LETTICE GALBRAITH

1893

СОДЕРЖАНИЕ

"ДЕЛО ЛЕДИ ЛУКЕСТАН"

ПРИЗРАК ТРЕНЕРА

ПРИЗРАК В КРЕСЛЕ

В КОМНАТЕ ДЛЯ СЕАНСОВ

ИСЧЕЗНУВШАЯ МОДЕЛЬ

МЕСТЬ ПРИЗРАКОВ

ГОЛУБАЯ КОМНАТА

"ДЕЛО ЛЕДИ ЛУКЕСТАН"

Сколько существует человечество, столько существует вера в привидения. Как и у других культов, у нее были свои взлеты и падения, периоды возвышения и упадка.

Она стала священной и удостоилась особого упоминания в Молитвеннике. Она подвергалась насмешкам материалистов и высмеивалась адептами точных наук. Прогрессивное образование обнажило Суеверие, как ее скелет, а Передовая Мысль облекла ее туманными покровами Эзотерической философии.

Качание маятника и усилия Общества по изучению сверхъестественного улучшили положение призраков, но их права как граждан еще предстоит установить. Государство их не признает. Юридически призрак находится в более невыгодном положении, чем католик, до принятия Закона об Освобождении. Он не может составить завещание или подать иск в суд. Он не может, независимо от его квалификации при жизни, зарегистрировать брак или получить свидетельство о смерти. Ни один судья в зале заседаний не вынес бы приговор на основании показаний призрака, хотя если бы повестки могли быть вручены в мире духов, некоторые осужденные избежали бы виселицы, а многие публично умерли на эшафоте, вместо того, чтобы достойно опочить в своих постелях.

Правильно это или неправильно, но Закон не принимает во внимание призраков, а призраки, похоже, знают об этом и действуют иногда с безответственностью тех, кого нельзя призвать к ответу.

Юридически призрак не существует. Этот момент был установлен в деле "Лукестан против Лукестан и других".

Судебный процесс, как вы помните (о нем очень противоречиво сообщалось в ежедневных газетах), касался наследования графства Мэрилебонк (1776 г. н.э.). Мистер барон Коллингс, рассматривавший дело, постановил, что не было никаких доказательств законного брака между покойным лордом Лукестаном и мисс Памелой Ардилаун, что запись об упомянутом браке в приходской книге была подделкой, и поручил присяжным вынести свой вердикт в пользу обвиняемых с учетом издержек.

Я не претендую на то, чтобы критиковать позицию ученого судьи в этом вопросе, хотя с самого начала было очевидно, что его "вердикт" окажется не в пользу истца. Я просто представляю вниманию интересующейся публики точные факты одного из самых необычных дел, когда-либо рассматривавшихся в суде, и публика, которая всегда разумна (разве vox populi, vox Dei не является сегодня почти общепринятой аксиомой?), может судить сама, имела ли леди Лукестан, известная также как мисс Ардилаун, право на сочувствие, как пострадавшая от несправедливости женщина, или на оскорбление, которое справедливо обрушивается на голову неудачливой авантюристки.

С моральной точки зрения мисс Ардилаун не была совсем невиновна. Она, несомненно, играла с чувствами нервного и сверхчувствительного мужчины. Другие женщины делали то же самое без каких-либо серьезных результатов. Ошибка в случае мисс Ардилаун заключалась в том, что она не потрудилась изучить механизм своей игрушки. Правда в том, что годы переутомления, вынужденного одиночества и строгого самоограничения довели преподобного Киприана Мартина до состояния ума, близкого к безумию, и в этом состоянии он превратил обычный флирт в смертный грех.

Он считал, что, влюбившись в мисс Ардилаун и сообщив ей об этом факте, он отрекся от своей веры в Бога и человека и навлек на себя проклятие, накладываемое на тех, кто, "взявшись за плуг, поворачивает назад".

В минуту безумия он сказал девушке, что его выбор лежит между Творцом и творением - между Добром и злом - и что он сознательно и с открытыми глазами выбрал последнее; что он готов рискнуть всеми наказаниями в мире этом и страданиями в будущем ради удовлетворения своей страсти; а поскольку он доказал, что недостоин высокого поста священника, он откажется от своего сана, женится на ней и потребует привилегий, которые приобретает ценой самой своей души.

Во все времена опасно раскрывать сокровенные глубины сердца женщине, которая редко понимает и никогда не сможет осознать всю длину, широту и глубину мужской страсти, и это безумное признание стало печатью судьбы для Киприана Мартина.

Мисс Ардилаун, вероятно, возмущалась положением, назначенным ей условием выбора. Она, конечно, считала Киприана сумасшедшим, и описываемое нами событие доказало, что она была абсолютно права. Она очень кратко заявила, что ни в один период их очень неформального знакомства она не рассчитывала на него как на фактор своей будущей жизни. Она терпела его внимание исключительно потому, что ей было до безумия скучно в сельском уединении, на котором периодически настаивала ее аристократичная и деспотичная больная тетя; а что касается ее замужества, то единственное участие, которое он мог бы принять в церемонии, - это выдать ее замуж за другого мужчину, потому что она ни на мгновение не задумывалась о том, чтобы выйти за него замуж. Произнеся эту довольно жесткую отповедь, мисс Ардилаун хотела расстаться со своим духовным поклонником, но прежде чем смогла осознать его намерение, Мартин заключил ее в объятия и страстно поцеловал прямо в губы. "Вы погубили мою душу и тело, - сказал он, когда, наконец, отпустил ее. - Но помните, я женюсь на вас. Или выдам вас замуж за другого мужчину. Живой или мертвый, - я сделаю это".

Таким было его прощание. Неделю спустя он был найден мертвым в своем кабинете, а рядом с ним на столе лежала пустая бутылка, в которой содержался морфий.

То, что несчастный намеренно покончил с собой, не вызывало сомнений. Все его дела были приведены в порядок, его обязательства оплачены, а его переписка и дневники уничтожены. Он написал своему брату и единственному оставшемуся в живых родственнику, прося его забрать те вещи, которые он захочет взять после его смерти, и умоляя его выполнить определенные указания относительно распоряжения его телом.

В письме, которое было предъявлено на следствии, также упоминался какой-то непростительный грех, совершенный автором, сделавший для него невозможным дальнейшее существование. Поскольку покойный обладал самым образцовым характером и пользовался всеобщим уважением, этот намек обычно рассматривался как симптом психического расстройства.

Местный практикующий врач на дознании заявил, что покойный консультировался с ним профессионально, прежде чем отправиться в свой ежегодный отпуск. Он пребывал в очень подавленном, нервном состоянии и жаловался на депрессию и бессонницу. Он (врач) объяснил такое состояние переутомлением и недостаточным питанием. Мистер Мартин принадлежал к строгим англиканам и придерживался крайних взглядов на вопросы самодисциплины. Галлюцинация относительно совершения какого-либо непростительного греха была распространенной и болезненной чертой в случаях религиозной мании, от которой, по его (доктора Гаррода) мнению, покойный, несомненно, страдал в момент своей смерти.

Присяжные вынесли вердикт "Самоубийство в состоянии душевного расстройства", и несчастный был похоронен в тени деревенской церкви, которая в течение десяти тоскливых лет была местом его служения.

Все это произошло осенью 1886 года. Следующей зимой я познакомился с мисс Ардилаун на многолюдном приеме "У Хорна", который давала жена светила юриспруденции первой величины. Она была достаточно любезна, чтобы пригласить меня на танец, и спросила, много ли у меня знакомых. Я признался, что практически ни с кем не знаком, и что меня привел мой кузен и близкий друг, Чарли Роскилл, который, будучи прекрасным танцором и подающим надежды "младшим", оказался персоной, достойной внимания своей хозяйки.

Я думаю, именно тогда мисс Ардилаун призналась, что устала, и предложила, -поскольку в комнатах было жарко и тесно (что, безусловно, было правдой), - найти место снаружи; она выбрала место прямо напротив лестницы.

Наш разговор касался главным образом Роскилла, к которому моя собеседница, по-видимому, проявляла более чем обычный интерес. Она сказала, что сэр Чарльз говорил о нем как о будущем генеральном прокуроре, и задала вопрос, который показался мне довольно странным.

- Относится ли он, - спросила она, - к тому типу мужчин, к которым вы посоветовали бы обратиться женщине, если бы она срочно нуждалась в помощи и совете?

Я ответил, что убежден: Роскилл, как и я, в любое время будет готов предоставить все свои профессиональные ресурсы на службу мисс Ардилаун, и что он, несомненно, умен.

Она слегка рассмеялась.

- Я не была в этом уверена, - сказала она, - но вы должны это знать.

Затем она ушла под руку с молодым человеком, который пришел, чтобы забрать свою партнершу.

Это был лорд Лукестан. Я видел их несколько раз в течение вечера, они всегда сидели в укромных уголках и вели серьезный разговор. Лукестан был симпатичным молодым человеком, на год или два младше мисс Ардилаун, и меня поразило, что она приняла его явное восхищение серьезно, что указывало на ее серьезные намерения.

Я упомянул об этом Роскиллу, когда мы вместе шли домой, и он презрительно рассмеялся над этим предположением. Лукестаны никогда бы не допустили такого брака. Было хорошо известно, что старый лорд Мэрилебон предназначил своего племянника своей кузине, леди Аделизе Скелтон. Вполне возможно, что сам мальчик предпочел бы мисс Ардилаун в качестве своей избранницы, но он не может позволить себе идти наперекор желаниям своего дяди. Станет ли он наследником, зависело от лорда Мэрилебона.

- Кроме того, - заключил он, - у девушки нет ни пенни. Она фактически компаньонка и белая рабыня своей тети, старой леди Катермаран. Поверьте мне на слово, это всего лишь обычный флирт, и долго он не продлится.

Роскилл говорил очень авторитетно, и я оставил эту тему, хотя его слова почему-то меня не убедили.

Той зимой люди много говорили о мисс Ардилаун, но с началом нового сезона интерес к ней, казалось, угас. Ее редко видели, и я слышал от Роскилла, что она полностью посвятила себя своей тете, которая стала инвалидом и никуда не ездила. Это казалось скучной жизнью для молодой и красивой женщины, и я задавался вопросом, имела ли какое-либо отношение к внезапному уходу девушки из мира помолвка лорда Лукестана со своей кузиной, о которой было официально объявлено во всех светских газетах.

В июне лорд Мэрилебон умер. Последние шесть месяцев он балансировал на краю могилы, и никто не ожидал, что он продержится так долго. Судя по всему, он был очень неприятным пожилым джентльменом, и я сомневаюсь, что кто-либо из его родственников, даже включая его единственную дочь, сильно сожалел о его переходе в мир иной.

Лукестан присутствовал на похоронах в качестве главного скорбящего, а также при последующем оглашении завещания. Кое-что было оставлено слугам и иждивенцам, а также обеспечение для леди Аделизы. Большая часть имущества перешла вместе с титулом.

Лукестан стал лордом Мэрилебоном, но ему не суждено было долго носить этот титул. Он выехал из замка Мэрилебон в город в вечер похорон, вечер, который запомнился самой страшной железнодорожной катастрофой за последние годы. Ночной почтовый с Севера столкнулся с товарным поездом сразу за Сеттрингемским узлом, и в то время как беспорядок и смятение, вызванные этим несчастьем, достигли своего апогея, экспресс "Лоутон и Уолдс" врезался в хвост разбитого пассажирского поезда и довершил сцену ужаса, не имеющую аналогов в анналах истории современных путешествий.

Ежедневные газеты подробно описали ужасные подробности катастрофы. Котел паровоза экспресса лопнул через несколько минут после второго столкновения; пар и огонь обрушили свою ярость на несчастных пассажиров, запертых в перевернувшихся вагонах. Первым в длинном списке жертв, опубликованном вечерней прессой, значилось имя лорда Лукестана.

Купе, зарезервированное для него, превратилось в массу обгоревшего дерева, и только после огромных усилий со стороны чиновников тела молодого человека и его камердинера удалось извлечь из массы дымящихся обломков.

- Бедняга! - сказал Роскилл, откладывая газету. - Удача пришла к нему слишком поздно. Интересно, - он сделал паузу, чтобы прикурить сигарету от лампы, - как это воспримет мисс Ардилаун?

Мы поужинали пораньше, собираясь заглянуть в "Фриволити", но каким-то образом катастрофа на "Грейт Нортерн" притупила наш интерес к новому бурлеску. Знакомство Роскилла с Лукестаном было самым поверхностным; для меня он был не более чем именем, но трагические обстоятельства его смерти вызвали сочувствие, которое было почти личным.

- Интересно, - задумчиво повторил Чарли, - как это воспримет мисс Ардилон?

Едва эти слова слетели с его губ, как появился слуга с сообщением.

- Вас хочет видеть леди, сэр. Она не назвала своего имени, но я должен вам передать, что у нее очень срочное дело.

Должно быть, она следовала за Стивенсом по пятам, потому что, прежде чем он закончил говорить, она уже была в комнате. Высокая, стройная женщина, с головы до ног закутанная в длинный плащ из мягко шуршащего шелка. На ней была густая вуаль, но даже при наличии этой маски меня поразило что-то знакомое в ее походке и осанке.

В тот момент, когда дверь за удалившимся слугой закрылась, она приподняла толстые складки черной ткани. Это была мисс Ардилаун. Ее глаза были красными от слез, а лицо белым как полотно.

- Надеюсь, вы простите меня за беспокойство в такой час, - сказала она, направляясь прямо к Чарли, - но я знала, что вы живете в Чемберсе, и хотела застать вас дома. У меня большие неприятности, мистер Роскилл, ужасные неприятности, и мне срочно нужен совет. Я думала... я была уверена, что вы мне поможете.

Если Роскилл и был удивлен (а я думаю, так оно и было), он этого не показал. Он просто сказал: "Я буду очень рад оказать вам любую помощь, которая в моих силах, мисс Ардилаун", - и посмотрел на меня.

Она проследила за направлением его взгляда и впервые осознала присутствие третьего человека. Я дал понять, что готов уйти, но она остановила меня.

- Пожалуйста, не уходите, мистер Брайант. Я не уверена, что в настоящее время мне больше требуется совет адвоката, чем юриста. В любом случае, вы можете послушать мою историю, если не возражаете.

Я был только рад этой возможности, потому что, признаюсь, мое любопытство было сильно возбуждено. Мы сели и стали ждать.

Мисс Ардилон вела себя как женщина, которая собиралась с духом, чтобы пройти через что угодно. Она была неестественно, почти до ужаса спокойна. Она начала без каких-либо колебаний, говоря сухим, металлическим тоном, в котором не было ни малейшего следа эмоций.

