы прослушать запись, поэтому я тщательно упаковал ее в свой чемодан.

Когда я вернулся в Англию в конце лета, мне вскоре рассказали о трагедии в компании "Орфеофон". К тому времени Баллистер уже отправился на виселицу за неспровоцированное убийство одного из студийных курьеров. На суде он вел себя с большим достоинством и раскаянием; как он сказал судье, у его поступка было объяснение, которое он прибережет для суда Всевышнего, поскольку не мог ожидать, чтобы какой-нибудь судья-человек или присяжные приняли его, каким бы правдивым оно ни было. Свой банковский счет он перевел на имя матери убитого мальчика.

Со смертью Баллистера "Орфеофон Лимитед" лишилась своего лучшего сотрудника, и, что еще хуже, появились зловещие слухи, будто студию преследуют призраки. Бухгалтерский отчет за второй год показал, что компанию следует либо ликвидировать, либо привлечь дополнительный капитал. Предприятие казалось неудачным, и правление решило не рисковать, выбрасывая деньги на ветер, поэтому был выбран первый вариант.

У меня так и не появилось возможности послушать эту запись, поскольку я жил в отелях или у друзей до тех пор, пока не женился. Я слишком уважал память Баллистера, чтобы нарушить его просьбу об уединенном прослушивании. Потом я совершенно забыл об этой записи, впервые испытав удовольствие от притупления, и только когда однажды вечером моя жена закатила очередную истерику и оставила меня наедине с граммофоном в этой самой комнате, я вспомнил о записи и принес ее вниз. Я тут же засунул ее в граммофон, с тем психологическим эффектом, о каком вы теперь можете судить сами. Я даже не смог дождаться окончания музыки, схватил настольный нож (который, кстати, тщательно спрятал, прежде чем провести свой эксперимент на вас!), выбежал в холл и поднялся по лестнице. Так вот, именно тогда я впервые обнаружил, что моя жена всегда спит с запертой дверью своей спальни!

На пару мгновений воцарилась неловкая тишина, прежде чем Моркамб обрел дар речи.

- Питер!

- Да, Роджер?

- У вас за спиной вовсю бушует огонь. Что вы скажете о том, чтобы предать эту запись огню?

- Что? Сжечь? Конечно, нет. Я никогда не выбрасываю подарки, особенно от друзей, которых уже нет в живых. Всему приходит свой срок пригодиться. Ну вот! Она снова надежно заперта в своей одиночной камере. Большое спасибо, старина, за то, что помогли мне убедиться, - мой предыдущий опыт не был просто плодом моего воображения. А теперь, я полагаю, вы готовы лечь спать?

Моркамб ответил согласием, как потому, что ему не понравился эксперимент и последовавший за ним разговор, так и потому, что на следующее утро ему нужно было успеть на поезд в Бреклторп, отходящий в 8.20. Он неплохо выспался, позавтракал и уже садился в машину, когда на пороге появился хозяин в халате, чтобы попрощаться с ним.

- Жаль, - сказал уезжающий гость, - что мы не сожгли эту проклятую запись.

- Представляю, что вы себе вообразили, Роджер, - ответил Талливант, - но вы меня совершенно неправильно поняли. Чтобы успокоить вас, торжественно заверяю, что никогда не применю насилие к Мод. Никогда. Можете поверить мне на слово.

Машина уже тронулась, и Моркамб не был уверен, что правильно расслышал заключительные слова Талливанта, но они прозвучали для него как "в этом нет необходимости". Однако, это, казалось, не имело смысла.

3

Четыре или пять недель спустя Роджер Моркамб завтракал в своем маленьком домике в Нижнем Фоксборне, когда его горничная, войдя с газетой, спросила, может ли она взять на себя смелость задать вопрос.

- Конечно, Берта, и надеюсь, что смогу ответить на этот вопрос, хотя, знаете ли, я не энциклопедия.

- Может быть, и так, сэр, но кухарка все время спрашивает, как называется это место, где вы жили в Пенчестере.

- Унылые, точнее, Унылые Башни.

- А-а! а как зовут леди и джентльмена, которым оно принадлежит?

- Мистер и миссис Талливант. Но почему вы спрашиваете?

- Потому, сэр, что об этом написано в сегодняшнем утреннем выпуске "Дейли скенз". Кухарка считает это таким скандалом, о каком она никогда прежде не слыхала; и, если они друзья хозяина, он наверняка будет волноваться, говорит она.

- Спасибо, Берта, что предупредили меня. Я думаю, в "Морнинг дайджест" обязательно будет что-нибудь об этом; я посмотрю, когда закончу завтракать.

Как только за Бертой закрылась дверь, ее хозяин, поддавшись любопытству, которое счел за благо скрывать в ее присутствии, разрезал газету. На второй странице в глаза ему бросились уродливые заголовки:

МЕСТНАЯ ХОЗЯЙКА АРЕСТОВАНА

По подозрению в попытке убийства

Из дальнейшего читатель мог понять, что хозяйкой дома, о которой идет речь, была миссис Талливант из Унылых Башен, близ Пенчестера, и что предполагаемой жертвой убийства была мисс Джейн Кант, ее вторая горничная. Дама, по-видимому, сидела за рукоделием в гостиной, когда вошла горничная, чтобы почистить камин и развести огонь. Горничная видела, как ее хозяйка ставила запись на граммофон, а затем услышала какую-то музыку, но неразборчиво, поскольку была частично глуховата. Следующее, что она почувствовала, была ужасная боль в спине, а ее хозяйка склонилась над ней, нанося удар за ударом. Она упала лицом в камин и потеряла сознание.

Далее сообщалось, что мистер Талливант помогал садовнику мистеру Хопкинсу подрезать и подвязывать виргинскую лиану у французского окна. Услышав крик, они вместе бросились в комнату, где первый споткнулся о ковер и, упав на граммофон, опрокинул его на паркетный пол, разбив запись, которую тот проигрывал. Таким образом, именно садовник оторвал свою госпожу от распростертой служанки и усадил ее в кресло. У последней были ужасные раны на шее и плече, и еще одна на левом предплечье, последствия которых могли оказаться смертельными. Она была доставлена на машине скорой помощи в Пенчестерскую больницу. Удары были нанесены большими остро заточенными ножницами из рабочей корзины миссис Талливант.

Моркамб прочитал эту заметку с опасением, усилившимся при повторном прочтении. Его беспокойство не уменьшилось и из-за судебных разбирательств, о которых периодически сообщали в течение следующих недель. Показания Талливанта, Хопкинса и самой Ганно (чье выздоровление, к счастью, прошло быстрее, чем осмеливались ожидать врачи) совпадали во всех деталях и нисколько не поменялись при перекрестном допросе. Обвиняемая женщина, однако, настаивала на том, чтобы рассказать историю, которая неизбежно ставила под сомнение ее вменяемость. По ее словам, нападение было подстроено ее мужем. Он оставил запись лежать на крышке граммофона, предупредив, что она не должна проигрывать ее в одиночестве из-за ее угнетающего психологического воздействия. Он знал, что она попробует прослушать ее, как только кто-то придет, и знал также, что первой, кто войдет, будет глухая горничная Джейн Кантон. Он занял свое место рядом с Хопкинсом у французского окна, чтобы стать свидетелем успеха его дьявольского плана. Именно музыка вынудила ее нанести удар ножницами, а ее муж намеренно упал на граммофон и разбил запись, чтобы лишить ее доказательств ее заявления. Нет, его целью не было причинить серьезный вред горничной, хотя такое ранение было необходимо для его плана. Его целью было добиться того, чтобы его жену осудили и отправили в тюрьму, и он мог получить Унылые Башни в свое полное распоряжение.

Это абсурдное объяснение ее поступка побудило присяжных предложить, а судью - назначить предварительное заключение сроком на две недели, чтобы дать возможность провести профессиональную экспертизу ее психического состояния. С этой целью ее перевезли в Дом святой Димфны в Пенчестере, куда шокированные, но настроенные милосердно соседи, включая викария из Ист-Даллинга, отправили огромное количество сообщений о ее прошлых эксцентричностях.

Вердикт "виновна, но невменяема", вынесенный присяжными три недели спустя, вызвал всеобщее одобрение. Чувства всех жителей Восточного и Западного Даллинга были выражены женой викария, когда она заявила в Лиге матерей, патронессой которой была миссис Талливант, что бедняжка никогда не смогла бы этого сделать, если бы была такой, как другие люди. На что собравшиеся матери добавили: "Ах, да, в самом деле, бедняжка!" Естественно, после многих лет подхалимажа перед своей сварливой королевой они были в восторге от того, что теперь называют ее "бедняжка"!

Только у Моркамба помещение леди в изолятор для душевнобольных преступников вызвало неприятные угрызения совести. Должен ли он был добровольно дать показания в отношении этой граммофонной записи? Не вызвал бы он тем самым вопросов относительно своей собственной психической нормальности? При перекрестном допросе ему пришлось бы признаться, что он почти год прожил в Трэнтонхолле из-за контузии; и ему сказали то, что он знал и сам, - что на каком-то этапе у него проявлялись явные психические симптомы. Тогда они наверняка раскопали бы трагедию его дяди Эдвина. Талливант, конечно же, знал обо всем этом: и именно поэтому, как он теперь со стыдом и гневом осознал, выбрал его для эксперимента в ту ночь! - Нет, он поймал себя на том, что бормочет свои выводы вслух: мои показания не принесли бы ей никакой пользы, зато причинили бы огромный вред мне. Более того, с точки зрения абстрактной справедливости, пожалуй, больше можно сказать в пользу того, чтобы сажать за решетку злостных чудаков, чем непреднамеренных сумасшедших! Но Питер показал себя настоящей свиньей, он хуже, чем когда-либо могла быть она!

Моркамб не увидел причин пересматривать свое мнение, когда несколько недель спустя прочитал в спортивной газете, что мистер Талливант получил юридическую опеку над имуществом своей жены и что в Унылых Башнях, по его приглашению, часто проводятся соревнования по Хэдденхемской охоте. Он мог бы, по крайней мере, подождать до следующего сезона! Моркамб решил больше никогда не посещать Даллинг.

4

Тем не менее, он это сделал, причем, еще до окончания года. Причиной было присутствие на похоронах Талливанта.

Последние месяцы жизни Талливанта были наполнены почти неподдельным счастьем. Не в последнюю очередь его радовало, что к нему обращались "сквайр" - незаслуженное обращение, свидетельствующее, тем не менее, о его растущей популярности в сельской местности. Рассказы об охоте, охотничьих завтраках и карточных вечеринках распространилась далеко и широко, и Талливант позаботился о том, чтобы они достигли ушей его супруги, которая вынуждена была жить взаперти. Его личные визиты к ней неизменно настолько ухудшали ее состояние, что вскоре власти, предоставляющие убежище, ограничили их одним визитом в месяц. Делая вид, что все еще потакает ее прежним прихотям, и тем самым улучшая условия ее заключения, он сообщил врачам о ее отвращении ко всему, что начинается на буквы "Б", "Г", "М" или "С", и таким образом побудил их исключить из ее программы питания и отдыха многие блюда, которые ей больше всего нравились. Эту часть своей мести он находил особенно сладостной. Он также получал кощунственное удовольствие от публичных молитв о выздоровлении своей жены, которые викарий периодически возносил по его лицемерной просьбе. Прикрыв глаза руками, он сквозь щелочки между пальцами изучал лица мальчиков из церковного хора во время таких молитв. И пришел к выводу, что по этой даме не сильно скучали.

Единственным хобби, которому Талливант больше не предавался, было прослушивание записей на граммофоне. Это не имело ничего общего с каким-либо недостатком его слуха, скорее, это было связано с некоторым ухудшением зрения. То ли у него развился дальтонизм, то ли иллюзия была вызвана какой-то особенностью освещения в комнате, но он никогда не мог открыть ящик шкафа с записями без того, чтобы не обнаружить в нем шоколадно-коричневый диск с яблочно-зеленой этикеткой. В каждом таком случае он находил нужным успокаивать свой мозг, повторяя про себя, что была только одна такая запись, и что он, несомненно, разбил ее вдребезги. Тем не менее галлюцинация не прекращалась, и ему пришлось расстаться с граммофоном.

Смерть Талливанта во всей полноте его нового и с трудом обретенного блаженства не может быть описана лучше или точнее, чем словами миссис Хэллоуби на дознании.

"Мой дом в Уэст-Даллинге находится на одном уровне с главной дорогой Лондон - Оксбридж, по которой постоянно ездят автомобили. Входная дверь выходит прямо на тротуар, а мой сад находится позади. В прошлую среду утром я расставляла цветы в столовой, а мои сын и дочь поднялись наверх, в музыкальную комнату, чтобы вместе поупражняться в игре на скрипке и фортепиано, когда раздался звонок в парадную дверь. Было около одиннадцати часов, и моя горничная ушла в деревенский магазин. Поэтому я сама открыла дверь и обнаружила мистера Талливанта. Он шел от Башен по тропинке через Бреретонскую рощу, и с ним был его черный спаниель. Он зашел, и я предложила ему выпить шерри после прогулки, но, как это часто бывает с мужчинами, он предпочел пиво в оловянной кружке. Пока он пил, мы поговорили о наших садах, и он достал из кармана пакетик семян мальвы, который обещал мне. Примерно через десять минут он сказал, что ему пора возвращаться, и, когда я выпускала его через парадную дверь, он указал на приближающийся грузовик и сказал: "Знаете, им следовало бы ограничить габариты этих джаггернаутов". Затем, махнув рукой, пошел дальше, перешел дорогу, - собака уже была на другой стороне. У него было достаточно времени, чтобы перейти ее, и водителю грузовика не нужно было снижать скорость, но внезапно прямо посреди дороги он остановился как вкопанный, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. Затем резко повернулся и погрозил кулаком открытому окну моей музыкальной комнаты на втором этаже. Это был безумный поступок, потому что грузовик в одно мгновение оказался рядом с ним. Раздался хруст и визг тормозов, я поспешно заткнула уши пальцами, чтобы не услышать другой звук, который, как я знала, должен был раздаться. Нет, водитель определенно не виноват, и я не могу понять, что вдруг нашло на мистера Талливанта. Он был знаком с моими сыном и дочерью, но, конечно, не мог видеть их в окне, потому что они как раз в этот момент начали играть свою пьесу для деревенского концерта, а фортепиано стоит в глубине комнаты. Я никогда больше не смогу слушать эту пьесу, потому что она напомнит мне об этой трагедии; хотя мой покойный муж тоже очень любил ее, и она очень дорога мне!"

- Я искренне сочувствую вам, миссис Хэллоуби, - сказал коронер, - потому что сам люблю музыку. Может быть, вы скажете нам название пьесы?

- Спасибо, сэр, безусловно. Это была соната ре минор Зиделя для скрипки и фортепиано.

АВТОЭПИТАФИЯ

1

- Вы, несомненно, были правы, директор, прекратив это при таких обстоятельствах. Самое неприятное, что они никогда не давали мне знать об этом.

- Но если бы они это сделали, вас бы сегодня с нами не было, так что не ждите, что мы будем сожалеть об их упущении!

Действие происходит в общей комнате для старшеклассников колледжа Селхэм в Оксбридже, а предыдущими репликами обменялись Гревилл Темпест, директор, и Сирил Ханслоу, бывший научный сотрудник и преподаватель истории, а ныне библиотекарь и время от времени учитель в далеком Пенчестере.

- Мы так и не простили вас за то, что вы нас покинули, - продолжал директор. - Человек вашего уровня зря тратит время на государственную школу.

- Что ж, очень мило с вашей стороны, что вы скучаете по мне, но там я нашел больше времени для своей писательской деятельности и исследований, чем имел здесь. Я никогда не смог бы работать над двумя моими последними книгами за пределами тихого Пенчестера! Я в неоплатном долгу перед старой тетей, которая оставила мне Литтл-Корт и деньги на проживание в нем. Кстати, когда вы снова приедете погостить ко мне?

- Надеюсь, очень скоро. Я слышал, в вашем соборе восстановили орган.

- Пожалуйста, забудем о музыке! - вмешался Бриссон, заместитель директора. - Вчера вечером мы уже достаточно поговорили о Бахе, Бетховене и прочих. Что я хочу знать, так это почему закрытие Общества исследования оккультных явлений колледжа из-за проделок кучки молодых дураков должно помешать нам услышать то, что Ханслоу собирался рассказать им сегодня вечером?

- Отличная идея! Да, пожалуйста, прочтите нам вашу статью, Ханслоу. На прошлой неделе мы тут заговорили о привидениях, и в колледже чуть не случился переполох.

- Просто потому, - объяснил старый Харсли, капеллан, - что я попытался донести до некоторых моих более молодых коллег, что правильная оценка данных зависит от четкого различения объективного и субъективного.

- И только потому, - взорвался молодой преподаватель с рыжими волосами и веснушчатым лицом, - что я указал: эти термины означают различие без каких-либо различий. Для философа-идеалиста объективное может быть названо субъективным, а для исследователя - любителя сенсаций все обстоит наоборот. Если бы только мистер Харсли придерживался своей теологии и ушел...

- Хватит, Николлс, пожалуйста. Мы не можем снова идти по этому пути. А теперь, Ханслоу, если вы прочтете нам свой доклад, я обещаю вам спокойную аудиторию,

- Что ж, если вы действительно хотите его услышать, я схожу за ним. Это не отнимет у вас больше двадцати минут или около того; и в нем нет ничего, что нельзя было бы объяснить тремя или четырьмя различными способами. Так что каждый может предложить свою теорию и объяснение!

Пока Ханслоу нет, в камине разводят огонь, расставляют кресла полукругом перед камином и ставят большие кожаные кресла по обе стороны от него для директора и докладчика. За исключением настольной лампы с плотным абажуром, стоящей на маленьком столике сбоку от последней, все остальные погашены. Начинается чтение.

2

ЗАПИСЬ О НЕКОТОРЫХ СОБЫТИЯХ, СВЯЗАННЫХ У АВТОРА С ПИСЬМЕННЫМ СТОЛОМ

Сирила Ханслоу

Я тщательно подбирал название для этой статьи. Это не означает, что события, о которых я буду рассказывать, сами по себе были связаны с письменным столом, - только то, что это я связал их с ним. А простирается ли эта взаимосвязь глубже, я должен оставить на ваше усмотрение. Я знаю только, что для меня самого эта связь останется постоянной.

Начну с четырех вступительных замечаний.

Прежде всего, о себе. Я историк и, как свидетельствуют мои книги, историк-критик. При подготовке этой статьи я старался придерживаться тех же критических стандартов, что и при написании своих исторических трудов.

Во-вторых, о моей тете по отцовской линии, покойной миссис Агате Теллинг, из Литтл-Корта, Пенчестер, моего нынешнего дома, который она оставила мне после своей смерти. Она была леди викторианской эпохи, обладавшей здравым смыслом и крепким умом, без всяких причуд и фантазий.

В-третьих, о Милдред Хадсон, горничной моей тети, а после ее смерти моей экономке. Это была изможденная, невыразительная женщина, которую ее хозяйка однажды весьма уместно назвала лакеем в нижних юбках.

В-четвертых, наконец, о письменном столе. Он из красного дерева с инкрустациями из слоновой кости на наклонной крышке, которая, когда открывалась и опускалась на боковые штифты, образовывала доску для письма. Кто-то, не помню кто, однажды сказал мне, что инкрустации из слоновой кости указывают на мастерство французских военнопленных во время наполеоновских войн. Однако в каталоге Пенчестерского музея, которому я недавно передал письменный стол, ничего не говорится об этом, а этот предмет классифицируется как "Дата изготовления неизвестна: вероятно, конец восемнадцатого века".

Первое, что я помню об этом столе, - он стоял в углу у окна в почти заброшенной утренней комнате в Литтл-Корте. Я знал, что моя тетя открывала его всего один раз, и это было, когда, вернувшись со мной с прогулки, обнаружила на столике в прихожей телеграмму и бланк ответа с предоплатой. Зайдя в гостиную и сев за стол, она быстро набросала ответ.

- Вот, Сирил, - сказала она, - сбегай, пожалуйста, с этим в бюро эпитафий.

- Бюро эпитафий?

- Разве я сказала "бюро эпитафий"? - Моя тетя, казалось, была недовольна собой. - Конечно, я имела в виду телеграфную контору. Из-за этого жалкого старого стола я всегда говорю и пишу глупости!

В то время мне и в голову не приходило, что такое объяснение ее ошибки не соответствует действительности. Я был слишком вежливым ребенком, чтобы сомневаться в правдивости или обоснованности дядюшкиных или тетушкиных высказываний. На самом деле я совершенно забыл о ее замечании, пока не поймал себя на том, что почти двадцать лет спустя произнес очень похожее: когда пожилая леди недавно умерла, а я делал первую запись о своем наследстве. За прошедший период, по крайней мере, насколько мне известно, не произошло ничего, имеющего отношение к теме этой статьи.

В то время, о котором идет речь, я предварительно остановился на две ночи в Литтл-Корте, прежде чем перевезти туда свою немногочисленную личную мебель. Я хотел посмотреть, как она впишется в интерьер. Был вечер в начале июля, и после ужина еще достаточно светло, чтобы я мог прикинуть, какая из четырех гостиных на первом этаже лучше всего подойдет для моей исследовательской и писательской работы. Я хотел оставить гостиную такой, какой она была при тете Агате, в уверенности, она предпочла бы, чтобы так и было. В столовой было бы слишком темно, а в холле слишком людно. Таким образом, оставалась только утренняя комната, которая (с заменой моего большого письменного стола на маленький старый письменный стол) подошла бы как нельзя лучше. Чтобы проверить освещение, - мне нравится, когда свет падает через левое плечо, - я сел за письменный стол, открыл его и стал искать бумагу, на которой можно было бы писать. В нем не было отдельных листов, но лежал один из тех обычных викторианских альбомов со страницами из бумаги разных цветов, из которых около двадцати были вырваны, а остальные остались чистыми.

Взяв перо и сосредоточив свои мысли на будущей перестановке мебели, я набросал несколько слов на верхнем листке. Освещение было вполне удовлетворительным, и я решил дать указания, установить мой стол именно там, где он сейчас стоял. Прежде чем снова закрыть альбом, я взглянул на то, что написал в нем, и написанное слегка удивило меня. Вот что я написал:

АВТОЭПИТАФИЯ

это сборник

ПОСЛАНИЙ ИЗ ПОТУСТОРОННЕГО МИРА,

отобранных как подходящие для гравировки на

могилах отправителей и в назидание

для начинающих читателей: дополнено соответствующими

заголовками в надстрочном тексте, тщательно подобранными

редактором

Моим первым побуждением было воскликнуть: "Что за чушь!" - когда в памяти вдруг всплыли давно забытые слова моей тети: "Этот несчастный старый письменный стол всегда заставляет меня говорить и писать глупости". И потом, конечно, она тоже что-то говорила об эпитафиях. Ах, да! теперь я вспомнил: "бюро эпитафий", вот оно что! Что ж, в утренней гостиной становилось уже слишком темно, поэтому, закрыв альбом и задвинув ящик, я вернулся в уютную гостиную, где уже были задернуты шторы и зажжен свет. Прочитав ежедневные газеты и две-три главы романа, я отправился спать, вполне довольный своим новым домом.

На прикроватном столике у меня всегда лежат несколько книг и блокнот для письма; не потому, что я медленно засыпаю, а потому, что рано просыпаюсь, особенно ясным летним утром. Так случилось и на следующий день после только что описанных событий и, взяв блокнот для записей, я развлекался между шестью и половиной восьмого, пытаясь сочинить несколько эпитафий и названий на основе бессмысленной записи, которую я сделал в старом альбоме накануне вечером. Мне удалось, немного пораскинув мозгами и, конечно же, без какого-либо вдохновения, накропать два; и по причине, которую вскоре объясню, я сейчас их вам зачитаю. Первое - это сообщение от "Некоего" и его название "Из ничего ничто не бывает".

Продюсер, актер, зритель - в одном лице

Я сыграл "Свою жизнь" и прожил те роли, которые сыграл;

Занавес опущен, пьеса сыграна;

Ничего не остается: тень не оставляет тени.

Вторая была от "Садовода" и называлась "На небесах так же, как и на Земле".

Слишком кричащими кажутся эти яркие Елисейские поля

О бесконечном лете и неувядающих цветах!

Должен ли я тогда тосковать, пока Память приносит

Утешение в облаках и закате, ветре и ливнях?

Нет! Я нашел уголок неба,

Где земля, зола, мульча и перегной перемешаны в кучах;

Где листья все еще опадают, почки лопаются, а цветы увядают;

Где Первый Садовник, как в старину, разбивает сады!

Причина, по которой я цитирую эти эпитафии, заключается в том, что вы, конечно же, сразу заметили их полное отличие по содержанию и манере от того, что я написал в альбоме предыдущим вечером; должно быть, они поразили вас, как и меня, своим веянием восемнадцатого века. Те из вас, кто читал мои опубликованные стихотворные работы, - я не решаюсь назвать их стихами, - поймут, что две мои эпитафии вполне вписываются в них. Я был действительно рад обнаружить, что я столь нормален в отношении слегка ненормальной темы; и к тому времени, как позавтракал и договорился о встрече с директором Пенчестера по поводу моего согласия на должность школьного библиотекаря, я совершенно забыл о старом письменном столе и альбоме внутри.

Однако моя забывчивость продлилась недолго. Когда я вернулся к обеду, Хадсон (так, по желанию Милдред, я должен был обращаться к ней в ее новом звании экономки) попросила у меня прощения, но не ожидал ли я сегодня утром какого-нибудь посетителя? Мой отрицательный ответ, по-видимому, озадачил ее и вызвал комментарий, что в данном случае это весьма необычно.

- Что тут необычного, Хадсон? - поинтересовался я.

- Видите ли, сэр, вы, конечно, помните о тех обмороках, о которых я рассказывала вам вчера? Когда я была в гостиной, пока вы отсутствовали, и склонилась над письменным столом, чтобы посмотреть, есть ли чернила в чернильнице, за которыми, как всегда говорила миссис Теллинг, я обязана следить, у меня вдруг закружилась голова; мне показалось странным, что я растянулась на диване и закрыла глаза, и то ли потеряла сознание, то ли задремала, то ли еще что - толком не знаю, но когда я снова открыла их, то увидела джентльмена, сидящего за письменным столом и пристально смотрящего на ту книгу, что была внутри. Он был странно одет, словно пришел с одного из этих маскарадных балов; на самом деле, он был похож на епископа, только еще хуже.

- Что вы подразумеваете под словом "хуже", Хадсон? - поинтересовался я.

- Ну, ноги у него были тоненькие, словно у епископа, а у ворота все стояло торчком, и приличного воротничка на нем не было. И вот он сидит и смеется над тем, что вы написали в книге; и это счастье, подумала я про себя, что моя дорогая покойная хозяйка вырвала все свои рисунки надгробий с надписями, в которых я никогда не могла разобраться, да и она, я думаю, тоже, бедная леди, потому что "это сделала не она, а старый письменный стол", - говорила она. Ну, сэр, когда я наблюдала за старым джентльменом, мне ничего не оставалось, как свалиться с дивана, а когда я снова поднялась, никакого старого джентльмена там вообще не было, и я подумала, что, наверное, это был сон. Но все равно это было странно, потому что сегодня утром у меня неплохое пищеварение, а я не из тех, кто видит сны на неспокойный желудок, да и днем тоже.

- Не переживайте так, Хадсон, - ответил я. - Большинству из нас снятся кошмары, а вам все это приснилось наяву! Расстраиваться не из-за чего: все это совершенно естественно.

Не правда ли, знаменательно, что большинство мужчин и женщин, похоже, находят утешение в том, когда им говорят, будто что-то естественно. Трудно не прийти к выводу, что большинство из нас молчаливо признают существование явлений, которые можно отнести к противоположной категории!

На данном этапе моих наблюдений и сбора сведений о письменном столе я уже не испытывал скептицизма, хотя и продолжал крайне критически оценивать его связь с неким импульсом или непреодолимым стремлением к надгробным надписям. Это ранило мое самолюбие, когда я вынужден был признаться, что из-за отсутствия должной концентрации ума позволил своему перу написать слова, автором которых не мог считать себя. Мое замешательство ничуть не уменьшилось и после того, как Хадсон рассказала, что женщина, обладавшая силой духа и характера моей покойной тети, подверглась такому же непрошеному влиянию. На самом деле я был рад, что мне не придется снова обсуждать эту тему с Хадсон, поскольку я уже распорядился перенести письменный стол в большую свободную спальню, чтобы освободить место для моего письменного стола внизу.

Работая на новом месте, я совершенно забыл о письменном столе примерно на полгода после того, как переехал на постоянное жительство в Литтл-Корт. В то время гостей у меня не было, и лишь после того, как в течение следующего года четыре посетителя подряд испытали из-за него неудобства, я предложил эту вещь музею Пенчестера и оплатил ее перевозку туда. Для целей этой статьи мне необязательно называть имена моих четырех друзей, и у меня нет на это их разрешения. Достаточно назвать их A, B, C и D.

А - сотрудник индийской государственной службы, наиболее характерными чертами которого являются гордость своей профессией (его враги назвали бы это самомнением) и фанатичный воинствующий атеизм. Он не терпел никакой критики, ни серьезной, ни шутливой. Поэтому я старательно избегал обеих тем, и, поскольку нам было, о чем поговорить помимо них, делать это было нетрудно. Поэтому я огорчился, когда на третий день он сказал мне, что завтра должен уехать. Он показался мне странно нервным и неуверенным в себе, прощаясь, а когда его коляска отъезжала, он высунул голову из окна, чтобы сказать: "Боюсь, вы обнаружите, что я написал какую-то ерунду в вашем альбоме; пожалуйста, простите меня". Любопытство заставило меня быстро подняться наверх и открыть альбом. В нем я прочитал следующее:

СЛАВА В ВЫШНИХ

(от индийского государственного служащего)

Мы, сыны неба, присутствующие здесь,

Не кажемся слишком важными;

Каждый имеет честь просто быть

Самым покорным слугой Божиим.

ХОРОШИЙ ТОН

(от атеиста)

На земле я бы призвал проклятие на всех

Глупцов, которые верят в сущность Бога:

Но здесь это кажется слишком личным -

Высказывать подобные замечания в Его присутствии.

Надпись, несомненно, была сделана твердым и легко разбираемым почерком А., но столь же несомненно, что написанное представляло собой явное отрицание его авторства. Это была, если воспользоваться выражением Хадсон, "очень странная вещь".

В. приехал погостить примерно через месяц после А., и, не убирая альбом со стола, а оставив его доступным для последующих посетителей, я поддался своему любопытству посмотреть, что они в нем напишут, если вообще что-нибудь напишут. Во время своего визита В. был капелланом епископа в одной из епархий Северной Англии. Ранее он был сельским пастором в Восточной Англии, а с тех пор стал весьма уважаемым архидиаконом в Мидлендсе. Я всегда считал его терпимым к критике духовенства со стороны мирян и откровенным, но сдержанным в ответных действиях. Строки, которые он написал (и за которые, в отличие от А., он не извинился, хотя и выразил удивление по поводу того, что они были написаны), скорее по форме, чем по содержанию, не соответствовали его обычным произведениям. За три недели своего визита он написал более дюжины стихотворений, из которых я зачитаю три.