- Вы читали в газетах, что лорд Лукестан погиб прошлой ночью в железнодорожной катастрофе? Мне лучше сразу сказать вам, что он был моим мужем. Мы поженились в январе прошлого года. Были веские причины держать этот брак в секрете. Лорд Лукестан полностью зависел от своего дяди, который придерживался других взглядов на его женитьбу, и он не осмеливался рисковать последствиями открытого пренебрежения этими пожеланиями. В то время ожидалось, что лорд Мэрилебон проживет не более нескольких недель, и он (Артур) был уверен, что тайный брак будет самым простым способом избавиться от многих семейных трудностей, которые нас ожидали. Мы никогда не предполагали, что тайну придется скрывать так долго. Частичное выздоровление лорда Мэрилебона поставило нас в крайне болезненное положение, но мы знали, что улучшение может быть только временным, и решили рискнуть и подождать. Вот почему было официально объявлено о помолвке лорда Лукестана с его кузиной. Что было бы, если бы старый граф настоял на их немедленном браке, я не знаю; к счастью или к несчастью, он не придал этому особого значения, и когда обстоятельства сделали необходимым, чтобы наш брак был признан, лорд Мэрилебон умер. Я не могу передать вам, как я обрадовалась, узнав эту новость, и только вчера вечером я опустилась на колени и поблагодарила за это Бога.

Она достала из кармана телеграмму и положила ее на стол перед нами. Сообщение было доставлено в Марфлит, почтовый городок, для замка Мэрилебон, и гласило:

"Слава Богу, наконец-то все в порядке, я уезжаю с ночным почтовым. Буду у тебя завтра в одиннадцать. Увидимся с Крейком по пути. Артур".

- Я думала, что мои молитвы были услышаны, - продолжала она тем же тихим, ровным голосом, - что мои беды закончились; но, как видите, мои благодарности оказались преждевременны. Сегодня я нахожусь в самом ужасном положении, в которое может быть поставлена любая женщина, - вдова, которую никогда не признавали женой. У меня нет ни отца, ни матери. Моя тетя никогда не нуждалась в моем доверии; она всегда смотрела на меня как на неоплачиваемую прислугу, и даже если бы я захотела, то не смогла бы посоветоваться с ней сейчас, поскольку врачи сообщили мне, - при ее нынешнем состоянии здоровья любое внезапное потрясение может оказаться смертельным. У меня нет других родственников, никого, к кому я могла бы обратиться за помощью. Я должна объявить о своем браке публично. Что мне делать?

Первым шагом, очевидно, было получение необходимых доказательств брака. Мы сказали об этом и поинтересовались, была ли ей предоставлена копия свидетельства.

Она ответила, что совершенно уверена в том, - такой документ не выдавался и не был затребован.

- Я ничего не знаю о предварительных приготовлениях, - сказала она, - я полностью предоставила их лорду Лукестану. Я даже не могу сказать вам название деревни, где мы поженились, хотя могла бы найти туда дорогу. Это крошечное местечко, совершенно отрезанное от мира, примерно в десяти милях от развилки Гарстанг. Паркер, доверенный слуга лорда Лукестана, встретил нас там с коляской, и мы поехали прямо в церковь. Она стоит над деревней на вершине холма. Нас обвенчал викарий. Я знаю его имя - Мартин.

Я взял справочник Крокфорда и вскоре нашел: "Мартин, Люциан Джон, викарий из Сламбер-ле-Уолд, Йоркшир".

- Полагаю, это он и есть. Он был личным другом вашего мужа?

- Он был нам незнаком, - решительно ответила она.

Я взялся получить копию свидетельства и в тот же вечер написал преподобному Люциану Мартину. К моему крайнему разочарованию, я получил в ответ вежливую записку с сожалением о его неспособности выполнить мою просьбу, поскольку брак, о котором я упоминал, никогда не был заключен.

Письмо мистера Мартина дошло до меня с первой почтой. Два часа спустя я явился в дом No 20 на Беркли-сквер, спросил мисс Ардилаун, и меня провели в библиотеку. Через несколько минут она присоединилась ко мне, и я сообщил новость так мягко, как только мог.

Она казалась совершенно подавленной.

- Это невозможно, - повторила она. - Он не может этого отрицать. Кроме того, в реестре есть наши подписи. Конечно, его можно заставить сделать это.

- Вы уверены, что Мартин - тот самый человек? - спросил я. - Вы можете поклясться, что он подписал регистрацию этим именем?

- Нет, - ответила она. - Я не видела его подписи. Я написала свое собственное имя и увидела, как Артур написал свое. Затем Паркер засвидетельствовал наши подписи. Мистер Мартин что-то написал последним, но я не видела, что именно.

- Вы должны извинить меня за то, что я задаю вопросы, леди Лукестан, но они необходимы. Вы упомянули, что священник, который зарегистрировал ваш брак, был незнаком и вам, и вашему мужу. Откуда вы знаете, что это был мистер Мартин?

Она колебалась.

- Я узнала его по сходству с его братом.

- Значит, вы знакомы с его братом?

- Была. Эта тема очень болезненна для меня. Мистер Киприан Мартин мертв. Я считаю, что он покончил с собой, но наша... наша дружба полностью прекратилась еще до того, как это случилось. Я никогда с ним не переписывалась, и никто не знал о нашем знакомстве. Это был всего лишь роман на несколько недель и закончился очень внезапно.

- И сходство между братьями было настолько поразительным, что вы сразу узнали мистера Люциана Мартина.

- Сходство было более чем поразительным, оно было... ужасным, - она вздрогнула, - если бы они оба были живы, я бы не смогла отличить их друг от друга. Я знала, что у Киприана Мартина был брат, викарий отдаленного прихода в Йоркшире, но до последнего момента не знала, что он должен был обвенчать нас. Если бы я услышала это имя раньше, я бы использовала все, что в моих силах, чтобы предотвратить это.

- Вы готовы подтвердить под присягой, что ваш брак был зарегистрирован мистером Мартином в надлежащей форме и внесен в приходскую книгу?

Она выглядела удивленной моим вопросом.

- Конечно. Вы ведь не сомневаетесь в моих словах?

- Вовсе нет, но это очень серьезный вопрос. Не могли бы вы теперь рассказать мне все подробности, связанные с церемонией?

- Как уже сказала, я ничего не знаю о предварительных договоренностях. В течение третьей недели января мы с лордом Лукестаном оба гостили в Чилвортском монастыре. Моя тетя тоже должна была быть с нами, но сильная простуда задержала ее в городе. Леди Чилворт имеет большое влияние на тетю Марию и убедила ее отпустить меня в Йоркшир без нее; я должна была принять участие в нескольких театральных постановках, но в последний момент это было отменено. Нам представилась возможность, которой мы так долго ждали, и мы решили не упускать ее из виду. Лорд Лукестан взялся все организовать. Он показал мне специальное разрешение и сказал, что Паркер знает деревню, где мы могли бы пожениться, и что все необходимые шаги были предприняты. Мы покинули Чилворт утром 23 января. Ранее я телеграфировала домой, что сильный снегопад задержит мое возвращение на двадцать четыре часа. Леди Чилворт почти сразу же уехала за границу, и, поскольку я пишу все письма своей тете, я не боялась, что обман будет раскрыт. Мы сошли с поезда в Гарстанге, где нас ждал Паркер с наемным экипажем, и поехали в эту церковь. Вокруг никого не было. Священник ждал нас на ступеньках алтаря. Он сразу же начал службу. Паркер выдал меня, и после этого мы расписались в ризнице. Мы поехали обратно на станцию и сели на следующий поезд до Донкастера. На следующий день я вернулась в город.

- Вы разговаривали о чем-нибудь с мистером Мартином?

- Нет; он не разговаривал ни с кем из нас. Лорд Лукестан положил деньги на стол в ризнице. Это была десятифунтовая банкнота, и впоследствии он заметил, что викарий мог бы пожелать нам счастья. Полагаю, нам не повезло, - с горечью заключила она.

Я был очень озадачен этим внезапным затруднением. Тем не менее, я сказал все, что мог, чтобы успокоить ее, и предложил, чтобы служка был вызван в качестве свидетеля.

- Там не было никакого служки, - ответила она, - в церкви не было никого, кроме священника, Паркера и нас самих.

С Беркли-сквер я поспешил в Темпл, нашел Роскилла и вместе с ним решил, что мне следует съездить в Сламбер-ле-Уолд, повидаться с Мартином и изучить приходскую книгу.

Я застал викария дома и рассказал ему о своем поручении. Он принял меня вежливо и в ответ на мои вопросы сообщил мне, что я вполне могу ознакомиться с реестром, но мне не удалось найти никакой записи о браке.

- Когда я получил ваше письмо, - сказал он, - я обратился к своему дневнику, и с радостью предоставлю вам всю информацию, которой располагаю. Я обнаружил, что 20 января я получил известие о предполагаемой свадьбе. Записка, которую принес человек, похожий на слугу, не имела ни адреса, ни даты и была подписана Артуром Эвелином Лукестаном. Я совершенно не осведомлен о титулах нашей аристократии и не знал о существовании такого человека, как лорд Лукестан. Мне сообщили, что брак будет заключен по разрешению и что в силу определенных обстоятельств, которые при необходимости могут быть объяснены мне до церемонии, он должен носить строго частный характер. Я убедился, что брачующиеся достигли совершеннолетия, и назначил время на час дня 23-го. Рано утром того дня меня позвали к постели больного прихожанина. Поскольку мне сообщили, что свадьба должна быть как можно более приватной, я не сообщил служке, что потребуются его услуги. Я намеревался совершить бракосочетание по возвращении из Бретвелла. К сожалению, меня задержало непредвиденное обстоятельство. Моя лошадь наступила ногой на камень, споткнулась и сбросила меня. Некоторое время я лежал без сознания, а когда пришел в себя, то обнаружил, что у меня вывихнута лодыжка, и я не могу пошевелиться. Дорога пустынная, и прошло не менее двух часов, прежде чем я смог получить помощь. Я добрался домой в три часа и сразу же отправился в церковь. Там никого не было. Впоследствии я выяснил, что женщина и двое незнакомых мужчин прошли через деревню в направлении церкви и обратно - по прошествии получаса. Я ежедневно ждал известий о них или от них, но никаких новостей не поступало, и поскольку я не знал адреса лорда или, как я думал, мистера Лукестана, то не мог связаться с ним. Я должен упомянуть, что на столе в ризнице был найден открытый конверт с десятифунтовой банкнотой. Я хранил ее в течение трех месяцев, ожидая каких-либо объяснений от дарителя, затем, поскольку таковых не последовало, я пришел к выводу, что деньги предназначались для пожертвования, и использовал на помощь бедным.

Я спросил, возможно ли, чтобы в его отсутствие к службе могли привлечь какого-либо другого священника.

- Совершенно невозможно, - ответил он. - Если бы нашелся какой-нибудь священник, готовый совершить такое нарушение, он, несомненно, сообщил бы мне об этом впоследствии; и, в любом случае, был бы вызван служка.

Я сказал, что хотел бы взглянуть на приходскую книгу, и мистер Мартин повел меня в церковь.

Она стояла, как и сказала мисс Ардилаун, на возвышении, на некотором расстоянии от деревни и была отделена от дома викария садом и церковным кладбищем по всей длине.

- Эта дверь всегда открыта? - спросил я, когда мы вошли на южную веранду.

- Между заутреней и вечерней службой церковь открыта для частных молитв, хотя, - он вздохнул, - мои прихожане не часто пользуются этой возможностью.

Мы поднялись в ризницу. В ней имелись стол, два стула, шкаф и массивный, окованный железом сундук из черного дуба.

Викарий достал из кармана связку ключей, выбрал один необычной формы, отпер сундук и достал регистрационную книгу.

- У нас здесь не так много браков, - сказал он. - За последние шесть месяцев я зарегистрировал только два. Последний был в апреле.

Он перевернул листы. Вверху страницы было две записи. Последняя дата на предыдущем листе была указана 30 декабря.

Я внимательно просмотрел страницы. Затем я пристально посмотрел на своего спутника.

- Мистер Мартин, - сказал я, - два листа слиплись.

- Невозможно! - ответил он.

- Попробуйте сами, - ответил я. - Этот лист толще остальных, и края внизу не совсем ровные.

Он внимательно изучил книгу, пробуя бумагу большим и указательным пальцами.

- Вы совершенно правы, - тихо сказал он, - хотя я никогда бы этого не заметил. У вас есть нож?

Я открыл свой перочинный нож и очень осторожно вставил между слипшимися листами самое тонкое лезвие.

Чем были скреплены листья, сказать было невозможно. На краях бумаги не было ни малейшего следа клея, и после того, как был сделан надрез, они легко разошлись.

Вверху левой страницы была запись о браке между Артуром Эвелином Лукостаном, холостяком, и Памелой Мэри Ардилаун, женщиной. Свидетелем был Уильям Джон Паркер.

- Боже мой!

Восклицание исходило от викария. Его глаза были прикованы к записи, а лицо побелело до самых губ.

- Что с вами? - удивленно спросил я.

Он молча указал на четвертую подпись. Твердым, очень необычным почерком было написано: "Киприан Джордж Мартин".

- Это не ваше имя, мистер Мартин?

Внезапно он повернулся ко мне.

- Нет, - ответил он. - Это имя моего брата Киприана, который умер в октябре прошлого года.

Признаюсь, я был ошеломлен. Признание мисс Ардилаун в том, что она была знакома с младшим Мартином, сделанное в связи с другими особыми обстоятельствами, сопутствовавшими ее браку, породило в моем сознании крайне неприятное подозрение.

Я относился к своей клиентке с искренним восхищением и сочувствием. Мне не терпелось доказать обоснованность ее утверждений и правдивость ее заявлений, но я не мог закрывать глаза на тот факт, что ее положение было отчаянным, а я знал, что отчаявшаяся женщина часто бывает беспринципной.

Несколько секунд мы молчали, и, полагаю, каждый из нас подозревал другого в соучастии в том, что, очевидно, было хорошо продуманным заговором. Потом я взял себя в руки.

- Вы говорите, что это имя вашего брата, мистер Мартин; это его почерк?

- Очень похоже на это, очень похоже, но это может быть только подделка, поскольку, как я уже говорил вам, мой брат умер.

Я внимательно осмотрел запись.

- Запись произведена одной и той же рукой, и, я полагаю, подделать такое нелегко. Если бы вы увидели эту подпись при жизни вашего брата, у вас были бы какие-либо сомнения относительно ее подлинности?

- Если бы он был жив, то никаких.

- Я хотел бы сравнить эту запись с подлинным образцом его письма, если он у вас есть. Мне нет нужды извиняться за беспокойство, которое я доставляю вам, поскольку вы поймете, что для моей клиентки это вопрос жизни и смерти, или, скорее, того, что для женщины важнее, чем то или другое, - чести.

- Я понимаю это, и окажу вам любую помощь, которую смогу оказать, но...

Он резко замолчал и принялся снова запирать сундук.

- Мы отнесем реестр в дом. У меня там есть несколько писем моего брата, которые послужат вашей цели.

- Книга обычно хранится здесь?

- Всегда.

- А ключ у вас только один? Я вижу, что он очень необычный.

- Насколько мне известно, дубликата нет.