КАК МАЛОЕ ДИТЯ

(от лорда-епископа)

В митре, в облачении и с посохом

Я стучусь во врата Рая:

Почему это смешит ангелов

Я не могу объяснить.

И ТВОИ СУДЫ - НЕ МОИ СУДЫ

(от священника)

Что Бог в любви не различает цветов

Я говорю это из могилы:

Черные овцы мои в раю,

А белые ягнята в аду, где гибель!

БЕССМЕРТИЕ

(от гробовщика)

Я, который с гробом, катафалком и носилками

Людей отправлял на долгий покой,

В этом скучном и безжизненном мире

Совершенно не востребован.

Теперь я перехожу к стихам, написанным почерком С., но таким агрессивно наивным и анахроничным, что они сразу показались мне - и кажутся до сих пор - произведением восемнадцатого или самого начала девятнадцатого века. Сам С. относился к ним довольно безлично и апатично, как к "дурацкой чепухе". Человек, унаследовавший значительное состояние и, как следствие, располагавший досугом, он, тем не менее, был лишен каких-либо литературных достижений или разборчивости. Заметив, что он сомневается в том, будто его старая тетя (которая оставила ему деньги) одобрила бы их, он, по-видимому, смог выбросить из головы написанные им стихи, хотя внес в альбом не менее девятнадцати дополнений, из которых я выбрал, как типичные, восемь. Вот они:

ВОССОЕДИНЕНИЕ

(от женоубийцы)

Повешенный за шею, пока не умер,

Я заплатил за убийство жены.

И застаю ее здесь, в раю!

Скажите на милость, что может быть абсурднее?

ДОВЕДЕНИЕ ДО АБСУРДА

(от рецидивиста)

Разве я не грешил без страха и слез,

Разве не насиловал и не поджигал?

Тогда почему мне так хочется услышать

Исповедь священника?

БЕЗРАБОТИЦА

(от куртизанки)

За разврат я продала свою душу

Жила желаниями мужчин,

Но теперь вынуждена ходить по золотым улицам

И не могу найти клиента.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

(от политика)

Притворство партийных распрей

Привило мне лживость:

Я лгал всю жизнь

А сейчас лежу без движения.

НИЗЛОЖИЛ СИЛЬНЫХ СО ПРЕСТОЛОВ

(от приходского клерка)

Когда герцогиня очищалась в церкви, я пропел:

"Ее Светлость возлагает упование свое на Тебя";

Но ее вера в Господа, должно быть, претерпела неудачу

Ибо нет замка Ее Милости в граде Сион.

ПОГАШЕНИЕ ПО НОМИНАЛУ

(у промоутера компании)

Я лишний? Я так хорошо умею представить

Чтобы дважды три выглядело как семь!

Похоже, совсем не нуждается ни в каком проекте

Небесная компания!

САДИЗМ

(от школьного надзирателя)

Плохие мальчики заставляли меня грустить; те, что хуже

Делали еще более грустным (ты правильно добавляешь);

Но ежедневная порка оборотной стороны,

Самого плохого мальчика заставляла меня грустить больше всего.

КИНОЛАТРИЯ

(от любителя собак)

Собаки не допускаются? Нет места для Скво,

Моего друга, которого я так сильно любил?

- Слишком сильно, - сказал Святой Петр, - и даже больше

Чем Бога: так что Рай для тебя - это ад!

Последняя запись, которая была сделана в альбоме перед отправкой письменного стола в музей, поставила меня лицом к лицу с трагедией. D. в течение многих лет был моим лучшим другом, и, как только я услышал, что его врач прописал ему полный покой и перемену обстановки, то отправил телеграмму с приглашением погостить в Литтл-Корте. Его стремительный успех в адвокатуре привел к переутомлению как мозга, так и нервов, а он никогда не отличался по-настоящему крепким телосложением. Тем не менее, встретив его на вокзале, я не заметил ни бледности, ни упадка сил, которых ожидал от человека, отправленного на отдых. Напротив, у D. был цветущий цвет лица, и казалось, что он ходит и говорит на всех парах. К сожалению, это меня успокоило, и я позволил ему допоздна засиживаться в дискуссиях и спорах. Однако мне не стоит винить себя, поскольку позже я узнал, что его состояние озадачило даже специалистов и что он был далек от того, что медики называют простым случаем. Было уже далеко за час, когда мы пожелали друг другу спокойной ночи в коридоре наверху, и его последними словами, обращенными ко мне, были: "Ну что ж, после нашего разговора я чувствую себя другим человеком! Совсем как в старые добрые времена, а?"

На следующее утро, в половине восьмого, меня разбудила Хадсон, постучавшая в мою дверь и сообщившая, что опасается, - с бедным мистером Ди что-то случилось, и не мог бы я вызвать врача? Короче говоря, у моего дорогого друга были диагностированы серьезные сердечные симптомы, мой дорогой друг вступил в пору, которую можно было описать лишь как четыре месяца затяжной агонии перед его окончательным освобождением. Через два дня после этого приступа он, по собственному желанию, был перевезен в частную лечебницу в Давенхем-он-Си, которой управляла его кузина.

Когда я вернулся после того, как проводил его до поезда, - доктор позаботился о том, чтобы его сопровождала квалифицированная медсестра, - я застал Милдред Хадсон в слезах. Она не собиралась совать нос в то, что ее никоим образом не касалось, но не подняться ли мне наверх и не посмотреть ли, что бедный джентльмен написал в этой книге? Я, конечно, так и сделал и по неровным каракулям разобрал следующее:

Я больше не осмелюсь писать фальшивые эпитафии

В шутливом тоне: потому что могу умереть сегодня ночью.

Эта боль, пронзающая меня от груди до спины,

Должно быть, является предвестником сердечного приступа.

Все, что я могу предложить, - это мудрый совет:

"Крепко цепляйтесь за жизнь, потому что умирать неприятно!"

Эти строки огорчили меня, и я не мог не раскаиваться в том, что не убрал альбом и не запер стол до приезда D. Я сразу же сел и написал письмо, в котором предложил этот стол музейному комитету. В ожидании их ответа я отнес его вниз и поставил в темную комнату под лестницей. Внезапно сам его вид стал мне ненавистен.

Прошло полгода или больше после смерти D., и к тому времени мне уже удалось забыть о старом письменном столе и связанных с ним вещах, когда, приводя в порядок школьную библиотеку, я наткнулся на папку с пометкой "Некоторые материалы для истории Пенчестера". Внутри имелось большое количество неиндексированных и неупорядоченных печатных и рукописных документов, большинство из которых относились к первой половине девятнадцатого века. При беглом осмотре они показались мне не представляющими особого интереса; но они лили воду на мельницу историка, и я начал располагать их в хронологическом порядке в качестве первого шага к более тщательному изучению. Фолиант, к которому мое внимание привлек необычный каллиграфический почерк, был озаглавлен: "Благодарность духовенства нашего кафедрального собора с краткой заметкой о докторе Эрмитидже". Похвалы священнослужителей были тошнотворными примерами многосложной лести, так что я с облегчением обратился к краткой и ясной заметке о докторе Эрмитидже, которая оказалась весьма далекой от похвалы. Это важно для моей цели, и поэтому я зачитаю ее полностью:

Ансельм Эрмитидж играл на нашем органе с 1795 по 1806 год. Играя на этом инструменте, он создавал прекрасные гармонии, но в нашей среде зарекомендовал себя как орган, вносящий большой диссонанс. Его ссора с деканом возникла из-за музыки к Песни Богородице, которую он целиком посвятил мягким и печальным мелодиям, за исключением только фраз "Он свергнет сильных мира сего с их трона" и "богатых Он прогонит с пустыми руками", что хор подхватил громогласным пением под оглушительные звуки органа. Декан запретил эту музыку на том основании, что подобное пение превращало священный гимн Пресвятой Деве в опасную песню революции и презрения к знати. В этом доктора Бивена поддерживали все люди благородного происхождения и выдающегося ума, но доктор Эрмитидж настолько плохо относился к дисциплине, что распространил по всему миру эпитафию в связи со смертью декана, которая, как он надеялся, могла наступить в скором времени, и выместил в ней свою злобу на всех жителях Пенчестера. Слова его пасквиля, которые мало кто считал остроумными, звучали так:

Те, кто хорошо знал декана Бивена

Не сомневайтесь, он попал в ад.

Не жалейте доктора Бивена,

После Пенчестера это Рай.

После чего он написал множество разнообразных лживых эпитафий к позору нашего города и печальному раздражению декана и капитула. Более того, после его смерти в его завещании было обнаружено, что эти и многие другие нечестивые стихи были спрятаны им в письменном столе для посмертной печати, и с этой целью он выделил из своего наследства сумму в сто гиней. Но, по совету своего адвоката, мистера Уильяма Теллинга из Литтл-Корта в этом городе (который стал единственным душеприказчиком по данному завещанию после смерти другого душеприказчика, каковым был мистер Мэтью Билни), он сжег эти стихи и перечислил всю вышеупомянутую сумму в кассу епископа для больных и нуждающийся. И это он сделал, несмотря на торжественное предостережение, содержавшееся в упомянутом завещании, о том, что в случае его ненадлежащего и недобросовестного исполнения завещатель оставляет за собой право на личное вмешательство. Адвокат отнесся к этому серьезному предостережению легкомысленно, заявив, что оно было пустым и выходило за рамки закона, и не ожидал разумного толкования, но в последние годы жизни мистер Теллинг имел обыкновение признаваться, что усомнился в правильности своих действий и что ему не хотелось сидеть за письменным столом, за которым были написаны стихи доктором Эрмитиджем.

- На этом, джентльмены, - сказал Ханслоу, - я заканчиваю свой доклад. Я с радостью отвечу, насколько это в моих силах, на любой вопрос, который вы, возможно, пожелаете мне задать. Но любые попытки дать объяснение я должен предоставить вашему более опытному суждению в подобных вопросах. Как историк, я постарался представить как можно более правдивый и полный отчет о ряде событий, насколько позволяют мои источники информации и опыт. Дальше этого я пойти не могу. Я благодарю вас за то, что вы терпеливо выслушали доклад, который оказался длиннее, чем я предполагал, когда принимал ваше предложение написать и прочитать его.

3

После прочтения доклада на минуту или около того воцарилась тишина, во время которой автор наклонился вперед и смущенно поворошил угли в камине.

- Я говорю от имени всех нас, Ханслоу, - сказал директор, - когда утверждаю, что нам очень понравился ваш доклад. Что касается меня, то я признаю, что его литературный интерес выходит за рамки интереса оккультного.

- Я в этом не уверен! - воскликнул Николс, вставая и направляясь к выключателям электрического освещения. - История Ханслоу нуждается в рассмотрении под холодным светом разума. Это жутковатое мерцание огня и скопление теней на потолке пробуждают воображение и доверчивость. Поэтому давайте проникнемся символизмом включения света!

Раздался щелчок выключателей, мгновенная вспышка, треск перегоревшего предохранителя и внезапное погружение во мрак.

- Поскольку ни у кого из вас нет вопросов, - сказал Ханслоу, - думаю, с позволения директора, я пойду спать. Спокойной ночи!

НАСОС В РОЩИЦЕ ТОРПА

1

Подарком, больше всего порадовавшим Филипа Фалмера на его четвертый день рождения, была действующая деревянная модель садового насоса, присланная ему тетей Сарой. В сопроводительном письме сообщалось, что это дело рук юного Саймона Таббинса, помощника садовника в Сокстед-Холле, где муж тети Сары, сэр Джеймс Редлоу, правил в качестве сквайра в двух приходах - Верхнем и Нижнем Сокстеде. Модель стояла на треноге, которую Филип мог установить и крепко удерживать левой рукой в тазу с водой, в то время как правой он поднимал и опускал ручку, заставляя воду выливаться из носика. Филипп почувствовал, что теперь он превзошел своего брата, который был на год старше его и которому тремя месяцами ранее та же тетя прислала модель стационарной паровой машины. Эдгару не разрешалось использовать метиловый спирт для этого двигателя, за исключением тех случаев, когда мисс Уильямсон, гувернантка из детской, присутствовала там, чтобы проследить за ним: миссис Фалмер заявила, что это опасный подарок для ребенка. Эдгару не нравилось, когда его называли ребенком, и он не мог рассматривать в качестве подарка то, чем ему было запрещено пользоваться единолично и неограниченно. С другой стороны, мать оценила насос как "самый разумный и подходящий", и в течение недели или около того Филип и его насос находились в возвратно-поступательном и почти непрерывном движении. И только когда он попробовал заменить воду бриллиантином, взятым из бутылочки на туалетном столике своего отца, пришлось ввести в действие несколько родительских запретов.

Можно усомниться в том, что большинство тетушек, дядюшек, крестных отцов, крестных матерей, родителей и других обычных дарителей подарков детям в достаточной степени осознают опасность неразумной щедрости. Если ваш крестник попросит помпу, непременно дайте ему ее, поскольку его просьба показывает, что он уже настроен на помпу. Но зайти в магазин игрушек и заказать там паровую машину для Эдгара, насос для Филиппа и пистолет для Артура, не зная, нужен ли Эдгару двигатель, Филиппу - насос или Артуру - пистолет, - это огромная ответственность. Точно так же, как ветка, брошенная на илистый берег, может со временем изменить русло реки, так и случайно выбранная игрушка может повлиять на психологию ребенка. Так получилось, что Филип, который раньше никогда не обращал внимания на насосы, вскоре начал искать их в качестве объектов особого интереса в домах и садах соседей и друзей своих родителей.

Однажды днем он осмелился взяться за ручку большого древнего насоса на Таррингтонском кладбище. Пономарь, должно быть, убирал в ризнице, когда услышал громкий звон, потому что, к ужасу Филипа, в ярости выбежал из двери в южном приделе. Мальчику, однако, не стоило пугаться, потому что старик, увидев, кто он такой, казалось, очень развеселился и велел ему идти домой и сказать отцу, что "он нашел, где нацедить прекрасного белого вина". Филипу, хотя он и не понял смысла послания, не понравилось довольно зловещее хихиканье, с которым оно было передано; из-за этой неприязни он не стал рассказывать об этом отцу, а промолчал. Однако он не мог забыть этот инцидент, заставивший его с тех пор классифицировать насосы по двум категориям: хорошие и плохие, и подозревать, что все насосы, установленные в уединенных или необычных местах, скорее всего, относятся к последним. Вскоре интерес Филипа распространился и на другие элементы гидравлического оборудования, помимо насосов. Хотя его родители никогда не связывали бедствие с его вмешательством, переполнение главного бака в их доме и последовавший за этим обвал штукатурки с потолка в спальне под ним стали результатом того, что Филип впервые сам познакомился с шарнирным краном. В течение многих месяцев он не мог устоять перед острым ощущением, которое испытывал, погружая медный поплавок под воду, а затем позволяя ему снова всплывать - внезапным, резким движением, на которое механизм не был рассчитан.

Затем появились краны. И здесь снова напрашивалась двойная классификация. Существовал простой и понятный кран с носиком, который, если его повернуть, ясно показывал, что он делает; но существовал также и таинственный, скрытный кран (который можно было найти в темных шкафах, длинных коридорах или под железными заслонками на тротуарах), назначение которого было покрыто тайной. Эксперимент в отношении последнего был рискованным. Когда из-за нехватки воды в кухонном бойлере прогорело дно, Филип, услышав громкие жалобы кухарки своей матери, быстро побежал наверх, чтобы отрегулировать кран в деревянной обшивке шкафа для прислуги, который он ранее покрутил, в результате чего кухонная плита оказалась затоплена, огонь потушен, а ужин испорчен. К счастью, мистер Фалмер, основываясь на имеющихся у него данных, решил, что, должно быть, случилась временная закупорка водопроводной трубы, и сына не заподозрил. Как ни странно, именно обыкновенный водопроводный кран вскоре стал причиной его неудачи. Это произошло в первое воскресенье Рождественского поста, ему очень понравилось участвовать в пении гимнов: "Радуйтесь! Радуйтесь!" и "глу-у-убоко скорбящий", когда вдруг заметил, как из выпускного крана радиатора рядом с семейной церковной скамьей что-то закапало, забурлило и послышалось тихое шипение. Искушение было слишком велико, и он ловко повернул маленький кран. Чтение викарием литании было прервано лишь на мгновение, но самой нарядной шляпке мисс Уильямсон был нанесен непоправимый ущерб, который явно потребовал взбучки от его отца, несмотря на то, что было воскресенье.

Раз в неделю миссис Фалмер ездила на пони за покупками в Блудборо, и именно там Филип впервые с восторгом увидел апофеоз насоса, пожарную машину в действии. Именно в Блудборо, по приглашению управляющего водопроводной станцией (который приходился шурином мисс Уильямсон), Эдгару и ему самому было разрешено осмотреть огромные насосы с балансирным приводом, которые поднимали воду с болотистых лугов в городское водохранилище над железнодорожной станцией.

Гидравлический кран, питавший большой резервуар в Таррингтон-Холле, показался Филипу не совсем приятным. Устройство водозаборного механизма на берегу мельничного пруда в Таррингтоне отец объяснил ему с помощью почтовых весов, стоявших на письменном столе в библиотеке. Медленное, ритмичное "клик-клак", доносившееся из-за железной решетки, защищавшей воздухозаборник, чем-то напомнило ему тиканье старинных часов на лестнице. Грохот, доносившийся от самого гидротарана из сарая под мельничной плотиной (по описанию Эдгара, "лязг и скрежет"), был совсем другого рода и, как казалось Филипу, внушал немалую тревогу. Его опасения не уменьшились и однажды, обнаружив, что дверь сарая открыта, он отважился заглянуть внутрь. Человек, который занимался ремонтом или наладкой, без сомнения, желал ему добра. Однако, имея привычку проповедовать в соседней часовне, он, объяснив Филипу принцип работы гидротарана, перешел к религиозному нравоучению: "Вы, небось, заметили, молодой господин, какая ничтожная малость воды, текущей из пруда, попадает в эту узкую трубку, что ведет к господскому дому на холме? Большая-то ее часть, как сами видите, выплескивается наружу и утекает в канаву. И в этом истинная притча о делах Господних! Ибо только Его избранники могут быть впрыснуты через клапан благодати вверх по узкой трубе прямиком в рай, в то время как большинство с брызгами устремляется по сточной канаве греха прямиком в ад".

Полумрак сарая, чередующиеся удары, хлюпанье и бульканье едва различимого в темноте гидротарана, а также жуткие предостережения его смотрителя внезапно нагнали на бедного Филипа страх перед чем-то неведомым. Он опрометью выскочил из сарая, хлопнув за собой дверью, и помчался домой так быстро, как только позволяли его ноги. Пока он бежал, его страх постепенно сменился чувством стыда за то, что он показал себя трусом; но, прежде чем он достиг главных ворот Горс-Лодж, самообладание вернулось к нему в достаточной степени, чтобы попытаться выбросить из головы и страх, и стыд. Поэтому, когда его мать спросила, где он был (у мисс Уильямсон был выходной, и оба мальчика оказались предоставлены самим себе), он ответил, что гулял по полям у Хайбэрроу, чтобы посмотреть на коров и свиней. Так оно и было на самом деле - по пути к Таррингтонскому мельничному пруду. Но он никак не мог забыть тот гидротаран, его грохот и его смотрителя!

2

В течение следующих полутора лет не произошло ничего существенного, имеющего отношение к нашей истории. Модельный насос проработал всего несколько месяцев, и Филиппу он вскоре надоел. Его окончательная поломка произошла не из-за износа, а из-за того, что его использовали в качестве средства борьбы со слишком шумной кошкой. Интерес Филипа к гидравлическим приборам, который вызвала эта модель, тем не менее, сохранялся и расширялся. Несмотря на родительское и даже братское неодобрение, он тайком посещал канализационную ферму в Блудборо. Но, кроме этого, нам больше нечего рассказать о периоде между событиями, уже описанными, и теми, которые вот-вот привлекут наше внимание.

Сейчас место действия - Сокстед-Холл, куда Фалмеры приезжают весной с визитом к Редлоу. Читатель, вероятно, помнит, что леди Редлоу, подарившая Филиппу модель насоса, приходится сестрой миссис Фалмер. Два мальчика, которым сейчас почти шесть и семь с половиной лет соответственно, ведут себя наилучшим образом; их слегка пугает величие и достоинство древнего Сокстеда по сравнению со скромной современностью их собственного дома в Горс-Лодж.

Идет третий день визита, и вся компания, за исключением Филипа, отправилась в фургоне в Пенчестер, чтобы осмотреть реконструированный хор собора и результаты реставрационных работ. Филипа сочли слишком юным для такого архитектурного шедевра, и, кроме того, для него не нашлось места в фургоне. Убедившись, что в соборе, кроме купели и устаревшей системы труб с горячей водой, нет никаких гидромеханических устройств, Филип нисколько не возражал против того, чтобы остаться в стороне от вечеринки. На самом деле он ждал возможности поболтать с Саймоном Таббинсом, изготовителем модели насоса, о том, как создать его. В свое время Саймон был найден в большом сарае для хранения горшков, расположенном между теплицами в огороженном стеной саду. Хотя Саймона по-прежнему называли "мальчиком садовника", Филиппу казалось, что он возмужал с тех пор, как они виделись в последний раз два года назад. Из-за этого он стеснялся заводить разговор, но при первом упоминании о модели насоса вся сдержанность улетучилась, и вскоре они уже болтали друг с другом как старые друзья. Да, Саймон по-прежнему делал модели в свободное время. Сейчас он работал над насосом для ветряной мельницы. Что? никогда не видел насос для ветряной мельницы? Что ж, сквайр построил такую на домашней ферме, и на нее стоило посмотреть. Сегодня, при таком пронизывающем ветре, она наверняка заработала бы. Нет, модель, которую ее светлость купила два года назад в качестве подарка на Рождество, была копией не насоса в кухонном саду, а того, что стоял в рощице Торпа. Где находится рощица Торпа? Что ж, если бы не бык, можно было бы срезать путь, пересечь всего два полях от домашней фермы. Когда-то там был установлен насос, чтобы поить скот, но колодец почти все время пересыхал, так что скот теперь там не держали, и насосом никто не пользовался.

Нет, к сожалению, Саймон никак не мог пойти туда с Филипом в то утро, потому что ему нужно было подготовить три дюжины цветочных горшков, чтобы мистер Льюкин мог высадить в них черенки к двенадцати часам. Но если мастер Филип захочет пойти один, он никак не собьется с пути. Ему нужно пойти прямо до ворот домашней фермы, где слева в поле виднеется ветряная мельница, а справа - перелаз, ведущий к рощице Торпа. Если бык где-то гулял, у перелаза всегда висело объявление, и тогда ему нужно идти дальше по дорожке, вместо того чтобы срезать путь через поля. На самом деле разница была не более пяти минут.

Следуя этим указаниям, Филип довольно легко нашел дорогу. Как и предсказывал Саймон, ветряная мельница весело вращалась на сильном ветру, а вода звонко била струями в расположенный внизу резервуар. После краткого осмотра Филип подошел к перелазу и увидел прислоненную к нему доску, на которой было грубо намалевано дегтем "бык гуляет". Итак, он продолжил путь по тропинке и, пройдя около четверти мили по ее извивам, оказался в рощице Торпа, где нашел объект своего исследования.

Насос стоял сразу за изгородью рощицы, и ни им, ни желобом под ним в последнее время не пользовались, о чем свидетельствовали заросли крапивы и лопуха, окружавшие их оба. Когда Филип проскользнул под изгородью и выбрался по другую сторону, его внимание привлекло нечто еще, кроме насоса. До сих пор он двигался на запад, но теперь смотрел на восток, и то, что он там увидел, ему не понравилось. Небо над Торп-Райз стало чернильно-черным, и когда он с удивлением посмотрел на него, вдали сверкнула молния. Он также внезапно осознал, что западный ветер стих, и что пейзаж перед ним окутан тишиной ожидания. Уютно устроившись в постели, под одеялом, закрывающим глаза, и подушками, закрывающими уши, Филип не беспокоился о грозах; но на открытом воздухе и в полном одиночестве обнаружил, что боится их. Его первым побуждением было броситься домой и оставить насос неизученным, но второй мыслью, продиктованной чувством собственного достоинства, было поскорее попробовать его, прежде чем бежать. Поэтому его нервы были на пределе, когда он схватился за ручку и начал дергать ее вверх-вниз. Это было нелегко, так как подшипники проржавели, и при четвертом или пятом нажатии поршень со скрежетом вышел наружу, а вал заклинило.

В этот момент до слуха Филипа донесся самый ужасный и неземной звук. Застыв от ужаса, он был не в состоянии даже зажать уши руками, чтобы заглушить ужасные стоны, исходившие, казалось, то из жерла насоса, то из самой земли у него под ногами. Это был отвратительный вой, выражавший безмерную боль и отчаяние, и Филип так и не смог сказать, как долго он продолжался. Возможно, это был вопрос секунд или минут; для него это была бесконечная агония. То, что освободило его от чар, был раскат не очень отдаленного грома. Быстро нырнув под изгородь, он бросился обратно на дорожку. Пока он мчался, его оцепеневшие чувства уловили только две вещи. Во-первых, бык, по обычаю крупного рогатого скота, не отставал от него по своей стороне разделительной изгороди, а во-вторых, ветряная мельница перестала вращаться из-за отсутствия ветра. Он заметил эти несоответствия, словно во сне.

Но, несмотря на то, что Филип был нечувствителен к другим внешним впечатлениям, он уже обдумывал проблему. Что ему следует рассказать, если вообще что-то рассказывать, о своем ужасном опыте? Правда была совершенно невероятной. Эдгар не просто не поверил бы, но и рассмеялся. Он должен был либо вообще молчать о своей дневной вылазке, либо сделать вид, что она прошла без происшествий. Но прежде чем пришел к какому-либо выводу, он добрался до сарая и услышал, как Саймон окликнул его изнутри.

- Что? Уже вернулся! Боже милостивый, мастер Филип, что случилось? Вы белый как мел. Только не говорите мне, что вы забыли о моем предупреждении, и за вами гнался бык?

Филип ухватился за предложенное объяснение. Выдумывать всегда приятнее, чем скрывать, и Эдгар позавидовал бы этому вымышленному приключению.

- Так и было! - ответил он. - Я по глупости забыл об этом на обратном пути, и мне пришлось бежать. К счастью, я нашел дыру в изгороди.

Явное восхищение Саймона такой краткостью показало Филипу, что лаконичность поможет донести ложь и до Эдгара. Когда он покидал обнесенный стеной сад, раскат грома заставил его побежать к Холлу, который находился за пешеходным мостом через реку. Дождь уже начал падать крупными зловещими каплями, когда он обнаружил, что ворота на мосту заперты и что ему нужно идти в обход по подъездной дорожке; в результате он промок до нитки, прежде чем добрался до крыльца. В пути не было никакого укрытия от тропического ливня. В нем также были градины, и он был пронизывающе холодным.

В тот вечер за ужином Эдгар нашел в своем брате весьма неприятную компанию. Тот не проявил ни малейшего интереса к описаниям Пенчестерского собора и еще меньше - к таинственному исчезновению Ленни Герсколла, деревенского дурачка, о котором в доме прислуги ходили всевозможные странные истории и слухи. Рассказ Филипа о его побеге от быка также не вызывал ни восторга, ни веселья. Дело в том, что отвратительная реальность пережитого, которую он скрывал, не позволила ему придать вымышленной встрече с быком достаточный налет правдоподобия. Начав трапезу с простого отсутствия аппетита, он закончил ее с явным ощущением тошноты.

Войдя вместе с леди Редлоу, чтобы пожелать обоим мальчикам спокойной ночи, его мать сразу заметила, что с младшим не все в порядке. Медицинский термометр подтвердил ее опасения, показав температуру сто два градуса. Поэтому Филипа немедленно уложили в постель, а Эдгара перевели в другую комнату.

- Не то чтобы я подозревала что-то заразное, - объяснила миссис Фалмер, - но осторожность не помешает. Мальчик, должно быть, перегрелся, убегая от быка, а потом вдобавок попал под ледяной ливень. Он, наверное, простудился.

Так оно и оказалось на самом деле, потому что, несмотря на грелку, Филипа пробирал озноб, и ночь он провел далеко не спокойно - ни для себя, ни для тех, кто находился в соседних спальнях. Читатель может сам догадаться о природе снов, заставивших его просыпаться с криком не менее трех раз за вдвое большее количество часов.

3

Цель этого рассказа не в том, чтобы леденить кровь читателя или вызывать у него мурашки по коже, представляя сны Филипа в ужасающих подробностях. Однако для правильного понимания проблемы, с которой он временно столкнулся после контузии в 1918 году, необходимо обрисовать развитие в его подсознании того, что можно было бы назвать мотивом насоса. Проблема, несомненно, возникла из-за того, что ни один из его родителей, какими бы безукоризненно добрыми они ни были, не проявлял достаточного сочувствия к детским страхам и фантазиям и не ценил их в достаточной степени, чтобы поддерживать между ним и ними доверительные отношения на подобные темы. Более того, в разговоре с братом Филип старательно избегал любых проявлений субординации, которые могли бы заставить Эдгара относиться к нему покровительственно. В результате он свято хранил в тайне неприятные эпизоды, связанные с Таррингтонским кладбищем, мельничным прудом и рощицей Торпа; что его скрытное подавление вызывало повторяющиеся воспоминания о происшествиях в его снах; и, наконец, после контузии у него развился критический невроз.

В подготовительной школе его прозвали Крикуном, и он часто просыпался от ночных кошмаров с куском мыла во рту. Это лечение помогло ему избавиться от привычки кричать по-настоящему и спасло его от дальнейших преследований в больших общежитиях Уинчингема, где кувшин с холодной водой считался единственным средством даже от громкого храпа.

Общим источником всех его снов были три эпизода, о которых мы уже рассказывали, и особенно рощица Торпа, хотя в деталях они отличались друг от друга. Иногда, например, насос узурпировал фиктивную роль быка-преследователя и с лязгом, подпрыгивая, мчался за ним, яростно размахивая рукояткой вверх-вниз в попытке дотянуться до него и ударить. В другой раз ночью у насоса появлялось отвратительное звериное лицо, а изливная труба превращалась в хобот, который трубил. Бывали ночи, когда он облачался в шелковую академическую мантию, как у директора, а его рукоять превращалась в руку, размахивающую тростью. Были еще сотни подобных вариаций, но каждая из них скорее усиливала, чем уменьшала тягостность кошмара. В его периодичности не было никакой логики. Иногда Филип обходился без него целых три месяца, а затем страдал две или даже три ночи подряд.

Он вырос человеком с сильным характером, который не собирался позволять сну взять верх над собой. На самом деле, он так хорошо контролировал свое спящее "я", что ему часто удавалось проснуться в самом начале знакомого видения. Только после того, как контузия лишила его самообладания, кошмар разросся и повторялся так непрерывно, что стал угрожать его рассудку. В этой трагической ситуации друг мудро посоветовал ему обратиться к доктору Хастертону, чьи успехи в лечении подобных случаев в то время начинали становиться общеизвестными.