- И, насколько вам известно, он всегда хранился у вас?

- Уверен, что это так. Я постоянно ношу его при себе.

- Был ли у вас этот ключ с собой 23 января?

- Да, я в этом уверен.

- Как же тогда кто-то мог взять книгу?

- Этого я сказать не могу. Это казалось бы невозможным, если бы не необычная запись.

- Было бы невозможно взломать этот замок, - сказал я, указывая на сундук.

- Я полагаю, что да.

Мы вернулись в дом, викарий нес реестр, который положил на стол в своем кабинете. Затем он достал пачку писем, выбрал два или три, просмотрел их и протянул мне. Мы сравнили подписи с теми, которые были сделаны в реестре. Они были идентичны. Если это и была подделка, то это была работа профессионала. Ни один любитель не смог бы так идеально подделать этот необычный почерк.

- Почерк вашего брата очень мало напоминает ваш, - заметил я. - Вы были очень похожи?

- Имелось семейное сходство, не очень сильное, я думаю, но вы можете судить сами. Вот портрет моего брата.

Он указал на массивную серебряную раму, занимавшую центр каминной полки. Я подошел и внимательно изучил портрет. Это был крупный, высокий, красивый мужчина, очевидно, на несколько лет моложе викария Слампер-ле-Уолда. Как он и сказал, между этими двумя лицами имелось фамильное сходство, но они не были примечательными, и никто ни на мгновение не мог спутать одно с другим.

Я вернулся в город, крайне озадаченный, поехал прямо в Темпл, откуда телеграфировал, попросив Роскилла и, если возможно, мисс Ардилаун подождать меня, и рассказал им свою историю.

Чарли пришел в ярость. Он выдвинул несколько очень несдержанных и в высшей степени абсурдных обвинений против духовенства в целом и мистера Мартина в частности, заявив, что так же твердо убежден в добросовестности леди Лукестан, как и в своей собственной.

Я рискнул предположить, что в данном случае его убеждения имели меньшее значение, чем убеждения судьи и присяжных, и сомневался, что какой-либо судья разделит мнение, которое он так доверительно высказал. Со своей стороны, я видел только три возможных решения этой загадки. (1) Что Мартин, бывший единственным человеком, имевшим доступ к реестру, по каким-то личным мотивам пытался скрыть факт брака, и в этом случае история несчастного случая с ним и отсутствия 23 января была выдумкой, и ее можно было легко опровергнуть; (2) Что лорд Лукестан, обнаружив отсутствие викария, воспользовался услугами либо другого священника, либо кого-то, выдавшего себя за такового, и провел церемонию бракосочетания, чтобы удовлетворить угрызения совести мисс Ардилон; (3) Что история о браке была полной выдумкой, последним ресурсом отчаявшейся женщины, и в этом случае было невозможно учесть запись в реестре.

В этот момент объявили о приходе леди Лукестан. Она была одета в глубокий, но не вдовий траур, который ей очень шел. Она, безусловно, была очень красивой женщиной, и, глядя в ее ясные голубые глаза, казалось невозможным усомниться в ее честности.

Я подробно расспросил ее о ее предыдущих заявлениях, но она ни на йоту не отклонилась от своей первоначальной истории.

Я привез с собой фотографию мистера Люциана Мартина и фотографию его брата. Она посмотрела на первую и не узнала, хотя ей показалось, что в выражении лица было что-то знакомое. Затем я протянул ей портрет Киприана Мартина. Она невольно вздрогнула.

- Это человек, который поженил нас, - сказала она и положила фотографию лицевой стороной вниз на стол.

- Вы совершенно уверены, - настаивал я, - что не совершаете ошибки? На первой фотографии изображен нынешний викарий Сламбер-ле-Уолд, на другой - его брат, который, как вам известно, умер.

Я никогда не забуду выражение ее лица в тот момент, смешанный ужас, страх и отвращение, написанные на ее бесцветном лице.

- Значит, это был он! - воскликнула она. - Я так и знала. Боже мой! какой ужас!

Она сделала неуверенный шаг вперед, протянув обе руки к Роскиллу, оказавшись во власти внезапного неконтролируемого порыва слепого ужаса, и беспомощно опустилась на пол, лишившись чувств.

Я почувствовал уверенность в том, что подозревал с самого начала, а именно в том, что мисс Ардилаун знала о тайне больше, чем хотела признаться, и решил, что она поступает с нами несправедливо, поскольку адвокат не может, как и врач, давать рекомендации исходя из неполного диагноза. Она добровольно отдала себя в наши руки, и ей следовало безоговорочно довериться нам.

Я нашел возможность выразить эти чувства Роскиллу, прежде чем он проводил ее домой, и посоветовал ему попытаться докопаться до истины. Она могла бы довериться ему, поскольку был уверен, - что-то мешает ей довериться мне.

Чем больше я обдумывал суть дела, тем больше сомневался в целесообразности передачи его в суд. Вся масса улик говорила против истицы.

Она не смогла бы представить ни одного свидетеля, который подтвердил бы ее рассказ.

В том, что Лукестан намеревался жениться на ней, не было никаких разумных сомнений; но единственным доказательством того, что церемония состоялась, была запись в приходской книге, явно поддельная.

Единственный свидетель, чьи показания имели бы хоть какой-то вес, камердинер Паркер, был мертв. Имелось только голое слово женщины, женщины в отчаянном положении, - против разума и здравого смысла всего мира.

По моему мнению, самым мудрым решением мисс Ардилаун было бы промолчать. Леди Катермаран лежала в полубессознательном состоянии, и ее смерть могла быть лишь вопросом нескольких дней. Вероятно, она позаботилась бы о своей племяннице, и после ее кончины мисс Ардилаун стала бы сама себе хозяйкой. Она может жить где-нибудь за границей, и ее несчастная история никогда не станет достоянием общества.

Но тащить дело в суд, казалось, означало самой напрашиваться на огласку и позор. Она могла считать себя женой Лукестана, но в глазах закона и общества она была просто его любовницей, а ее ребенок был бы объявлен незаконнорожденным.

И тогда оставался вопрос, действительно ли она считала себя законно замужем, или ее история была лишь последней отчаянной попыткой предотвратить последствия роковой ошибки.

Сомнения в искренности мисс Ардилон, которые ее присутствие неизменно развеивало, имели неловкую манеру возвращаться с большой силой, когда магнетизм ее личного влияния исчезал.

Ближе к вечеру Роскилл вернулся. Я сразу понял, что он хочет мне что-то сказать. Он бросил шляпу и перчатки на стол и принялся беспокойно расхаживать взад и вперед по комнате.

- Это самое необычное дело, какое когда-либо рассматривалось или будет рассмотрено, - сказал он.

- Она рассказала вам все?

- Да.

- Значит, брак состоялся?

Он смерил меня убийственным взглядом.

- Вы слышали, как она это сказала, и это должно быть достаточным доказательством для вас.

Это было не так, но я не пытался спорить по этому поводу. Я спросил, кто проводил церемонию.

- Человек, чье имя вы видели в реестре, Киприан Мартин.

- Но он мертв уже девять месяцев, - возразил я. - Как он мог явиться во плоти, чтобы заключить брак?

- Я не знаю, - ответил он, - как действует дьявол, и какими законами он связан. Есть некоторые вещи, которые невозможно объяснить. Этот мужлан - ну, он мертв, и я не стану ругать его, хотя, живой и мертвый, он вел себя как мужлан - познакомился с Пэм - мисс Ардилаун, влюбился в нее и хотел на ней жениться. Она отказала ему, после чего он повел себя так, что его единственным оправданием могла быть его невменяемость в то время. Он сказал ей, что она погубила его тело и душу, что он намерен отомстить, и если она когда-нибудь выйдет замуж, он должен жениться на ней, а если нет - то выдать замуж за другого мужчину. Затем он вернулся в свой приход, где-то в Дорсетшире, и покончил с собой.

- Хорошо, - сказал я, - какое это имеет отношение к браку Лукестана?

- Прямое - он сдержал свое слово. Он действительно выдал ее замуж за Лукестана. Бедная девушка все время испытывала тайный ужас от того, что он это сделал, но это казалось настолько невероятным, что она боролась и надеялась, пока дальнейшие сомнения стали невозможны.

Я сидел и тупо смотрел на него. Он был абсолютно серьезен.

- Вы действительно ожидаете, что я поверю, - сказал я, наконец, - будто человек, мертвый уже девять месяцев, мог восстать из могилы, принять телесный облик, надеть материальную одежду, совершить молитву, извлечь реестр из запертого сундука, сделать эту запись и снова исчезнуть в неизвестности?

- Я ничего не жду. Я излагаю вам факты.

- Боже мой, Чарли, вы, должно быть, сошли с ума! Вы не можете поверить в такую чудовищную историю!

- Я полностью в нее верю. Это единственное разумное объяснение этой записи.

- Разумное! - презрительно повторил я.

- Да, разумное; ибо, что мы знаем о силах и способностях тех, кого называем духами? Ничего. С другой стороны, разумно ли предположить, что три человека могли получить доступ без ключа и без повреждения замка к запертому сундуку, извлечь реестр, о местонахождении которого они были совершенно не осведомлены, сделать запись почерком мертвеца и расписаться его подписью? Несомненно, последнее предположение так же сильно влияет на вашу доверчивость, как и первое.

- Идите с этим в суд и посмотрите, что они там на это скажут.

- Я намерен это сделать, - спокойно ответил он.

- Ни один адвокат не возьмется за это дело.

- Если вы имеете в виду, что не сделаете этого, я найду кого-нибудь другого, хотя предпочел бы получать инструкции от вас, чем от незнакомца.

Я заговорил. В течение двух часов я использовал все аргументы, которые только мог привести. Я бушевал, я убеждал; кажется, я даже угрожал, но он оставался совершенно невозмутимым.

- От этого нет ни малейшего проку, Джек, - сказал он, когда я, наконец, замолчал, измученный. - Юридически и морально Памела является вдовой Лукестана, и я намерен бороться до последнего вздоха за ее права. Если мы добьемся успеха, тем лучше для нее и ее ребенка. Если мы потерпим неудачу, что ж, мы сделаем все возможное, чтобы отстоять правду и справедливость. В любом случае, я могу также сказать вам, что намерен сделать ее своей женой. Ожидается, что ее тетя не переживет эту ночь. Тогда она останется одна на свете, и я женюсь на ней, как только смогу. Я думаю, что небезразличен ей, - добавил он мягко, с возвышенной и самонадеянной доверчивостью любящего человека.

Я сомневался в этом, но что толку было так говорить. Воля Роскилла на протяжении всего нашего знакомства доминировала над волей его более слабого брата; и когда несколько дней спустя я услышал из уст мисс Ардилаун подробности ее необыкновенной истории, я поддался тому влиянию личности, которое покорило бы любого человека, кроме неподкупного и непредвзятого судьи.

Короче говоря, Роскилл добился своего, и делом "Лукестан против Лукестан и других" занялся суд. Появление мисс Ардилаун произвело в зале настоящую сенсацию. Она рассказала свою историю просто и прямо, и самый суровый перекрестный допрос не смог поколебать ее ни в малейших деталях.

Факт получения Лукестаном специального разрешения вместе с его письмами (предъявленными) доказывал, что он хотел быть и считал, что он был законным супругом. Свидетельства начальника станции в Гарстанге, трактирщика, у которого была нанята коляска, жителей деревни, которые видели, как двое мужчин и женщина прошли через Сламбер-ле-Уолд к дверям церкви, но далее простиралась пропасть, которую ни один свидетель-человек не мог преодолеть.

Личность священника, совершавшего обряд, авторство записи в реестре также оставались необъяснимой тайной.

Все признали, что речь Роскилла была образцом судебной риторики. Он превзошел самые смелые ожидания тех, кто пророчил ему блестящее будущее, и сразу же занял первое место в Младшей коллегии адвокатов. Но никакие аргументы, какими бы вескими они ни были, не смогли бы убедить дюжину здравомыслящих, практичных англичан в возможном существовании призраков. Им было предложено решить, вернулся ли Киприан Мартин, будучи мертвым, к своим плотским обязанностям, чтобы заключить брак, который обрек отвергнувшую его женщину на позор, или, с другой стороны, Памела Ардилаун с покойным лордом Лукестаном и Паркером, камердинером, обманным путем получила доступ к приходской книге и внесла в нее поддельную запись о фиктивном браке - и двенадцать добрых людей и Истина без колебаний вынесли вердикт против призрака.

Решение было вынесено в пользу ответчика с учетом издержек, и Памела Ардилаун покинула суд разоренной женщиной. Небольшое состояние, оставленное ей тетей, было с лихвой поглощено расходами на судебный процесс. На ее честное имя была брошена тень, она была заклеймена перед всем миром как самозванка и авантюристка. Воистину, если ее история была правдой, Киприан Мартин отомстил в полной мере.

И все же женщина не осталась совершенно безутешной. Несмотря ни на что, любовь Роскилла оставалась непоколебимой. Он категорически отказался оставить ее. Он взял на себя управление ее делами, предоставил ей дом и обеспечил первую медицинскую консультацию, когда, сломленная тревогой и отчаянием, ее жизнь висела на волоске. Он проводил в могилу несчастного младенца, который прожил ровно столько, чтобы получить при крещении имя своего отца - Артур Эвелин, и, наконец, несмотря на ее неоднократные отказы обременять его своей разрушенной жизнью, сделал ее своей женой.

Через год после трагической смерти Лукестана они зарегистрировали брак в мэрии. Ничто не заставило бы никого из них рискнуть повторением ужаса той, другой свадьбы, а поскольку закон не признает привидений, беспокойный дух Киприана Мартина не смог вмешаться в гражданскую церемонию, которая сделала мисс Ардилаун женой Чарли Роскилла.

ПРИЗРАК ТРЕНЕРА

"Кот и Компас" закрылся на ночь. В передней части дома было темно и тихо, поскольку время закрытия давно прошло, но через одно из задних окон первого этажа сквозь падающий дождь пробивался тонкий луч желтого света, указывая на то, что за ставнями уютного бара в веселой атмосфере табачного дыма и ароматного пара горячего скотча мистер Сэмюэль Вайкери, лицензированный поставщик продуктов питания, и два других близких по духу любителя выпить "превратили ночь в праздник".

- Для Дауни уже слишком поздно, - заметил хозяин, взглянув на часы, и наклонился вперед, чтобы выбить трубку о плиту. - Двадцать минут первого, и дождь льет как из ведра. Черт бы побрал эту погоду; если так пойдет и дальше, Вурдалаку придется попотеть, чтобы пройти старую дистанцию в четверг с весом в 8 стоунов и 9 фунтов.

- Это вряд ли, - возразил потасканный субъект, сидевший по другую сторону стола. - Я за ними довольно внимательно наблюдал. Гонка решится между нами и фаворитом, а раз Дауни в седле, за нее можно не беспокоиться. В этот раз все пройдет как по маслу - верно, мистер Дэвис?