Филип сразу же обратился к этому специалисту, и в ходе беседы при их первой встрече выяснилось, Хастертон только что вернулся из Сокстеда, где Холл и прилегающая к нему собственность были приобретены его братом после смерти сэра Джеймса Редлоу в 1913 году. Затем разговор, естественно, перешел на охоту, и доктор упомянул, как он сбил двух крупных птиц великолепными выстрелами прямо над рощицей Торпа. К своему огромному удивлению, Филип услышал, как он спрашивает, на месте ли насос. Такой необычный вопрос послужил для доктора сигналом, за которым он осторожно и умело последовал, в результате чего менее чем за полчаса Филип выложил все свои дурацкие секреты насоса, поршня и шарового крана. В конце концов, Хастертон предложил Филипу поехать с ним в Сокстед, поскольку снова собирался туда в ближайшие выходные. Если так, они могли бы вместе прогуляться по старому дому и, возможно, подстрелить пару кроликов. На это предложение Филип с радостью согласился.

Приехав в Сокстед-Холл, Филип обнаружил, что брат Хастертона такой же общительный и легкий в общении человек, как и сам доктор. После того как миссис Хастертон и ее дочь отправились спать, трое мужчин допоздна засиделись у большого камина в курительной комнате. Их разговор зашел об охоте, и доктор не смог удержаться, чтобы еще раз не упомянуть о своем мастерстве в рощице Торпа.

- Кстати, о рощице Торпа, - сказал его брат, - на позапрошлой неделе мы сделали там довольно неприятное открытие. Это привело к коронерскому расследованию! Нет, это не было убийством или чем-то в этом роде. "Смерть в результате несчастного случая" - вот как они это назвали; но самое странное, что несчастный случай, должно быть, произошел около двадцати лет назад. Но, возможно, вам это не интересно?

- Отнюдь нет! Пожалуйста, продолжайте.

- Ну, примерно две недели назад мой управляющий Хортон предложил нам засеять три поля на Торп-Райз, но Гамвелл (новый человек на Хоум-Фарм) и слышать об этом не хотел. По его словам, это были отличные пастбища, и он хотел использовать старые коровники, расположенные ниже по склону, если бы только к ним можно было каким-то образом провести воду. Всего несколько дней назад он наткнулся на остатки старого насоса у рощицы. Всасывающая труба была оторвана, и он не смог обнаружить никаких признаков колодца. Но ведь там вряд ли мог стоять насос без колодца, поэтому он предложил мне отправить туда человека, чтобы тот все там перекопал и разузнал. Я послал старого Компера, вскоре он вернулся и сообщил об обнаружении большого плоского камня, казавшегося полым и, по всей видимости, служившего прикрытием для колодца. В тот же день после полудня мы с Хортоном и Гамвеллом, прихватив старика Компера и двоих рабочих, а также два лома и веревку, отправились туда - и действительно, под камнем обнаружилась большая яма. Однако это был не колодец, а большой подземный резервуар около пятнадцати футов в диаметре. Примерно в семи футах от вершины в него открывался большой круглый кирпичный желоб, достаточно большой, чтобы по нему мог проползти человек, и примерно через пять минут мы проследили его другой конец. Он вел из большой канавы над рощицей, но проход так зарос ежевикой и сорняками, что я никогда не замечал его, когда охотился на кроликов. В сотне ярдов выше по склону нижний край канавы размыло, и теперь вся стекающая по ней вода уходит на другую сторону леса. В результате резервуар оставался сухим, и я распорядился, чтобы на следующее утро после завтрака вниз принесли лестницу и фонари, чтобы мы могли осмотреть состояние кирпичной кладки. На следующий день я задержался из-за получения каких-то важных писем, и к тому времени, когда я добрался до рощицы, там уже обнаружили человеческие останки на дне резервуара. Однако я был там, когда старый Компер сообщил мне о том, кому они принадлежали. Когда-то это были серебряные часы "Хантер", но теперь выглядели как черный камешек. На внутренней стороне крышки с обратной стороны были выгравированы слова "ДЖУД ГЕРСКОЛЛ, 1859".

Короче говоря, вдова Джуда Герсколла все еще жива, а останки, несомненно, принадлежат его сыну-идиоту. Этого несчастного парня до сих пор хорошо помнят в деревне, потому что, достигнув зрелости, он стал проявлять признаки агрессии, и соседи начали поднимать вопрос о том, чтобы посадить его за решетку, когда он необъяснимо исчез и больше его никто не видел. Одним из его безумных увлечений было лазание по норам, и однажды путейцы с большим трудом вытащили его из водопропускной трубы под железнодорожной насыпью в Бемсфорде. Он, несомненно, встретил свой конец, когда прополз по водостоку рощицы Торп и свалился в подземный резервуар в его конце с высоты добрых двадцати футов. Если воды было больше, чем на его рост, он, должно быть, утонул; если было сухо, он, вероятно, переломал себе кости и умер от голода. Как бы громко он ни звал на помощь, его крики никогда не достигли бы человеческих ушей.

- Вот тут, - перебил его Филип, - мне жаль, но вы ошибаетесь, потому что их случайно услышал я!

4

Беспокойство доктора Хастертона относительно возможного воздействия рассказа его брата на пациента усиливалось по мере того, как разворачивалась история. Если бы он мог предвидеть столь зловещую развязку, он, конечно, никогда бы не привез Филипа в Сокстед. Действительно, существовал серьезный риск того, что рассказанное может вызвать рецидив сновидений молодого человека и возрождение подсознательных навязчивых идей. Поэтому доктор с облегчением заметил, что лицо Филипа, за которым он постоянно наблюдал, не выражало ни отвращения, ни опасений, а только напряженный интерес по мере продолжения рассказа. Внезапное вмешательство Филипа дало возможность предотвратить развитие у него склонности к самобичеванию за то, что он, пусть и невольно, оставил человека умирать. Специалист быстро воспользовался этой возможностью.

- А теперь, Фалмер, пожалуйста, объясните моему брату, как доброе провидение использовало ваши детские страхи и ваше нежелание рассказывать о том, что вы пережили в рощице, чтобы избежать обнаружения безумца и пожизненных мук, которые ждали бы его в случае заключения в сумасшедший дом.

Воодушевленный таким образом, Филип подробно и непринужденно рассказал об этом ужасном эпизоде своего детства. При этом он не проявлял ни подавленности, ни склонности к самобичеванию. Двое слушателей сочувственно выслушали его и дали понять, что поведение Филипа было совершенно естественным для маленького мальчика и что они вели бы себя точно так же.

- Как заметил мой брат, - сказал хозяин дома в заключение исповеди Филипа, - ваше молчание было даром провидения. Возвращение сумасшедшего после его милосердного исчезновения было бы трагедией. Первыми словами, которые произнесла его престарелая мать, когда ей сообщили о нашей находке, были: "Господи, помоги нам, но не позволяй ему вернуться!" Только когда она поняла, что он умер двадцать лет назад, она почувствовала материнскую заботу. Затем ее воображение быстро нарисовало пышные похороны, на которых присутствовал весь Сокстед. Ее более состоятельные соседи оплатили расходы на погребение, которым можно было насладиться в полной мере, не изображая скорби. На церемонию пришло много людей, а Пенчестерский "Пионер" прислал специального репортера, чтобы сделать снимки. У могилы громогласно распевали любимые псалмы, и, как говорится в здешних краях, все отлично провели время. Один лишь священник возмутился тем, что легкомысленное отношение несших гроб ничуть не уступало легковесности самого гроба. В довершение всего они пустили по кругу подписной лист для сбора денег на надгробие. Он и сейчас лежит вон в том бюро, вместе с наброском самого дизайна. Хортон говорит, что надпись частично будет на латыни. Давайте-ка на него взглянем!

Рисунок был должным образом развернут, и предложенная эпитафия гласила:

Памяти

ЛЕОНАРДА ДЖОБА ГЕРСКАЛЛА

Родился 16 ноября 1876 года

Умер около 9 мая 1894 года

"Ты избавил душу мою от рва погибели". - Is. xxxviii, 17

- Что мог иметь в виду Хортон, когда сказал, что надпись частично сделана на латыни? - поинтересовался доктор.

- Ну, - рассмеялся Филип, - вряд ли это можно назвать "частично" английским!

Хастертон с удовлетворением отметил этот смех. Казалось, излечение может быть постоянным и полным. Так оно и оказалось на самом деле: но несколько недель спустя специалист был слегка огорчен, узнав, что его пациент никоим образом не приписывал это его профессиональным действиям.

- Конечно, - заявил Филип, - кошмары должны были прекратиться, как только они обнаружили и удалили останки из колодца.

ДУНОВЕНИЕ МОРЯ

1

Перед крытым соломой летним домиком на лужайке в Телбери-Грейндж, откуда открывался вид на сад, сидели Руперт Мэджби и двое его старых друзей по колледжу, которых он пригласил на выходные. Из них Ричард Пенхэм был преподавателем в Оксбридже, а Дерек Синглтон - литературным и художественным критиком в "Ивнинг ревью". Сам Мэджби после того, как его пригласили в коллегию адвокатов, получил деньги после смерти дяди, торговавшего сталью, и теперь скрашивал свой безграничный досуг почетной работой секретаря в ряде благотворительных организаций. Никому из троих мужчин не было намного больше тридцати; старшему из них, Синглтону, исполнилось тридцать три с половиной.

- Этот жасмин за беседкой, - говорил Мэджби, - я никогда не видел, чтобы он цвел так, как в этом году. Странно, что садоводы прикладывают так мало усилий для развития или хотя бы сохранения аромата цветов. Я слышал, что, принеся запах душистого горошка в жертву увеличению его размеров и усилению яркости цвета, они дошли до абсурда - создали на выставках цветов специальную категорию для душистого "Душистого горошка"! И это не всегда вина флориста. Мускус в последние годы, похоже, лишился запаха по собственной инициативе. В наши дни мускус вообще ничем не пахнет.

В этот момент Пэнхем вставил замечание о том, что садовники и владельцы садов, как правило, вообще не заботятся о запахе цветов; иначе торговцы семенами быстро бы это исправили. Он сказал, что литературы о запахах не существует, в отличие от литературы о цвете и звуке. Обоняние было Золушкой среди органов чувств.

- Это не верно, - возразил Синглтон, - утверждать, что литературы о запахах не существует. Как ни странно, я как раз составляю антологию на эту тему, и мои цитаты уже настолько обширны, что нуждаются в сокращении. Конечно же, Пенхэм, вы не могли забыть этот прекрасный отрывок из эссе Бэкона "О садах"? Я могу процитировать вам первое предложение: "А поскольку благоухание цветов в воздухе (где оно то волнами накатывает, то исчезает, подобно музыкальным переливам) куда нежнее и сладостнее, чем в сорванном букете, то для истинного наслаждения важнее всего знать, какие именно цветы и растения лучше всего насыщают воздух своим ароматом".

А еще есть восхитительный отрывок о цветочных ароматах в "Лань в Ричмонд-парке". Я не могу повторить слова по памяти, но Хадсон утверждал, что аромат цветов, хотя и навевает воспоминания, никогда не теряет свежести и очарования новизны.

- Вы ведь, полагаю, не хотите сказать, - спросил Мэджби, - что воспоминания способны создавать запах?

- Нет, но Альфонс Карр был очень близок к такому предположению в его "Прогулка по моему саду". Его заявление было настолько необычным, что запечатлелось у меня в памяти; вот что он написал:

"От некоторых цветов часто исходит нечто большее и даже лучшее, чем просто аромат - я имею в виду определенные жизненные обстоятельства, с которыми они связаны и с которыми неразрывно обитают в мыслях, или, вернее, в сердце, подобно тому как гамадриады не могли покинуть свои дубы".

- Ваша антология ограничивается тем, что было написано о запахе цветов?

- О, нет! На самом деле, самый длинный раздел будет посвящен запахам моря. О них есть несколько прекрасных стихотворений, да и прозы тоже.

- Фи!

Восклицание, казалось, вырвалось у Мэджби непроизвольно, но он временно избежал расспросов, обратившись к дворецкому, который только что принес чайные принадлежности.

- Паркинс, когда принесете горячие тосты, не будете ли вы так добры принести мне красную записную книжку, которая лежит на маленьком книжном шкафу в гостиной? Красную, не перепутайте; там их несколько, но красная только одна.

- Хорошо, сэр.

- Я думаю, вы собирались спросить меня, - Мэджби повернулся к двум своим друзьям, - почему я сказал: "Фи!", поэтому я попросил Паркинса принести мою записную книжку, в которой содержится объяснение. Мне бы не понравилось, если бы меня называли лжецом в лицо, хотя я не возражаю против того, чтобы люди не верили мне за моей спиной. Вот почему я написал краткий отчет об одном опыте, в реальность которого вряд ли кто-то поверит. Грубо говоря, однажды меня преследовал запах, и воспоминание об этом не настолько приятное, чтобы мне хотелось говорить о нем. Так что вы двое можете почитать мои заметки после чая, пока я схожу к Мерриману, чтобы напомнить ему о черенках герани, которые миссис Гибсон дала ему. Спасибо, Паркинс: да, это то, что нужно. Сахар, Дик? И вам тоже? Какие похвально бережливые гости!

Как только с чаем было покончено и Мэджби скрылся за кустами, Пенхэм взял блокнот и, по кивку Синглтона, начал читать вслух.

2

[из красной записной книжки: первая часть]

Я купил акварельный рисунок у Гербертсона на Редфорд-роу за две гинеи. На нем была изображена какая-то гавань или устье реки; морская лаванда, галька, самфир и ил на переднем плане; две весельные лодки, пришвартованные к буйку на среднем расстоянии, и третья лодка с двумя гребцами, направляющаяся из бухты в устье реки; за каналом виднелась полоса грязи, полей и живых изгородей, а над ними, между двумя группами вязов, далекий шпиль; еще дальше были изображены поросшие лесом холмы. Я никогда не слышал имени художника (картина была подписана "Ч. Визентейк, 1841"), как и старый Гербертсон. Ему, как и мне, понравились рисунок и краски, и он оценил их по достоинству на распродаже в два фунта. Впоследствии рисунок перестал ему нравиться, и он согласился отдать его мне за ту же сумму. "Чепуха, - ответил я, - вы умрете от угрызений совести, когда подведете итоги по своим счетам! Я дам вам за него три гинеи. По-моему, он того стоит".

Я утвердился в этом мнении, когда увидел рисунок в моих комнатах в Стэннерс-Корт, а Холлингдон, зашедший на чай, поздравил меня с покупкой. "В нем столько же атмосферы, - сказал он, - несмотря на точность деталей, сколько и в любой из наших современных работ импрессионистов. Сцена почти неприятно живая".

Я никогда не отличался крепким сном, и на следующее утро отправился в свою гостиную за книгой. В тот момент, когда я открыл дверь, у меня перехватило дыхание от сильного, очень сильного запаха моря; не просто рыбного, креветочного, илистого, водорослевого или соленого, каждый из которых можно ощутить по отдельности, но и от той безошибочно узнаваемой концентрированной смеси всех этих запахов, которую вдыхаешь на берегу во время прилива. Мне никогда не нравился этот запах, и я всегда избегал отдыха на море. Однако сейчас я не придал этому особого значения, поскольку окно было открыто, и я предположил высокий прилив в Темзе и юго-восточный ветер. На следующее утро мне показалось странным прочитать в газете, что приливы были слабыми, а ветер - северным, но я выбросил это из головы, посчитав несущественным, и забыл бы обо всем, если бы запах не повторился той же ночью и в течение многих последующих ночей. Профессиональный писатель мог бы найти адекватные слова, чтобы описать совокупную мерзость этих переживаний. Скажу только, что я ненавидел этот запах все больше и больше и начал бояться его повторения. Теперь я понял весь глубокий смысл расхожего выражения, согласно которому всякая отвратительная вещь "смердит в ноздрях". Этот мерзкий морской запах преследовал меня и смердел в моих ноздрях. Тем не менее, мне это не нравилось из-за кошмаров, которые часто совпадали с запахом. Во сне я оказывался в очень маленьком металлическом отсеке и, казалось, слышал вокруг себя журчание и плеск воды. Полная неподвижность воздуха предвещала скорую смерть от удушья. В приступе отчаяния я пытался колотить руками по стенам своей тюрьмы, но обнаруживал, что руки, как и ноги, надежно связаны веревками. В этот момент, с ужасно бьющимся сердцем, я просыпался в холодном поту, ощущая острый запах моря, окутывавший меня.

Я уже начал сомневаться в своем здравомыслии или, по крайней мере, в своей способности сохранить его, когда миссис Даррен представила мою проблему в свете обыденности и банальности происходящего. Эта дама работает в компании "Станнерс Корт Флэтс Лимитед" на впечатляющей должности "леди-контролер жилых помещений компании", но для всех нас, жильцов, она всегда была просто "миссис Ди".

- Фергюсон рассказывал мне о запахе, который витает в вашей гостиной, когда он по утрам чистит камин.

- Значит, он тоже это заметил?

- Да, и я пошла сегодня утром, чтобы посмотреть, или, возможно, мне следовало бы сказать, понюхать, своими глазами. Мистер Мэджби, на обратной стороне этой новой картины, должно быть, водоросли. Вот откуда этот запах. Пожалуйста, переверните ее и уберите их. Мой муж обычно хранил морские водоросли, прибитые к доске, и называл это своим барометром. Он редко ошибался в своих прогнозах, но я не выношу их запаха, а этот точно такой же.

- Но никто не стал бы размещать водоросли за картиной!

- Почему бы и нет? Вполне возможно, что художник взял их на память о пляже, где он рисовал. В любом случае, запах ни с чем не спутаешь, но, если водорослей там нет, придется поискать в другом месте. Но мой нос, а он у меня чуткий, определил, что запах идет от той картины!

3

[из красной записной книжки: вторая часть]

Как я и предполагал, миссис Дюррен оказалась неправа. На обратной стороне картины не имелось ни водорослей, ни чего-либо еще. Однако, развернув ее, я смог разглядеть едва различимую надпись на обратной стороне, еще не совсем стершуюся, так что ее без особого труда можно было прочитать следующим образом:

Кто трудится ради нас, тот наш труженик

А его сынишка - наш мальчик-труженик;

А если он не варит, то какой же он котельщик,

А его сын - какой сын котельщика?

Так что, эй, спойте для нашего котельщика

И для сына котельщика!

Эти строки показались мне не просто бессмысленными, но и откровенно идиотскими, но такова уж извращенность человеческого мозга, что я не мог выбросить их из головы.

В то время, о котором я пишу, в "Голконде" шла комическая оперетта "Семеро моряков", и каждый бродяга в городе насвистывал мелодию этой песни, которая начинается:

Боцман наорал на юнгу;

Юный сукин сын зарычал на него.

К этой убогой мелодии в моем воображении невольно приклеились слова с обратной стороны картинки: это было сводящее с ума сочетание! Тем не менее, оно имело интересное развитие.

Я был в библиотеке своего клуба, где, как мне казалось, находился один, когда, спускаясь с лестницы с книгой о памятниках эпохи Тюдоров в левой руке, тихо и рассеянно напевал себе под нос на мотив комической оперы слова:

Так что, эй, спойте для нашего котельщика

И для сына котельщика!

- Боже правый! Кто это?

От неожиданности я уронил книгу и, обернувшись, увидел, что Обри Ленвилл пристально смотрит на меня из-за письменного стола в нише.

- Простите, Мэджби, что напугал вас, - сказал он, - но меня потрясло ваше пение. Где, скажите на милость, вы узнали ту песню, которую пели, я имею в виду слова?

Когда я сказал ему, что нашел их на обороте картины, он разволновался еще больше.

- Вы знаете, что они означают?

- Конечно, нет, - ответил я. - Они ничего не могут значить! Весь стих звучит примерно так (я повторил все шесть строк), и это, очевидно, чушь собачья.

- Возможно, вам так кажется, Мэджби, но, ей-Богу, я рад, что услышал вас! У этого есть история.

- История? У этого?

- У этих стихов! Давайте сядем в эти удобные кресла, и я объясню. Так лучше. Интересно, видели ли вы какие-нибудь книги из серии "На обочине истории", которую издает Голденшоу?

- Нет, но я прочитал обзор "Декады" книги о прокаженных и сумасшедших. Она показалась мне интересной, и я занес ее в свой библиотечный список.

- Что ж, мне поручили написать книгу о контрабандистах, и именно поэтому я могу определить происхождение вашей песни и объяснить ее смысл. Это часть старинной морской песни контрабандистов, и я расскажу вам о ней все, что мне известно из моих исследований к настоящему моменту.

Ленвилл подошел к письменному столу, за которым что-то писал, и вернулся с большим количеством заметок, написанных на синем бланке. После минутных поисков он нашел нужный лист.

- Вот она. Моя заметка, и я зачитаю ее, поскольку она не слишком длинная: "В Торничерч-Харбор контрабандисты по какой-то неизвестной причине прозвали своего главаря "котельщиком", а следующий куплет до сих пор известен в Итченхеме как песня контрабандистов:

Кто вьет канат, тот наш канатчик,

А сынок его - мальчишка канатчика;

Но если он варит, то он наш котельщик,

Берегись сына котельщика!

Раз "эй!", два "эй!" за нашего котельщика;

Трижды "эй!" за сына котельщика.

- Версия, отличная от вашей, Мэджби, или, может быть, второй куплет к ней? Большая часть их жила на Итченхемской стороне, но, по преданию, они переправляли контрабанду через реку в Боснор, где встречаются каналы Эмстед и Торничерч. Галечная коса возле их слияния до сих пор известна как Бойлерманс-Хард. Торговля, судя по всему, процветала во времена правления королевы, когда их лидер, некий Чарльз Вапентейк...

- Визентейк, а не Вапентейк, - неожиданно для себя перебил я. - Что за чертовщина...

- Неважно, продолжим читать. Я все объясню потом. "Некий Чарльз Вапентейк договорился с таможенником в Итченхеме о продаже всего дела за вознаграждение, но прежде чем сделка была заключена, Вапентейк исчез из окрестностей, и больше о нем ничего не было слышно ни здесь, ни где-либо еще. Считается, что контрабандисты перенесли свою деятельность в Грейлингси, где из-за возросшей бдительности со стороны таможни торговля вскоре прекратилась. После его таинственного исчезновения стало известно, что Вапентейк заключил соглашение с настоятелем Торничерча о чертежах собора до начала его реставрации". На этом моя заметка заканчивается. Конечно, это только половина истории, но она передает смысл тех строк, которые вы пели. Не думаю, что мне когда-нибудь удастся разузнать что-нибудь еще о боснорских контрабандистах; я исчерпал все свои местные источники.

- Вы, конечно, предоставили контекст для моей песни, но вряд ли раскрыли смысл! А теперь, если вы сможете найти время и зайти со мной в мои апартаменты в Стэннерс-Корт, я бы показал вам картину, на которой написан этот стих. Художник подписался как Ч. Визентейк: вот почему я только что прервал вас.

- Вы можете показать ее мне? Что ж, это замечательно. Идемте.

Двадцать минут спустя мы оба стояли напротив картины в моей комнате. Подергивание лицевых мышц Ленвилла противоречило внешне спокойной неторопливости, с которой он рассматривал ее через мое увеличительное стекло.

- Вы правы насчет имени; это, безусловно, Визентейк, и на рисунке, несомненно, изображен вид на гавань Торничерч. Это, несомненно, шпиль Торничерч. Я думаю, это вид с Боснорского пляжа. Кстати, что это за штука, к которой пришвартованы лодки?

- Разве это не буй?

- Возможно, и так, но у него такая странная форма, скорее цилиндрическая, чем коническая.

- Да, - вежливо согласился я. - Больше похоже на котел, чем на буй.

Ленвилл внезапно схватил меня за руку, и сжал так сильно, что стало больно.

- У вас получилось, Мэджби, у вас получилось, ей-Богу.

- Что получилось?

- Ну, конечно же, мальчик котельщика! Спой, эй, для мальчика котельщика! Все ясно как Божий день. Это был буй контрабандиста, плавающий буй - мальчик котельщика, и получатель, который назначал у него встречи с контрабандистами, должно быть, называл их котельщиками. Костер, который он разводил на берегу, был сигналом безопасности только в том случае, если на нем не было котла; или, как поется в вашей песне, если бы варил не тот, кто был котельщиком. Сигналы подавались не только на Босноре. В остальной части стиха есть и другие вещи, очень характерные для известных кодов контрабандистов. Мужчина и мальчик, работающие в поле Диттеринг Геп с канатами или сматывая их на набережной Бульвера, могли свидетельствовать о каком-то важном факте. Возможно, также имело значение количество "эй!", которые следовало выкрикивать. Конечно, сейчас нельзя надеяться установить точные детали, но благодаря вам, Мэджби, главная загадка решена.

- Возможно, - ответил я. - Но сейчас я расскажу вам кое-что, что меня беспокоило и что, боюсь, окажется необъяснимым.

Ленвилл критически, но без недоверия выслушал мой рассказ о повторяющемся запахе и ночном кошмаре. По его словам, он был уверен, и то, и другое должно иметь какое-то отношение к картине, и после этого погрузился в молчание и задумчивость за бокалом виски с содовой, который я ему налил.

- Что вы делаете в следующие выходные? - наконец поинтересовался он.

- Ничего особенного, а что?

- Я хочу, чтобы вы съездили со мной в Торничерч в пятницу вечером, а вернуться мы могли бы в понедельник утром. У нас будет целых два дня, чтобы осмотреть Боснор. Тамошний фермерский дом давно заброшен, и на мысе никто не живет, но я могу нанять двух человек, чтобы они перевезли нас на лодке из Итченхема и помогли нам.

- Помогли? В чем?

- В расследовании.

- Но что вы ожидаете там найти?

- То, что вам снилось: узкая металлическая камера, душная и темная, окруженная журчанием и плеском воды. Другими словами, плавучий буй - мальчик котельщика. В Торничерче нет портового управления, и там, где когда-то плавал буй, он, должно быть, с тех пор затонул. Вы все еще можете увидеть тот буй, который раньше отмечал отмель Стокера, если заглянете с борта лодки во время отлива весной. Если нам удастся перейти его вброд, возможно, удастся его открыть. Из слов этих двух стихов я заключаю, что внутренняя часть вполне могла использоваться контрабандистами как тайник. В любом случае, подсказку стоит проверить. Вы едете?

Я обещал.

- Кстати, - заключил Ленвилл, - нам понадобится эта картина, чтобы сориентироваться. Так что, пожалуйста, достаньте ее из рамки и положите на дно своего чемодана, где она не помнется.

4

[из красной записной книжки: третья часть]

Когда мы высадились из нашей лодки, взятой в Итченхеме, на илистой галечной косе у берегов Боснора, известной как Бойлерманс Хард, отлив еще только начинался, и до прилива оставалось около часа. Ленвилл шел прямо по галечной полосе к берегу, держа в руке портфель, в который я положил картину Визентейка. Дойдя до полосы морской лаванды и высохших водорослей, которая отмечала пик подъема воды, он достал рисунок и сравнил его с реальной картиной, представшей перед ним. На его лице появилось озадаченное выражение. На снимке шпиль Торничерчской церкви находился точно над водной оконечностью Харда, где стояли лодки, пришвартованные к буйку. Наша лодка, занимавшая теперь такое же положение, была совершенно не на одной линии со шпилем! Ленвилл объяснял мне это несоответствие, когда подошел один из наших лодочников, человек по имени Берденшоу, который в молодости служил матросом на яхте, а теперь неплохо зарабатывал, присматривая за множеством небольших судов в Итченхеме, владельцы которых находили время ходить только по выходным.

- Для меня совершенно очевидно, сэр, - вежливо вставил он, - что это было нарисовано до того, как русло Ярдл-крик стало размываться после шторма семьдесят второго года, когда весенние приливы вышли за пределы Тилси-Бэнк и затопили все равнины Бринсли. Старый шлюз, вон там, где вы видите чаек, был смыт, когда вода, попавшая внутрь, выходила при отливе; и ручей в том виде, в каком он сейчас протекает, следует прямому руслу, которое было проложено тогда. Вода прорвалась сквозь старую твердь, это действительно так; и это именно та старая твердь, которую мы видим на этой картинке.

- Но вы же говорили мне в Итченхеме, - возразил Ленвилл, - что это был Бойлерманс Хард.

- Что ж, сэр, так оно есть, и так оно не есть. После того, как дамбы Боснора были восстановлены (из-за того, что море снова поднялось, была потеряна куча денег), фермер Беттерман начал выпасать на них свой скот, и именно он упрочнил их нынешнее положение с помощью гальки из Хейлсворта. По праву его следовало бы назвать Беттерманс Хард, но старое название прилипло к новому, и именно под этим названием он называется Бойлерманс Хард.

- Так вот как обстоят дела! - сказал Ленвилл с вновь обретенной бодростью. - Что ж, теперь нам нужно найти старый Хард, и это не должно быть трудно. Вы двое должны вернуться к лодке, а я пойду вдоль берега, пока не увижу шпиль Торничерчской церкви ровно на полпути между этими двумя вязами, как на картине. Затем я хочу, чтобы вы медленно гребли вдоль края ила, пока я не подам вам сигнал. Этот сигнал будет означать, что вы достигли точки на прямой линии между мной и шпилем, и именно там вам понадобятся те шесты, которые мы привезли. Просто пошарьте по дну, пока не наткнетесь на что-нибудь твердое; затем воткните в это место шест и позовите меня. Пока вы будете шарить, не забывайте следить за мной, иначе вас отнесет. Пока я держу руки опущенными, можете считать, что с вами все в порядке, но, если я вытяну любую руку, вы должны толкать лодку в ту сторону, пока я не опущу ее снова. Понятно?

Так и сделали; мы с Берденшоу присоединились к другому мужчине в лодке и, как только Ленвилл закричал, начали шарить по дну шестами. Мы ковырялись долгих полчаса, и от вони грязи, которая неприятно напомнила мне запах из моего ночного кошмара, меня начало подташнивать, когда Берденшоу спросил, что мы можем найти здесь, по мнению другого джентльмена?

- Старый буй, я полагаю.

- Тогда нет смысла копаться здесь, в воде, в поисках того, что уже более тридцати лет находится на суше в пяти милях отсюда! Старый буй находится в Эпплхэме, под дамбой; я бы сказал об этом другому джентльмену, если бы он спросил о нем, но он этого не сделал, не так ли, Билл?

- Он, конечно, этого не сделал.

Я велел им грести к берегу и вскоре объяснил ситуацию Ленвиллу, который горько выругал старого Динглеби, владельца "Короны и Скипетра" в Итченхеме, за то, что тот не сказал ему всего, что мог бы сказать. Теперь, добавил он, мы должны отправиться прямиком в Эпплхэм.

Сделать это, как оказалось, было довольно легко, поскольку ветер сильно дул вверх по гавани с юго-запада, и под небольшим люгерным парусом мы вскоре быстро пошли по ветру. Проходя мимо Итченхема, мы увидели, что стоящие на приколе яхты уже разворачиваются навстречу приливу. Это также сыграло нам на руку, потому что к тому времени, как мы добрались до мыса Невера, воды было достаточно, чтобы мы могли проплыть прямо по каналу до Бердквея, откуда чуть более чем за десять минут добрались до волнореза Эпплхэм.

Когда я увидел объект наших поисков, то был уверен, что лодочники, должно быть, сочли нас сумасшедшими. Однако в этом я был неправ, поскольку вскоре понял, что их чувство местной значимости придавало всему, что происходило в Торничерч-Харбор или поблизости от нее, интерес, не нуждавшийся ни в объяснении, ни тем более в извинениях. Этот предмет когда-то мог быть настоящим паровым котлом: если так, то смотровую крышку с него сняли много лет назад, и совсем рядом я обнаружил то, что, возможно, было ее останками. Образовавшееся в результате этого отверстие в цилиндре, в которое когда-то вставлялась пластина, было изношено и расширено из-за коррозии, превратившись в большое отверстие неправильной формы. Внутри лежали песок, сухие морские водоросли, панцири крабов и прочий мусор, принесенный ветром, потому что котел находился выше уровня обычных приливов. С помощью лопаты Ленвилл убедился, что в нем больше ничего нет, и мы отправились в долгий и трудный обратный путь в Итченхэм, преодолевая ветер и прилив. Наконец, добравшись туда, я заметил, что Ленвилл заплатил обоим лодочникам гораздо больше оговоренной суммы, вероятно, в качестве компенсации за плохое настроение, которое он проявил на обратном пути.

После вежливого "спасибо!" младший из них (Билл, фамилию которого я так и не узнал) пробормотал что-то о том, что отец старого Динглеби был пономарем в Эпплхэме до того, как построили новую церковь, и о том, что его дядя держал "Краба и Омара" в Бердквее. С этим прощальным напутствием они удалились, и, повернувшись к Ленвиллю, я предложил зайти в "Корону и Скипетр", чтобы перекусить и выпить, а также расспросить старого Динглеби.

- Если он знает больше, чем уже рассказал мне, то он чертов старый негодяй, - согласился Ленвилл, - но давайте удостоверимся.

5

[из красной записной книжки: четвертая часть и постскриптум]

- Мы никак не ожидали увидеть вас здесь так скоро, мистер Ленвилл, - заметил старый Динглеби, ставя перед нами заказанные пиво, хлеб и сыр, - ведь с тех пор, как вы уехали, у нас тут никакой истории не вершилось, а вы тогда из-за этих историй о контрабандистах выжали нас досуха, как лимон, это уж точно.

- Я в этом не очень уверен, - возразил Ленвилл, - хотя вы и клялись, что рассказали все, что вам известно о контрабандистах Боснора.

- Да, конечно!

- Но вы ничего не сказали о буе, который находится под дамбой Эпплхэма, не так ли?

- А-а! значит, я не рассказывал вам о нем? Ну и ну, до чего же странно! Но иногда я вспоминаю, а иногда забываю, хотя в большинстве случаев хорошо помню то, что говорил мне мой отец. Он никогда не говорил мне ничего такого, на что не стоило бы обращать внимания.

- И что он сказал вам об этом буе?

- Что его оторвало от причала у Боснора во время сильного прилива перед Юбилеем и отнесло к Эпплхэмской стене, где он сейчас и находится.

- Что-нибудь еще?

- Ничего, кроме того, что сквайр Маркрофт и пастор Хейден вскрыли его и не нашли ничего, кроме грязи и костей.

- А что они ожидали найти?

- Что-то такое, что, пожалуй, удобнее было бы спрятать у них прямо в брюхе! Это был буй контрабандистов, заметьте.

- Ах, да, понятно: и что дальше?

- Ну, мой отец рассказывал, что, когда однажды главный констебль приехал из Торничерча: тело - это одно, сказал он сквайру, а кости - совсем другое. То, что достали в виде костей, вполне могло быть и положено туда как кости, сказал он; а те, кто находят, могут и потерять. Итак, сквайр Маркрофт был за то, чтобы выбросить их в ручей, но пастор сказал, что нужно судить в их пользу, раз есть сомнения, и похоронил их прямо у перелаза на старое кладбище; и если они, говорит, когда-то принадлежали христианскому телу, то в Судный день им будет легко через него перелезть.

В этот момент Ленвилл попросил принести еще две кружки пива и немного сыра.

- Жаль, хозяин, что вы не рассказали мне обо всем этом раньше. Это избавило бы нас с другом от долгого путешествия и потраченного впустую утра. Я полагаю, ваш отец никогда не говорил вам о каких-либо подозрениях, которые у него могли возникнуть по поводу этих костей?

- Не совсем подозрениях, но они с моим дядей, как и в "Крабе и Омаре" на этой стороне Бердквея, часто спорили о том, что они могли принадлежать контрабандисту Визентейку. В книгах декана записано, что Визентейк получил заказ на чертежи собора, и, прежде чем он мог их сделать, ему, должно быть, пришлось оставить свое старое ремесло. Но, спрашивает мой дядя, отпустили ли его товарищи по Боснору? Нет, отвечает мой отец, они бы этого не сделали, потому что он знал их секреты. Поэтому, по мнению моего отца и дяди, он, должно быть, пошел на таможню и предложил сделать то, что одновременно избавило бы его от дурной компании и принесло бы ему деньги на краски и многое другое. Тогда, услышав, что он собирается разыграть перед ними Иуду, его приятели набросились бы на него и заперли бы его тело, живое или мертвое, в старом буе. Так говорил мой отец, и мой дядя тоже; и мой отец, бывало, добавлял, он искренне надеялся на то, что они сначала убили его, поскольку быть запертыми в этом буе без света, питья и еды и слышать, как вода плещется о стенки...

- Этого достаточно! - прервал я его и поспешил на улицу, предоставив Ленвиллу объяснять, что у меня несколько нервный характер, и расплачиваться по счету. Ленвилл, очень тактичный, всю обратную дорогу до Лондона говорил на другие темы; но, когда мы расставались на вокзале и пожимали друг другу руки, он с улыбкой, вместо "до свидания", сказал "что и требовалось доказать".

Р. МЭДЖБИ

17 сентября 1899 года

Постскриптум. - С тех пор, как я написал эти заметки, меня ни разу не беспокоил ни запах, ни описанный в них кошмар. Миссис Дюррен, к своему большому удовлетворению, выяснила, что причиной первого является использование водорослей в ванне жильцом комнаты, расположенной непосредственно под моей. Он заказывал их дважды в неделю по железной дороге с южного побережья, обнаружив, что это облегчает его ревматизм.

Р.М. 13.XII.99

6

Пенхэм и Синглтон все еще обсуждали запахи и сны, - как в целом, так и в связи с тем, что они только что прочитали в блокноте, - когда увидели, что их хозяин возвращается по заросшей травой дорожке между бордюрами, неся под мышкой рамку для картин.

- Я подумал, - объяснил Мэджби, - что вам, возможно, захочется увидеть настоящую картину, о которой я писал в этих заметках. Сейчас я держу ее запертой в шкафу из-за ассоциаций, которые она вызывает; хотя здесь, в Телбери, мы находимся в семидесяти милях от побережья и вряд ли сможем уловить хоть какой-то запах моря! Я думаю, вы согласитесь, что это отличная работа.

После тщательного и критического осмотра, для чего Мэджби прислонил раму к спинке садового кресла, оба гостя согласились, причем Синглтон с энтузиазмом. После этого трое мужчин снова расположились в удобных шезлонгах и лениво принялись за напитки и сигареты, которые Паркинс принес на подносе. Вечер был теплым и безветренным и располагал скорее к мечтаниям, чем к спорам. Ночная фиалка на клумбе вокруг летней беседки начала примешивать свое благоухание к аромату жасмина - это сочетание было бы приторным, если бы не примесь табачного дыма. Однако внезапно атмосфера, казалось, разрядилась, и за шелестом серебристого тополя на лужайке последовал шепот клена над беседкой. Несколько желтых листьев, трепеща, упали вниз, и почти неслышно, скорее ощутимо, чем слышно, донесся раскат далекого грома. Трое друзей одновременно подняли глаза к небу над головой, которое, однако, не предвещало ни дождя, ни грозы. Тем не менее что-то начало воздействовать на другие чувства, кроме зрения и слуха. Слабый, но отчетливый и безошибочный, словно доносившийся откуда-то издалека, запах моря достиг их ноздрей. Пенхэм и Синглтон переглянулись, словно для взаимной проверки, затем перевели взгляд на картину на сиденье и, наконец, на хозяина дома.

Несколько мгновений Мэджби продолжал молча потягивать виски с содовой. Затем, осторожно поставив стакан на табурет рядом с собой, он повернулся к своим друзьям с вопросительной улыбкой.

- Интересно, - сказал он, - сталкивался ли кто-нибудь из вас когда-нибудь с самовнушением?

В СВОЕ ВРЕМЯ

1

Судьба, покушавшаяся как обычно на человеческую предприимчивость, выстрелила в юного Алека Джадсона из двух стволов. Сначала его свалила малярия, а дизентерия помешала выздоровлению. Врачебная комиссия, которая накануне обследовала его, как и предупреждала, сегодня подтвердила, что он должен не только немедленно вернуться домой, но и что он никогда не должен возвращаться в тропики. Дни его каучуковой плантации в Малайе были сочтены.

Медицинское обследование проходило в Пеньябонге, главном городе Сенантана, и теперь Алек возвращался в поместье в Сунгей-Лиат, чтобы собрать вещи и попрощаться. Сегодня вечером он остановится в маленьком домике отдыха на вершине перевала Букит-Котак, а оставшиеся сорок одну милю ему предстоит проехать в прохладе раннего утра. Загоняя свой двухместный автомобиль задним ходом в конюшню домика отдыха, он вдруг понял, как сильно ему будет не хватать прикосновения к рулевому колесу и ощущения пятна на водительском сиденье, где окурок упавшей сигары прожег кожу. Тем не менее он должен был быстро дать объявление о продаже автомобиля, если хотел наскрести достаточно денег на проезд.

Зигзагообразные земляные ступени вели от конюшни к небольшому плато, на котором возвышался домик отдыха. Пустые пивные бутылки, воткнутые горлышком вниз в землю на половину своей длины, образовывали вертикальную переднюю часть каждой ступени и таким образом защищали лестницу от размыва или повреждения. По обе стороны, в траве лаланг, доходившей ему до колен, росли редкие кусты красного башмачка или гибискуса. Алек осознал, насколько он ослаб, когда понял, что не может подняться по ступенькам без нескольких остановок и отдыха.

- Эти чертовы доктора были почти правы! - сердито пробормотал он, нанося удар тростью по стеблю гибискуса, наклонившегося поперек дорожки.

От этого движения большой зеленый богомол, шурша крыльями, свалился на землю у его ног. Причудливо повернув свою треугольную головку, насекомое уставилось на него выпученными черными глазами и вызывающе изогнуло свои длинные передние лапы в позе, за которую этот вид и получил свое название. Он с отвращением отбросил его тростью в канаву, поднялся по нескольким оставшимся ступенькам на веранду домика отдыха и там тяжело опустился в одно из длинных плетеных кресел.

Глоток виски с содовой помог ему восстановить дыхание, прежде чем он достал из кармана пачку писем, вынул одно из них из голубоватого конверта с гербом, развернул его и начал внимательно просматривать содержимое. Тисненый адрес гласил: "Сентсенд, Дедманс Рич, Тиллингфорд", а текст под ним - следующее:

МОЙ ДОРОГОЙ АЛЕК, я очень огорчен известием о плохом состоянии твоего здоровья. Ты, наверное, помнишь мои сомнения в твоей физической пригодности для работы в тропическом климате и мои тщетные попытки отговорить тебя от этого. Это письмо, однако, написано не в духе "я же тебе говорил", а повторяет мое прежнее приглашение приехать и жить со мной здесь, в Тиллингфорде. Твой отец (заявляю это с уверенностью, поскольку он сказал мне об этом всего за десять дней до своей смерти) одобрил бы это. Действительно, очевидно, это правильно, что ты должен узнать и воспринимать как "дом" собственность, в которую вступишь рано или поздно; потому что мне сейчас 67 лет, и не нужен врач, чтобы сказать, - у меня больное сердце. Так что приезжай, и, если захочешь взять с собой что-нибудь из своих восточных драгоценностей, здесь достаточно места для их демонстрации или хранения.

Искренне твой

МЭТЬЮ ДЖАДСОН

P.S. - В Сентсенде ты найдешь несколько улучшений. Сотрудники охраны природы не позволили мне выкорчевать ивы на берегу реки, поэтому я полностью скрыл их от посторонних глаз, продолжив ограду сада до того места, где раньше был эллинг. Я снес его, засыпал дамбу и построил вместо него приличных размеров студию, музыкальную комнату и библиотеку - я называю это моим "Атенеумом".

"Искренне твой!", "Демонстрации или хранения восточных драгоценностей!", "Атенеум"! Алек поморщился, когда эти фразы напомнили ему о напыщенности и лишенной чувства юмора манерности дяди Мэтью. И зачем, во имя всего святого, огораживать старые ивы стеной и тем самым лишать себя прекрасных видов на реку? Что ж, со временем (со стороны Алека это был неосознанный эвфемизм, обозначающий "после смерти дяди") стена может быть снесена снова, и временное ограждение лишь в малой степени уменьшит удобства чрезвычайно комфортабельного и просторного жилища. Удивленный тем, что его мысли, таким образом, приняли вид рекламы агента по продаже недвижимости, Алек мысленно зарегистрировал принятие предложения своего дяди. Он телеграфирует старику, как только узнает дату отплытия, но в данный момент, по его мнению, было достаточно подкрепить свое решение еще одной порцией виски с содовой.

Пока он полулежал в длинном кресле, потягивая напиток, на перила веранды рядом с ним неуклюже опустился еще один богомол; или, может быть, тот же самый, что и раньше, потому что глаза-бусинки и агрессивная поза были идентичны. Щелкнув указательным и большим пальцами правой руки, он сбросил существо с насеста в сад и при этом обратил свой взор на закат. Это был тот самый вид желтухи, для обозначения которого у малайцев есть уродливое слово mambang. Не только небо на западе, но и весь свод окрасился в уродливый застоявшийся желтый цвет. Холмы и джунгли, казалось, пропитались им, и Алек вспомнил, что в такие вечера малайских детей обычно не выпускают из дома: понятная, хотя и суеверная предосторожность.

Минут пять спустя, когда желтое зарево угасло с внезапностью, напоминающей театральную перемену декораций, смотритель домика отдыха зажег лампу, висевшую над источенным гнилью столом, на который вскоре собирался подать ужин. Многочисленные пятна от плесени придавали плохо выстиранной ткани сходство с картами архипелага, и это навело Алека на мысль о Яве и наборе силуэтов для шоу теней, который он купил во время отпуска полтора года назад. Действительно, за этот вечер ему уже дважды напомнил о них богомол, у которого шея и лапы были так же несоразмерны с остальным телом, как и в случае с куклами. В их случае эта диспропорция, конечно, была необходима для того, чтобы соединенные руки были достаточно длинными, и шоумен мог дергать их за тонкие стержни, заставляя принимать позы и жестикулировать в соответствии с требованиями его миниатюрной драмы. Марионеткой управляют с помощью ниточек сверху, теневым силуэтом - с помощью стержней снизу; Алек цинично размышлял о том, что одних тянут, а других подталкивают примерно одинаково, поскольку слабые или упрямые персонажи нуждаются в том, чтобы их тянули или подталкивали, как в реальной жизни. Он забрал эти фигурки-тени с собой домой, как единственную "восточную драгоценность", по выражению его дяди, которая у него была. Фигурки были вырезаны из толстой бычьей шкуры и искусно раскрашены золотом, серебром, малиновым, шафрановым, коричневым и индиго; но только с одной стороны, а другая осталась чистой, не покрашенной: за теневой драмой наблюдают с обеих сторон натянутого листа - с одной стороны, зрители видят нарисованные поверхности фигур на фоне белой ткани и в ярком свете рампы; с другой - ясные тени, спроецированные на ткань. Кукловода не видно ни с одной из сторон, потому что он работает между двумя параллельными ширмами из пальмовых листьев, расположенными непосредственно под тканью.

Блюдо, за которым Алек Джадсон предавался этим яванским воспоминаниям, по диетическим соображениям не было приготовлено для него хозяином гостиницы, чье меню зависело от обилия вустерширского соуса. Хозяйка Пеньябонга предусмотрительно снабдила его корзинкой с более вкусными и менее опасными блюдами. Тем не менее он был слишком утомлен, чтобы съесть больше нескольких кусочков каждого блюда, и не прошло и нескольких минут, как он отказался от своих усилий и прямиком направился из-за стола в постель.

Когда он раздевался, легкое движение москитной сетки возбудило его любопытство; поэтому, прежде чем разуться, он встал со стула, чтобы посмотреть, в чем дело. К своему неудовольствию, он в третий раз за вечер обнаружил богомола. Задние лапы животного вцепились в занавеску с такой силой, что голова и шея оказались повернуты к нему под прямым углом. Не обращая внимания на острые шпоры, Алек ухватился за передние лапы и получил сильный укол за свою опрометчивость. Это разозлило его. Яростно схватив его за спину и надкрылья, он грубо вырвал существо из сетки и поднес его голову к дымящей трубке лампы. Когда черные, испуганные глаза превратились в непроницаемо-серые, он услышал шипение и треск, а затем швырнул все еще извивающееся насекомое на пол и раздавил его ногой. В следующий момент он возненавидел себя за эту жестокость. Подойдя к окну, он постоял несколько секунд, прислушиваясь к стрекотанию цикад в джунглях, затем сплюнул в темноту и вернулся к раздеванию. Через несколько минут он раздвинул москитные сетки и забрался в постель.

Из-за слабости и истощения он вскоре оказался на неопределенной границе между бодрствованием и сном. Перед его закрытыми глазами проплывали картины Сентсендского сада, и он поймал себя на мысли, что, в конце концов, дядя Мэтью был не слишком неправ насчет тех подстриженных ив на берегу реки. Не были ли они, пожалуй, слишком похожи на те жутковато оживленные деревья на иллюстрациях Артура Рэкхема к "Питеру Пэну"? На дереве слева от солнечных часов действительно виднелась группа призрачных фигур, и, кроме того, ему показалось, будто что-то машет ему из-за тонких ветвей дерева справа. Затем они внезапно расступились, и существо посмотрело на него: "О дьявол! Опять этот чертов богомол!" - Он выкрикнул это вслух и тем самым пробудил себя от полудремы. Неужели у него снова началась эта ужасная лихорадка? Он зажег прикроватную свечу и, порывшись в чемодане в поисках термометра, измерил температуру. Обычная. Значит, его сон, наверное, был вызван нервами, что неудивительно после эпизода с богомолом! Чтобы уберечься от дальнейших кошмаров, вытеснив из своего мозга все бессмысленные фантазии, он настроил его на визуализацию Сентсенда со всей точностью и детализацией, на которые была способна его память. Это суровое умственное упражнение, которое в течение получаса привело к крепкому сну, позволило ему также с приятным предвкушением размышлять о различных улучшениях в доме и саду, которые можно было бы произвести - в свое время.

2

Девять недель спустя такси из Тиллингфорда остановилось у ступеней Сентсенда. Едва юный Джадсон открыл дверцу, как услышал голос своего дяди, который громко приветствовал его.

- Алек, мой дорогой мальчик, как я рад снова тебя видеть! Ты должен извинить семидесятилетнего мужчину за то, что он не спустился по ступенькам поприветствовать тебя. Ноги сильны, но сердце слабое! Поднимайся, Ларкин позаботится о твоем багаже. Что? только два чемодана? Я думал, вы, восточные набобы, путешествуете с чем-то большим!

- Набобы, может быть, но не разорившийся плантатор! - нахмурился племянник, расплачиваясь с таксистом и поворачиваясь, чтобы подняться по ступенькам. - О, дядя, каким здоровым и молодым ты выглядишь!

- Боюсь, внешность обманчива, мой дорогой мальчик. Увядший лист, который позолотила осень, скоро упадет: это из одного из моих стихотворений. А теперь, если ты отдашь ключи Ларкину, он покажет тебе второй этаж и поможет распаковать вещи. Тебя поместят в южное крыло, где ты будешь в безопасности от назойливых дядюшек. Больше не нужно подниматься и спускаться по лестнице для жертвы миокардита! Приходи посмотреть "Атенеум", как только приведешь себя в порядок, и не задерживайся надолго, потому что наша новая соседка в Сеннетсе, мисс Скеттолл, обещала заглянуть к нам на чай, и тебе лучше осмотреть все до ее прихода.

Алеку очень понравились отведенные ему спальня и примыкающая к ней гостиная. Окна обеих комнат выходили на реку, и он мог смотреть поверх новой стены и верхушек ив на болота и лес за ними. Справа на переднем плане возвышался побеленный фронтон новой студии или музыкальной комнаты, которая выглядела слишком мило и непритязательно, чтобы называться Атенеумом. Чтобы он находился выше уровня паводка, его построили на приподнятой террасе, к которой от французского окна в библиотеке вел каменный пандус. Таким образом, ступеней с обоих концов удалось избежать, а грубая каменная кладка уже была украшена вкраплениями камнеломки и настенной руты. Упасть с этого пандуса было опасно, и Алек поймал себя на мысли, что размышляет, не лучше ли со временем добавить перила или низкий парапет.

Почтительное покашливание вывело его из задумчивости, и, обернувшись, он увидел Ларкина, стоящего в дверном проеме.

- Простите, что спрашиваю, сэр, но, может быть, вы хотели бы, чтобы те два свертка, что лежат на коричневом сундуке, были вскрыты? Оба они, похоже, заклеены сургучом.

- О нет, спасибо, Ларкин, просто положите их, как есть, в тот большой ящик под шкафом. Будьте осторожны, не встряхивайте квадратную картонную коробку: внутри нее довольно редкие и ценные насекомые.

Ларкина, казалось, это очень заинтересовало.

- Кто же тогда будет их кормить, сэр, если позволите спросить? Мой юный Том, похоже, без ума от гусениц. Генномолология, так учитель называет это; но, "Том, - говорю я, - никогда больше не клади этих жучков в мою кладовую, потому что они не годятся для употребления".

- Никто; мои не живые, Ларкин! Это чучела, какие можно увидеть в музее. Когда я прощался, мне подарил их парень из аптеки на нашей каучуковой плантации. Я рассказывал ему о своем опыте общения с так называемым богомолом. Скажи маленькому Тому, чтобы он в следующий раз, когда у него будут каникулы, заглянул ко мне, и я покажу ему всякие диковинные штуки - скорпионов, многоножек, богомолов и много чего еще. Небольшой сюрприз для него после бабочек и мотыльков!

Отпустив Ларкина с этим приглашением для Тома, Алек тщательно причесался, перед визитом мисс Скеттолл и начал спускаться по лестнице. Он шел медленно и задумчиво. Внешность дяди, обещавшая долголетие, сильно потрясла его. Щеки были более пухлыми, чем он их помнил, и определенно румяными. Волосы немного поседели, если вообще поседели, а в глазах не было и намека на увядание. Короче говоря, Мэтью выглядел хорошо и мог прожить еще по крайней мере лет десять, в то время как возвращаясь домой из Малайи Алек лелеял надежду на то, что краткий период необходимого внимания будет быстро вознагражден благодарными благословениями с одра ранней смерти. В конце концов, разве его дядя не указал на это в своем письме-приглашении? Он, однако, не только выглядел прискорбно здоровым, но и за пять минут разговора продемонстрировал все те раздражающие манеры, которые сделали бы невыносимым любое длительное общение с ним. Это блеяние "мой дорогой мальчик" и "твой бедный старый дядя"! Это постоянное избегание первого лица единственного числа; возможно, это сводящая с ума привычка, заимствованная у тех представителей англиканской иерархии, которые обращаются к своим детям в Боге "ваш епископ"!

Алек был уже у подножия лестницы и в длинном коридоре, ведущем в библиотеку. По обе стороны от него висели написанные маслом картины с изображением охотников и собак его деда в массивных и ярких рамах. Имена были написаны на табличках внизу: Цезарь, Хорнет, Бастер, Понто и остальные. Алек мысленно отметил, что со временем их уберут, и вдруг нахмурился. Учитывая, что его дядя в таком хорошем состоянии, как можно было ожидать, что обещанное наследство поступит в свое время? Это должно было произойти с опозданием, чертовски с опозданием!

Как бы подтверждая это предположение, в этот момент из дверей библиотеки появился Мэтью Джадсон и громко заблеял.

- Что, уже снова спустился? Молодец, мой мальчик, быстро сработал! Теперь будь осторожен с этим ковриком, он может соскользнуть на мраморный пол и опрокинуть тебя. Выходим через французское окно, и вот мы, как видишь, на пандусе или перешейке; никаких ступенек, только постепенный подъем. А это дверь в Святая святых! Открой ее, Алек, и, пожалуйста, не говори, что ты разочарован!

Алек, конечно, разочарован не был. На самом деле он удивлялся, как такой суетливый и привередливый человек мог создать такую уютную комнату. Простой большой открытый камин, неокрашенные панели, цилиндрическая крыша, рояль из неполированного дуба, красная голландская черепица и ковры из грубой кожи, глубокие широкие кожаные кресла - все это было уместно и приятно.

- Каждый старается, - продолжил его дядя, - при всяком удобном случае оказать услугу друзьям. Скеттоллы живут небогато, поэтому я пригласил молодого Альфреда за определенную плату помочь с дизайном и меблировкой. К настоящему времени он бы уже стал архитектором, если бы не ввязался в дело, о котором его сестре лучше не знать. Он, конечно, может положиться на своего нынешнего благодетеля, который ничего ей не скажет.

- Что вы имеете в виду, говоря о его нынешнем благодетеле?

- Ну, этот твой старый дядя, кто же еще?

- Ну, этот ваш несчастный юный племянник... - начал было Алек, шутливо подражая разговорчивости старика, когда в дверях появился Ларкин, не навязчиво, но с важностью, и объявил: "Мисс Скеттолл".

В выпускном классе девушка, которая только что поступила, была известна среди других девочек как "Мона Лиза". С годами ее сходство со знаменитой картиной Леонардо скорее возросло, чем уменьшилось, и поэтому нет необходимости в подробном описании ее внешности. Нужно только сказать, что она полностью осознавала свое сходство, была одета соответственно роли и ожидала всего того внимания, которого это требовало. Во время беседы, последовавшей за ее представлением Алеку, хотя вежливость требовала, чтобы она обращала свои замечания в основном к хозяину дома, она поддерживала интерес и внимание молодого человека, кивая ему или улыбаясь, и была рада видеть, что он все время смотрит на нее и ее слушает. Беседа за чаем была достаточно тривиальной, но два фрагмента из нее необходимо пересказать, поскольку они имеют отношение к дальнейшим событиям. Первый касался рецензии в "Тиллингфорд Газетт" на второй "Поэтический букет" Мэтью Джадсона, напечатанный в местном издательстве, в которой высказывалось мнение: лучшим комплиментом второму букету будет, если никто не заподозрит, что его авторство совпадает с авторством первого.

- А теперь скажите нам, мистер Джадсон, - потребовала Мона Лиза, погрозив указательным пальцем, - что вы думаете по поводу этой критики. Осознаете ли вы, что сильно изменились или, лучше сказать, "развились"? Узнает ли ваше прежнее "я" ваше новое "я"? Или наоборот?

Этот вопрос явно не понравился дяде Мэтью, поскольку он с некоторой кислинкой ответил, что попросит своего племянника прочитать книги, относительно которых Ларкин уже получил инструкции положить рядом с его кроватью, и вынести свое суждение. Он не мог отделаться от ощущения, что его первый "букет" был сильно недооценен. На самом деле было продано всего сорок три экземпляра.

Дискуссия на эту тему закончилась, но после бессвязного разговора о погоде, урожае и новом викарии в Фенфилде в беседа возник второй момент, имеющий отношение к нашей истории.

- Кстати, мистер Джадсон, - сказала мисс Скеттолл тихим доверительным тоном, - вчера вечером ваш друг снова разговаривал с нами.

- Кто именно? Святой или труп?

- Ну, или оба, или то и другое; видите ли, нашим святым был труп!

После этого загадочного высказывания мисс Скеттолл повернулась к Алеку и, повысив голос, продолжила:

- А теперь позвольте мне предупредить вас, мистер Алек, пока не стало слишком поздно, не позволяйте вашему дяде слишком сильно увлекать вас своим спиритизмом. Здесь не всегда бывает уютно, и я рада, что теперь в этом старом доме вы составляете ему компанию. Боже милостивый, уже шесть часов! Мне пора идти, иначе Альфред останется без ужина, потому что у нас сейчас нет повара.

Пока они провожали ее до входной двери, Алек удивлялся, как еще днем он мог подумать, что его дядя хорошо выглядит. Возможно, из-за полумрака коридора, но сейчас его лицо казалось осунувшимся и серым.

- Алек, мой дорогой мальчик, - сказал он, как только гостья ушла, - волнение, вызванное твоим приездом, совершенно выбило меня из колеи. (Алек отметил это первое упоминание о себе как "меня".) - С твоего позволения, мне придется поужинать в постели. Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Ты и представить себе не можешь, с каким нетерпением я ждал твоего приезда. Завтра мы вместе осмотрим сады и поля. Мне есть что тебе показать. Спокойной ночи, мой дорогой мальчик, и да благословит тебя Бог!

Алек тоже устал и рано лег спать. Лишь однажды ночью он проснулся, услышав, как часы на конюшне пробили четыре. На потолке все еще виднелось пятно света, которое он смутно заметил перед тем, как заснуть. Теперь он увидел, что одна из занавесок была задернута лишь наполовину, и, подойдя к окну, чтобы поправить ее, обнаружил, что свет пробивается из щели в ставнях спальни его дяди на нижнем этаже. Неужели старик боялся спать в темноте?

3

Первые дни пребывания Алека в Сентсенде были отмечены его растущей привязанностью к этому месту и неприязни к своему дяде. Эта неприязнь лишь слегка смягчалась любопытством к его характеру и поведению. Две книги стихов, которые, как обнаружил Алек, Ларкин должным образом положил у его кровати, несомненно, представляли собой загадку. "Букет стихов", опубликованный шесть лет назад, представлял собой сборник того, что можно было бы назвать произведениями того времени; метрические упражнения классической искусственности. Первое, что бросилось в глаза Алеку, когда он открыл книгу, было следующее:

Было время, когда я беззаботно

Высмеял бы фантазию поэта,

Чье сердце, по его словам, было почти разбито

Любовью к хорошенькой Нэнси.

Но, теперь я знаю, это чистая правда:

Я могу сказать про себя то же самое,

За исключением того, что мою милую зовут Рут.

Мое сердце полностью разбито!

И так далее, страница за страницей, пока Алеку не стало тошно от банальности:

Мое сердце заперто, и, горе мне,

ключ от него у Крессиды,

И не откроет его!