Указанный джентльмен осушил свой бокал с елейной улыбкой. Его внешность наводила на мысль о преуспевающем гробовщике. На самом же деле он был крупным букмекером, которого к тому же подозревали в серьезной доле владения конюшней, пользовавшейся дурной славой из-за непредсказуемых результатов ее лошадей.

- Примерно так оно и есть, - ответил он, втягивая свои толстые губы с нежным, сосущим звуком, выражающим внутреннее удовлетворение.

- Первоклассное виски, Вайкери! Еще стаканчик. Да, дельце крупное, и после такого "Дэвис, Смайлс и Ко" должны на какое-то время затаиться. К понедельнику будет полно дураков, плачущих над своими обожженными пальцами. А учитывая, что стюарды суют нос куда не следует, пресса пишет всякую чушь о "синдикатах" и тому подобном, а Жокей-клуб проводит расследования - в наши дни человеку нужно держать ухо востро. Скачки катятся к чертям, и скоро на ипподроме станет невозможно прилично заработать. Ну и ливень, честное слово! Не хотел бы я оказаться сегодня ночью на улице.

- А вот и какой-то бедолага, которому пришлось выйти в такую темень, - сказал типстер, когда по тихой дороге эхом раздался стук копыт. - Ишь, как несется! Не жалеет своих лошадок.

- В такую-то погоду его и винить не за что, - проворчал хозяин заведения, вынимая изо рта трубку и прислушиваясь. - Постойте, да это же лошадка Дауни! Я ее галоп из тысячи узнаю. Подумать только, и чего это он притащился в такую глухую пору!

Стук копыт прекратился, посетители вскочили на ноги. В наступившей тишине они услышали приглушенный хлопок закрывающейся калитки и стук ботинок по камням двора снаружи. Вайкери схватил лампу и поспешил к двери, пока посетители переглядывались.

- Это точно Дауни, - сказал букмекер, энергично плюнув в огонь. - Интересно, что привело его сюда так поздно? Ручаюсь, он примчался сюда из Хокхерста в такую бурю вовсе не ради того, чтобы насладиться нашим обществом.

Новоприбывший спрыгнул с лошади прежде, чем хозяин успел открыть дверь.

- Да, это я - Дауни, - был его ответ на осторожный вопрос этого достойного человека. - Открывай поживее и дай мне войти. Я окоченел, а моя лошадь вот-вот сдохнет.

Цепочка со звоном упала, и Вайкери распахнул дверь.

- Входи, входи, - воскликнул он, держа лампу над головой, чтобы лучше рассмотреть своего посетителя. - Господи, ну и ливень! Снимай плащ и опрокинь в себя немного виски, пока я займусь твоей лошадью. Все в порядке, - добавил он, когда гость вопросительно мотнул головой в сторону бара. - Здесь только я, Слимми и Дэвис. Заходи и угощайся.

Успокоенный этими словами, вновь прибывший прошел вперед, вода капала с его промокшей шляпы и плаща и маленькими черными струйками стекала по мощеному камнями коридору; тем временем Вайкери, набросив на плечи попону, повел усталую лошадь в конюшню.

Когда он вернулся в гостиную, Дауни уже расположился у камина с дымящимся стаканом в руке и хорошей сигарой в зубах.

- Ну? - спросил хозяин, ставя лампу и пристально вглядываясь во встревоженные лица троих мужчин. - Я так понимаю, ты не стал бы пускаться в дорогу в такой ливень без веской причины. Что-нибудь случилось?

- Достаточно важное, - воскликнул Слимми. - Коулсон приготовил нам весьма неприятный сюрприз, так что все наше дело пойдет прахом.

Вайкери рассмеялся.

- Да брось ты, - пренебрежительно бросил он. - У них в Мэлтоне нет ничего такого, что могло бы потягаться с Призраком.

- Ты бы не умничал раньше времени, - огрызнулся "скаковой шпион". - Подожди, пока не услышишь, что скажет Дауни.

Жокей переложил сигару в другой угол рта.

- Дело вот в чем, - начал он. - Один из парней Коулсона был у нас сегодня днем, и он рассказал мне по секрету, что у них там есть жеребчик, на которого они возлагают большие надежды в Эборе. Он заявлен на имя Беркли - капитана, который продал поместье Малтон Коулсону.

- Капитан все эти три года был на мели, - вставил Вайкери. - Откуда у него жеребчик?

- Насколько я понял, подобрал его в долинах (у капитана всегда был редкий глаз на лошадей), и он так понравился ему, что он заставил молодого Алика войти в долю и, вдобавок, одолжить деньги на покупку. Коулсоны всегда были высокого мнения о своей старой семье. И это был бы не первый случай, когда один из Беркли помогал им выбраться из затруднительного положения.

- Это верно, - согласился хозяин. - Маркхэм сказал мне, что у старого Алика скопилось столько векселей сквайра, что ими можно было бы обклеить комнату. Он бы ни перед чем не остановился, лишь бы удержаться на плаву. Помню, как он однажды сказал в этом самом баре: "Я бы вернулся из ада, - сказал он, - чтобы поддержать кого-нибудь из старых знакомых". Это было пятнадцать лет назад, в этот самый день, как раз перед Эбором, когда я в последний раз видел старика живым, потому что Голубая Отрава вышиб из него дух копытами прямо в стойле в Малтоне утром перед скачками. Сквайру во что бы то ни стало понадобилось пристрелить лошадь в ту же ночь. Господи, какой поднялся шум! И ведь это было вполне в духе старины Беркли, провернуть такую глупость и спустить двенадцать сотен фунтов, при том, что он не знал, где раздобыть хоть немного наличности! Но насчет этого жеребчика: если он так хорош, почему никто не слышал о нем до сих пор?

- Коулсон его спрятал. Его тренировали в Беверли, а в Малтон привезли всего три недели назад. Парень сказал мне, что конь показал отличные результаты, и утром его выставят на пробу со Сливочным сыром - это учитель для фаворита Леджера. Так вот, если жеребчик сможет обойти Сливочный сыр на стоун, то победа в Эборе у него в кармане. На тяжелой трассе он просто улетит от Призрака и оставит нас не у дел.

Хозяин присвистнул.

- Ты уверен, что парень говорил правду?

- Я бы с него кожу живьем содрал, если бы думал, что он ведет двойную игру; но он не посмеет. Коулсон фактически заставил парней поклясться, что те будут держать язык за зубами, но Том говорит, на конюшне так уверены в его успехе, что поставят свои последние рубашки на него по стартовой цене.

- Кто будет наездником?

- Старший конюх Алика. У этой бестии вспыльчивый характер, и он не потерпит никаких церемоний; но они с Джевонсом понимают друг друга, и ему приказано хорошо взять старт и сидеть смирно.

- Я полагаю, - предположил букмекер, - этот Джевонс не из тех людей, с которыми можно договориться?

Дауни ухмыльнулся.

- С таким же успехом можно попытаться договориться с самим Коулсоном. Он из тех, для кого воскресная школа и десять заповедей - не пустой звук. Кроме того, его отец был вторым берейтором старого сквайра, и мальчик вырос в этой конюшне. Он горой стоит за Беркли и никогда бы не стал вставлять палки в колеса капитану.

- Ты знаешь, в каком часу назначена проба?

- Около шести. Я рассчитывал, что Слимми будет под рукой, потому что терять драгоценное время нельзя. В четыре уже светло.

- Я в деле, - отозвался соглядатай, - если мистер Вайкери одолжит мне какую-нибудь лошадку, чтобы добраться туда.

Хозяин взглянул на часы.

- Половина второго, - сказал он. - Давайте посмотрим; до Коулсона почти пятнадцать миль. Я высажу тебя у "Свиньи и Свистка". От Ганни-корнер ты сможешь добраться через поля за двадцать минут.

- Ты знаешь дорогу? - с беспокойством спросил Дэвис.

- Каждый ярд. Мы с Коулсоном старые друзья до тех пор, пока случайно не встретимся. В конце площадки есть хорошее укрытие, где я могу уютно устроиться. Вы подождете меня, мистер Вайкери?

- Да, в семь я буду на дороге у Ганни. А ты как, Дауни; может, мы устроим тебя на ночлег здесь?

- Нет, спасибо, я ухожу, - ответил жокей, смеясь. - В вашей компании слишком жарко для такого милого молодого человека, как я. Я остановлюсь в "Грейт Нортерн" и увижусь с тобой и Дэвисом на ипподроме, и то не дольше, чем того потребуют обстоятельства.

Дождь прекратился, первые бледные просветы в небе на востоке начали превращаться в серый рассвет, прежде чем мистер Слимми с удобной высоты раскидистого куста бузины увидел цепочку темных пятен, движущихся по безлесной равнине и постепенно превращающихся в вереницу лошадей.

- А вот и они, - пробормотал он, убирая в карман плоскую фляжку, из которой только что подкреплял силы, и осторожно пробираясь вперед по толстой ветке, раздвигая листья левой рукой, чтобы лучше видеть. - А вот и юный Алик с капитаном. Я так и думал, - торжествующе добавил он, потому что тренер и Беркли подскакали галопом и остановили своих лошадей в десяти шагах от его укрытия.

Через несколько минут с лошадей сняли попоны, и они выстроились в ряд.

- Они начнут сами, - сказал Коулсон, - и первые полмили пройдут спокойно. Вы увидите, капитан, нет сомнений, что жеребчик завтра покажет себя с лучшей стороны. Они начали, и старт, надо сказать, отличный.

Лошади одновременно сорвались с места, впереди с явным отрывом шел крупный жеребец, в котором даже в полумраке Слимми узнал Сливочный сыр. Мягкий стук копыт по влажной земле затих, и двое мужчин привстали в стременах, напряженно следя за смутными очертаниями лошадей, когда они обогнули поворот и вышли на прямую; рыжий по-прежнему задавал темп, за ним вплотную шли его "товарищ по конюшне" и мощный гнедой. "Вот он!" - мысленно воскликнул соглядатай, когда на повороте к финишу темная лошадь проскользнула по внутренней бровке и, захватив лидерство на середине дистанции, легко финишировала с отрывом в два корпуса.

Коулсон с улыбкой повернулся к своему спутнику.

- Он подойдет, капитан. Считайте, что денежки у нас в кармане. Джевонс, накинь на него попону и отведи домой. Он просто загляденье. Он летел по прямой, как...

- Ракета, - предложил Беркли. - Как вам такое имя? От Пороха и Падающей звезды - неплохо, я думаю.

- Лучше и быть не может, - последовал бодрый ответ.

- Еще несколько таких, как он, и вы скоро вернетесь в Холл, мастер Чарльз. Я еще доживу до того, когда введу для вас в конюшню победителя Дерби. Господи! Думаю, старик перевернулся бы в своем гробу от радости, если бы узнал, что Беркли вернули свое.

Едва эти слова слетели с его губ, как треск, похожий на пистолетный выстрел, раздавшийся совсем рядом с ними, заставил обоих мужчин вздрогнуть, словно в них выстрелили.

Мистер Слимми, который, услышав и увидев все, что хотел, собирался виртуозно ретироваться, к несчастью, наступил ногой на гнилую ветку, мгновенно сломавшуюся под его весом. Застигнутый врасплох, соглядатай потерял опору и равновесие одновременно, безуспешно ухватился за раскачивающиеся ветви, повалился вперед и, несмотря на отчаянные попытки удержаться, стремительно рухнул в облаке листьев и сухих по другую сторону изгороди.

- Откуда, черт возьми, взялся этот парень? - воскликнул Беркли, тупо глядя на кучу на земле. Вместо ответа Коулсон спрыгнул с лошади и бросил поводья своему спутнику. Сообразительный тренер мгновенно оценил ситуацию, и прежде чем незадачливый Слимми смог прийти в себя, рука Коулсона оказалась на его воротнике, а его хлыст затрещал и заплясал по его телу, выбирая самые нежные части с научной точностью, заставлявшей его корчиться и извиваться в отчаянных попытках освободиться от этой железной хватки. Но тренер был ростом добрых шесть футов и хорошо сложен. Он держал свою жертву, как крысу, в то время как его сильная правая рука со свистом опускала хлыст снова и снова с такой силой, что он разрезал поношенную одежду соглядатая, словно нож.

- Ради бога, Коулсон, - воскликнул капитан Беркли, - держите себя в руках, или вы убьете этого человека.

- И это к лучшему, - сказал тренер, отпуская Слимми так резко, что тот отлетел в грязную канаву. - Я его знаю и не потерплю, чтобы он шпионил у меня в поместье. Если он еще раз покажется здесь, то окажется в пруду для лошадей. Кончай шуметь, - продолжил он, поворачиваясь к тому месту, где Слимми лежал в канаве, попеременно всхлипывая и сыпля проклятиями, - и убирайся с моей земли, пока я не перекинул тебя через забор.

Побелев от ярости и боли, соглядатай поднялся и пролез через дыру в живой изгороди так быстро, как только позволяли ноющие конечности. Но когда он отошел на безопасное расстояние от Коулсона, то обернулся и погрозил кулаком удаляющейся фигуре тренера.

- Будь ты проклят, - выкрикнул он со страшным ругательством. - Я отплачу тебе за это. Я поквитаюсь с тобой, даже если меня за это вздернут, и да поможет мне Бог, если я этого не сделаю.

Владелец и тренер ехали домой в молчании.

Коулсон был очень расстроен, обнаружив, что за его лошадью следят. Он узнал Слимми, а Слимми, как было известно, работал на парней, которые, как считалось всеми, ни перед чем не остановятся и вполне способны попытаться добраться до лошади, угрожавшей расстроить их игру. К тому же, приготовления и время пробного заезда держались в таком секрете, что казалось невозможным, чтобы соглядатай мог узнать о них, кроме как от кого-то, непосредственно связанного с конюшнями. В общем, Коулсону стало не по себе, и после некоторого размышления он поделился своими подозрениями со своим старшим конюхом, которому полностью доверял. Джевонс немного поразмыслил. Затем предложил перевести жеребца в другой бокс и подежурить с ним.

- Поставьте его в дальний бокс рядом с шорной, сэр; им так редко пользуются, что постороннему и в голову не придет искать его там, а среди парней не так много тех, кто хотел бы ошиваться там сегодня ночью, по крайней мере, тех, у кого не чиста совесть.

Коулсон понимал, что он имел в виду. В боксе рядом с шорной его отец, старый Алик Коулсон, встретил свою смерть - его забил копытами фаворит Эбора в самый канун скачек. Тренировочная конюшня - не рассадник суеверий, но, без сомнения, по поводу этого бокса существовали какие-то опасения, и, как сказал Джевонс, им очень редко пользовались.

- Вам самому-то хочется сидеть там? - прямо спросил тренер.

Джевонса это ничуть не беспокоило. Он сказал, что не верит в призраков и тому подобную чепуху, и был уверен, что такой любитель спорта, каким был старый хозяин, ни за что не станет пугать жеребца и портить нервы ему, Джевонсу, прямо перед скачками. Тем не менее, поскольку в шорной были газ и камин, - если мистер Коулсон не возражает, - он лучше побудет там, время от времени заглядывая в соседние боксы, чтобы проверить, все ли в порядке с его подопечными.

Тренер с готовностью согласился. Он был высокого мнения о хладнокровии и здравом смысле парня, но при этом понимал, что провести ночь в одиночестве и без света в месте, которое, хотя и незаслуженно, имело репутацию посещаемого, да еще в годовщину трагедии, породившей это суеверие, испытание не из легких даже для крепких нервов, и он предпочел бы, чтобы Джевонс ему не подвергался.

Более того, когда он оставлял парня на ночь, ему пришло в голову, что он вряд ли захотел бы дежурить сам. Возможно, это было всего лишь воображение, но в этом месте определенно ощущалось что-то странное.

"Сегодня исполняется ровно пятнадцать лет, - подумал Коулсон, - с той ночи, когда в этом бокс стоял фаворит Эбора. Это тоже была "темная лошадка", и принадлежала она сквайру. Как ни крути, странное совпадение. Нет, я бы не хотел оказаться на месте Джевонса".

И он не был одинок в своих мыслях. Несколько других человек выразили схожую уверенность, особенно подчиненный Джевонса, который узнал о принятом решении утром.

- Я бы ни за что не хотел оказаться на месте Билла сегодня ночью - даже за пятьдесят долларов наличными, - сказал он и незаметно ускользнул к ближайшему почтовому ящику, чтобы отправить письмо.

Сообщение, которое он отправил, было адресовано "С. Дауни, эсквайру, отель "Грейт Нортерн", Йорк", и помечено как "срочно". Парень собирался днем на скачки и был вполне уверен, что ему удастся переговорить с жокеем; но он был осторожным молодым человеком и благоразумно ничего не оставлял на волю случая.

* * *

До полуночи оставалось пятнадцать минут. Ночь снаружи была такой же черной, как ваша шляпа: ни намека на луну, ни единой звезды, чтобы нарушить однородную черноту неба. С заходом солнца поднялся шумный порывистый ветер, шумевший в трубах, хлопавший мокрыми ветками и заглушавший звук осторожных шагов, кравшихся в направлении конюшен. Джевонс сидел у камина в шорной, в компании своей трубки и журнала "Спортивная жизнь", а на столе рядом с ним стояли остатки его вечернего пива. Время от времени он брал фонарь и шел посмотреть на своего подопечного. Всю раннюю часть вечера жеребчик вел себя достаточно тихо, но последние полчаса Джевонсу казалось, будто он слышит, как тот беспокойно ерзает по другую сторону стены.

- Что беспокоит этого зверя? - сказал он себе, откладывая трубку и прислушиваясь.

Ветер внезапно стих, сделав тишину еще более гнетущей по контрасту с предыдущим ревом; и в этом безмолвии Джевонс услышал лязг ведра и звуки чьих-то шагов в стойле.

Он вскочил на ноги и схватил фонарь. Его единственной мыслью было, что кто-то пытается добраться до лошади, и его рука сжимала револьвер в нагрудном кармане, когда он открыл дверь. Впечатление было настолько сильным, что он искренне удивился, не обнаружив никаких признаков незваного гостя. Жеребец совершенно спокойно лежал в самом дальнем углу. Джевонс огляделся по сторонам. Смотреть, конечно, было не на что, но его поразило, каким холодным казался воздух, и он закрыл дверь. Едва она захлопнулась за ним, темная тень пересекла квадрат света, падавшего из дверного проема шорной.

- Твой выход, Слимми, - прошептал мистер Вайкери. - Шмыгни туда и подсыпь ему чего-нибудь в выпивку. Дело что-то затягивается.

Пиво стояло на столике всего в двух шагах от двери. Вытянув руку, соглядатай вылил содержимое маленькой бутылочки в кувшин и бесшумно вернулся в свое укрытие.

- Здесь чертовски сильный сквозняк, - пробормотал Джевонс, - и я понятия не имею, откуда он исходит.

Он поднимал руку на разную высоту, пытаясь определить направление холодного потока воздуха. Но тот, казалось, исходил сразу со всех сторон, и оно постоянно менялось.

Он чиркнул спичкой и поднял ее на уровень плеча. К его крайнему удивлению, пламя горело ровно и неподвижно, хотя он чувствовал, как холодный сквозняк обдувает его лицо и даже шевелит волосы на его коротко остриженной голове.

- Ну и дела, - пробормотал он, глядя на догорающую спичку. Он отступил на несколько шагов к стене, сквозняк стал слабее; когда он поравнялся с лошадью, тот совсем исчез.

- Ты поступил мудро, мой мальчик, забравшись в этот угол, - заметил Джевонс, глядя на жеребчика. - С другой стороны сквозит так, что может снести голову. Что ж, должно быть, это шумел ветер, потому что здесь никого нет.

Он запер дверь и вернулся в шорную. Стрелки американских часов на узкой каминной полке показывали двенадцать. Джевонс набил трубку, вылил остатки пива и сделал большой глоток. Затем подбросил дров в камин и огляделся в поисках спичек.

- Куда я мог положить эту коробку, - сказал он, тупо оглядываясь по сторонам. - Куда я ее положил... что я ищу? Что у меня с головой? Все идет кругом.

Он нащупал стул и сел, прижимая руку к отяжелевшим глазам. Казалось, веки налились свинцом. Газовый свет танцевал в золотистом тумане, ослеплявшем его, и вся комната кружилась и кружилась. Затем трубка выпала из его ослабевших пальцев, а голова упала на стол.

- Готов, - пробормотал Вайкери, мягко приоткрыв дверь и осмотрев лежащего без сознания парня. - Отличная штука, чтобы утихомирить младенца. Вот ключ, Слимми; я посвечу. Когда мы подмочим порох в этой ракете, Коулсон пожалеет, что распускал руки с хлыстом сегодня утром.

Слимми повернул ключ в замке и заглянул в бокс; в то же мгновение он слегка вздрогнул и быстро отпрянул назад.

- В чем дело? - спросил хозяин. - Давай, все в порядке.

- Тсс! - прошептал соглядатай. - Он может тебя услышать.

- Услышать? Да он бы и последний день проспал, если он наступит прямо сейчас.

Он думал о Джевонсе, но Слимми потянулся к двери и придержал ее.

- Там кто-то есть, - пробормотал он, - какой-то старик. Он сидит на ведре прямо перед лошадью.

- Он видел тебя?

- Не знаю, он был повернут спиной и выглядел спящим.

Он наклонился вперед, внимательно прислушиваясь, но из-за закрытой двери не доносилось ни звука.

- Коулсон не хотел, чтобы его застали врасплох, - сказал Вайкери себе под нос. - Это конюх?

- Повыше рангом, - ответил другой тем же тоном. - Странно, что он ведет себя так тихо.

Они подождали несколько минут, но все было по-прежнему.

- Послушай, - прошептал Слимми, развязывая шарф, который носил на шее, - нет никакого смысла торчать здесь всю ночь, дай мне палку. Если я смогу пройти мимо него тихо, я это сделаю; но, если он пошевелится, будь готов накинуть платок ему на голову. Он не сможет оказать сопротивление нам двоим, а мы не для того зашли так далеко, чтобы нас остановил такой старый хрыч, как он; держись позади него. Не обращай внимания на фонарь. У него внутри горит свет.

Внутри горел свет, но откуда он исходил, сказать было трудно. Он ясно освещал, словно луч прожектора, половину стойла, а дальше стояла черная и непроницаемая стена тьмы.

Переступив порог, Слимми почувствовал, как в его сторону пронесся порыв холодного воздуха, странный холод пробрал его до самых костей.

Прямо напротив стояла лошадь, а перед ней на перевернутом ведре сидел старик, положив локоть на колено и подперев голову рукой. Судя по всему, он спал. Но даже в этой напряженной тишине соглядатай не мог уловить звука дыхания. Его собственное сердце колотилось о ребра с силой кувалды. Он почувствовал, как по его телу пробежали мурашки от страха, почти тошнотворного. Страх? Да, это было самое подходящее слово; он был ужасно напуган. Но чего он так боялся? Слабого старика, для которого он был бы более чем достойным соперником в одиночку, а их было двое против одного. Каким же дураком он был!

Отчаянным усилием он взял себя в руки и двинулся вперед, настороженно следя за безмолвной фигурой. Ни человек, ни лошадь не двигались. Слимми сунул руку в карман и нащупал бутылку, которая должна была уменьшить шансы Ракеты на попадание в Эбор! Его пальцы коснулись пробки, когда тишину нарушил звук, от которого у него на лбу выступил холодный пот, а волосы на голове встали дыбом. Это был тихий сдавленный смешок смех. Старик на ведре смотрел на него. Сверкающие глаза приковали его к себе с какой-то гипнотической силой, бутылка выпала из его дрожащих пальцев.

- Поторопись с тряпкой, Сэм, - выдохнул он, - он меня увидел.

Но Вайкери стоял, как окаменевший. Его пристальный взгляд замер на сидящей фигуре, рассматривая каждую деталь причудливого платья, высокий воротник и широкий вырез горловины, серый сюртук и старомодные бриджи и гетры. Его рот был открыт, но, хоть убей, он не мог выговорить ни слова. Оцепенев от ужаса, он ждал, когда увидит лицо человека, который был мертв и похоронен пятнадцать лет назад.

Медленно, словно автомат, странный наблюдатель повернул голову. Квадратный решительный рот был приоткрыт, словно для того, чтобы что-то сказать; сморщенная кожа имела зеленовато-желтый цвет, как кожа трупа; вдоль виска тянулась тускло-синяя отметина в форме лошадиного копыта; но глаза, уставившиеся в лицо перепуганного трактирщика, горели, как два живых угля.

Издав вопль: "Господи, помилуй нас! это же сам старина Алик!" - Вайкери развернулся и бросился наутек.

Слимми услышал, как фонарь разбился о камни, услышал топот его убегающих ног, и жуткий ужас охватил его, - великий страх, от которого у него застучали зубы, и кровь застыла в венах.

Место казалось залитым неестественным светом - тем самым голубым пламенем, которое пляшет по ночам над заброшенными кладбищами. Воздух был пропитан ужасным запахом разложения. Но хуже всего было ощущение пугающего присутствия того, кто не был ни живым, ни мертвым - подобия человека, чье земное тело вот уже пятнадцать лет гнило в могиле. Оно не было живым, но оно двигалось. Его холодные, блестящие глаза смотрели в его собственные, они приближались. Теперь они были совсем рядом. С энергией отчаяния Слимми схватил палку за тонкий конец и со всей силы ударил по ужасу перед собой. Тяжелый набалдашник просвистел в пустоте, и, потеряв равновесие от силы собственного удара, несчастный соглядатай качнулся вперед и с пронзительным воплем упал ничком на солому.

* * * * *

- Вы это слышали?

- Что, черт возьми, это было?

Двое мужчин, сидевших у камина и куривших, вскочили на ноги. Коулсон положил трубку и вышел в холл. Кто-то ходил по кухне.

- Это ты, Мартин? - окликнул он. - Что это был за шум?

Мужчина сразу же вышел к нему.

- Вы тоже слышали, сэр? Это было так внезапно, что я даже вздрогнул. Похоже, кто-то кричал в конюшне.

- Принеси фонарь. Я должен пойти и посмотреть, что это было. Вы идете, капитан? Тогда прихватите с собой дубинку. Она может оказаться полезной.

Мартин отодвинул засов на боковой двери, выходившей в сад, трое мужчин пересекли посыпанную гравием дорожку и прошли через двор. Здесь они увидели отблеск другого фонаря. Кто-то бежал к ним. Это был один из парней, полуодетый и, очевидно, только что вставший с постели.

- Это вы, мистер Коулсон? - спросил он, задыхаясь. - Вы слышали этот крик? Он разбудил нас всех. У Брайанта из окна видно шорную, и он говорит, что дверь широко открыта.

- Идем, - был ответ Коулсона, и они поспешили к конюшням. Квадрат света из шорной отчетливо проступал сквозь темноту.

- А вот и Джевонс, - сказал тренер, вошедший первым. - Всего лишь спит, - добавил он, приподнимая его голову и прислушиваясь к ровному дыханию. Он грубо встряхнул его, пытаясь разбудить, но сделать это было невозожно; Джевонс издал нечленораздельное ворчание и снова принял прежнюю позу.

- Пьян? - опешив, воскликнул Мартин.

- Черт возьми, его чем-то опоили! - Капитан Беркли взял со стола пустой кувшин и понюхал его. Тошнотворный запах сильнодействующего опиата, исходивший от кувшина, говорил сам за себя.

- Значит, - воскликнул тренер, - клянусь жизнью, они добрались до жеребца.

Его лицо стало белым и суровым, он схватил фонарь и побежал к боксу. Дверь была открыта, ключ торчал в замке. Мужчины столпились вокруг. Никто не сомневался, что беда уже случилась. Коулсон поднял фонарь и огляделся. Жеребец стоял в углу, фыркая и принюхиваясь. Его тоже напугал тот ужасный крик.

На земле, прямо перед дверью, ничком лежал человек. Невозможно было не узнать это беспомощное тело, безжизненную вялость вытянутых рук.

- Он мертв, сэр, - сказал Мартин, поднимая белое лицо. - Посветите; его пальто все в чем-то мокром.

Это была не кровь, а липкая жидкость темного цвета, содержимое разбитой бутылки, лежавшей под телом. За пределами досягаемости сжатой правой руки лежала тяжелая трость, а возле двери они нашли толстый шерстяной платок. Беркли наклонился и посмотрел на искаженные черты лица.

- Вне всякого сомнения, - произнес он тихим голосом, - это тот же самый человек, которого вы избили сегодня утром.

Коулсон кивнул.

- Он хотел свести со мной счеты, а вместо этого ему пришлось оплатить свои собственные. Странно, что на нем нет никаких следов насилия, и при этом он выглядит так, будто умер в муках.

И действительно, лицо мертвеца было ужасно в своем застывшем выражении смертельного страха. Глаза были вытаращены и широко открыты, зубы стиснуты, на посиневших губах выступила пена. Это было ужасное зрелище. Они убедились в том, что жизнь окончательно угасла. Затем Коулсон приказал отвести жеребца обратно в его старый бокс, запер дверь в помещение с трупом до прибытия полиции и провел остаток ночи в шорной, ожидая, пока Джевонс отоспится и действие опиата пройдет.

Но когда парень проснулся, он ничего толком не смог прояснить. Он поклялся, что в стойле никого не было, когда он заходил туда в последний раз без пяти двенадцать, и он ничего не мог вспомнить после возвращения в шорную. Как соглядатай смог проникнуть внутрь, какими средствами его замысел был сорван, а жизнь оборвана, навсегда осталось загадкой. Единственный живой человек, который знал правду, держал язык за зубами, а мертвые не умеют говорить. Но мистер Вайкери, наблюдая на следующий день, как жеребец капитана Беркли уходит в отрыв и, ловко избежав столкновения с фаворитом у барьера, минует финишную черту победителем с преимуществом в три корпуса, был поражен тем фактом, что Ракета за ночь стал как будто меньше, и он готов был поклясться, что на лошади, которую он видел в боксе, имелись какие-то белые пятна.