Он с яростным хлопком закрыл книгу и взял в руки ее только что опубликованное продолжение. Чтобы не тратить на нее время, он прочитал первое стихотворение, затем последнее, а затем еще одно, взятое наугад из середины.

Первое называлось "Красная идиллия", и, поскольку оно показалось ему довольно длинным, он просмотрел только два последних куплета:

Он почувствовал запах горячей крови, брызнувшей из раны; затем

Прижал красное лезвие к своему сердцу:

О, трепещущие дикие объятия! На следующее утро

Им было трудно расстаться.

Над головой багровел весенний день,

Но внизу было серо и холодно;

Суровый протест против небес

Стремительной трагедии любви и смерти.

Боже милостивый! Дядя Мэтью старается быть страстным и современным! А как насчет последней части? Вот она, написана в свободной гекзаметрической форме и озаглавлена "На моем портрете кисти N..."

Как вы можете верить мне, сэр, и принимать мое "я" на этом портрете?

Разве он не лжет своей правдой - правдой безбожной?

Эти губы, которые моя воля запечатала навек, выбалтывают тайны,

А в глазах проглядывает голод по тому, что я всю жизнь пытаюсь скрыть.

Нос тоже выглядит предвзятым, вынюхивая одобрение к самому себе,

А самодовольное ухо словно настроено ловить льстивое лицемерие.

Уберите его, умоляю: я не могу соучаствовать в предательстве

Бедного Джекилла, который из одного лишь приличия дает приют Хайду.

Дядя Мэтью увлекся самопсихоанализом! Боже милостивый! А теперь немного о главном. Вот оно - "Наблюдаем за огнем".

Что ты видишь в огненных пещерах?

Я вижу красные аллеи желаний

Спуск к болоту с расплавленной грязью.

Что ты слышишь в огненных пещерах?

Я слышу шипение адского пламени,

Звон колокола на падающем шпиле.

Чем пахнет в огненных пещерах?

Я чувствую вонь погребального костра,

Отвратительный фимиам, чтобы вызвать гнев Молоха.

Что ты чувствуешь на вкус в пещерах огня?

Запах румян, когда щеки покрываются испариной,

Едкие губы уличной девки.

К чему прикасаешься ты в пещерах огня?

К мертвому серому пеплу империи вожделения;

Холодно, и никогда не угаснет красное пламя.

- Ну, право же, дядя Мэтью! - пробормотал Алек, но тут же поспешно поправился: - Нет, неправда, дядя Мэтью. Этого просто не может быть; это из тех вещей, которые он даже читать себе не позволит. Это совершенно выше или, как сказал бы он сам, ниже его достоинства.

Следующее стихотворение, состоявшее из трех песен под заголовками "добавления", "исправления" и "то, что должно быть уничтожено", еще громче заявляло об отказе от его авторства; однако Алек не успел даже попытаться разгадать эту загадку - раздался стук в дверь, и вошел Ларкин. Юный Том собирался быть дома в это утро, и не будет ли мистер Алек так любезен показать ему насекомых? Да, мистер Алек покажет, в половине двенадцатого, если это удобно. Следовательно, в этот час мы застаем юного Тома в восторженном состоянии, а его отца - в роли комментатора.

- Ого! Ну и злющая же была эта крабиха, просто с ума сойти! Прошу прощения, сэр, вы сказали "скорпион" или "скорпикуль"? И кто вообще видывал эдакое чудище? Молящийся богомол? Что, сэр, молится вроде как в церкви молятся? Надо же, подумать только! А по мне, так он не очень-то похож на прихожанина. Но послушайте, мистер Алек, если позволите мне такую дерзость, пусть Том больше не тратит ваше время попусту. Если вы разрешите мне спустить коробку вниз, он сможет сделать кое-какие рисунки этих тварей прямо в кладовой для своего учителя по естественной истории, а уж я пригляжу, чтобы он берег ее пуще золота.

- Ну хорошо, забирайте, конечно. А когда Том закончит свои рисунки, поставьте коробку на столик в прихожей, туда, где вы оставляете письма.

Кто мог предвидеть, что эта простая и вполне разумная просьба станет первым звеном в цепи судеб, которая увлечет за собой в могилу двух мастеров Сентсенда? И тем не менее, все случилось именно так - и притом стремительно.

В тот день, вернувшись с прогулки вниз по реке, Алек увидел у входной двери машину и встревоженного Ларкина, ожидавшего его. По словам Ларкина, его дяде стало очень плохо, у него случился припадок, и сейчас с ним был врач. Все это произошло из-за этих насекомых, потому что мистер Джадсон, должно быть, обнаружил коробку на столике в прихожей и открыл ее. Это был настоящий шок, потому что Ларкин за всю свою жизнь не видел, чтобы кто-то страдал сильнее. Мэтью Джадсон действительно находился в тяжелом состоянии. К счастью, это был не инсульт, сказал врач, но, тем не менее, расстройство сердечной деятельности - серьезное предзнаменование на будущее. Доктор очень надеялся, что он переживет нынешний коллапс, но должен лежать в постели до дальнейших распоряжений и не принимать посторонних посетителей. С помощью лекарства, в срочном порядке присланного из Тиллингфордской аптеки, пациент погрузился в спокойный сон, и именно Алек, а не он сам, лежал без сна ранним утром, думая о множестве дел, за которые он со временем отважится взяться, и поздравляя себя с вероятным ускорением намеченного графика.

Приветствие дяди, когда он пришел навестить его на следующее утро, было необычным.

- Я полагаю, Алек, - сказал он, - ты не веришь в ведьм? Нет? Я так и думал. И твой старый скептик дядя никогда не верил в них, пока не встретил мисс Скеттолл. Однако теперь у него появились сомнения, и, возможно, тебе будет интересно узнать причину.

- Послушайте, дядя, - прервал его в этот момент Алек, - доктор говорит, что вам нельзя переутомляться. Поэтому, пожалуйста, прекратите все эти разговоры о "твоем старом дяде" и постарайтесь говорить о себе "я". Да, я хотел бы услышать, что вы скажете об этой женщине, Моне Лизе, если только вы будете говорить естественно.

Мэтью с некоторым трудом удалось превратить гримасу в улыбку, потому что его замена обращения от первого лица на третье было трюком, который позволял ему, так сказать, сидеть вместе со зрителями и восхищаться собственной игрой. Однако он сделал вид, что отнесся к просьбе благосклонно, и продолжил.

- Все, что угодно, лишь бы доставить тебе удовольствие, мой дорогой Алек! Так вот, когда мисс Скеттолл приехала в Сеннеттс в прошлом году, она почему-то привязалась ко мне, а я к ней. Мы были отличными соседями. Но шли месяцы, и я заметил, что она становится все более властной, и на Новый год я получил от нее открытку с текстом: "Пусть этот високосный год принесет вам счастье!", которая насторожила меня, а когда она предложила прогуляться днем 29 февраля, я был очень рад. После восторженных слов о своей любви к речному краю она пришла в восторг от Сентсенда и сказала, все, что нужно этому милому старому дому, - это понимающая хозяйка. Именно тогда я процитировал две строчки из своей первой книги:

Ах, несчастная нимфа, какой смысл преследовать ее,

Если Стрефон твердо решил не вступать в брак?

Она рассмеялась, но звук этот был неприятным.

- Надеюсь, - сказала она, - вы не воображаете, будто я из тех, кто ловит рыбу с истекшим сроком годности? Пойдемте в Сеннеттс, и я угощу вас чашечкой чая.

Конечно, мне пришлось пойти, а когда мы выпили чаю и к нам присоединился Альфред, она предложила провести спиритический сеанс, которые с тех пор стали проклятием моей жизни.

Появление доктора в этот момент дало его пациенту передышку, и он не закончил свой рассказ. Возможно, это было и к лучшему, потому что он чувствовал себя измотанным.

4

Прошло три или четыре дня, прежде чем, по настоянию Алека, его дядя "взялся за неоконченную повесть". И снова он начал с вопроса.

- Возможно, ты знаешь происхождение названия Сентсенд?

- Ну да, я читал об этом в "Тиллингфорде" Беннета.

- И что же говорит Беннет?

- Что до того, как в 1747 году сгорел большой дом в Сеннетсе и поместье было разделено, ферма, которую мы теперь называем Сантри, была известна как Сеннетс-Энтри, а Сентсенд - как Сеннетс-Энд. Нынешние названия - просто сокращения.

- Тогда что он говорит о Дедманс Рич?

- О, это гораздо более современное название. Не так давно земля принадлежала сэру Ульрику Дедману.

- Хотел бы я, мой дорогой мальчик, чтобы то, что написал Беннет, было правдой. К сожалению, я знаю больше, или, возможно, мне следовало бы сказать, худшее. Я узнал настоящую правду во время тех сеансов, о которых я тебе рассказывал. Первый дух, с которым мы вступили в контакт, назвался Сайнтом; Лемюэль Сайнт. Он сказал, что хочет предупредить меня о злых существах, обитающих в прибрежных ивах, из-за которых он утонул ("Сентсенд", как видишь, означает "конец Сайнта") в 1703 году. То, что он был прав насчет ив, я узнал вскоре после этого, потому что сам чуть не свалился в ручей. Я отчетливо почувствовал толчок сзади и услышал что-то вроде булькающего хрюканья, когда моя левая нога соскользнула. Я также иногда видел их - или, скорее, их руки и ноги. Вот почему твои богомолы и палочники так потрясли меня в прошлую пятницу. К счастью, теперь, когда стена закончена, я больше не могу видеть ивы и сплю внизу. Конечно, ты все еще можешь видеть их из своей комнаты, и я советую тебе не закрывать шторы в лунные ночи. Нам так и не удалось получить от Сайнта четких сведений о мертвеце в Риче. Ты слышал, как мисс Скеттолл сказала на днях, что это был сам Сайнт. Однако я подозреваю, что они с Альфредом что-то изобретают в мое отсутствие, и я застукал Альфреда, когда он пытался управлять планшеткой. Я также уверен, что они оба пытаются настроить тварей из ив против меня. В безветренные ночи я иногда слышу, как они скребутся в мою новую стену. Кто это был, Алек, кто сказал, что в аду нет такой ярости, как в случае с отвергнутой женщиной? Это вполне справедливо в отношении Аделины Скеттолл. Она разыгрывает из себя ведьму день и ночь. С твоим приходом сюда, мой дорогой мальчик, я почувствовал себя в большей безопасности, пока не открыл твою коробку. Увеличь этого богомола в десять раз, и ты получишь некоторое представление о том, что находится в ивах. Ты ведь веришь мне, правда? Все это чистая правда, и я просто обязан был сказать ее тебе.

Алек несколько мгновений сидел, задумавшись, а затем рискнул натянуть тетиву.

- Дядя, - сказал он, - вы только что говорили об Альфреде, управлявшем планшеткой. Это, случайно, не объясняет ваш второй поэтический букет?

- Он, конечно, из планшетки, - последовал ответ, - и был приказ духа опубликовать это от моего имени; я надеюсь, это был не Альфред: если так, то он так же плох, как и его сестра. Все мои милые друзья оскорблены этими стихами, а викарий в Фенфилде даже попросил меня больше не пускать сумку по кругу. Из помощника я превратился в неприкасаемого! Но я не могу его винить.

Не в силах сдержать легкую улыбку, услышав об этих церковных лишениях, Алек сказал своему дяде, чтобы тот не воспринимал такие вещи слишком серьезно. Все снова станет на свои места, как только прекратятся спиритические сеансы. Затем, попросив старика успокоиться и вздремнуть, племянник вышел в сад, чтобы все обдумать. В течение часа или даже больше он медленно расхаживал взад и вперед, опустив глаза в землю. Наконец, с видом человека, у которого созрел план, он быстрым шагом пересек конюшенный двор, прошел через каретный сарай (ныне используемый в качестве гаража) и направился в маленькое помещение для хранения сбруи. На полке стояли две старые ацетиленовые автомобильные лампы, одну из которых он снял и заправил карбидом. Он обещал показать Ларкину, как работают теневые куклы, и теперь ему нужна была только защитная пленка, которую он вскоре раздобыл, для практической демонстрации. Это он принес в свою спальню после наступления темноты, а когда Ларкин ушел накрывать на стол к ужину, на мгновение направил луч лампы на белый фронтон Атенеума. "Джади!" - сказал он, что по-малайски означает: "сойдет".

На следующее утро, как бы желая заверить своего дядю, что не увидел ничего невероятного в рассказе предыдущего дня, он заметил, что, поскольку ему пришлось встать сразу после полуночи, чтобы открыть окно, он совершил ошибку, посмотрев на ивы. Там определенно было что-то, что он никак не мог связать с растительным или животным миром. Он чувствовал, что его дядя должен встряхнуться и немедленно освободиться от этого уродливого клубка спиритизма. Это действовало на нервы и ему самому.

Эта речь возымела желаемый эффект.

- Я немедленно напишу, - ответил дядя, - мисс Скеттолл и попрошу ее устроить заключительный сеанс в Сеннетсе сегодня вечером. Последний сеанс необходим, потому что Сайнт уже намекал на другие, более прямые методы обращения ко мне, и я должен избегать этого любой ценой. Мы должны, так сказать, достойно отправить его на пенсию. Доктору не понравится, что я иду куда-то ужинать, но избавление от этого ужасного занятия будет лучшим лекарством, чем все, что он когда-либо прописывал. Как бы то ни было, я решил пойти.

После обеда Алек услышал, как Ларкину сказали, что его хозяин будет ужинать в Сеннетсе и что к его возвращению на маленьком столике в Атенеуме должны быть бренди, виски и два стакана. Ларкину не нужно ждать, он сам закроет дом.

- Если виски и второй стакан предназначены для меня, - вмешался Алек, - то должен попросить прощения. Я чувствую, что у меня начинается приступ малярии, и я пораньше лягу спать, приняв пару таблеток хинина. Вы сможете рассказать мне все о своем вечере в Сеннетсе завтра после завтрака.

- Очень хорошо, Ларкин, только бренди и один бокал. Будьте осторожны, не забудьте, потому что после моего недавнего обморока мне это может понадобиться.

Вот так и получилось, что, когда почти в полночь Алек услышал шум машины своего дяди, возвращающегося из Сеннеттса, он находился в своей спальне. Но не в постели. Он сидел на табурете у окна. На маленьком столике позади него стояла ацетиленовая автомобильная лампа, стекло которой было закрыто листом плотного картона. В правой руке он держал теневую куклу, готовую к манипуляциям. Он мог видеть в окно фигуру своего дяди, поднимающегося по пандусу к Атенеуму. Как только фигура достигла наивысшей точки, Алек внезапно сорвал лист картона и начал манипулировать своей куклой. В тот же миг на белом фронтоне над головой дяди появилась длиннорукая, узкотелая, веретенообразная тень, которая манила его и махала руками.

Не было слышно ни крика, ни какого-либо другого звука, кроме глухого удара о гравийную дорожку под пандусом. Через пять секунд ацетиленовая лампа была убрана в шкаф, кукла возвращена в коробку, а голова Алека - на подушку. В оставшиеся ночные часы ничего не произошло, но рано утром следующего дня Ларкин обнаружил, что огни в Атенеуме все еще горят. Мгновение спустя он понял причину. Еще один светильник, который нельзя было зажечь снова, погас.

5

Промежуток между расследованиями в отношении дяди и племянника составил почти ровно четыре месяца. Некоторые события этого периода заслуживают краткого описания, чтобы завершить наш рассказ.

Никто не знает, нравилась или не нравилась Леонардо да Винчи улыбка на его картине "Мона Лиза". Улыбка, надетая мисс Скеттолл в знак соболезнования, привела в ярость нового мастера Сентсенда. То же самое относится и к ее замечанию о том, что все мы в свое время сойдем в могилу. Что, черт возьми, она имела в виду? У нее были какие-нибудь подозрения? Как бы то ни было, он не собирался допускать, чтобы она совала нос в его дела: поэтому он прямо сказал ей, что считает смерть своего дяди следствием того, что она вызвала привидение, и что ей больше не будут рады в Сентсенде, пока он там находится. "Без сомнения, у вас и без меня будет достаточно компании", - ответила она, и что именно имела в виду?

Ларкин всегда говорил, что его новый молодой хозяин начал сильно пить с ночи похорон старого. С крыши спальни сорвало черепицу, и, переодеваясь к ужину, Алек услышал, как с потолка капает вода. Капли падали на коробку с куклами, и, сняв верхние, он тщательно вытер каждую из них, прежде чем убрать коробку в более сухое место. После этого он не потрудился вымыть руки, и Ларкин сказал ему, когда он садился за стол: "Сэр, у вас все пальцы в крови!" На них и в самом деле остался отслоившийся малиновый налет влажной куклы, но, по-видимому, это не было достаточной причиной для крайнего беспокойства Алека и его раздражения. Его лицо стало пунцовым, а затем внезапно побелело; он обругал Ларкина и велел ему принести неразбавленного бренди.

На следующее утро он выбросил всю коллекцию теневых кукол, коробку и все остальное в реку. Возвращаясь вечером на то место, он проклинал себя за то, что не перевязал коробку шнуром. В результате этого упущения одна из фигур внезапно показалась перед ним из водоворота. Ему показалось, что она увеличилась в воде и теперь была почти в натуральную величину. Конечно, это был обман зрения, но Алеку больше никогда не хотелось гулять по берегу реки, а когда по его приказу прибыли каменщики, чтобы снести садовую стену, он резко велел им оставить ее в покое и убираться вон. В тот же день его кровать перенесли вниз, в комнату в противоположном конце коридора от той, где спал его дядя. По его словам, он страдал от бессонницы. Примерно через неделю он приказал, чтобы все окна в доме, выходящие на реку, были закрыты ставнями как днем, так и ночью.

Последствия пьянства начали сказываться на психике и теле. Ларкина обвинили в том, что он позволил юному Тому подбросить скорпионов и многоножек в ботинки Алека и алого богомола в его постель. Все ковры с узорами вскоре пришлось убрать в кладовку, потому что Алек почувствовал, что в узоры каким-то странным образом вплелись насекомые и теневые куклы. Затем были сняты занавески из-за того, что, по его мнению, скрывалось в их складках, а картины - из-за того, что могло скрываться за ними. Теперь нельзя было открывать ни одно окно, даже не выходящее на реку, а пробки для ванны нужно было держать плотно вставленными в сливные отверстия из страха перед тем, что иначе могло бы вылезти оттуда.

Верный Ларкин, наконец, подал заявление об уходе. Однако, прежде чем истек срок его пребывания, наступил конец, причем по тривиальной причине. Тиллингфордская средняя школа собиралась устроить театрализованное представление в честь Дня речи, одним из пунктов которого должен был стать "парад кузнечиков" в исполнении младших школьников. Их костюмы, дешевые, но эффектные, были сшиты из окрашенной в зеленый цвет мешковины с длинными тонкими побегами ивы вместо усиков и ног. Однажды вечером после репетиции Том, одетый таким образом, побежал в Сентсенд, чтобы показать его отцу. В порыве энтузиазма по поводу окончания семестра он перепрыгнул через невысокую подстриженную живую изгородь из тиса, растущую под розарием, и ловко приземлился на лужайке внизу. В этот момент Алек, возможно, испытывая слезливые угрызения совести, смотрел с каменного пандуса вниз, на усыпанную гравием дорожку, где разбился насмерть его дядя. Краем налитого кровью глаза он внезапно заметил мальчика-кузнечика. С истерическим криком: "Боже милостивый! опять этот богомол!", он наклонился вперед и упал.

Ларкин, наводивший порядок в Атенеуме, услышал крик и глухой хруст. Он бросился на помощь своему хозяину, но это было бесполезно, потому что у него оказалась сломана шея.

6

Таким образом, Сентсенд перешел во владение его дальнего и богатого кузена Джона Фендерби-Джадсона. Примерно за год он произвел множество улучшений, в том числе снес стену Мэтью Джадсона. Позже он женился на соседке, чье христианское имя произносилось редко, потому что он предпочел называть ее Мона Лиза. Судя по последним отзывам Тиллингфорда и Фенфилда, речной воздух Сентсенда ей не очень подходит, и она хотела бы, чтобы разделительную стену восстановили. Она также жалуется на плохие ночи, но муж уверяет ее, что, если только она проявит терпение, со временем им обязательно придет конец.

СВЕТ ВО ТЬМЕ

1

Прошло более десяти лет со дня смерти Мартина Лоримера, и сейчас на свете не осталось никого, кому публикация этих заметок могла бы, насколько я понимаю, причинить боль или обиду. Однако, чтобы обезопасить себя в этом вопросе, я изменил все личные имена и названия мест на протяжении всего повествования; и поэтому первый факт, который следует отметить об упомянутом мной человеке, заключается в том, что в реальной жизни он не откликался ни на имя Мартин, ни на имя Лоример.

Немногие из его старых школьных или студенческих друзей поддерживали отношения с ним в дальнейшей жизни. Это произошло потому, что Лоример начал образовательную карьеру при Министерстве по делам колоний и был направлен в далекую Конгеа, где в конце концов стал директором педагогического колледжа и автором нескольких работ на языке конгахили. Что связывало нас с ним в довольно регулярной переписке на протяжении двух десятилетий, так это взаимный интерес к филателии. Он не раз гостил у меня во время отпуска, и должен сказать, если бы не наше общее хобби, мое первоначальное приглашение не повторилось бы.

Недостатком характера Лоримера была склонность к воинственному и вышедшему из моды свободомыслию. Сменявшие друг друга директора по образованию в Конгеа находили в этом его качестве противовес преимущественно миссионерскому элементу в конгеанских схоластических кругах. Его назначение главой колледжа Такеокута стало поистине громом среди ясного неба для местных лидеров всех религиозных конфессий, и в следующем же номере "Колледж Кроникл" появилась статья, принадлежащая его перу, под названием "Убеждения и незрелости". На это молодой и задиристый епископ Конгеа ответил в "Конгеанском Катехизисе" редакционной статьей о "Разложении рационализма". Однако это лишь спровоцировало "Колледж Кроникл" на еще одну статью на тему "Разум против Митры".

Лоример присылал мне (и они до сих пор хранятся в моей книге вырезок) копии своих статей в различных газетах, и одна из них, опубликованная в "Такеокута Колледж Кроникл", имеет особое отношение к последующим событиям. Поэтому я воспроизведу ее полностью. Она гласила следующее:

"ЗАГАДКА, СОЗДАННАЯ МРАКОМ

Скандал, связанный с паломничеством в Садилену, не утихает. В этом году паломников больше, чем когда-либо прежде, благодаря сообщению о беспрецедентно ярком сиянии, исходящем от так называемой священной стены пещеры. Следует помнить, что пещера Садилена была обнаружена только в 1873 году Комиссией по установлению границ и что она не была объектом суеверий до 1889 года, когда Убусда (самозваный отшельник, известный полиции как профессиональный шулер и картежник) обнаружил свечение внутренней пещеры и, в конце концов, что пещера Садилена освещена из-за дешевой гипсовой статуи богини Вахрунды, которую он установил в центре пещеры, в связи с чем появились лживые сообщения о чудесных исцелениях и исполнении просьб, впоследствии принесших ему богатство и славу пещерного жреца-самоучки. Когда он умер в 1899 году, многие надеялись, что правительство воспользуется возможностью запечатать пещеру и тем самым спасет невежественные массы от дальнейшей псевдорелигиозной эксплуатации. К сожалению, этого не произошло, и через год или два амбициозный жрец из храма под Никодуной перебрался в Садилену и там превратился в религиозного троглодита. Под его умелым руководством паломничество вскоре превратилось в прибыльное коммерческое предприятие, от которого культ богини Варунды получал лишь ничтожно малую часть прибыли. Предметом торговли этой гигантской мистификации является не что иное, как участок фосфоресцирующего гриба или лишайника, растущий на стене пещеры. Претензия на его чудодейственную природу поддерживается только жреческим предписанием, запрещающим проносить в пещеру лампы, свечи, спички или любые другие средства освещения. Так, просто, но действенно, мрак порождает тайну, а тьма укрывает обман. Мы предостерегаем наших читателей от того, чтобы они поддавались такому обману!"

Примерно через восемнадцать месяцев после получения этой вырезки пришло письмо от Лоримера, отправленное из отеля в Борнпуле, в котором говорилось, что он был уволен в Конгеа по инвалидности и живет дома на пенсии. Не мог бы он приехать и погостить у меня ночь-другую, захватив с собой несколько марок для возможного обмена? Я отправил утвердительный ответ, и встретил его две недели спустя на станции Боскот, находящейся в трех милях от моего коттеджа в Уэстшире.

Первым его замечанием, когда он вышел из поезда, было то, что он чувствует себя отвратительно. Это подтверждало и его выражение лица, хотя правильнее было бы сказать, что он выглядел скорее разлагающимся, чем протухшим. У него был вид активного, а не статичного разложения.

- Я полагаю, Робинсон, - спросил он с некоторым волнением, - вы не будете возражать, если я открою свой большой сундук перед тем, как его погрузят в машину? У меня такое чувство, что я оставил там что-то очень важное.

- Но зачем открывать его здесь? - удивился я. - Если вы хотите послать телеграмму, телеграф находится всего в двух минутах ходьбы от моего коттеджа. Однако сегодня вам уже ничего не доставят, потому что последний поезд ушел из Лондона полчаса назад.

- Ну хорошо, я подожду. Как вы думаете, мы могли бы опустить верх? После этого мрачного железнодорожного вагона мне хочется погреться на солнышке и подышать свежим воздухом.

Я с готовностью согласился с этим, поскольку мне показалось, он использовал слишком сильно надушенное масло для волос или же слишком сильно надушил свой носовой платок. Я не мог припомнить, чтобы замечал подобный недостаток у Лоримера во время его предыдущих визитов, хотя особенно чувствителен к атмосфере с излишними ароматами.

Во время короткой поездки от станции я видел, как он несколько раз заглядывал в рукава своего пальто, а затем, поочередно сгибая и разгибая штанины, и в брюки.

- Блохи, - пояснил он, поймав мой пытливый взгляд, - или, возможно, что-то покрупнее! Это самое худшее в поездках по железной дороге.

Сам я никогда не находил, чтобы в наших поездах водились паразиты, но воздержался от высказывания своего мнения. Кстати, на моей памяти это был первый раз, когда Лоример путешествовал первым классом.

Как только мы подъехали к дому и его чемодан отнесли в его комнату, Лоример поднялся наверх, чтобы распаковать вещи. Внизу, в своем кабинете, я слышал, как он разбрасывал вещи по полу, а потом вдруг услышал торопливые шаги на лестнице, и он ворвался ко мне, бледный и дрожащий.

- Ради Бога, Робинсон, - сказал он напряженным голосом, - одолжите мне электрический фонарик. Как и опасался, я забыл свой.

- Он вам не понадобится, - ответил я. - Под подушкой есть электрический выключатель, а на тумбочке стоит ночник.

- Они бесполезны. Видите ли, Робинсон, мне нужен свет под одеялом. Лампа ведь не просветит одеяло и пуховик.

Я посмотрел на него в изумлении. Я подумал, что он, должно быть, стал тем, кого в просторечии называют "ненормальным", и единственное, что я мог сделать, - это ублажить его. К счастью, у меня оказался электрический фонарик, которым я пользовался, когда запирал теплицу и гараж на ночь. Поэтому я пообещал одолжить его ему при условии, что он изложит все свои доводы и будет относиться ко мне как к старому другу, желающему ему помочь. И вот что он мне тогда сказал.

2

- Возможно, вы помните, - начал Лоример, - газетную вырезку о паломничестве в Садилену, которую я прислал вам около полутора лет назад. Так вот, в прошлом году трое моих старшеклассников в Такеокуте попросили отпуск, чтобы, как они выразились, отправиться поклониться Святому Сиянию. Я, как вы можете себе представить, был очень зол. Я ответил, условием их поездки будет то, что я буду сопровождать их и что я должным образом продемонстрирую им и всем присутствующим паломникам материальную природу свечения. Называть это священным сиянием было так же абсурдно, как обожествлять светлячка.

Итак, через несколько дней мы отправились в путь вместе, но как только сошли с поезда и пошли пешком по десятимильной тропинке, я понял, что мое общество им неприятно. На протяжении всего нашего продвижения они пытались отговорить меня от разоблачения фальшивой тайны. Чем больше они отговаривали и умоляли, тем злее и решительнее я становился, и мое раздражение достигло апогея, когда по прибытии во внешнюю пещеру все трое пали ниц перед ее волосатым и немытым хранителем: отвратительнейшее зрелище! Здесь я также обнаружил, - паломничество было коммерциализировано до такой степени, что нам пришлось покупать билеты, прежде чем войти во внутреннюю пещеру.

Проход к ней, хотя и был коротким, сильно извивался, в результате чего дневной свет не мог проникнуть внутрь. Когда мы оказались внутри, сразу стало видно свечение стен. Должен признаться, свечение превзошло все мои ожидания, и я понял, что в ходе истории даже менее впечатляющие явления воспринимались как чудеса. Я подумал, что тем более необходимо пресечь нынешнее суеверие в зародыше. Настал момент действовать. Пальцами обеих рук я энергично поскреб блестящую поверхность камня, и действительно, в мои ладони попала светящаяся плесень или лишайник, слегка холодный и влажный на ощупь. Он светился голубовато-зеленым, и, поместив все это в левую ладонь, я поднял ее повыше, чтобы все могли видеть. Правой рукой я вытащил из кармана брюк маленький электрический фонарик. "Взгляните же, - воскликнул я, - на вашу удивительную тайну. Ничего, кроме кучки грязных грибков или плесени!" Однако, прежде чем я успел включить свет, в темноте кто-то выбил фонарик у меня из рук, и он со звоном упал к моим ногам. Хотя я не мог их видеть, каким-то образом я почувствовал, что трое моих учеников отошли от меня, и вскоре услышал их удаляющиеся шаги по коридору. Тем не менее, я знал, что меня не оставили в покое; на самом деле, я редко испытывал такое острое ощущение присутствия. Теперь стало ясно, о чем идет речь, ибо до моих ушей донеслась череда вопросов и ответов, произносимых нараспев антифонами, как я предположил, группой священников. Слова, которые я услышал, были на конгахили, но, хотя я никогда сознательно не переводил их, именно в английской версии они запечатлелись в моей памяти. Вот как они звучали:

В. Кого назовете вы виновным в грехе из грехов?

О. Того, кто закрывает Святой Свет.

В. Человек может сделать это случайно, а не намеренно.

О. Вахрунда сожалеет: он будет прощен.

В. Другой - в юношеском безрассудстве или в состоянии алкогольного опьянения.

О. Он сгорит в лихорадке, но сохранит жизнь.

В. Но если это действие целенаправленное и спланированное?

О. Тот, кто согрешит таким образом, умрет в течение года.

В. Но сначала сто дней безумного страха,

О. И шестьдесят дней осознания своей участи:

В. Еще двести дней под проклятием Вахрунды

О. От сияющей чумы, чей смрад он должен вдохнуть

В. До тех пор, пока не истечет год и он, возможно, не умрет.

О. Трижды шесть десятков дней страданий; затем смерть.

Пение прекратилось, и я наощупь направился к проходу. Должно быть, кто-то последовал за мной, потому что, едва только я вслепую вышел во внешнюю пещеру, то услышал, как из мрака позади меня надтреснутым голосом повторился последний ответ:

Трижды шесть десятков дней страданий, а затем смерть.

Трое моих учеников исчезли бесследно. Все место казалось пустынным. Поэтому я отправился домой один. Все, кого я встречал на тропинке, смотрели на меня так странно, что я предположил, моя одежда сильно испачкалась в пещере. Осмотр, однако, показал, что это не так. Возможно, дело было в том, что у меня шла кровь из-под ногтей. Глупо было так сильно царапать пальцы. Трижды я пытался купить фрукты в придорожных ларьках, но мне отказывали на том основании, что они продаются только паломникам. Известие о моем поступке, очевидно, опередило меня.

Чем больше я думал о своих трех учениках, тем больше злился на них за то, что моя миссия по установлению истины не увенчалась успехом. Пещерные жрецы явно были предупреждены и, таким образом, получили возможность разыграть мелодраму. Из меня сделали дурака, а возможно, и кое-что похуже, чем просто дурака. Единственным разумным выходом было бы выбросить из головы весь этот ужасный эпизод и больше о нем не думать.

Это, однако, оказалось невозможным. Через два дня меня вызвал к себе директор по образованию, и, едва увидев его, я понял, что потерял друга. По его словам, он был поражен моим пренебрежением к религиозным чувствам конгеанцев. Вожди требовали моего увольнения из колледжа, а губернатор - немедленного отчета. Тридцать семь влиятельных родителей уже запретили своим сыновьям посещать мои лекции, и поэтому его долгом было распорядиться о моем переводе в Центральное управление образования, где я должен был найти полезную работу по переводу некоторых недавно поступивших учебников на конгахили. Мистеру Кэджби (кузену епископа, которого я презирал больше, чем кого-либо другого из моих коллег) было поручено сменить меня на посту главы колледжа. Никакой передачи дел не требуется; и, действительно, при всех обстоятельствах мне было бы нецелесообразно снова заходить на территорию колледжа. Откровенно говоря, у него не было иного выбора, кроме как запретить мне это. На данный момент это все. Но, вероятно, в ближайшем будущем мне придется ответить на официальное дисциплинарное обвинение в том, что я вел себя неподобающим для государственного служащего образом.

После этого неприятного разговора я вернулся к себе домой и обнаружил, что вся конгеанская прислуга покинула меня. Пока мне не удалось уговорить трех негодяев-полукровок занять их места, мне приходилось ходить за едой в Европейский клуб. Здесь я тоже стал объектом неодобрения, и несколько руководителей коммерческих фирм спросили меня, какого черта я не могу оставить в покое религии других людей. Управляющий банком обвинил меня в разжигании антибританских настроений, а один из первых плантаторов - в том, что я подвел белого человека. Большинство членов клуба избегали меня. Это был мой первый опыт остракизма.

Возможно, я бы лучше перенес это, если бы чувствовала себя хорошо. Но, к сожалению, я начал плохо спать по ночам из-за сильного зуда в кончиках пальцев. Рядом с пещерой Садилена не было воды, чтобы вымыть руки после того, как я поцарапал стену, и, должно быть, под ногти попала какая-то зараза. Доктор дал мне какую-то мазь, но, несмотря на то, что она вылечила раздражение, бессонница, к которой она привела, сохранялась. Я стал жертвой всевозможных страхов и фантазий по поводу своего здоровья. С помощью справочника, озаглавленного "Излечи себя сам", я последовательно диагностировал у себя сахарный диабет, туберкулез и рак. Я не мог сказать, что было сильнее в то время: мое отвращение к жизни или страх смерти. И то, и другое охватило меня одновременно. Врачи забеспокоились, и мне было предписано отправиться в Бендосари, нашу единственную горную станцию. Именно там я впервые заподозрил, что у меня настоящая проблема.

Когда я страдал от бессонницы, мне казалось, что хуже быть не может. Тот сон или оцепенение, в которое я погружался ночь за ночью в Бендосари, доказал, насколько я ошибался. Повторяющиеся ночные кошмары могут быть бесконечно более изнурительными и тревожными, чем просто бессонница. Каждое утро незадолго до рассвета я просыпался в холодном поту от ужаса перед тем, что мне приснилось. Я снова был в пещере Садилена. Я снова царапал ее светящуюся стену и снова слышал это пение в темноте. Слова начали приобретать пугающий смысл. Сто дней бессмысленного страха! Разве это не было именно тем, от чего я недавно страдал? И мог ли я дальше скрывать от самого себя, что ежедневно подавлял мысли о том, что меня ждет? Я знал, что это не диабет, не фтизиоз и не рак. Ничто из этого не объясняет определенной анестезии, ощущения комковатости и сморщенности всякий раз, когда я поглаживаю свои ноги, руки или лицо.

В тот момент, когда позволил своим губам произнести роковое слово, я почувствовал, что внутри меня словно прорвало плотину, и я помчался по отелю, крича: "Проказа! Проказа! Проказа!" Другие гости, что вполне естественно, стали жаловаться, и меня быстро отозвали в Такеокуту для прохождения медицинского обследования. Ни один из трех врачей, составлявших эту комиссию, не мог иметь никакого опыта в отношении заболевания проказой, поскольку они по глупости заверили меня, что у меня не было никаких ее признаков. За что они лишили меня статуса инвалида, у меня никогда не хватало любопытства спросить. Я знал правду и был благодарен судьбе за то, что уехал из Конгеа на пенсию, какой бы ярлык они ни навесили на мое состояние.

По пути домой мне, наконец, открылась вся гнусность моей судьбы. Однажды жаркой и безветренной ночью я проснулся и обнаружил, что смотрю на свои босые ноги, упирающиеся в край койки. Мне показалось странным, что из всех предметов в каюте только на них падал лунный свет. Я передвинул их, и лунный свет, казалось, последовал за ними. Я посмотрел в иллюминатор. Луны не было! Мое сердце бешено заколотилось от внезапного осознания. Моя проказа была светящейся. Проклятие Вахрунды, сияющая чума!

Дрожа всем телом, я включил свет, чтобы скрыть это; и каждую ночь не выключал его, пока мы не оказались у берегов Испании, когда холод вынудил меня завернуться в одеяло. Если бы я только мог заставить себя не заглядывать под него, я, возможно, был бы избавлен от многого. Но я не мог. Любопытство заставляло меня постоянно заглядывать под одеяло, чтобы увидеть, как далеко сияние поднялось выше моих лодыжек; я чувствовал, что оно непременно, хотя и медленно, охватит все мое тело. Вот почему, Робинсон, я теперь не могу заснуть без электрического фонарика под простыней. Батарейки то и дело садятся. Каждый раз, когда это происходит, я обнаруживаю, что болезнь поднялась выше. Она уже достигла половины моих бедер. Со временем, конечно, она доберется до лица и рук. Именно поэтому я часто обрабатываю их антисептическим мылом и лосьонами.

Я также начала ощущать исходящий от моей кожи слабый запах циветты, который ежедневно маскирую обильным использованием масел и ароматизаторов, как вы, вероятно, заметили.

Вот и вся история. Так что, пожалуйста, дайте мне фонарик и, ради Бога, не начинайте говорить мне, что это все игра воображения, как делают проклятые врачи. Если это их способ сказать, что лекарства нет, я с ними согласен: но у них могло бы хватить порядочности сказать об этом честно!

3

Я не пожалел, когда два дня спустя Лоример покинул меня. Так или иначе, я пропустил сообщение о его смерти (случившейся несколько недель спустя) в ежедневных газетах. Однако я прочитал об этом в "Еженедельном обзоре" "Уэстшир Ревью", где также давался некоторый отчет о ходе расследования. Тело было найдено в туннеле Танвелл, на главной линии, ведущей в Уолмингем, и некий мистер Элджернон Катли, проживающий в этом городе по адресу Алмингтон Кресент, 11, дал следующие показания:

"Мы были в купе одни. Должно быть, перегорел главный выключатель во всем вагоне, так как мы ехали по туннелям возле Кингс-Панкрас, хотя все огни были включены, как обычно. В Тэнвелле мы погрузились в кромешную тьму. Примерно через минуту я услышал, как мой попутчик спросил, не вижу ли я на нем чего-нибудь светящегося. Я улыбнулся странности вопроса и ответил: "Ничего, кроме циферблата ваших наручных часов". Потом я услышал, как он встал и открыл дверь в коридор, бормоча что-то о том, что нужно вымыть руки. Когда поезд выехал из туннеля, я встал и прошел по коридору в вагон-ресторан. Я заметил, что выходная дверь рядом с дверью туалета была приоткрыта, но в тот момент не придал этому значения. Когда я вернулся с обеда, кто-то захлопнул дверь, вероятно, контролер. В моем купе уже никого не было, и я предположил, что мой попутчик вышел в Тренчестере, пока я обедал. Нет, сэр, я не заметил в этом джентльмене ничего необычного, за исключением его странного вопроса и того, что от него очень сильно пахло духами".

Поблагодарив мистера Катли за то, что он представил свои ценные показания, коронер отметил, что только в одном отношении - и то незначительном - его показания не совпадали с обстоятельствами дела, насколько их удалось установить. Небольшое отличие заключалось в том, что на найденном теле не было наручных часов.

ДЕКАСТРОЛЕНД

1

В Конгеа после полудня всегда бывает жарко, но ежегодное собрание Конгеанского художественного клуба, казалось, всегда вызывало особую теплоту. Возможно, было ошибкой начинать его так рано, в четыре часа, но члены клуба хотели быть в Плавательном клубе к семи; и кто мог предсказать, как долго старый Джендерби, президент, будет разглагольствовать в своих комментариях к годовому отчету, сколько протестов пришлось бы рассмотреть по поводу развески картин, отклоненных работ и награждения на прошлой августовской выставке? Только в одном все старшие члены клуба были согласны: от картин мистера Лоренцо де Кастро никогда нельзя отказываться; поскольку они неизменно привлекают покупателей, Клуб получает комиссионные в размере десяти процентов от всех продаж. Мистер Экингтон из "Конгеанского Курьера", зная, чего ожидает от него его редактор (страстный коллекционер произведений де Кастро), начинал отчеты о каждой последующей выставке примерно такими словами: "В этом году на выставке будет представлено не менее двух десятков поразительных полотен мистера де Кастро". Игнорировать или критиковать общественный вкус к картинам де Кастро означало бы поставить под сомнение финансовую проницательность торговой знати и ведущих банкиров колонии, большинство из которых жены хитростью заставили купить образцы его творчества, и которые имели обыкновение оправдывать покупку, называя ее "выгодным вложением". Мистер Экингтон подписывал свои статьи не как "художественный критик", а как "корреспондент по искусству", в чем и заключалось различие, поскольку мистер Экингтон не был бессовестным.

О происхождении и биографии самого де Кастро ходило множество противоречивых слухов. Единственным установленным фактом было то, что он въехал в колонию около одиннадцати лет назад по испанскому паспорту. После этого он устроился на работу в качестве руководителя отдела оформления в ресторане "Аустрал" и, за что с энтузиазмом поручился его директор, недавно получил документы о британской натурализации. Каким бы ни было его иберийское прошлое, его конгеанское настоящее, таким образом, было вполне удовлетворительным и приемлемым. Под волшебством его кисти тусклый старый "Аустрал" расцвел изысканной жизнерадостностью, прекрасно отражавшейся на заказах и выпивке в баре. На самом деле, если говорить коротко, то де Кастро был талантливым сценографом; и если бы он довольствовался только такими достижениями, то, о чем сейчас пойдет речь, никогда бы не случилось. Конгеа, однако, считал его - а он себя - художником.

- А теперь, леди и джентльмены, - прогремел мистер Джендерби, - мы должны определить дату нашей следующей выставки. До сих пор она всегда проводилась в начале августа, но в этом году мы столкнулись с серьезной трудностью.

Тут мистер Джендерби сделал паузу, чтобы прочистить горло, и таким образом предоставил мисс Кэвиледж возможность вмешаться: "Какие трудности? Мы ничего об этом не знаем". Мисс Кэвиледж, недавно назначенная наставницей по искусству и музыке в колледже Такеокута, уже завоевала уважение его выпускников, написав портрет директора, настолько уродливый и неприятный, что сходство было безошибочным.

Мистер Джендерби, сделав вид, что не услышал, как его прервали, звучно продолжил.

- Любой из нас, кому небезразлично благополучие Клуба, поймет, в чем заключается эта трудность, поскольку общеизвестно, что мистер де Кастро отплывает в Англию на "Ратлендшире" и, следовательно, не будет выставляться в августе. Проведение выставки в его отсутствие и без каких-либо экспонатов с его стороны означало бы отказ от основной статьи дохода Клуба и главной привлекательности для публики. Таким образом, есть все основания для принятия каких-нибудь специальных мер.

- Что вы подразумеваете под специальными мерами? - снова вмешалась мисс Кэвиледж, враждебно фыркнув. - Насколько я понимаю, организация клубных выставок регулируется правилом двадцать три.

Свирепый взгляд, который Президент устремил на мисс Кэвиледж, был встречен не менее свирепым взглядом в ответ, и почетный секретарь тактично опрокинул вазу с аламандрами, стоявшую рядом с его протокольной книгой, тем самым отвлекая внимание участников собрания от наведения порядка.

- Я как раз собирался сказать, - продолжил мистер Джендерби, когда уборка была закончена, - что мистер де Кастро внес разумное и великодушное предложение. При условии, что мы согласимся разместить две дюжины его еще не выставленных и непроданных картин в освещенной части нашего помещения и не смешивать их с работами других авторов, мистер де Кастро оставит это количество у нас для выставки в его отсутствие. Он сам выберет полотна и тем самым избавит Отборочную комиссию от лишних хлопот.

Реакцией мисс Кэвиледж на это заявление было негодующее фырканье.

- Я против этого, - произнесла она со зловещей сдержанностью в голосе. - Я уже научилась не ждать от этого общества уважения к искусству, но это предложение - просто за рамками приличия. Было бы чудовищно превратить нашу галерею в торговый зал для мистера де Кастро, особенно сейчас, когда среди нас вот-вот появится настоящий художник.

- Настоящий художник?

- Да, настоящий художник, если такая фраза что-то значит для членов этого Клуба. Сегодня утром директор колледжа получил телеграмму, в которой говорилось, что Джон Мэйнбэрроу отправляется в трехмесячное творческое турне по Конгеа и архипелагу. Однако, возможно, вы никогда о нем не слышали. Меня бы это не удивило.

После этой выходки мистер Джендерби изобразил на лице елейное непонимание.

- Если мистер Мэйнбэрроу, - сказал он, - удостоит наш Клуб своим вниманием, я не сомневаюсь, что мы окажем ему достойный прием. Если он соизволит принять участие в нашей выставке, место для его картин, безусловно, найдется; при необходимости мы могли бы временно убрать из экспозиции произведения, завещанные Багсоном. Однако я совершенно не вижу связи между его предстоящим визитом и рассмотрением предложения нашего старого друга мистера де Кастро, которое я теперь выношу на голосование с рекомендацией принять его с благодарностью.

Все присутствующие, за исключением мисс Кэвиледж, подняли руки вверх и, пробормотав одно-единственное слово: "типично", она подхватила свое портфолио и вышла из зала. Однако ее уход не вызвал никаких комментариев, поскольку члены Клуба привыкли к подобным выходкам. Позже, в Плавательном клубе, за очень кислым лаймовым коктейлем мисс Кэвиледж откровенно высказала свое мнение о мистере Джендерби, а за крепким виски с содовой мистер Джендерби высказал свое мнение о мисс Кэвиледж. Полуденная жара сменилась закатом.

2

Персональная выставка Джона Мэйнбэрроу в галереях Грейнджби имела несомненный успех. Было продано около пятнадцати его картин, выручено более двухсот фунтов стерлингов, и он получил благосклонное признание в журнале "Мольберт", вышедшее из-под пера профессора Седли. По словам профессора, его картины, удивительно разнообразные по тематике, демонстрируют однородность концепции, выразительности и техники исполнения, что позволяет его поклонникам говорить о стиле Мэйнбэрроу.

Подобная похвала из столь авторитетных уст заставила бы любого молодого художника с такой же душевной организацией, как у Джона, простительно возгордиться. Однако в его случае она лишь послужила толчком к трем месяцам изнурительной работы, итогом которой стал тяжелый приступ неврастении и бессонницы. Поэтому, когда он получил приглашение от своего старого друга из Оксбриджа Кэджби (ныне исполняющего обязанности главы колледжа Такеокута) приехать и погостить два-три месяца в Конгеа, его врач посоветовал телеграфировать о принятии приглашения и как можно скорее отправиться в плавание.

Совет был принят, и теперь Мэйнбэрроу приближался к концу своего путешествия. Он уже знал, как и чем заменить росу, которую тропические температуры выжимают из человеческого тела, и завел много знакомств в баре в курительной комнате. Среди них был старый сэр Джозеф Пэгворт, в течение тридцати лет постоянный управляющий "Конгеан Чинхоа Лимитед", а в настоящее время, выйдя на пенсию, являлся председателем ее лондонского совета директоров.

- Я всегда рад, - говорил сэр Джозеф, - снова посетить старую колонию, хотя в наши дни там царит адская неразбериха. Слишком много черных лиц в Совете и слишком много бюрократии в секретариате. Сейчас никто ничего не может предложить, не попав под какой-нибудь закон, запрещающий это делать. Однако никто из них не осмеливается вмешиваться в основы. Есть виски и джин: повторим?

Они повторили.

- Кстати, мне сказали, что вы один из тех парней, которые рисуют. Ну, колорита в Конгеа вам точно хватит, там его с избытком. Я помню, как однажды вечером у нашего Микки пошла кровь из носа и попала на желтое атласное платье моей жены. "Ну, вот тебе и конгеанский закат", - сказал я ей. Но моя жена никогда не ценила поэзию. Хотя раньше она пела. Кажется, я почти слышу ее сейчас. "Каждое утро я приношу тебе фиалки" - это была ее любимая песня. Правда, пела она ее по-немецки. Да, колорита вам хватит, это точно. Я слышал, что молодой даго по имени Кастрато, или что-то в этом роде, делает неплохие наброски в Такеокуте. Красок он тоже не жалеет: говорят, на каждую картину у него уходит материала больше чем на два доллара. Думаю, вы с ним станете друзьями, когда он подкинет вам пару дельных советов. А еще среди сотрудников колледжа есть одна чопорная старая дева по фамилии, кажется, Сэкрилидж. Увлекается акварелью; я полагаю, вы знаете, что это за штука. Раньше она была без ума от епископа, пока он не сказал ей за ананасовым мороженым на вечеринке в саду у губернатора, что у него суровый обет безбрачия. Так что будьте с нею осторожны, а то она испортит вашу палитру. Повторим?

Мэйнбэрроу услышал о де Кастро не только от сэра Джозефа. Большинство плантаторов и владельцев шахт на борту также говорили о нем и о том, что он недавно поднял цены с двадцати пяти до шестидесяти долларов за полотно. Некоторые из них, чьи жены заставили их купить картины по прежней цене, теперь приписывали себе заслугу в том, что, увидев их, они поняли, - это хорошая вещь. По их словам, де Кастро собирался в Англию, чтобы забронировать место для своих картин в Академии на следующий год. Они полагали, что по сравнению с его работами некоторые работы старых мастеров выглядели немного безвкусно.

Уши Джона, в которых все еще приятно звенели отголоски похвалы профессора Седли, были плохо приспособлены к этому филистерскому жаргону. Он быстро проникся отвращением к самому имени де Кастро. Этот малый, должно быть, просто безвкусный ремесленник, штампующий ширпотреб, бесстыдный халтурщик, работающий исключительно ради денег. Какое счастье, что они никогда не встретятся, путешествуя в противоположных направлениях! Ближе всего они будут, когда "Ратлендшир" пройдет мимо "Тиринфа". Случилось так, что это произошло ночью, но не в слишком позднее время для шутливого обмена маркониграммами между возвращающимися домой и уезжающими за границу конгеанцами. К удивлению Мэйнбэрроу, одно из таких посланий было адресовано ему. Распечатав его, он прочитал:

ИЗВИНИТЕ ЧТО НЕ ВСТРЕТИЛ ВАС ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОЛЫБЕЛЬ МОЕГО ИСКУССТВА ДЕ КАСТРО.

Что ж, из всех возможных дерзостей! Действительно, колыбель его искусства! Около часа Джон лежал без сна, составляя язвительные ответы, каждый из которых он по очереди отбрасывал как безнадежно неадекватный. Наконец, решив, что молчание - самый острый меч презрения, он повернулся на другой бок и попытался уснуть.

Но был ли это сон? Да, рассуждал он впоследствии, потому что без сна нет сновидений, и то, что он увидел, могло быть только сном. Посреди каюты сидел человек, лихорадочно рисовавший за мольбертом. Его голова не двигалась ни вверх, ни вниз, ни в сторону. Было что-то зловещее в его неподвижности. И тут, содрогнувшись, он понял, в чем дело. Под бровями не было ни глаз, ни век: только плоский выступ дряблой, пепельного цвета кожи. Его непристойность вызвала у Мэйнбэрроу стон, который, к счастью, побудил его к действию. Поспешно включив свет, он схватил с полки детективный роман, одолженный ему сэром Джозефом, и решительно настроился выбросить из головы приснившуюся ему мерзость. Однако это принесло ему лишь временный успех, поскольку на следующий день, к своей досаде, он обнаружил, что любое упоминание о де Кастро в устах попутчика воскрешает в его памяти ночной кошмар.

- Идите сюда, - позвал сэр Джозеф, - и позвольте мне познакомить вас с джином-коктейлем, настоящим нектаром для художника. О! Кстати, вчера вечером я получил радиограмму от этого парня Кастрато, в которой он просил меня присмотреть за вами. Я полагаю, вы, художники, исповедуете что-то вроде масонства, не правда ли? Так или иначе, я связался по телеграфу и заказал три его последние работы по сто долларов за штуку. Возможно, именно этого он и добивался, конечно. Что ж, я не ожидаю, что буду сильно разочарован, когда придет время распродавать мой тропический хлам. Эге! Вон там, по правому борту, должно быть, буй на внешней отмели: к обеду мы должны быть у причала и пришвартоваться. Повторим?

Предположение сэра Джозефа о том, что они прибудут к обеду, подтвердилось. На пристани стоял Кэджби с двумя слугами и автомобилем, готовый принять и отвезти своего гостя. По дороге из доков он выразил сожаление, что визит Джона совпал с отсутствием в колонии их главного художника, некоего де Кастро, на дюжину или около того пейзажей которого он с гордостью указал на стенах своего бунгало сразу после их прибытия. Джон, как он надеялся, рассматривал их с таким интересом, какого требовала обычная вежливость; про себя он проклинал их за то, что они такие посредственные и фальшивые, какими они на самом деле и были.

- Полагаю, - сказал он, чтобы завязать вежливую беседу, - де Кастро приходится довольно часто повторять свои темы.

- Он слишком добросовестен, чтобы повторяться, - ответил Кэджби. - Но, естественно, за время своего долгого пребывания здесь он часто рисовал одно и то же по нескольку раз. Это напомнило мне о том, что епископ заглянет к нам после чая, чтобы показать дизайн центральной панели собора, выполненный де Кастро. Насколько я понимаю, он представил конгеанские пейзажи в качестве фона для Мадонны в стиле Бугеро.

Мэйнбэрроу поморщился, затем, оторвавшись от картин и бросив озадаченный взгляд на хозяина дома, спросил:

- Кэджби, - как на самом деле называется эта колония?

- Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Конгеа, конечно!

- Извини, старик! Это глупо с моей стороны, но я подумал, что это может быть Декастроленд.

3

За первый месяц, проведенный Мэйнбэрроу в Конгеа, он написал несколько лучших своих работ. Три из них ("Водопад Садилена", "Алтарь Вахрунды" и "Портрет первопроходца") были представлены в Королевскую академию в следующем году. Натурщиком для картины "Первопроходец" послужил не кто иной, как старый сэр Джозеф, вырядившийся - довольно неприглядно - для пикника с рыбалкой; а первой мыслью Джона касательно подписи к ней было: "Повторим?"

Поскольку в колледже Такеокута начались каникулы, Кэджби смог повозить своего гостя на машине по прохладным высокогорным районам; и проведенное так время, хотя и было весьма приятным и полным возможностей для живописи, оказалось небогатым на события для нашего повествования. Именно по возвращении в Такеокуту Джон впервые попал под пристальное и непрошеное внимание мисс Кэвиледж. По ее словам, при преподавании искусства в колледже возникало так много вопросов, на которые можно было ответить, только обратившись к настоящему художнику. Мнения, или obiter dicta, мистера де Кастро постоянно цитировались ее студентами; большинство из них, по ее мнению, требовали исправления, если не отрицания. Во время своего турне по северной части страны Мэйнбэрроу без особого труда сумел выбросить де Кастро из головы, и его сильно раздражало, что теперь он был втянут в критику и споры по его поводу. Однако эта придирчивая женщина была назойлива, и его раздражение ею стало скорее стимулом, чем противовесом его неприязни к де Кастро.

Именно под влиянием такой провокации Мэйнбэрроу однажды утром, после раннего чаепития, взялся за нездоровую и недостойную картину. О сознании ее недостойности свидетельствовала забота, с которой он прятал ее под дорожным пледом и в шкафу всякий раз, когда выходил из своей спальни. Более того, он работал не в самой комнате (куда слуги обычно входили после стука), а за закрытыми дверями смежной ванной. Это была картина, на которой мужчина рисовал за мольбертом. Пейзаж, над которым он работал, безошибочно напоминал картину де Кастро "Утренние горы", висевшую в холле колледжа. На лице этого художника не было ни глаз, ни век. Там, где они должны были быть, был виден только плоский, пустой выступ дряблой, пепельного цвета кожи. Джон, по сути, воплощал на холсте свой кошмар во время путешествия. "Я отправлю его на местную выставку, - усмехнулся он. - Интересно, что скажет о нем Отборочная комиссия!"

Однако, завершив картину к своему удовлетворению, он столкнулся с трудностями. Всякий раз, когда он открывал ее, фигура, казалось, вызывала скорее сочувствие, чем презрение, чего он добивался. После этого он снова в раздражении брался за кисть, и к тому времени, когда картина была готова к тому, чтобы ее вставили в рамку, ему это уже порядком надоело. Вздохнув с облегчением, он прикрепил ее к позолоченной раме, запер в шкафчике в ванной и вышел подышать свежим воздухом в общественный сад. Здесь, из проезжавшей мимо машины, которая чуть не сбила его, мисс Кэвиледж помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй. Он имел в виду именно то, что пробормотал.

Когда он вернулся в бунгало, Кэджби встретил его на ступеньках с номером "Конгеанского Курьера" в руках и, указав на заметку на первой полосе, сказал: "Боюсь, плохие новости для нас и для тебя; прочти это".

Мэйнбэрроу взял газету и прочитал. Вот этот абзац:

"Любители искусства с огорчением узнали, что мы получили тревожные новости о мистере Лоренсо де Кастро. Сообщается, что по прибытии в Лондон он пожаловался на боль в глазницах и обратился за консультацией к ведущим специалистам. Считается, что у него наблюдаются необычные симптомы и что они до сих пор не поддаются точному диагнозу. Последним его занятием перед отъездом на лечение и полноценный отдых в Саутгейт-он-Си было посещение выставки с тремя картинами мистера Джона Мэйнбэрроу (который сейчас находится с визитом в Такеокуте), недавно приобретенными муниципальной галереей Борнпула. Его многочисленные друзья и поклонники в Конгеа присоединятся к нам и желают мистеру де Кастро скорейшего и полного выздоровления".

Возвращая газету Кэджби, Мэйнбэрроу поддался внезапному желанию еще раз взглянуть на только что законченную картину. Как и в других тропических странах, ванная комната в Конгеа имеет две двери: одна ведет в спальню, которой она и принадлежит, а другая выходит прямо в сад, откуда водопроводчик подает воду для ванны. Обнаружив, что свет из окон слишком тусклый, Джон распахнул садовую дверь и, стоя к ней спиной, стал пристально рассматривать свою тайную работу. Минут пять или больше он смотрел на нее с явным неодобрением. Он понял, что она была неправильна и уродлива по своей сути; демонстрировала силу, не прибегая к добродетели. Даже если бы не пришло известие о де Кастро, она была бы неприлична. Его внезапно охватил гнев, и, пройдя в спальню, он достал из ящика туалетного столика конгеанский кинжал, который купил в качестве редкости. Вернувшись в ванную, он набросился на холст и разрезал его на маленькие полоски. Затем, когда он стоял и созерцал результат нескольких часов работы, ему показалось странным, что в тропическую жару его пот кажется холодным. Черт бы побрал де Кастро! Слегка вздрогнув, он внезапно обернулся, услышав легкий шорох в бамбуковой изгороди за открытой дверью. Насколько он мог видеть, там никого не было, а колыхание куста казуарины за изгородью, как он убедил себя, было вызвано ветром с моря. Костер из сорняков и обрезков, горевший за грядкой канны, определил его дальнейшие действия. Он вытащил остатки своего холста и сунул их под тлеющие угли.

В тот вечер после ужина Кэджби позвали к телефону. Ему позвонил редактор "Курьера" и сообщил, что, согласно только что полученной телеграмме для прессы, де Кастро покончил с собой, предположительно, опасаясь полной слепоты.

4

Если мисс Кэвиледж, как говорится, вешалась на шею Джону Мэйнбэрроу, то теперь она совершала обратный процесс - бросалась прочь от него. При этом ее метод не был простым избеганием. Она посещала приемы, на которых они должны были встретиться, и там демонстративно игнорировала его. Возможно, предположил он, ее мучила совесть за тысячу нелицеприятных слов, которые она наговорила ему о де Кастро. На такую вероятность, по-видимому, указывало то, как она теперь отзывалась о работе покойного. На специальном собрании Художественного клуба, созванном для того, чтобы выразить соболезнования семье покойного, мисс Кэвиледж удивила своих коллег, прочитав тщательно составленное эссе о его таланте. В нем она сделала завуалированный намек на кого-то, кто, по его собственному мнению, мог бы быть лучшим художником; из чего многие из ее слушателей сделали вывод, что ее увлечение Мэйнбэрроу, должно быть, закончилось так же неудачно, как и ее более раннее увлечение епископом.

Однако полная причина, по которой она сменила тактику, была раскрыта Джону Мэйнбэрроу на небольшом ужине, который Кэджби устроил в последнюю неделю его пребывания здесь. Разговор резко перешел с искусства и литературы на философию и религию, и было слышно, как мисс Кэвиледж спросила епископа, верит ли его светлость в колдовство. Замечание сэра Джозефа Пэгворта о том, что, по его опыту, все женщины в той или иной степени были ведьмами, вызвало лишь презрительный взгляд и повторение ее вопроса, с добавленной специальной ссылкой на конгеанскую практику втыкания булавок в изображение врага.