- Он один из лучших, - воскликнул рослый йоркширец, стоявший рядом с Вайкери. - Когда я увидел его в паддоке, то сказал себе, поставлю-ка я фунт на лошадку сквайра ради старых добрых времен, потому что он больно уж похож на Синюю отраву, который выиграл Эбор в семьдесят пятом. Это была первая гонка, которую я видел своими глазами, и я поставил на него все до последнего пенни.

Трактирщик невольно повернулся к говорившему.

- Вы сказали, что этот жеребец был похож на Синюю отраву? - хрипло спросил он.

- Один в один, если не считать того, что этот не такой уж плотный и у него нет белого чулка. Я думаю, вы помните Синюю отраву, - добавил фермер, обращаясь к приятелю с другой стороны, - того самого, что пришиб старого Коулсона?

Вайкери был сильным человеком, но при упоминании этого имени его охватило странное, болезненное ощущение. Краска сошла с его лица, и когда несколько минут спустя он попросил чистого бренди, рука, которую он протянул за стаканом, заметно дрожала.

Лишь однажды - и только один-единственный раз - хозяин упомянул о событиях той роковой ночи. Это случилось, когда мистер Дэвис, громко сожалея о своих убытках, выразил мнение, что Слимми был "неуклюжим дураком", и "все вышло бы совсем по-другому, если бы там был он".

- Благодари свою счастливую звезду, - последовал энергичный ответ Вайкери, - что твоей ноги не было в этом проклятом месте. Бедняга мертв, и мне незачем впутываться в это дело. Меньше слов - меньше бед, говорю я; но ты помнишь историю, которую я рассказал тебе в ту ночь, когда Дауни принес новости о том чертовом жеребце, и о том, как старый Коулсон поклялся, что он воскреснет из мертвых, если понадобится, чтобы оказать Беркли услугу?

- Помню, и очень даже хорошо. Но какое это имеет отношение к делу?

Хозяин нервно оглянулся через плечо.

- Только то, - ответил он, понизив голос до шепота, - что он сдержал свое слово!

ПРИЗРАК В КРЕСЛЕ

Эта история требует разъяснения. Но оно никогда не будет дано, потому что ни одна из теорий мозгового давления, призрачной иллюзии или гипнотического влияния, с помощью которых люди пытаются объяснить необъяснимое, не может избавиться от того факта, что вскоре после трех часов дня в пятницу сто пятьдесят вменяемых и трезвых люди видели, или думали, что видели, как Кертис Йорк занял место председателя на общем собрании "Сан-Сакрада Майнинг Компани Лимитед", но в это время, согласно последующим медицинским показаниям, он должен был быть мертв уже несколько часов.

В течение некоторого времени его друзья знали, что Йорк "взял слишком быстрый темп". Еще в юности одна блестящая сделка принесла ему репутацию в Сити, далеко выходящую за рамки его возраста; в те годы, когда большинство мужчин тратят свою избыточную энергию на теннисных кортах или реке, он работал головой над несколькими крупными проектами.

Шесть лет непрерывных успехов заставили его поверить в свою безошибочную удачу. А когда это изменилось, - что рано или поздно должно было произойти, - он начал терять уверенность в себе. Как и многие мужчины, которые сохраняют спокойствие в условиях процветания, он не умел проигрывать, и в течение последних месяцев беспокойство и переутомление все сильнее влияли на его нервную систему.

Более того, он был суеверен, и, хотя не исповедовал религию, сохранил странную веру в пуританские догмы об адском огне и реальности дьявола. Это в какой-то мере объясняет то, что он сказал Филдену за четыре дня до своей трагической кончины.

Дирекция горнодобывающей компании "Сан-Сакрада" проводила внеочередное совещание. Надвигался кризис, и дела компании выглядели мрачно, хотя она и не была "финансовой пирамидой", а представляла собой надежное и солидное предприятие, страдавшее от последствий затянувшейся полосы неудач.

Везение играет в судьбах шахт и людей гораздо большую роль, чем хотелось бы верить моралистам, а горнодобывающей компании "Сан-Сакрада" с самого начала катастрофически не везло.

Возникли неожиданные трудности с получением права собственности. Подрядчики сочли целесообразным поставлять оборудование в порядке, обратном тому, в котором оно было необходимо. Задержки были вызваны нехваткой воды, а когда, наконец, доходы обещали оправдать целое состояние, вложенное в шахту, управляющий-янки, чье назначение было подкреплено превосходными рекомендациями, продемонстрировал свою природную "сметливость", сбежав с двадцатью пятью тысячами долларов из денег компании. Его место занял англичанин, во всех отношениях подходящий для этой должности; но прежде чем положительные последствия этой смены администрации стали очевидны, шахту затопило, и все работы на некоторое время были приостановлены. Но это было еще не все.

Поползли неприятные слухи о надежности предприятия. Поговаривали, что брались кредиты под разорительные проценты; что компания неплатежеспособна; что даже оборудование уже захвачено кредиторами.

Один из финансовых журналов узнал эту историю и подал ее в своей неподражаемой манере. Компания подала иск против журнала и выиграла дело, тем самым понеся большие судебные издержки и создав ненужную рекламу вокруг скандала, поскольку вся общественность до единого человека прочитала оскорбительную статью, в то время как только очень небольшая часть взяла на себя труд ознакомиться с доказательствами ее недостоверности.

Акционеры забеспокоились, и стало ясно, что предстоящее общее собрание, скорее всего, будет бурным. Именно тогда Правление провело чрезвычайный совет. Было много дискуссий и много бесполезных предложений, но ни одно решение не было принято, потому что, если бы ситуацию можно было спасти, это мог сделать только один человек, а у него не было времени продумать план действий. Это был председатель Кертис Йорк, которому нечего было сказать, но он сказал это чрезвычайно красноречиво и теперь бесцельно писал что-то на обороте каких-то бумаг, лежавших перед ним на столе.

Зал заседаний был почти пуст. Четверо из пяти директоров разошлись по домам; пятый остался по особой просьбе председателя, который затем снова погрузился в молчание и принялся рисовать иероглифы.

Случайный наблюдатель мог бы счесть его занятие праздным и без колебаний прервать его. Филден знал лучше.

Он нередко раздражал своих клиентов во время важных встреч тем, что украшал свой блокнот подробнейшими изображениями лодок и парусников, и понимал, что подобные рисунки иногда могут быть результатом глубоких размышлений.

Поэтому он ждал, неторопливо натягивая перчатки, пока по истечении двадцати минут Йорк, не поднимая головы от бумаг, не начал говорить.

Он сказал, - тихим, ровным голосом, - что компания катится ко всем чертям; что есть только один человек, которого можно убедить выручить их, но он находится на Континенте, а его точный адрес неизвестен.

Сейчас самое главное - выиграть время, а для этого они должны найти умного младшего сотрудника, человека, который умел бы складно говорить и не был бы слишком известен; дать ему пять акций и чек на пятьдесят гиней, а затем выставить его на общем собрании, чтобы он убедил акционеров в необходимости сохранять спокойствие.

Далее он сказал, что шахта Сан-Сакрада была третьим предприятием, которое пошло прахом за шесть месяцев, и что он, Йорк, расценил это как предзнаменование. Что, если и это дело не выгорит, он никогда больше не будет заниматься бизнесом; что ему конец.

Но он добавил, что это дело не прогорит, поскольку он намеревался вытянуть его даже ценой собственной души. Что он готов продать свою душу ради этой цели, и верит, что сделка вскоре будет завершена.

В этот момент огонь затрещал, и Йорк подскочил, будто в него выстрелили. Затем он как-то неловко рассмеялся и объяснил, что не спал две недели и его нервы на пределе.

- Боюсь, - произнес он извиняющимся тоном, - что нес чепуху. По правде говоря, я не всегда отдаю себе отчет в своих словах. Это все из-за ужасной бессонницы. Но вы ведь поняли, что мне нужно к пятнице, это я изложил ясно. Нам нужен кто-то, кто справится с этим грубияном Симпсоном, иначе он перетянет собрание на свою сторону. Ничто из того, что может сказать Совет директоров, не будет иметь значения для акционеров; зато раскол среди них поможет выиграть время, а время для нас сейчас - деньги.

Филден подумал, что знает подходящего человека, и спросил, кто такой Симпсон.

- Маленький грязный посредник со стороны. У этого жалкого мерзавца не больше сотни акций, но он вполне способен смешать нам карты при нынешнем положении дел.

- С мелкими акционерами всегда больше всего хлопот, - сказал Филден, собираясь уходить. - Я увижусь со своим человеком сегодня вечером, а утром пришлю вам телеграмму. На вашем месте, Йорк, я бы по дороге домой заглянул к врачу и попросил его дать мне немного бромида или чего-нибудь в этом роде. Вы на пределе. Неприятно слышать, как разумный человек несет чушь о своей душе. Если вы скажете что-нибудь подобное на собрании, репортеры сочтут, что вы пьяны. Кроме того, в настоящее время на этот товар нет спроса. Души сейчас ценятся слишком дешево. Спокойной ночи.

Йорк проводил его до двери.

Шел сильный дождь, вечерний воздух казался сырым и холодным. Он поежился, возвращаясь в пустой зал заседаний. Голова у него была тяжелая, а на зеленой ткани виднелись два розовых пятна, которые почему-то внушали ему тревогу.

Он снова сел за стол и начал играть пером, записывая странные слова на чистом листе бумаги.

Он, определенно, свалял дурака, позволив себе такое перед Филденом. Должно быть, он и впрямь немного не в себе. И все же это было правдой. Он продал бы свою душу, если бы это гарантировало ему благополучное завершение этого дела.

Его душа! Филден сказал, что души дешевы. Если бы у городских людей была душа, какими жалкими, убогими существами были бы некоторые из них. Йорк попытался представить, как бы выглядела такая душа, и рассмеялся. Его смех был неприятным на слух.

И все же цена была слишком велика, поскольку это было последнее достояние человека - единственное, что он должен был унести из этого мира в неведомое Потустороннее. И она могла гореть!

Он вспомнил картинку, которую видел в детстве в старой Библии, изображавшую души, горящие в аду. Души с человеческими лицами, ужасно искаженными болью. Да, таков был конец "потерянных душ" - сжигающий огонь.

Дождь барабанил в высокие окна, и у Йорка застучали зубы. Теперь ему было холодно, а компания вот-вот должна была потерпеть крах. Он твердил с самого начала, что, если это предприятие провалится, он должен пойти на дно вместе с ней. Это стало для него вопросом жизни и смерти, и чтобы быть уверенным в успехе, он готов был продать свою душу.

Он снова начал писать, и слова сами собой выстраивались под его пером...

"Я, нижеподписавшийся, настоящим обязуюсь и соглашаюсь гарантировать заем на сумму, которая покроет текущие расходы золотого рудника Сан-Сакрада в течение шести календарных месяцев, а также обеспечить полный успех компании в обмен на душу Кертиса Йорка, председателя, в такое время и для таких целей, какие я определю в дальнейшем. (Подпись) х - его метка".

Это была просто причуда расстроенного мозга, но сердце Йорка сильно забилось, когда он читал и перечитывал эти слова.

Затем его челюсть отвисла, а лицо застыло от ужаса, - ужаса, который уничтожает в человеке всю мужскую силу и мужество и не оставляет места ни для чего, кроме жалкой, дрожащей трусости. Пот крупными каплями выступил у него на лбу, а глаза чуть не вылезали из орбит, когда он смотрел на лежащую перед ним бумагу.

На пустом месте, оставленном для подписи, проступили четыре буквы, которые мерцали и сияли, словно были начертаны пламенем.

Вся кровь в теле Йорка прилила к его сердцу. На одно ужасное мгновение он оставался парализованным и неподвижным от ужаса. В следующее мгновение, сделав отчаянное усилие, он схватил лист бумаги, шатаясь, пересек комнату, швырнул его в огонь.

Плотная бумага сморщилась, свернулась и вспыхнула ярким пламенем. Йорк схватил кочергу и разворошил угли, чтобы пламя разгорелось сильнее жара, вминая обугленные кусочки в тлеющие угли.

Затем кочерга с грохотом выпала у него из рук, и он рухнул в ближайшее кресло, дрожа и потея, как испуганный пони.

Часы на каминной полке пробили шесть, и этот звук напомнил ему о мирских вещах. Он встал и провел рукой по влажному лбу.

- Боже милостивый! - пробормотал он. - Я, должно быть, теряю рассудок. Это было не по-настоящему. Это не могло быть правдой. Филден прав. Я работаю на пределе. Я сейчас же пойду к Джонсу, пусть выпишет что-нибудь, что поможет мне прийти в себя.

Он надел пальто и спустился вниз.

По коридору шел клерк с телеграммой в руке.

Йорк остановился под газовой горелкой, чтобы вскрыть желтый конверт, и его лицо стало еще бледнее, когда он прочитал содержимое.

Это было сообщение, которого он ждал весь день. Адрес единственного человека, который мог бы спасти компанию.

Это случилось в понедельник. К полудню среды Йорк добрался до Парижа, встретился с Ван Хоотеном и успешно завершил их переговоры.

Он провел сделку виртуозно и вызвал у великого финансиста почти отеческое восхищение.

- Вы очень умны, молодой человек, - сказал он Йорку в конце встречи. - Я наблюдал за вами три, четыре, пять лет, и говорил себе: "Он далеко пойдет, этот мальчик; но он добьется своего". Что? прошлой весной вы допустили маленькую ошибку с "Гватемалами". Это ерунда. Я и сам совершал ошибки. Вы молоды; вы покупаете опыт. Да! Но, в конце концов, вы добьетесь успеха, потому что у вас есть голова. Майн Готт! Какая голова для такого молодого человека. Видите, я верю в вас. Я делюсь с вами своим влиянием. Я доверяю вам свои деньги, потому что надеюсь, однажды вы совершите великие дела. Никаких страхов. Вы добьетесь успеха.

- Я добьюсь успеха сейчас, - сказал Йорк.

Он с благодарностью простился с этим важным человеком, потому что Ван Хоотен был для него добрым другом.

Вернувшись в отель, он заперся в своем номере и достал из бумажника листок. Это была точная копия того странного обязательства, которое он сжег в зале заседаний в понедельник вечером. Движимый безумным желанием проверить, повторится ли ужасное наваждение, он уже трижды переписывал документ, наблюдая с болезненной смесью интереса и тревоги за ужасной подписью, появлявшейся на белой бумаге. Затем, в приступе ужаса, он уничтожал доказательства своего нечестивого договора только для того, чтобы воспроизвести его снова, когда оставался один.

Между тем лечение, назначенное его врачом, оказало некоторое благотворное воздействие. Он по-прежнему не спал, но его разум в том единственном пункте, в котором он был жизненно заинтересован, стал феноменально ясным, и его выносливость, казалось, была практически неограниченной.

В течение трех дней между правлением и общим собранием Йорк работал за десятерых. Вечер четверга он посвятил подготовке своей речи. В одиннадцать часов, когда слуга уходил из его комнаты, Йорк велел ему поставить у кровати стакан молока и сифон с содовой и ни в коем случае не беспокоить его утром, пока он не позвонит, чтобы ему принесли воду для бритья.

В тот момент он писал. Слуга отправился спать. Йорк, должно быть, работал допоздна, потому что успел подготовить чистовик своей речи и добавил несколько листов с заметками.

Когда была произнесена речь, все заметили, что, вопреки обыкновению, председатель совсем не пользовался заметками. Он не принес с собой никаких бумаг и приехал очень поздно.

Зал был переполнен, а общий настрой собрания был настолько явно бурным, что сосед Филдена высказал свое мнение: если Йорк не появится в ближайшее время, ни он, ни кто-либо другой не сможет заставить себя выслушать.

Едва эти слова слетели с его губ, как высокая фигура председателя показалась в толпе, бурлившей у двери. На нем было пальто с толстым мехом, которое он даже не попытался снять, хотя в помещении была удушающая теснота.

Пока он пробирался через зал и занимал свое место за столом, воцарилась странная тишина. Она возникла среди тех, кто находился в непосредственной близости от председательского кресла, и подобно магнитной волне распространилась по всей аудитории. Постепенно неясный гул голосов стих, дрогнул и замер. Когда Кертис Йорк поднялся, чтобы обратиться к собранию, его встретили в абсолютной тишине.

Последовавшая за этим речь стала самым замечательным образцом ораторского искусства, когда-либо произнесенным на собраниях акционеров. В ней содержалась вся история золотого рудника Сан-Сакрада с подробностями и статистикой, причем некоторые факты, неизвестные в то время даже директорам, впоследствии были подтверждены телеграммами и оказались абсолютно точными.

Манера выступления Йорка произвела глубокое впечатление. Он говорил в течение часа без малейшего колебания, и его слушатели были очарованы. Ни один аргумент не был потрачен впустую, ни один пункт не был упущен, ни одно возможное возражение не осталось без ответа. Этот человек преобразился благодаря своей предельной искренности. Его лицо было одухотворенным, он словно бы стал еще величественнее. Он предсказывал будущий успех компании с авторитетом знающего человека. Каждое произнесенное им слово внушало уверенность; и когда, наконец, на голосование был вынесен вотум доверия Совету директоров, решение было принято единогласно. А затем случилось нечто странное.

Не говоря ни слова, председатель встал и вышел из комнаты. Толпа расступилась, освобождая ему дорогу к двери. После его исчезновения на мгновение воцарилась мертвая тишина. Затем Филден, повинуясь порыву, который он впоследствии никогда не мог объяснить, вскочил и последовал за ним.

Ему потребовалось не больше минуты, чтобы добраться до лестницы, но, когда он добежал до коридора, Йорка нигде не было видно.

Он поспешил на тротуар.

К обочине только что подъехал экипаж, кто-то окликнул его по имени.

Это был врач, с которым Йорк имел обыкновение консультироваться.

Он что-то сказал, смысла чего Филден не уловил, потому что смотрел по сторонам, и ответил вопросом, который больше всего его волновал:

- Вы видели Йорка?

Ответ был ошеломляющим.

- Да, бедняга, но сделать уже ничего было нельзя. Должно быть, он был мертв уже несколько часов. Его слуга умолял меня заехать к вам. Он говорит, есть какие-то важные документы, которые вы...

- О чем, черт возьми, вы говорите? - нетерпеливо перебил его Филден. - Йорк мертв не больше, чем я. Он был на собрании с трех часов. Он ушел минуту назад. Я последовал за ним вниз.

Затем, заметив странное выражение лица врача, он горячо добавил:

- Я не сумасшедший и не пьяный, доктор Джонс. Если вы мне не верите, поднимитесь наверх. Там собрание, репортеры и все такое. Спросите их, кто председательствовал сегодня днем. Мертвецы не произносят таких речей, какую только что выдал Йорк.

В искренности его тона сомневаться не приходилось.

Доктор Джонс на мгновение задумался, а затем задал довольно странный вопрос:

- А вы сами, - спросил он, - говорили с мистером Йорком?

- Нет; он внезапно вышел из комнаты, не обращаясь ни к кому в отдельности. Я подумал, что напряжение было слишком велико для него - он говорил поистине великолепно - и я последовал за ним, но...

- Ах! - мягко вмешался доктор. - Я думаю, мистер Филден, что должен попросить вас вернуться со мной. Есть документы, которые вам, как близкому личному другу Йорка и представителю компании, лучше взять на хранение. Кроме того, вы, возможно, сможете прояснить...

- Неужели вы, - сказал Филден, - всерьез ожидаете, что я поверю в смерть человека, которого видел всего пять минут назад?

- Я ничего не жду. Я просто ставлю вас в известность, что мистер Йорк был найден мертвым в своей комнате сегодня в половине третьего пополудни. Накануне вечером он отдал распоряжение, чтобы его не беспокоили, пока он не позвонит; но его слуга, зная, что он должен присутствовать на важной встрече в три часа, забеспокоился и после неоднократных попыток достучаться, взломал дверь и нашел своего хозяина в том состоянии, о котором я уже сказал. Этот человек сразу же послал за мной, а также за доктором Льюисом с Харли-стрит; но, конечно, сделать уже ничего было нельзя. Мистер Йорк, должно быть, был мертв, по меньшей мере, пять часов. Тело было совершенно холодным. Причиной смерти стал церебральный апоплексический удар, вызванный нервным напряжением и длительным умственным изнурением. Я уже несколько дней знал, что состояние его здоровья критическое.

Карета бесшумно катилась дальше. Филден был ошеломлен. Его разум отказывался воспринимать истинный смысл слов доктора. Оба хранили молчание, пока экипаж не остановился у дома, в котором жил Йорк. Его слуга ждал их в холле и повел наверх. В спальне царил беспорядок; свечи догорели в подсвечниках; бумаги были разбросаны по письменному столу и полу.

На кровати, которая в ту ночь осталась нетронутой, лежало мертвое тело Кертиса Йорка.

- Его нашли здесь, - сказал доктор, указывая на письменный стол. - Очевидно, он работал до конца.

Филден стоял у кровати, благоговейно глядя на неподвижное лицо на подушке. Дверца шкафа напротив была распахнута. Когда он поднял голову, его взгляд упал на подбитое мехом пальто Йорка, и события дня вернулись к нему во всей их странной неправдоподобности. Он пересек комнату и положил дрожащую руку на плечо доктора.

- Что это значит? - хрипло спросил он. - Что это значит? Говорю вам, я видел его меньше получаса назад. Я слышал, как он говорил, и все же - он мертв. Ради Бога, что это значит?

- Я не знаю, - просто ответил тот. - Есть некоторые вещи, которые не поддаются объяснению. Дела компании очень заботили его, - и, перебирая бумаги, лежащие на столе, он добавил: - Он готовил свою речь, когда наступил конец. Взгляните, это похоже на то, что вы слышали?

Филден посмотрел, и сдавленное восклицание сорвалось с его губ, когда он увидел страницы, исписанные мелким шрифтом. Он читал, слово в слово, речь, которую слушал всего час назад.

Взгляды двух мужчин встретились, и Филден кивнул. Наступила пауза, нарушаемая только шумом проезжающих мимо кэбов. Уголок коврика у камина был приподнят, и доктор машинально наклонился, чтобы поправить его. Под сгибом лежал листок бумаги. Он выпал из руки покойного и оставался там незамеченным с тех пор, как тело перенесли.

Филден услышал, как его спутник с тихим свистящим звуком втянул воздух, и поднял глаза.

- Что это? - спросил он.

- Убедительное доказательство, если таковое необходимо, психического состояния этого бедняги. Боже милостивый! в каком напряжении он, должно быть, находился, прежде чем дело дошло до такого исхода. Прочтите это сами. Что вы об этом думаете?

Филден прочел, и ему вспомнились слова Йорка, сказанные им в зале заседаний четыре дня назад:

- Я готов продать свою душу ради этой цели, и я верю, что продажа вскоре будет совершена.

Это была последняя копия того необычного документа, с помощью которого несчастный человек, как он считал, спас горнодобывающую компанию Сан-Сакрада и потерял свою собственную душу.

На обороте бумаги Йорк написал:

"Мой друг Филден сказал, что в наши дни нет спроса на души - что они слишком дешевы, - но он ошибается. Дьявол никогда не устает приводить людей к гибели, и я тому доказательство, и какой ценой, известно только мне одному. И хотя теперь у меня нет надежды ни в этом мире, ни в ином, я торжественно клянусь, что не имел серьезного намерения заключать эту позорную сделку с силами тьмы.

В момент забытья, едва осознавая, что делаю, я набросал текст этого соглашения. Через три минуты оно было подписано, и я понял, что погиб.

Я видел, как мерзкое имя проступило огненными буквами - адским пламенем, в котором моя душа, которую я продал, должна будет гореть вечно.

Шесть раз я уничтожал видимые доказательства существования этого проклятого договора только для того, чтобы сила, превосходящая мою, заставила меня воссоздать его и снова увидеть ужасную подпись. Его часть договора скоро будет выполнена. Моя - еще впереди. Предание моей души "в такое-то время и с такой-то целью". Целью, которую я знаю слишком хорошо. Время еще не определено, но я чувствую, что оно вот-вот настанет. Меня терзает ужасный страх: что призыв может случиться до того, как я увижу успех компании; что, в конце концов, меня могут лишить моего дорого купленного триумфа. Но я твердо решил не допустить этого. Конечно, у моего тела хватит сил сопротивляться; моей силы воли достаточно, чтобы претендовать на эту последнюю привилегию. Что бы ни случилось, я не откажусь от своего бессмертного "я" до собрания в пятницу. После этого меня уже мало будет волновать, как скоро придет зов. Это ежечасное ожидание - пытка, хуже любого реального страдания. Мой мозг уже горит. Мой разум уже в аду. Но..."

На этом запись обрывалась, слабая черта уходила вниз, как если бы перо выскользнуло из ослабевших пальцев.

Это было последнее слово Кертиса Йорка.

Вызов пришел.

Глаза Филдена были полны слез, когда он закончил читать.

- Бедняга, - прошептал он. - Бедный Йорк. Боже мой! Через что он, должно быть, прошел!

Он перевернул лист и посмотрел на странно составленное соглашение.

Место, оставленное для подписи, было пустым.

Это правдивая история, которой никто не поверит, и меньше всего те сто пятьдесят с лишним человек, которые слышали речь Йорка на общем собрании горнодобывающей компании Сан-Сакрада. Они предпочтут поверить, что два компетентных медицинских эксперта допустили ошибку в пять часов, определяя время его смерти. Ибо нет ничего, чему человеческая природа сопротивлялась бы так сильно, как контакту со сверхъестественным, и нет легковерия большего, чем легковерие скептиков.

В КОМНАТЕ ДЛЯ СЕАНСОВ

Доктор Валентайн Берк в одиночестве сидел у камина. Он закончил свой обход, и ни один пациент не потревожил его послеобеденных размышлений. В доме было очень тихо, потому что слуги легли спать, и только изредка дребезжание проезжающего кэба и легкий стук дождя по оконным стеклам нарушали ночную тишину. Веселый отблеск камина и мягкий свет лампы с желтым абажуром приятно контрастировали с унылым туманом, заполнившим улицу снаружи. На столе стояли графины со спиртным, по бокам сифон и коробка отборных сигар. Валентайн Берк любил свои земные удобства. Мир и плоть в полной мере привлекали его, но он не заботился о том, чтобы работать ради своих мелких капризов.

Обычная рутина его профессии наскучила ему. В том, что он, в конце концов, добьется успеха в качестве дамского врача, можно было не сомневаться. Для молодого человека с небольшим влиянием и еще меньшими деньгами дела у него шли на удивление хорошо; но Берк был честолюбив, и у него была своя линия поведения. Он увлекался экстрасенсорикой и написал статью о будущем гипноза, которая привлекла значительное внимание. Он был сильным магнетизером и не возражал против частных демонстраций своих способностей. Во многих гостиных его уже считали апостолом грядущей революции, которая должна заменить нынешнюю систему почтовой и телеграфной связи разложением материи и мысленным осаждением. В той части общества, которая интересуется оккультизмом, Берк видел свой путь к большому успеху. Между тем, поскольку человек не может жить одним лишь восхищением, доктору нужно было зарабатывать на жизнь, и он вовсе не намеревался делать это собственным трудом. Он был проницательным молодым человеком, который знал, как вложить свой капитал с максимальной выгодой. Его привлекательная внешность была его капиталом, и он собирался вложить его в богатый брак. Судьба, безусловно, была благосклонна к мисс Эльме Лэнг, когда она привела ее в заколдованный круг Общества возрождения восточного мистицизма. Мисс Лэнг была сиротой. Она полностью контролировала свое состояние в тридцать тысяч фунтов. Она была молода, достаточно хороша собой и чрезвычайно восприимчива. Берк увидел свой шанс и воспользовался им с такой благой целью, что не прошло и месяца, как было объявлено о его помолвке с наследницей, а день свадьбы уже близок. Было несколько других претендентов на руку мисс Лэнг, но вскоре стало очевидно, что доктор стал первым фаворитом. Джентльмены, посвятившие себя оккультизму, по большей части презирали физическую привлекательность; их одежда была устрашающе и чудно сшита. Они небрежно относились к укладке своих волос. Рядом с ними Валентайн Берк, красивый и превосходно сложенный, показал себя с самой лучшей стороны. Эльма Лэнг обожала его. Она никогда не уставала восхищаться им. Она была щедра на знаки своего внимания. Ее фотографии в дорогих рамках были расставлены по всей его комнате, а на его пальце сверкало кольцо с крупным бриллиантом - ее помолвочный подарок.

Он приятно улыбнулся, наблюдая, как отблески огня отражаются от разноцветных граней.

- Мне повезло, - вслух произнес он, - я проделал все очень аккуратно. И как раз вовремя, потому что мой кредит не выдержал бы еще одного года. Со мной должно быть все в порядке, если... - Он резко замолчал, и улыбка исчезла с его лица. - Если бы не та другая досадная история! Каким же дураком - каким чертовым дураком я был, что не оставил девчонку в покое, и какой дурой была она, что поверила мне! Ну почему она не могла получше поберечь себя? Почему старик не мог позаботиться о ней? Поднял шум, махал кулаками после драки. Хотя провернуто все было ловко. Я думаю, что даже дорогой папа снимает с меня всякую вину за ее исчезновение; судьба, похоже, тоже идет мне в руки. То, что тело нашли только сейчас, - это удача. Интересно, кто эта бедняга на самом деле?