- Суеверие, на которое ссылается мисс Кэвиледж, - ответил епископ, - существует уже много веков и далеко не является чем-то особенным для Конгеа. В Европе, я полагаю, его можно было бы проследить до микенской эпохи, а в Азии и Африке у него еще более длительная история. Из протоколов судебных процессов становится ясно, что ведьмы искренне верили в свое ремесло; человеческому разуму всегда было свойственно превращать совпадения и проклятия в причинно-следственные связи. Втыкание булавок в материальный объект само по себе является физически завершенным действием; но о том, могут ли сопутствующие ментальные или психофизиологические состояния иметь телепатические последствия, я предпочитаю не рассуждать. Наша вера призывает нас жить в любви ко всем людям; втыкать булавки в ближнего, пусть и опосредованно, - это, конечно, не милосердие. Поэтому для христианина подобные практики, независимо от того, эффективны они или нет, являются явным табу. Ангелы не на стороне ведьм.

- Благодарю вас, епископ, извините, что побеспокоила столь необычным вопросом. Это пришло мне в голову из-за глупого сна, который приснился мне на днях: художник рисовал портрет соперника, но без глаз, а потом разрезал картину на куски ножом. Должно быть, это из-за болезни глаз бедного мистера де Кастро и его самоубийства у меня в голове возникла такая чушь. Абсурдность сна усугублялась тем, что художник рисовал у себя в ванной!

- А почему бы и нет? - проворчал сэр Джозеф. - Именно там я пою.

Мэйнбэрроу был благодарен старому филистеру за то, что он таким образом перевел разговор с гамбита мисс Кэвилеге на комичную тему. Итак, дрожание бамбука и казуарины было вызвано чем-то более существенным, чем дуновение ветерка! Конечно, было бы бесполезно рассказывать мисс Кэвиледж о его сне во время путешествия. У нее была своя мелодраматическая концепция того, что она увидела, и, несомненно, она будет придерживаться ее. Более того, она демонстративно не пожелала ему спокойной ночи, и он увидел ее еще только один раз. Это было на прощальном чаепитии, устроенном в его честь Художественным клубом. В конце мероприятия мистер Джендерби подарил ему на память от членов Клуба небольшое полотно покойного де Кастро под названием "Ночной образ Конгеа". Хмурый взгляд, который мисс Кэвелидж бросила на него, когда он отвечал на благодарность, не оставил у него сомнений в том, что, какую бы картину или фигуру она ни выбрала для его изображения, они уже должны были напоминать дикобраза.

5

Лежа в длинном шезлонге на борту "Лакедемонянина", Джон Мэйнбэрроу размышлял о том, что, как бы ему ни понравился его визит в Конго, вся эта история с де Кастро была неприятной и приводила в замешательство. В любом случае, он должен был разобраться в этом: поэтому, взяв карандаш и бумагу, он набросал следующее:

1. Сильный нервный припадок из-за переутомления и бессонницы. Поездка в Конгеа, предпринятая для восстановления сил.

2. Попутчики изводят его восхвалениями художника-халтурщика де Кастро.

3. Это подействовало на и без того расшатанные нервы и навевало кошмары безглазого художника. Образ из сна воскресал всякий раз, когда он слышал имя де Кастро.

4. По прибытии в Конгеа он повсюду находил его мазню и слышал, - ее превозносят как высшее искусство.

5. Мисс К. подливала масла в огонь его отвращения, ежедневно цитируя мнения, якобы принадлежащие де Кастро.

6. Выяснилось, что ее намерения в отношении него были матримониальными. Она говорила о единстве умов, основанном на общей ненависти.

7. В качестве предохранительного клапана для его чувств он тайно начал работу над картиной своего безглазого образа из сна.

8. Когда он осматривал ее перед уничтожением, то понял, что нос, рот и подбородок принадлежали мисс Кэвиледж. Он никогда не видел де Кастро.

9. Здравый смысл подсказывает, что он не причастен к трагедии де Кастро, но ему не нравится, что он нарисовал тайную вредоносную картину, пусть и уничтоженную.

Эту апологию из девяти пунктов Мэйнбэрроу показал доктору Хастертону, с которым счел необходимым проконсультироваться примерно четыре месяца спустя, прочитав в "Санди пост" статью, озаглавленную "Отдел по расследованию убийств с помощью телекинеза". Этот знаменитый психиатр, попросив Джона прийти через десять дней, тем временем нашел возможность навестить их общего знакомого, профессора Седли.

- Я помню, - сказал Хастертон, - что не так давно читал вашу статью о творчестве Джона Мэйнбэрроу. Вы случайно не видели что-нибудь из того, что он написал в Конгеа или после возвращения?

- О, да! Я был у него в студии в прошлый вторник днем.

- Какие-нибудь изменения в стиле? Возможно, он стал менее модным?

- Мне не следовало бы так говорить, хотя, возможно, ему потребуется некоторое время, чтобы избавиться от тропического солнца в глазах. Лично мне очень понравилось то, что я увидел. Но почему вы спрашиваете?

- Потому что - между нами говоря - он пребывает в иллюзии, что все его недавние работы соответствуют духу умершего человека по имени де Кастро. Я вполне могу разобраться с этим делом, - в нем нет ничего особенно нового, - но прежде чем приступить к нему, мне нужно было получить авторитетное заключение о том, произошли ли какие-либо реальные изменения в его работах. Большое спасибо, профессор, за то, что предоставили его мне.

Две недели спустя Мэйнбэрроу стоял вместе с Хастертоном перед реконструкцией картины из ванной комнаты Конгеа, выполненной им по заказу последнего.

- Она превосходна, - прокомментировал психиатр, - но прежде чем куплю ее (а я настаиваю, чтобы вы мне это позволили), я хочу, чтобы вы посмотрели на меня невидящими глазами. Не слепыми глазами, заметьте, а глазами человека, у которого нет интеллектуального, эстетического кругозора или ментального видения.

- О! но де Кастро, возможно, был не так уж плох!

- Какое отношение это имеет к де Кастро? А теперь, пожалуйста, сделайте, как я вам говорю, и дополните свою картинку текстом: "У них есть глаза, но они не видят".

Новое название, как обнаружил Джон, требовало создания новой картины со свежей концепцией, не ассоциирующейся с де Кастро или каким-либо другим человеком. Таким образом, в своей картине он нашел выход из того, что позже назвал "комплексом де Кастро". Полотно было положительно оценено критиками на его следующей выставке, и его ассоциации с ним стали для него исключительно приятными. Он, как известно, любил посмеяться и пошутить о своем "периоде де Кастро".

В недавних письмах из Конгеа сообщается о прибытии туда чрезвычайно привлекательного и состоятельного верховного судьи. Он пока не женат, но мисс Кэвиледж, как сообщается, взяла его след.

ЖЕРТВА МЕДУЗЫ ГОРГОНЫ

Я не специалист по этиологии, но, лежа зимним утром в горячей ванне и наблюдая, как пар оседает на оконных стеклах, поражаюсь тому факту, что образующиеся в результате этого ручейки сегодня редко, если вообще когда-либо, текут по тому же руслу, что и вчера. Примечательно, как часто несущийся вниз шарик воды неожиданно резко поворачивает вправо или влево, подобно электрической жидкости при разряде молнии. Конечно, для каждого поворота должна быть причина, хотя и непостижимая, и точно так же должна быть причина для каждого поворота человеческого опыта. Такие причины редко могут быть распознаны с уверенностью даже человеком или пациентом, чье поведение определяется ими: их распознавание сторонним наблюдателем еще более проблематично. Тем не менее я считаю, что наткнулся на взаимосвязанные звенья в цепи событий, кульминацией которых стала внезапная и насильственная смерть моего кузена-холостяка Герберта Сиддена в возрасте сорока трех лет.

Вердикт коронера гласил, что смерть наступила в результате несчастного случая. Герберта сбило насмерть прямо там, где пешеходная тропа от Хадденхем-Грин раньше пересекала железную дорогу на одном уровне. Нынешний пешеходный мост был возведен после (возможно, из-за) несчастного случая. Огибая поворот у черепичного завода, машинист идущего из центра экскурсионного поезда заметил его - тот стоял, наклонившись, прямо посреди путей. Хотя он и дал свисток, Герберт так и не пошевелился, и через несколько секунд на расстоянии шести футов от путей лежало изломанное, истекающее кровью тело. Никто больше не был свидетелем происшествия, и единственным предметом, найденным полицией на шпалах переезда, была, как ни странно, медуза. Как выяснилось, она выпала из ведерка с игрушками маленького мальчика, когда он возвращался домой после занятий греблей. Возможно, заметил коронер, покойный поскользнулся на ней, но не имелось никаких доказательств, подтверждающих это предположение.

Конечно, не было никаких оснований подозревать самоубийство. Мой кузен унаследовал приличный доход, и получал удовольствие, занимаясь литературой на досуге, без каких-либо проблем со здоровьем или других причин, которые могли бы его умалить. Из его многочисленных знакомых многие были бы рады более близкому общению, но он предпочитал уединение обществу. Ко мне он, казалось, проявлял мягкий родственный интерес, свидетельствующий скорее о любопытстве, чем о симпатии. Поэтому для меня было неожиданностью узнать, что он оставил мне пять тысяч фунтов стерлингов вместе со всей своей немалой библиотекой. Изучая ее содержимое, я наткнулся на два рукописных тома и альбом с вырезками, которые, если не ошибаюсь, дают ключ к разгадке проблемы смерти завещателя.

На более старой рукописной книге, сильно помятой и с загнутыми уголками, неразборчивым почерком написано "молитвы и стихи"; вторая озаглавлена четкими, хорошо написанными заглавными буквами "ЮВЕНАЛИЯ". Между их содержанием есть большая разница, как по духу, так и по стилю. В стихах, приведенных ранее, чувствуется подлинный дух детства, а чувства, которые они выражают, не являются ни наигранными, ни не по годам развитыми. В них нет знаков препинания, как покажут следующие пять примеров:

Пример (1)

МОЛИТВА

Прошу помоги мне Господи

быть добрым

и никогда не грубить

не сердиться и не

чудить, чтобы, когда я умру

или мир закончится

мы могли быть друзьями

на небесах.

Примечание. При первом чтении мне показался странным порядок рифмовки для маленького мальчика, но потом я вспомнил, что он, должно быть, просидел много проповедей на семейной скамье в Хадденхэме, глядя на настенную плиту, надпись на которой заканчивалась словами:

Здесь лежат

Лишь прах и кости;

Душа отлетела

В Небесные сферы.

Пример (2)

ДЕТИ

Мне было грустно а Мэри плакала

когда умерла бедная

канарейка мы похоронили ее в курятнике

и возненавидели Бога за то, что он сделал.

Пример (3)

МУЗЫКАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

В Сакслингемской церкви в субботу

мы слушали игру тети Мэдж на органе

она немного печально играла

псалмы а другие фрагменты совсем плохо.

Пример (4)

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ВАГОН

Железнодорожный вагон стоит совершенно неподвижно

но все что происходит за его пределами пролетает

милю за милей столб за столбом

мимо проносятся телеграфные провода

вверх и вниз, вниз и вверх

царапая небо

кусты сползают с живой изгороди

забор ныряет в пруд

зеленые леса, похожие на катапульты

пожирают холмы за ними.

Пример (5)

ФУНАРЕЛ

Вчера мы нашли медузу

няня сказала что это вонючая рыба

поэтому мы закопали ее в песок

Фунарел была старшей

няней она сказала что не знает

где можно найти хорошую медузу

но считает что скорее всего

медузу теперь можно назвать звездой.

В отличие от вышесказанного, стихи в "ЮВЕНИЛИИ" явно не являются детским творчеством, даже если часть из них, возможно, была написана в результате пересмотра более ранних работ или отражала воспоминания о детстве. Они оставляют впечатление, что их автор, должно быть, приложил немало усилий, чтобы переделать их для взрослого прочтения или даже, возможно, для публикации. Двух экземпляров такой переделки будет достаточно.

МИСТЕР БРАУН ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ

Когда мы прогуливались по городу

С кем же мы встретились, как не с мистером Брауном?

Тетя говорит, что она никогда

Не встречала человека, хотя бы наполовину такого же умного,

Поэтому мы подумали, он должен знать, что

Она и дядя Том не знают:

Почему Бог позволяет хорошим людям умирать

И как рождаются дети, и почему.

Но мистер Браун повел себя так странно;

Он скорчил гримасу и сказал: "О, правда!"

ОБРАЩАЯСЬ К МЕДУЗЕ

Из уважения к вам, сэр,

Я буду называть вас мистер Медуза

(Это имя, которое я взял

Из нашей книги о животных);

У джентльменов из Дебретта и Келли

Нет имен вроде Фиш А. Желе.

Изысканность этого последнего резко контрастирует с наивностью "фунарел". Я выбрал эти два стиха для специального цитирования и ссылки, потому что не менее четырех из "pomes" и девяти из "ЮВЕНИЛИИ" содержат намеки на медуз или медузообразных. Похоже, они действительно стали навязчивой идеей. В "ЮВЕНИЛИИ", например, есть болезненная пародия на "Жаворонка" Шелли, начинающаяся словами: "Приветствую тебя, веселое желе, Рыбка, которой ты никогда не был"; и, что еще хуже, пародия на пасхальный гимн, в котором заключительные "Аллилуйя" заменены "Медузалуйя".

В альбоме для вырезок также много вырезок из газет и журналов на ту же тему и даже отрывков из книг. Например, в "Саутшир Дейли Ньюс" от 17 сентября 1902 года есть статья об экспериментальном аквариуме для морских анемонов и медуз в аквариуме Борнпула, а также письмо корреспондента "Борхейвен Газетт", в котором описываются измерения гигантской медузы, найденной на пляже ниже Корли-Хед. Ее диаметр был в точности равен длине трости от зонта корреспондента. В другой заметке, "Любитель природы" сообщил, что видел, как ласка появилась из-за живой изгороди из тамариска, промчалась по илистому берегу ручья и вернулась с медузой во рту. Действительно, удивительно, что человек с таким интеллектом и образованием, как у моего кузена, накопил столько чепухи и дезинформации. Его детская молитва о том, чтобы не стать "странным", явно осталась без ответа.

Необычные вкусы и интересы редко способствуют душевному или психологическому благополучию. В случае с Гербертом мотив медузы, по-видимому, странным образом ассоциируется с его склонностью к ясновидению и мистицизму, о чем свидетельствует следующая машинописная запись в альбоме для вырезок. Она озаглавлена его рукой: "Скопировано из "Географического и исторического описания доселе неописанного острова в Южных морях" капитана Филипа Смайта, Лондон, MDCCIV".

"Местные жители на этом побережье - искусные предсказатели и гадалки, для чего они используют различные хитроумные приспособления; в силу чего я считаю их особой приметой то, что всякий раз, когда поднимается сильный ветер и волнение на море, они усердно обыскивают пляжи в поисках медуз, которых (поскольку в тех краях нет суточных приливов и отливов) никогда не выбрасывает на берег в погожие дни. Найдя ее, они ни в коем случае не будут трогать ее, чтобы она не потеряла силу, но приведут к ней провидца или мага для гадания. Если количество цветных колец в пределах прозрачности меньше или больше четырех, что является обычным порядком, это считается отличным предзнаменованием откровения. Маг будет смотреть на медузу, не мигая, до тех пор, пока ему не покажется, что цветные круги вращаются в направлении, противоположном движению солнца, и тогда он воскликнет на родном языке "кампхуи", то есть: "Я спускаюсь!" Те, кто будут с ним, должны хранить молчание до тех пор, пока он не скажет "тимфуи", то есть: "Я вознесся!", после чего он прочтет им откровения, если таковые будут. В промежуточном пространстве он впадет в сон или транс, суть которого была объяснена мне таким образом. Кажущееся вращение колец постепенно превращается в круговорот всей субстанции, становящийся все быстрее и быстрее, пока маг не уподобится человеку, смотрящему в водоворот, который вскоре засасывает его в кромешную тьму. Если пророчество сбудется, он услышит его как будто издалека; но, если пророчества не будет, он услышит лишь шипение и бурление вод, и тогда он не станет искушать оракула сверх его терпения, а сразу же воскликнет "тимфуи" и заявит, что откровения нет. Если кто-то будет чрезмерно искушать оракула или исказит переданное сообщение, его, возможно, постигнет та же участь, что постигла архимага Рангитапху, как описано на странице 57 этого Сообщения".

Под этим отрывком мой кузен сделал следующую приписку: "Примечание: Я не потрудился скопировать отчет о смерти Рангитапхи, поскольку было ясно, что она произошла в результате совершенно обычного несчастного случая".

Моей последней выборкой в альбоме для вырезок будет запись, сделанная рукой моего кузена и подписанная им за два месяца до его смерти. Она звучит так:

"Я полагаю, что мои эксперименты по гаданию с помощью медуз показались бы большинству людей глупостью и пустой тратой времени. Однако я нахожу их чрезвычайно интересными и глубоко благодарен старику Уиллертону за то, что он одолжил мне книгу Смайта "Южные моря". Я полагаю, что этот процесс сродни созерцанию кристаллов, но для меня результаты пока были более обнадеживающими. Я уже дважды слышал шипение воды в водовороте, а вчера днем медуза, брошенная каким-то ребенком на старую пристань для барж, стала еще более многообещающей наградой за мою умственную и зрительную концентрацию. Это, вероятно, указывает на то, что сейчас я достигаю более полной и эффективной абстракции, чем когда только начинал свои эксперименты. Как бы то ни было, вчера я отчетливо и безошибочно услышал сквозь шипение и бульканье воды пронзительный свисток локомотива и рев поезда. К сожалению, шипение и бульканье заставили меня сказать "тимфуи", прежде чем последовало какое-либо дальнейшее развитие событий, и теперь я должен набраться терпения, пока не появится еще одна брошенная медуза, чтобы рассказать мне, что могут предвещать свист паровоза и рев поезда. Я не позволю, чтобы меня снова обманули в отношении пророчества из-за шума снаружи".

После прочтения вышеизложенного у меня почти не осталось сомнений относительно причины смерти моего кузена. Я рад, что это произошло мгновенно и безболезненно. Тень, отбрасываемая грядущим событием, к счастью, не всегда узнаваема.

ПРИСТУПЫ ХАНДРЫ

1

Дэвид Криспвуд и Дадли Ленбери сидели в шезлонгах на лужайке перед резиденцией в Кокупатте. Школьные товарищи по Раггенхэму, они больше не встречались до сегодняшнего дня. За это время оба преуспели: Дэвид - на государственной службе в Конгеа, а Дадли - в семейном бизнесе ювелиров и серебряных дел мастеров Скраттона и Ленбери. Они были совсем не похожи друг на друга: Дэвид светловолосый, невысокий и коренастый, Дадли - худой, высокий и темноволосый. По характеру они тоже были разными: Дэвид - общительным и дружелюбным, Дадли - склонным к самоанализу и сдержанным. Тем не менее, в школе они были неразлучны, и их теперешняя болтовня в конгеанских сумерках свидетельствовала о возобновлении взаимной симпатии и взаимопонимания.

- Работа окружного комиссара, - говорил Криспвуд, - полна сложностей и неожиданностей. Возьмем мой собственный случай. Я считал, мне повезло, что меня направили в Кокупатту, но не прошло и месяца после моего прибытия сюда, как на нас обрушилось сначала наводнение, а затем циклон - весь наш урожай погиб, а рыболовецкий флот разбит. В результате у нас не хватает продовольствия, и мы вынуждены доставлять его из Садилены. Главная проблема, однако, заключается в его распределении, и я нахожу, что и староста, и его люди крайне несговорчивы.

- Несговорчивы? Но они же, предпочитают голодать?

- Не то чтобы предпочитают, - продолжил Криспвуд, - но они страдают чем-то вроде фатализма или суеверной апатии. Кстати, Дадли, ваш бизнес как-то связан с драгоценными камнями?

- Со всем, что связано с ними. Но какая связь между моим семейным бизнесом и фатализмом или апатией ваших людей?

В этот момент появился слуга с подносом, уставленным бутылками и стаканами, и Криспвуд налил два стакана виски с содовой, прежде чем ответить.

- Никакой, - сказал он, - за исключением того, что, возможно, вам не будет слишком скучно, если я расскажу о местной церемонии, которая связана как с драгоценностями, так и с фатализмом.

- Тогда продолжайте, за таким виски я мог бы выслушать все, что угодно. Синяя этикетка "Моусона", не так ли?

- Да, отличная штука. Ну, конгеанцы, как вы, возможно, слышали, придерживаются политеизма, и их пантеон отражает человеческое общество в той мере, в какой его представительницы представляют опасность. На севере страны поклоняются свирепой богине по имени Вахрунда, но здесь, на побережье, все наши беды приписываются богине вод Ситуохеле, управляющей приливами, волнами, реками и дождями, так что она нуждается в умилостивлении как земледельцев, так и рыбаков. Говорят, что в настоящий момент эта добрая леди очень возмущена тем, что ее приверженцы обманули ее. Каждый год в ночь полнолуния месяца Кашти конгеанских календ ей приносят в жертву сапфир, который торжественно бросают в лагуну. В этом году, согласно моей секретной информации, бусина из синего стекла заменила собой настоящий сапфир, который был продан торговцу драгоценностями из Такеокуты. Во вторник крокодил схватил местного священника во время купания, так что Ситуохела с ним расквиталась. Но она все еще без своего сапфира, и подношение особенно прекрасного из камней назначено на одиннадцать минут двенадцатого завтрашнего вечера, в следующее полнолуние после Кашти. Тем временем местные жители не предпримут ничего, чтобы предотвратить или смягчить последствия ее наказаний их штормом и наводнением; вот что я имел в виду, говоря об их фатализме или суеверной апатии. Я могу надеяться на некоторое сотрудничество с их стороны, возможно, после завтрашнего вечера.

- Мне было бы интересно взглянуть на эту церемонию, - заметил Ленбери. - Нет ли случайно какого-нибудь гостевого дома, где я мог бы остановиться завтра вечером, после того как вы уедете в окружную поездку?

- Нет, но вы можете остаться здесь, потому что я оставлю кухарку и слугу. Они хорошо за вами присмотрят, и я скажу старому Панчайе, старосте, чтобы он позволил вам побыть с ним в лагуне. При условии, что вы не попросите осмотреть сапфир, - поскольку я ожидаю, что после недавней аферы они будут более чем обычно щепетильны по этому поводу, - люди будут польщены присутствием белого человека. Я бы и сам хотел там побывать, но не могу так быстро изменить свою программу. Однако не ждите слишком большого представления, потому что эти сельские жители не приверженцы ритуалов, и вся церемония пройдет менее чем за десять минут. Ага! Это гонг к ужину.

Когда они шли от лужайки к веранде, между кокосовыми пальмами взошла почти полная луна. Ее свет, слегка приглушенный клубами дыма от горящих веток под пальмами, казался удивительно голубым по контрасту с красным сиянием углей.

- Я часто задавался вопросом, - вслух подумал Ленбери, - откуда взялась фраза "однажды при голубой луне". Во всяком случае, эта луна кажется достаточно голубой.

- Возможно, это хорошее предзнаменование, поскольку это литургический цвет Ситуохелы. Вот почему они дарят ей сапфиры. Будьте осторожны, порог сломан!

2

Как и предупреждал Криспвуд, церемония с сапфиром не была слишком красочной, но на Ленбери произвели впечатление три вещи. Прежде всего, размер и красота камня. Чего бы только не отдала за него его фирма, и как у него чесались пальцы прикоснуться к нему и повертеть в руках! Во-вторых, сам участник торжества: юноша лет двадцати с небольшим, напомнивший Ленбери своим обаянием и чувственностью выражение Вакха на картине Веласкеса.

Полностью обнаженный, если не считать светло-голубой набедренной повязки, лунный свет обнажал его тело и конечности во всей их греческой симметрии. Бледно-бронзовая кожа, не слишком смазанная маслом, как у большинства конгеанцев, указывала на то, что он принадлежал к более высокой касте, чем крестьяне и рыбаки, стоявшие рядом. Простое бросание драгоценного камня в воду само по себе не было бы ни изящным, ни впечатляющим, но в исполнении этого юноши оно обладало обоими этими качествами.

Третьим, что поразило Ленбери и чрезвычайно разозлило его, была, по его мнению, бессмысленная трата бесценного камня. Именно это последнее соображение не давало ему уснуть жаркой конгеанской ночью после возвращения в резиденцию. Обнаружив, что не может лежать неподвижно из-за душевного и физического перегрева, он вышел в пижаме на лужайку и направился дальше, к песчаной косе и кораллам, разделявшим море и лагуну. Поблизости никого не было видно, и, сняв пижаму, он голышом вошел в прохладную солоноватую воду со стороны суши. Дно было гладким и песчаным, но то тут, то там он натыкался на гальку или мидию и каждый раз наклонялся, чтобы вытащить что-нибудь для осмотра. Возможно, это было связано с воспоминаниями о том, как он мальчишкой гонял на веслах за каури и ракушками-веерами; или же его погружения были продиктованы чем-то менее отдаленным по времени и не таким невинным? Теперь он был уже на глубине и вскоре поплыл - это было его любимое занятие.

Возможно, чтобы остудить свой мозг, он плавал в основном под водой и продолжал подбирать камешки с песка, поднимая их на поверхность для осмотра. Как глубоко укореняются привычки, повторяющиеся с детства! Однако этот камешек не был похож на обычный. Боже правый! Но, конечно, это не мог быть сапфир Ситуохелы? Это был он; удивительно, что купание привело его на пляж Офферинг и что его пижама лежала на берегу всего в тридцати ярдах от него. Он вытерся, прежде чем снова надеть ее, потому что, как ни странно, захватил с собой на прогулку полотенце. После купания ему стало прохладнее, даже немного зябко, и он быстрым шагом вернулся в резиденцию, время от времени хватаясь за карман пижамы, словно желая убедиться, что там что-то есть. Оно там было.

Перед тем как вернуться в постель, он убедился, что его выдумки о случайном купании и случайной находке действительно были весьма правдоподобными. И в самом деле, если бы он не поймал в зеркале на туалетном столике свой удовлетворенный взгляд, то, возможно, убедился бы в их правдивости. Как бы то ни было, он счел достаточным утешением для своей совести удовлетворенно пробормотать про себя: "Что ж, во всяком случае, я предотвратил пустую растрату".

Его сны были достаточно приятными. Один из них заключался в том, что юноша из Конгеа смотрел на него из окна веранды и улыбался. Только когда брился на следующее утро, он усомнился в том, что улыбка была доброй. Однако по дороге на поезде из Кокупатты в Такеокуту он выбросил из головы события прошлой ночи и стал читать английские газеты, пришедшие ему вчерашней почтой. Лишь раз или два он ощупал свой бумажник, чтобы убедиться, что в нем появилась новая важная выпуклость.

На следующий день он отплыл на "Нортумбрии" в Англию, и мы прощаемся с ним, когда он сидит в своей каюте, дверь которой запер на засов, сортируя и осматривая различные камни, купленные им для фирмы во время своего турне. Лучший из них - крупный сапфир, который он внимательно рассматривает под увеличительным стеклом.

3

Цель этого повествования не в том, чтобы рассказать историю того, что позже стало известно в судах как сапфир Леттисвуд. Его ассоциация с фирмой "Скраттон и Ленбери" прекратилась после того, как они продали его некоему полковнику Барвеллу, от которого он впоследствии перешел к своим владельцам в Леттисвуде. Единственное, что нас должно волновать, - успех турне его сына побудил мистера Ленбери-старшего отказаться от участия в фирме, которое по общему согласию Скраттонов перешло к молодому Дадли. Таким образом, в свои двадцать девять лет он стал вполне обеспечен и мог, если бы захотел, жениться. Это, на самом деле, было желанием его отца, но мысли Дадли были заняты другим. Он был воспитан в высоком чувстве личной чести, и поэтому его беспокоило, что он уклонился от переговоров с фирмой о приобретении сапфира. Если бы он сказал правду, то потерял бы уважение Скраттонов и своего отца. Вполне вероятно, они настояли бы на возвращении камня в Кокупатту для повторного выбрасывания в лагуну и списали бы его со счетов как беспринципного и ненадежного агента.

Таким образом, он представил дело так, будто заключил удивительно выгодную сделку с конгеанским торговцем драгоценностями и теперь пожинал золотой урожай этой лжи. Но неспокойная совесть была не единственной его проблемой. Он начал сомневаться в своем зрении, что имело решающее значение для его работы. Не слишком ли он переусердствовал, постоянно осматривая сапфир по пути домой? Он делал это не просто ежедневно, а почти ежечасно, как при свете лампы, так и при дневном свете, по той причине, что камень, как ему казалось, имел странные вариации цвета: всегда, конечно, голубой, но иногда темнее, а иногда светлее. Раз или два после того, как он прятал камень, ему казалось, будто он видит все как сквозь туман, так что белая краска каюты и эмаль умывальника казались слегка голубоватыми. Эта иллюзия повторялась с тех пор, как он высадился на берег, и ему иногда казалось, будто самые обычные кусочки хрусталя переливаются голубоватым светом, как будто немного джина переливается в стакане тоника. Он быстро понял, что это является серьезным препятствием для работы торговца драгоценностями, и однажды днем, когда дама захотела обменять несколько аквамаринов на другие камни, он почувствовал себя обязанным позвать помощника, опасаясь, что выберет бесполезный хлам. Ему удалось обратиться за советом, не вызвав подозрений в собственной неспособности; но, сказал он себе, нельзя позволять подобным вещам продолжаться бесконечно.

А потом, в довершение всего, пришло письмо от Дэвида Криспвуда со следующей припиской:

"С тех пор как написал это письмо, я узнал, что с бедной старушкой Ситуохелой сыграли еще одну злую шутку. Считается, что сапфир, который вы видели брошенным в лагуну, местные жители называют teshta dahima, или "рассыпающийся камень". Все это, конечно, чепуха, но считается, что некоторые рубины и сапфиры придают глазам своих владельцев особый оттенок, так что они видят все красным или синим. Что за чушь! Еще предстоит выяснить, что думает об этом Ситуохела. Поскольку в конгеанской поэзии ее называют "Королевой Голубой воды", она может воспринять это как комплимент. Во всяком случае, будем на это надеяться. Я снова открыл конверт, чтобы добавить эту новость, так как уверен, что она вас позабавит".

Ленбери это нисколько не позабавило: отнюдь. Конечно, это была чепуха, как и писал Криспвуд, но чепуха неприятная. Окулист, к которому он обращался неделю назад, категорически заверил его, что у него нет никаких признаков глаукомы или других заболеваний глаз, и просто посоветовал ему отдохнуть от работы, поскольку она связана с исследованием камней, или, что еще лучше, взять полный отпуск на две недели или около того. Он остановил свой выбор на последнем и собирался в пятницу съездить к Хью Блессингворту на побережье Саутшира. Между тем, сегодня (в среду) он был приглашен на ленч с Хью в ресторан "Анчуза", где ему предложили отведать настоящее карри. Перед уходом из офиса он разорвал письмо Криспвуда на мелкие кусочки и сжег их в пепельнице. Подумать только, у Дэвида нашлось время писать такую чепуху!

Карри в "Анчузе" было превосходным, а обслуживание ненавязчиво-внимательными восточными официантами. Старожилы Востока говорили, что "Анчуза" - единственное место, где они могут насладиться воскресным завтраком в тропиках. Ленбери, испытывая приятное чувство сытости, наслаждался черным кофе и зеленым шартрезом, когда хозяин поинтересовался, по-прежнему ли он любит хорошие картины. Отвечая утвердительно, Ленбери выразил сожаление, что в настоящее время у него мало времени для посещения галерей, но он получил огромное удовольствие от репродукций великих мастеров, выпущенных издательством "Парнас Пресс". Он сделал на них предварительный заказ. Блессингворт согласился с их превосходным качеством и отметил, что особенно хороша картина Веласкеса. "Интересно, - продолжил он, - помните ли вы его картину "Пьяницы". Я забыл ее испанское название. А вы помните? Ну, если вы сейчас обернетесь, то увидите за столом позади себя вылитого молодого Вакха. Мне показалось, будто он пытается привлечь ваше внимание; но обычно вы здесь не обедаете, не так ли? Боже правый, что случилось?"

Ленбери опрокинул кофейную чашку и заметно дрожал. Однако через несколько секунд он взял себя в руки и пробормотал что-то о последствиях малярии. Возможно, ему лучше уйти, на случай, если с ним снова случится то же самое. Он не мог выразить словами, как сожалеет о том, что испортил прекрасный обед, но в этот момент Блессингворт прервал его с сочувственным видом: "Все в порядке, старина. Я провожу вас до такси. Пойдемте".

Оставшись один в такси, Ленбери обозвал себя неврастеником. Какое счастье, что никто, кроме его старого друга Блессингворта, не был свидетелем его глупости! Или это было полнейшей глупостью? Он привык время от времени видеть во сне конгеанского юношу, но Блессингворт не был мечтателем. Конечно, в штате "Анчузы" могло быть несколько конгеанцев, что было бы одним из решений. Хотя нет, этого не случилось бы, поскольку больше всего его поразило в юноше в лагуне в ту ночь то, что он совершенно не походил на других конгеанцев.

- Странное дело, - пробормотал он себе под нос, - и отвратительное к тому же, чертовски отвратительное.

Его бормотание в том же духе продолжалось и тогда, когда он пересекал тротуар, направляясь ко входу в Стоунгейт-Мэншнз, где снимал квартиру на третьем этаже, и, возможно, было слышно - или едва слышно - прохожим. В противном случае таксисту не имело бы смысл прикладывать указательный палец к виску и понимающе подмигивать швейцару.

4

Ленбери провел четверг в постели, чувствуя, что у него нет настроения что-либо делать или кого-либо видеть. Когда Блессингворт позвонил, чтобы спросить, как у него дела, он ответил, что чувствует себя лучше, чем обычно после приступа малярии, и наверняка сможет завтра утром сесть на поезд до Блейбери. На самом деле Ленбери никогда не болел малярией, но у Блессингворта не было возможности узнать об этом, а безопасная ложь - это легко. Положив телефонную трубку (аппарат стоял на столике у кровати), Ленбери заметил, что его простыни и наволочка при стирке стали слишком синими. Ему придется зарегистрировать жалобу в книге учета белья для стирки; или, возможно, лучше еще раз обратиться к окулисту, прежде чем делать это.

Лежа на спине, он провел остаток утра за серией добровольных экспериментов: закрывал глаза, а затем внезапно или постепенно открывал их; смотрел то в окно, то в потолок, то на стены; моргал, наполовину прикрывал веки или щурился сквозь пальцы поднятой руки. Иногда он замечал голубизну в своем зрении, иногда нет: казалось, в этом не было ни закона, ни порядка, и единственным результатом его испытаний была сильная головная боль.

Это, однако, не помешало ему провести во второй половине дня и вечером длительный эксперимент другого рода. Ему пришла в голову мысль, что в любом скоплении людей многие могут иметь некоторое сходство с "Вакхом" Веласкеса. Поэтому он старательно просматривал целые кипы иллюстрированных газет и альбомов с фотографиями с помощью увеличительного стекла, и к вечеру ему повсюду мерещились Вакхи, доведенные до абсурда. В ту ночь он заснул в тупом оцепенении от усталости.

Поднявшись на следующее утро в восемь часов, он решил подготовиться к бодрящему отдыху, приняв холодную ванну. Однако, поразмыслив, открыл кран с горячей водой на полную мощность, прежде чем лечь. Одеваясь, он насвистывал веселую мелодию из какой-то старой комической оперы и выбрал галстук веселого бордового цвета. Однако, спустившись к завтраку, он очень скоро вернулся к своим экспериментам. Были ли чашечки для яиц действительно нежного голубого оттенка или они были бледно-кремовыми, какими он их помнил? Официант, к которому он обратился с этим вопросом, похоже, воспринял его как шутку, потому что ответил: "С ними все в порядке, сэр; вечером все выглядит немного уныло, не правда ли?"

На железнодорожном вокзале он не спускал глаз с кассы, ожидая, что какой-нибудь Вакх, похожий на кассира, украдкой посмотрит на него через окошко. Затем, забившись в угол вагона первого класса, он вернулся к вчерашнему эксперименту и начал вглядываться в лица всех, кто проходил мимо него по платформе или коридору. Полицейский в штатском, дежуривший на вокзале, принял его за детектива-любителя. Никто, казалось, не хотел быть его попутчиком, и, оказавшись в купе в полном одиночестве, он смог сосредоточиться на своих мыслях. Сначала он мысленно проанализировал все, что произошло с ним с момента встречи с Криспвудом в Кокупатте, восстанавливая в памяти каждую деталь. Затем, когда поезд пронесся по узловой станции Ормингтон, внезапно выпрямился и стал говорить вслух, обращаясь к пустому вагону.

- Все это, - сказал он, - либо галлюцинации, либо реальность. Если первое, то я схожу с ума. Я нервничаю, признаю, но я никогда в жизни не чувствовал себя более здравомыслящим. В любом случае, это Блессингворт, а не я, видел юного Вакха в "Анчузе"; а Блессингворт, конечно, не сумасшедший. Так что галлюцинации исключены, и я имею дело с реальными событиями. До сих пор я никогда не верил в сверхъестественное, но теперь вполне готов принять вердикт своих органов чувств. Окулист не может объяснить, почему я вижу все голубым; это объясняется письмом Криспвуда. Что ж, никто еще не умирал от ношения синих очков, и я тоже не собираюсь этого делать. Что касается того молодого человека из Конгеа, то, насколько мне известно, он, возможно, приехал в Англию. Если он или Ситуохела напали на мой след, они вполне могут сделать все, что в их силах; я не могу исправить то, что натворил, и я не собираюсь позволять их выходкам беспокоить меня. Вот так!

Говоря это, Ленбери стучал тростью по полу и подстраивал свои удары под ритм колес. Взглянув на надпись под кабелем связи, он начал напевать слова на мотив, очень похожий на "Орехи в мае":

Чтобы остановить поезд, потяните за цепь,

Потяните за цепь, потяните за цепь...

Чтобы остановить поезд, потяните за цепь,

а затем, подражая интонации литании, произнес:

Штраф за неправильное использование - пять фунтов.

Сторонний наблюдатель, если бы он был, решил бы, что Ленбери слегка пьян.

Такой диагноз Блессингворт поставил ему, когда они ехали в машине от станции Чиндли до Блейбери, поскольку Ленбери всю дорогу восхищался голубизной холмов и моря, хотя в то утро первые показались Блессингворту особенно зелеными, а второе - непривлекательно серым. Как бы то ни было, рядом с ним был гораздо более жизнерадостный и покладистый гость, чем тот, которого он видел в такси в среду; и его жене Маргарет не пришлось бы слишком беспокоиться о том, чтобы развлечь его.

Была середина июля, погода стояла безветренная и жаркая. Поэтому чай был подан на террасе, и во время него Блессингворт объяснил, что им с Маргарет придется оставить Ленбери наедине примерно на час после ужина, поскольку без четверти девять им нужно присутствовать на заседании комитета по организации выставки цветов.

- Гость, оставленный в покое, находит свои радости, - сказал Ленбери. - Это, кажется, пословица или что-то в этом роде?

Блессингворт не слышал ее раньше и перешел к рассказу о новом бассейне, который он собирался построить за розовым садом.

- Он будет готов к использованию завтра днем или в воскресенье утром, - сказал он. - Томкинс сказал мне, что они все утро возились с насосом и фильтром. Под трамплином глубина двенадцать футов, так что вы, Дадли, сможете попрактиковаться в прыжках. Вы купались в Конгеа?

- Много! - ответил Ленбери и шутливо добавил: - Видели бы вы, как я нырял за драгоценностями. Они растут там на дне, знаете ли, целыми гроздьями. Вам следовало бы посеять немного в вашем бассейне и попросить меня спуститься за урожаем.

Прежде чем спуститься к ужину, Маргарет заглянула в гардеробную мужа.

- Что такое случилось с Дадли? - спросила она. - Он совсем как мальчик, вернувшийся из подготовительной школы. Он не похож на самого себя.

- Праздничное настроение, я полагаю, - ответил ее муж, - но я согласен, что это чертовски глупо. Возможно, из-за его малярии.

Шутливость и жизнерадостность Ленбери сохранялись на протяжении всего ужина, так что хозяин и хозяйка с облегчением ушли на выставку цветов, оставив своего гостя прогуляться "по вечерней прохладе".

Вечер на самом деле был не прохладный, а угнетающе теплый, и Ленбери, стоя на трамплине нового плавательного бассейна, который не замедлил открыть для себя, подумал, что голубая прохлада под ним очень привлекательна. Бассейн был окружен каменной оградой высотой по пояс, что обеспечивало его уединение; он подумал, что сейчас время ужина в комнате для прислуги. Поэтому ему не нужно было опасаться помех со стороны кого бы то ни было, и он решил первым насладиться купанием в новом бассейне. Раздевшись догола, он немного подпрыгнул на трамплине, а затем нырнул в воду.

5

- Да, сэр, это было ужасно, никакой ошибки быть не могло, - заявил Томкинс следователю. - Голова была разбита, как будто он нырнул в воду. Хотя в этом не было никакого смысла, учитывая, что бассейн был пуст. Наверное, у него закружилась голова. Нет, сэр, ни капли воды, потому что цемент еще высыхал. Они пустили насос прямо в переливной канал. И снова нет, сэр: там нет синей или зеленой плитки, только белая, такая же, как в железнодорожном туалете. Да и сверху на них тоже ничего не было, кроме осколка синего стекла, размером, может, с лесной орех. Это мой малец подобрал его на розовой клумбе, да и забросил туда ради забавы. Помню, я ему за это еще и подзатыльник отвесил.

Смерть в результате несчастного случая.

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ

1

- Я не могу объяснить, что именно в нем такого, но мне не нравится твой мистер Кларенс Лав, и мне жаль, что ты вообще попросила его остаться.

Так Ричард Дрейтон обратился к своей жене Элинор утром в канун Рождества.

- Но нельзя забывать о детях, Ричард. Ты же знаешь, какие чудесные подарки он им дарит.

- Слишком чудесные. Он их балует. И все же, ты наверняка заметила, что он никому из них не нравится. Дети обладают удивительной интуицией в отношении характера взрослых.

- На что, интересно, ты намекаешь, говоря о его характере? Он очень приятный человек.

Дрейтон сбросил шлепанцы перед камином в кабинете и начал натягивать ботинки.

- Интересно, дорогая, обратила ли ты внимание на его выражение лица за завтраком, когда он распечатал письмо с австралийскими марками?

- Да, он действительно казался немного расстроенным, но не больше, чем ты, когда получаешь счет от моей портнихи!

Миссис Дрейтон сопроводила эту шутку игривым похлопыванием своего мужа по спине, когда он наклонился вперед, чтобы завязать шнурки.

- Ну, Элинор, все, что я могу сказать, в его истории об антиподах есть что-то очень подозрительное. В двадцать пять лет он покинул Англию молодым человеком без гроша в кармане и - вуаля! в двадцать восемь лет возвращается законченным плутократом. Мало того. То, что он рассказал тебе, не совсем сходится с тем, что он рассказал мне. Но если отбросить расхождения, его главная версия такова: он, как и положено, связался со своим дядей по материнской линии, стариком Нельсоном Джоем, к которому и ехал, и они вместе отправились на поиски золота. Они напали на богатую жилу, но затем у бедного старого дяди прямо в буше случился удар - то ли паралич, то ли еще что - и он велел Кларенсу оставить его там умирать, а самому выбираться, пока не кончилась еда. Вернувшись в Сидней, Кларенс предъявляет завещание, согласно которому он является единственным наследником, убеждает суд признать смерть старины Джоя и возвращается сюда с добычей.

Миссис Дрейтон нахмурилась.

- Я не вижу ничего неправильного или подозрительного в этой истории, - сказала она, - только в том, как ты ее рассказал.

- Нет! Нет! В его рассказе. Он никогда не повторяет одни и те же детали дважды подряд, и я уверен, что в этом году он описал их геологоразведочную экспедицию не так, как в прошлом. Я просто уверен, что он прикончил своего дядюшку!

- Не говори глупостей, Ричард, и, пожалуйста, помни, он наш гость и мы должны быть гостеприимными, особенно на Рождество. Это напомнило мне: по дороге в офис, не мог бы ты заглянуть в "Херридж" и убедиться, что они не забыли наш заказ для их завтрашнего Санта-Клауса? Он должен быть здесь в семь, затем в половине восьмого пойти к Симпсонам, а в восемь оказаться у Джонсов. Нам повезло, что расходы разделили три семьи: "Херридж" берет с каждого из нас только половину их гонорара, указанного в каталоге. Было бы замечательно, если бы нам прислали такого же Деда Мороза, как в прошлом году. Дети его обожали. Не забудь также сказать, что все хлопушки, шапочки, музыкальные игрушки и подарки он найдет в большом сундуке в прихожей. Все так же, как и в прошлом году. Что бы мы делали сегодня без больших магазинов? В них можно купить все, что угодно.

- Конечно, можно, - согласился Дрейтон. - И я не могу представить, чтобы современный ребенок согласился с Дедом Морозом-любителем, от чего мы раньше страдали. Я никогда не забуду ежегодную выставку, которую устраивал дядя Берти, или то, как он шлепал меня по ногам, когда я втыкал ему в зад штопальную иглу под предлогом, что хочу посмотреть, настоящий ли он! Ну, пока, старушка, я не забуду заглянуть в "Херридж".

2

К тому времени, когда праздничный рождественский ужин подошел к стадии десерта, миссис Дрейтон полностью разделяла сожаление своего мужа о том, что она вообще пригласила Кларенса Лава присутствовать на празднике. Зловещая перемена, случившаяся с ним после получения письма из Австралии, еще более усилилась, когда позже пришла телеграмма, которая, по его словам, вынудила его уйти ближе к вечеру, чтобы успеть на экспресс, отправляющийся в восемь пятнадцать на север из Кингс-Панкраса. Его камердинер уже отправился вперед с багажом, и, поскольку было очень туманно, он объявил о своем намерении последовать за ним позже на метро, чтобы избежать возможности попасть в пробку.

Удивительно, как иногда человеческий разум может питать одновременно две совершенно противоречивые эмоции. Миссис Дрейтон была вне себя от раздражения, - кто-то из ее гостей оказался настолько невнимателен, что прервал свое пребывание в самый разгар рождественской вечеринки, но в то же время ей не терпелось избавиться от такого скелета на празднике. Одной из черт, которые она находила привлекательными в Кларенсе Лаве, был неиссякаемый источник светской беседы, если и не блестящей, то, во всяком случае, яркой и непринужденной. Кроме того, он обладал приятной улыбкой и до сих пор всегда внимательно прислушивался к ее словам. Однако со вчерашнего дня он стал молчаливым, невнимательным и выражение его лица стало суровым. Вручение им прелестной изумрудной броши не сопровождалось никакими поздравлениями, кроме обычного и небрежного: "Счастливого Рождества!". Он также проявил непростительную невнимательность к омеле, под которой она с нарочитой небрежностью встала, услышав, что он спускается к завтраку. Это было действительно унизительно; и когда ее муж назвал гостя лопнувшим воздушным шариком, у нее не хватило ни ума, ни сердца возразить ему.

К счастью для веселой компании, Дрейтон, казалось, получал огромное удовольствие от немого замешательства подруги своей жены, и Элинор никогда не видела и не слышала своего мужа в лучшей форме. Ему также удалось заразить детей своим собственным кипучим весельем, и даже мисс Поттерби (гувернантка) отвечала взаимностью на его шутки. Еще до появления Деда Мороза общество превратилось в шумную, почти буйную компанию.

Приветствие Деда Мороза по прибытии было составлено в рифмованных стихах и произнесено в манере, соответствующей пантомиме. Его реплики звучали так:

Сынам мира

Йоль приносит избавление

От тревог в этот зимний час;

Но тем, у кого нечиста совесть

В это священное время

Придется скрыть свои головы.

Так что не бойтесь,

Дорогие дети,

Но, невинные, славьте Ноэль;

Ибо Святой Крест

Спасет праведников,

А грешники будут гореть в аду.

Такова моя рождественская песнь,

А Ноэль - мой пароль.

При этих словах все захлопали в ладоши, поскольку ничто так не нравится детям, как ряженые, особенно если они немного таинственны. Единственным человеком, которому, по-видимому, не понравились эти стихи, был Лав, который в конце первого куплета заткнул пальцами оба уха и выглядел больным. Закончив пролог, Санта Клаус приступил к раздаче подарков и отпустил множество веселых шуток и каламбуров. К тому же он быстро соображал, потому что дети задавали ему много вопросов, на которые всегда был готов остроумный ответ. Минуты действительно пролетели слишком быстро для всех них, за исключением Лава, который то и дело смущенно поглядывал на свои наручные часы и явно торопился уйти. Услышав, как он пробормотал, что ему пора уходить, Дед Мороз подошел к нему и попросил на прощание использовать хлопушку. После этого, как ему показалось, с обидой, его попросили вытащить девиз и прочитать его. Его руки заметно дрожали, а голос, казалось, заразился от них. Запинаясь, он сумел выдавить из себя две строчки аллегории:

Воссоединились сердце к сердцу

Любовь и радость никогда не разлучатся.

- А теперь, - сказал Дед Мороз, - я должен идти к следующему дымоходу, а по пути, сэр, я провожу вас в метро.

С этими словами он взял Кларенса Лава под левую руку и с шутливой церемонностью повел его к двери, где повернулся и произнес:

Дамы и господа, спокойной ночи!

Пусть темнота вас не пугает.

Сегодня здесь не случится ничего дурного

Санта Клаус уходит.

В этот момент, с неожиданным драматическим эффектом, он щелкнул выключателем электрического освещения у двери; и к тому времени, когда Дрейтон ощупью добрался до него в темноте и включил снова, горничная (ожидавшая ухода Лава в холле) выпустила его и Деда Мороза на улицу.

- Превосходно! - воскликнула миссис Дрейтон. - Просто превосходно! На "Херридж" всегда можно положиться. Это был не тот человек, которого они присылали в прошлом году, но не менее хороший и, возможно, более оригинальный.

- Я рад, что он забрал мистера Лава, - сказал юный Гарольд.

- Да, - вмешалась Дороти, - он весь день вел себя отвратительно, и вчера тоже, и подарки у него не такие дорогие, как в прошлом году.

- Замолчите, избалованные дети! - прервал их отец. - Тем не менее, должен признать, что этот парень сегодня вечером был занудой. Что за чушь он зачитал о воссоединении?

У мисс Поттерби выработалась педагогическая привычка громко прочищать горло, чтобы привлечь внимание учеников к какому-нибудь предстоящему объявлению. Она сделала это сейчас, и родители, как и дети, выжидательно посмотрели на нее.

- Девиз, прочитанный мистером Лавом, - заявила она, - был настолько явно непоследовательным, что я взяла на себя смелость прочитать его, когда он положил листок бумаги обратно на стол. Вот он, и вот как он на самом деле звучит:

Будьте едины сердцем к сердцу,

Любовь и радость никогда не разлучатся.

В этом есть смысл, если только это не просто поэзия. Мистер Лав допустил ошибку, прочитав "быть единым" как "воссоединение" и не обозначив запятую между двумя строками.

- Спасибо, мисс Поттерби, это, конечно, все объясняет. Как умно с вашей стороны было заметить ошибку!

Ободренная таким образом, мисс Поттерби приступила к дальнейшим разъяснениям.

- Вы только что заметили, миссис Дрейтон, что джентльмен, изображавший Деда Мороза, проявил оригинальность. Однако его пролог и эпилог не были оригинальными, а представляли собой искаженные версии отрывков, которые вы найдете в "Кратком изложении пьес о Рождестве, чуде и морали" профессора Борли, опубликованном два года назад. Мне довелось быть знакомым с этой темой, поскольку автор - мой двоюродный племянник.

- Как интересно! - вмешался Дрейтон. - А теперь, мисс Поттерби, если вы будете так любезны сесть за рояль, мы станцуем сэра Роджера де Каверли. Дети, пойдемте в гостиную.

3

В День подарков не было ни почты, ни газет. Встретив миссис Симпсон днем в парке, миссис Дрейтон была удивлена, узнав, что Дед Мороз не пришел ни на одно из своих двух других мероприятий. "Должно быть, это из-за того ужасного тумана, - предположила она. - Но какая досада! Он был даже лучше, чем в прошлом году", - это известие, казалось, не слишком утешило миссис Симпсон.

На следующее утро - второе после Рождества - на столе Дрейтонов за завтраком лежали два письма, и оба были от "Херридж".

В первом письме выражалось глубокое сожаление этой фирмы по поводу того, что их представителю не удалось выполнить свои обязательства на Пентленд-сквер в рождественскую ночь из-за сбоев в движении транспорта, вызванных густым туманом.

- Но с нашей вечеринкой все было в порядке, - прокомментировала миссис Дрейтон. - Мне так жаль Симпсонов и Джонсов.

Второе письмо отменяло первое, "которое было написано по досадной оплошности при отмене заказа".

- Что, интересно, это значит? - воскликнула миссис Дрейтон.

- Спроси меня о чем-нибудь другом! - ответил ее муж. - Я полагаю, они перепутали свою переписку.

По контрасту с небольшим количеством писем, утренние газеты казались необычайно объемными и изобиловали фотографиями. Миссис Дрейтон не отличалась особой разборчивостью в выборе того, что в них читать. Заголовок, который привлек ее внимание в первую очередь, гласил "РОЖДЕСТВО В МЕТРО", и, среди прочего, она узнала, что на станции Пентленд-стрит (ближайшей к ним) мужчина в костюме Санта-Клауса вел и поддерживал своего спутника-инвалида или, возможно, подвыпившего - вниз по длинному эскалатору. Красный плащ, маска и борода были впоследствии найдены выброшенными в коридоре, ведущем к аварийной лестнице, так что даже трезвость Санты могла быть поставлена под сомнение. Она как раз собиралась поделиться этой интересной информацией со своим мужем, когда он, отложив свою газету, с любопытством уставился на нее и пробормотал: "Боже милостивый!"

- Что случилось, дорогой?

- Это ужасно, Элинор. Кларенс Лав убит! Послушай, - он снова развернул газету и начал читать вслух: - "Тело мужчины, который рождественской ночью упал с платформы на Пентленд-стрит под приближающийся поезд, было опознано как тело мистера Кларенса Лава из Плейфэр-Мэншнз. В это время на платформе была большая толпа пассажиров, и есть предположение, что он упал с нее, когда поворачивался, чтобы сделать замечание людям, давившим ему на спину. Однако в давке никто не мог видеть точных обстоятельств упомянутого несчастного случая". Тише, дорогая! Дети. Они, конечно, не должны знать. Мы можем поговорить об этом позже.

Дрейтону, однако, не терпелось поговорить об этом. В нем проснулся детектив-любитель, и, рано встав из-за стола после завтрака, он отправился на метро в "Херридж", где вскоре ему предстояло провести собеседование с младшим менеджером отдела. Нет, не было никакой возможности, чтобы кто-то из их представителей посетил Пентленд-сквер рождественским вечером. Наш мистер Дропер застрял в пробке на Шентон-стрит, пока не стало слишком поздно выполнять свои обязательства. Он сразу же вернулся к себе домой. В любом случае, он не стал бы звонить по месту жительства мистера Дрейтона в связи с отменой заказа, сделанного накануне. Не отменен? Но он сам записал телефонное сообщение. Да, вот запись в журнале регистрации. Тогда это, должно быть, дело рук какого-то хулигана; голос определенно принадлежал джентльмену, а не леди. Никто, кроме него и мистера Дропера, не знал о заказе с их стороны, так что шутник, должно быть, узнал об этом от кого-то из домашних мистера Дрейтона.

Очевидно, это было разумное рассуждение, и по возвращении домой Дрейтон расспросил миссис Тимминс, кухарку, по этому поводу. Она оказалась общительной, а ее информация - ценной. Один из представителей страховой компании позвонил утром накануне Рождества, и ему сказали, что никому не нужны никакие страховые полисы или что-либо в этом роде. Тогда он спросил, что здесь будет происходить на Рождество. Ему ответили, что ничего, кроме старого Деда Мороза, как обычно, из магазина Херриджа. Затем он спросил о посетителях в доме, и ему сказали, что никого нет, кроме мистера Лава, который, судя по чаевым данным им Марте, когда он в последний раз останавливался в доме, был богатым и щедрым джентльменом. Вряд ли она думала, когда произносила эти слова, что мистер Лав забудет подарить какие-нибудь чаевые или коробочки на Рождество, если это было бы наиболее естественно и уместно. Но, возможно, к Новому году он передумает и отправит почтовый перевод. Дрейтон счел это маловероятным, но в данный момент счел излишним сообщать миссис Тимминс о трагедии.

За обедом миссис Дрейтон видела своего мужа необычно молчаливым и погруженным в свои мысли; но к тому времени, когда они перешли к сыру, он важно объявил, что решил немедленно сообщить в полицию кое-какую информацию, которая стала ему известна. На мисс Поттерби и детей это произвело должное впечатление, но они знали, что лучше ничего не спрашивать. Миссис Дрейтон прекрасно поняла намек, ответив: "Конечно, Ричард, ты должен исполнять свой долг!"

4

Инспектор внимательно слушал и время от времени делал пометки. В конце рассказа он похвалил информатора, спросив, сформировал ли тот какую-либо теорию относительно сообщенных им фактов. Дрейтон, безусловно, так и сделал. Вот почему он был таким молчаливым и рассеянным за обедом. Его теория, сформулированная гораздо короче, чем то, что он изложил инспектору, была следующей.

Кларенс Лав бросил своего дядю и партнера в австралийском буше. Вернувшись к цивилизации, добившись от суда признания факта смерти дяди и вступив в права наследования по завещанию, согласно которому он был единственным наследником, Лав вернулся в Англию богатым и все еще молодым человеком. Однако дядя (такова была теория Дрейтона) не умер после бегства своего племянника, а был найден бушменами и о нем позаботились. Восстановив способность передвигаться, он отправился обратно в Сидней, где обнаружил, что юридически он мертв, а его имущество присвоено Лавом и перевезено в Англию. Полагая, что племянник покушался на его жизнь, он решил взять месть в свои руки. Отправив Лаву зашифрованное письмо, содержащее мрачные намеки на надвигающуюся гибель, он отплыл на родину и в конце концов выследил Лава до жилища Дрейтонов. Затем, представившись страховым агентом, который путешествует по стране, он ознакомился с программой семьи на Рождество и решил выдать себя за Санта-Клауса. О том, что его истинная личность, выявленная по голосу и акценту, не ускользнула от его жертвы, свидетельствовало то, что последняя нервно переврала девиз из хлопушки. Была ли смерть Лава в метро результатом настоящего убийства или самоубийства, вызванного отчаянием и раскаянием, Дрейтон не рискнул гадать: согласно его теории, возможно и то, и другое.

Инспектор воспринял предположение Дрейтона с меньшим энтузиазмом, чем его жена.

- Прошу прощения, мистер Дрейтон, - сказал инспектор, - но вы построили многое на чертовски малом. Тем не менее, это остроумно и логично. Я подумаю над вашими идеями, и, если вы позвоните через неделю, возможно, мне будет что вам рассказать, а, возможно, кое о чем спросить.

- О, дорогой, как чудесно! - зааплодировала миссис Дрейтон. - Теперь, когда ты так ловко сложил все воедино, все становится совершенно очевидным, не так ли? Какой ужас - оставить бедного старого мистера Джоя умирать в одиночестве в буше! Мне никогда по-настоящему не нравился Кларенс, и я очень рада, что он умер. Но, конечно, мы не должны говорить об этом детям!

Расследование, проведенное австралийской полицией, выявило, что предположение о смерти мистера Джоя было подтверждено обнаружением его останков в старой шахте. Против его племянника ходили неприятные слухи и подозрения, но не было никаких доказательств, их подтверждающих. Получив такую информацию от инспектора, Дрейтон изменил свою теорию, предположив, что имитатором Деда Мороза был не сам мистер Джой, поскольку был мертв, а его близкий друг, решивший отомстить за него. Эта замена лишила эпизод с хлопушкой, на основе которого Дрейтон выстроил всю свою теорию, всякой актуальности; и инспектор был совершенно откровенен в том, что его не интересует исправленная версия.

Миссис Дрейтон также отвергла ее. Первоначальная теория ее мужа показалась ей более очевидной и убедительной, чем более поздняя. Единственное изменение, которое требовалось внести, и то по мелочам, - это заменить "мистера Джоя" на "призрак мистера Джоя", хотя, конечно, детям об этом говорить не следует.

- Но, - возразил ее муж, - ты же знаешь, что я не верю в привидения.

- Нет, но твоя тетя Сесилия знает, а она такая умная женщина. Кстати, она заходила сегодня утром и оставила тебе книгу, чтобы ты посмотрел.

- Книгу?

- Да, собрание рассказов о привидениях М. Р. Джеймса.

- Но эта глупая старушка знает, что у меня есть все они в оригинальных изданиях.

- Она это знает, но она хочет, чтобы ты прочитал авторское послесловие к сборнику, которое, по ее словам, очень интересное. Оно называется "Рассказы, которые я пытался написать". Она сказала, что выделила отрывок, который может тебя заинтересовать. Книга лежит на столе рядом с тобой. Нет, не та, в черной обложке.

Дрейтон взял ее, нашел отмеченный отрывок и прочитал вслух.

"Определенные возможности могут крыться и в рождественской хлопушке - если ее взорвут нужные люди и если внутри окажется листок с подходящим посланием. После этого они, скорее всего, пораньше уйдут с праздника, сославшись на недомогание, хотя куда более правдивой причиной, весьма вероятно, оказалось бы давнее обязательство".

- Безусловно, - прокомментировал Дрейтон, - есть некоторое сходство между идеей Джеймса и нашим недавним опытом. Но он мог бы написать отличную историю на эту тему и без упоминания призраков.

В тот момент его жена была настроена скорее на компромисс, чем на споры.

- Ну, дорогой, - протянула она, - возможно, это не совсем призраки.