Он вынул записную книжку и достал газетную вырезку. Заголовок был набран крупным шрифтом: "Таинственное исчезновение молодой леди. - Считается, что тело, обнаруженное вчера полицией в Маддлшем-Харбор, принадлежит мисс Кэтрин Гривз, чье таинственное исчезновение в январе прошлого года вызвало такую большую сенсацию. Следует помнить, что мисс Гривз, которая была дочерью известного врача из Темплфорда, Вустершир, отправилась в Маддлшем навестить свою замужнюю сестру, из дома которой внезапно исчезла. Несмотря на самые напряженные усилия со стороны ее семьи, подкрепленные помощью опытных детективов, ее судьба до настоящего времени оставалась окутанной тайной. После вчерашнего обнаружения тела полиция Маддлшема сразу же связалась с родственниками мисс Гривз, которые опознали одежду. Теперь предполагается, что несчастная девушка утопилась в гавани во время приступа временного помешательства, вызванного, как полагают, неудачной любовной связью".

Валентайн Берк внимательно прочитал абзац и с циничной улыбкой положил вырезку обратно в записную книжку.

- Как изысканно доверчивы полиция, родственники и благородная британская общественность. Бедная Китти практически мертва - для всего мира. Какая жалость... - Он запнулся и уставился на пылающие угли. - Это избавило бы от стольких хлопот, - продолжил он после паузы, - а я ненавижу хлопоты.

Его пальцы рассеянно перебирали письмо, из которого он только что достал газетную вырезку, - неряшливое письмо, в кляксах и потеках, наспех написанное на дешевой тонкой бумаге. Он взглянул на него раз или два и бросил в огонь. Листок сморщился и свернулся, упав в камин, где и остался тлеть. Из каминной решетки выпала горячая зола, и доктор, вытянув ногу, подтолкнул письмо поближе к горящим углям. Маленькие красные искорки, похожие на светлячков, ползли по опаленным краям, мерцали и гасли. Бумага не воспламенится; она была влажной - влажной от женских слез.

- Я был дураком, - убежденно пробормотал он. - Это было недостаточно хорошо, и это могло погубить меня. - Он повернулся к спиртному и наполнил свой бокал, тщательно отмеряя бренди. - Не уверен, что я уже в полной безопасности, - продолжал он, наполняя стакан содовой. - Деньги на исходе, а женщины такие чертовски невнимательные. Если бы Китти вздумалось появиться здесь, это было бы... - Фраза осталась незаконченной, прерванная звуком снизу. Кто-то позвонил в звонок.

Берк поставил стакан и наклонился вперед, внимательно прислушиваясь. Звонок, робкий, почти извиняющийся, был совершенно не похож на обычный настоятельный призыв о медицинской помощи. Последовав сразу же за его откровенными мыслями, это создало неприятное впечатление надвигающейся опасности. Он был уверен, что это не пациент; а если это не пациент, то кто это был? К окну примыкал балкон. Он тихо вышел и перегнулся через перила. В неровном мерцании уличного фонаря он смог разглядеть темную фигуру женщины на ступеньках внизу, и сквозь стук падающего дождя ему показалось, будто он уловил звук сдавленного рыдания. Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что никого не видно, доктор сбежал вниз и открыл дверь. В освещенный зал ворвался вихрь дождя. Женщина прислонилась к одной из колонн, очевидно, без сознания. Берк коснулся ее плеча. "Что вы здесь делаете?" - резко спросил он. При звуке его голоса она негромко вскрикнула и сделала шаг вперед, споткнувшись о порог и тяжело упав на него.

- Вэл, Вэл, - в отчаянии воскликнула она, - я думала, что никогда не найду тебя. Отвези меня домой, отвези меня домой. Я так устала - и, о, так напугана!

Последнее слово замерло в жалобном всхлипывании, затем ее руки ослабили свою цепкую хватку и нервно опустились по бокам.

В экстренной ситуации доктор Берк действовал быстро. Он закрыл наружную дверь, подхватил на руки падающую в обморок девушку, отнес ее в приемную и положил на диван. В его обращении с ней не было и намека на нежность. Он никогда особо не дорожил ею, даже когда она была в лучшей своей поре - с точеной фигуркой и прелестным лицом; он ухаживал за ней чтобы скоротать время, от скуки в глухом провинциальном городке. Она сама пошла ему навстречу, и не успел он удовлетворить свой каприз, как она ему уже наскучила. Сама ее преданность вызывала у него отвращение. Теперь он смотрел на нее с содроганием отвращения. Газовый фонарь холодно освещал ее белое лицо, искаженное болью и страданием. Вся его прелестная молодость исчезла. Короткие волосы, растрепанные влажным ночным воздухом, падали на маленький лоб. Вокруг закрытых глаз и опущенных уголков рта залегли морщинки. Кожа туго натянулась на скулах и выглядела желтой, как обесцвеченный воск. Его глаза отмечали каждый недостаток лица и фигуры, пока он стоял, размышляя, что ему с ней делать. Он, как никто другой, знал, насколько быстро скандал может повредить профессионалу. Стоит только пронюхать о реальной истории его отношений с Кэтрин Гривз, и его карьера будет практически разрушена. Он начал осознавать всю серьезность ситуации. Он видел перед собой два варианта своего будущего. Одно, сияющее солнечным светом любви и процветания; другое, омраченное нищетой и позором. Он представлял себя мужем Эльмы Лэнг со всеми преимуществами, присущими обладателю очаровательной жены и большого состояния, и проклинал судьбу, пославшую эту развалину женственности встать между ним и счастьем. К этому времени она частично пришла в себя, и ее глаза открылись с болезненным закатыванием вверх, характерным для нервных пациентов при приходе в сознание. С растрепанными волосами и промокшей от дождя одеждой она была похожа на мертвое тело. Зрелище, каким бы ужасным оно ни было, заворожило Берка. Он прибавил газу, повернув газовый рожок так, чтобы яркий свет падал на лицо девушки.

"Она выглядит так, словно утонула, - подумал он. - Когда она действительно умрет, то будет выглядеть именно так, - эта мысль овладела его разумом. - Если бы она была мертва, если бы только она действительно была мертва!"

Кто может доверять благоразумию обиженной и покинутой женщины, но - мертвые не рассказывают сказок. Если бы только она была мертва! Слова повторялись снова и снова, ударяя в его мозг, подобно тяжелым ударам молота. Почему бы ей не умереть? Ее жизнь была кончена, испорчена, разрушена. Перед ней не было ничего, кроме стыда и горя. Лучше бы она умерла. Но ведь (он внезапно рассмеялся жестким, невеселым смехом), она уже была мертва. Ее тело обнаружено полицией, опознано ее собственными родственниками. Предполагалось, что она утонула, почему бы не воплотить это предположение в реальность? Странный свет блеснул на красивом лице доктора. Женщина, увидевшая его в этот момент, заколебалась бы, прежде чем доверить свою жизнь в его руки. Он посмотрел на свою незваную гостью со злой улыбкой.

Она уже пришла в себя и скорчилась в углу дивана, всхлипывая и дрожа.

- Не сердись на меня, Вэл, пожалуйста, не сердись. Я ждала, пока у меня не осталось денег только на билет, и я не осмеливаюсь оставаться там дольше. Там так одиноко, и ты больше никогда не приходишь ко мне. Прошло десять недель с тех пор, как ты уехал, и ты не отвечаешь на мои письма. Я была так напугана в полном одиночестве. Я начала думать, что ты устал от меня. Конечно, я знаю, что все это чепуха. Ты любишь меня так же сильно, как и раньше. Это просто потому, что ты так занят и ненавидишь писать письма.

Она сделала паузу, ожидая каких-нибудь ободряющих слов, но он не ответил, только смотрел на нее холодным, твердым взглядом.

- Ты видел газеты? - продолжала она, стуча зубами. - Они думают, что я мертва. С тех пор, как я прочитала это, меня терзали такие ужасные мысли. Я продолжаю видеть себя тонущей; я верю, что умру, Вэл, - но я не хочу умирать. Я так... так напугана. Я думала, ты обнимешь меня и утешишь, как раньше, и я буду чувствовать себя в безопасности. О, почему ты не говоришь со мной? Почему ты так на меня смотришь? Вэл, дорогой, не делай этого, не делай этого, я этого не вынесу.

Ее большие испуганные глаза были прикованы к нему, очарованные его пристальным, непоколебимым взглядом. Она сильно дрожала. Слова давались ей с трудом, прерывистыми вздохами.

- Ты не сказал, что рад меня видеть. Значит, это правда, что ты меня больше не любишь. Я тебе надоела, и ты не женишься на мне. Что мне делать? что делать? Никто не заботится обо мне, я никому не нужна, и мне ничего не остается, кроме как умереть.

По-прежнему никакого ответа. Последовало долгое молчание, пока их глаза не встретились в неподвижном взгляде - его холодный, твердый, властный, ее вздрагивающий и тщетно пытающийся противостоять силе его воли. Через несколько мгновений неравная борьба закончилась. Девушка сидела напряженно и прямо, вцепившись рукой в подлокотник дивана. Свет сознания погас в голубых глазах, оставив их неподвижными и стеклянными. Берк пересек комнату и встал перед ней.

- Где твой багаж? - властно спросил он.

Она ответила скучным, механическим тоном: "На станции".

- Ты сохранила что-нибудь, помеченное своим именем, - какое-нибудь из моих писем?

- Нет, там - ничего.

- Ты сохранила некоторые из моих писем. Где они?

- Здесь.

Ее рука рассеянно потянулась к карману.

- Отдай их мне - все до единого.

Машинально она повиновалась ему, протянув три конверта, предварительно аккуратно вынув их из сумочки и носового платка.

- Дай мне остальные вещи.

Он открыл кошелек. Кроме нескольких шиллингов, в нем была только визитная карточка, на которой карандашом был написан адрес. Доктор разорвал карточку пополам и швырнул ее в камин. Затем его глаза остановились на девушке, сидевшей перед ним. Очень медленно он наклонился вперед и прошептал ей на ухо несколько слов, повторяя их снова и снова. Жалкий ужас, написанный на ее лице, тронул бы любое сердце, кроме сердца человека, на пути которого она стояла. Ни одна живая душа, кроме "медиума", на котором он экспериментировал, не слышала этих слов, но они были зарегистрированы высшей силой, чем уголовный суд, и в один прекрасный день будут предъявлены как обвинительные доказательства против человека, который использовал свой духовный дар в подлых и эгоистичных целях.

В сером свете холодного ноябрьского утра смотритель парка возле Риджентс-чэннел был напуган внезапным пронзительным криком. Поспешив в направлении звука, он увидел сквозь голые ветви фигуру, барахтающуюся в черной воде. Смотритель парка был отважным парнем, чье мужество получило не одно признание от Общества защиты животных, он побежал к тому месту, где была эта темная фигура, но не успел преодолеть и десяти ярдов, как его догнали быстрые шаги, и мимо него промчался человек.

- Кто-то в канале, - крикнул он на бегу. - Я думаю, это женщина. Вам лучше обратиться за помощью.

- Он был хорош собой, - утверждал смотритель парка, когда несколько дней спустя пересказывал эту историю избранному кругу друзей в баре "Риджентс Армз", где проходило дознание. - Не то, чтобы я поотстал, но дыхалка у меня уже не та, что была, а он несся так, будто им выстрелили из катапульты. Он скинул пальто и бросился в воду, прежде чем вы успели бы сказать "Джек Робинсон". Дважды я думал, что он надежно держит ее, и дважды она утягивала его под воду; в третий раз, будь я проклят, если думал, что они вообще всплывут. Затем этот парень, доктор, показался на поверхности, едва живой, но с девушкой на руках.

- Боюсь, она мертва, - сказал он, когда я забрал ее у него, - но нельзя терять времени, - и он приступил к выполнению всех инструкций по оказанию помощи тонувшим, пока я бегал за бренди. От этого не было ни малейшего толку. Молодая женщина была мертва, как дверной гвоздь. "Если бы она не дергалась, я мог бы спасти ее, - сказал он печально, - но она так сопротивлялась", и, конечно же, его руки были в ссадинах и синяках там, где она за него цеплялась.

Доктор Берк и смотритель парка были главными свидетелями на дознании. Не было никакой возможности установить личность мертвой женщины. Присяжные вынесли вердикт о самоубийстве, а коронер похвалил доктора за его смелую попытку спасти несчастную отверженную.

Газеты тоже поместили о нем небольшой симпатичный абзац под заголовком "Сознательное самоубийство в Риджентс-парке. Доблестный поступок известного врача"; и темные глаза Эльмы Лэнг наполнились нежными и счастливыми слезами, когда она прочитала похвалы своему возлюбленному.

- Ты такой храбрый, Вэл, такой хороший, - воскликнула она, - и я так горжусь тобой; но ты ужасно рисковал.

- Да, - серьезно ответил он, - один раз я даже подумал, что со мной все кончено. Этой бедной девушке почти удалось утопить нас обоих. И все же, знаешь ли, я не совершил ничего выдающегося; любой другой парень на моем месте сделал бы то же самое.

- Нет, они бы этого не сделали. Бесполезно притворяться, что ты не герой, Вэл, потому что ты герой. Как это, наверное, было ужасно, когда она так отчаянно цеплялась за тебя. Это могло стоить тебе жизни.

- Это стоило мне моего кольца, - печально ответил он. - В данный момент оно лежит на дне канала, если только его не проглотила какая-нибудь предприимчивая рыба - твой первый подарок.

- Какое это имеет значение, - импульсивно ответила она, - я могу подарить тебе другое завтра. Какое это имеет значение, если ты остался жив?

Берк заключил ее в объятия и поцеловал в милое запрокинутое личико. Теперь она принадлежала ему, купленная ценой жизни другой женщины. Ба! он хотел забыть хватку этих негнущихся пальцев и остекленевший ужасный взгляд мертвых глаз сквозь воду.

- Давай оставим эту тему, - мягко предложил он. - Она не из приятных, и, как ты говоришь, ничто не имеет значения, поскольку я остался жив, - и добавил он себе под нос, - и в абсолютной безопасности!

* * *

Карета стояла у дверей. В гостиной миссис Берк ждала своего мужа. Она часто ждала врача в течение четырех лет, прошедших с момента их свадьбы. За эти четыре года амбиции Берка в значительной степени осуществились. У него появились деньги. Он был популярен, востребован, признанный лидер новой школы философии, авторитет в области психических явлений и кумир "умных" женщин, которые играли с модными теориями и бойко говорили на темы, сама АЗБУКА которых была далеко за пределами их слабого понимания. В социальном плане, доктор Берк имел огромный успех. Если как муж он и не оправдал ожиданий Эльмы, она никогда не признавала этого факта. Она была замечательной женой, интересовалась его учебой и материально помогала ему в его литературной работе. Внешне они были идеальной парой. Свет ничего не знал о непреодолимом барьере, разделявшем мужа и жену; о некоем смутном недоверии, которое закралось в сердце женщины, порожденное инстинктивным чувством, что ее муж не тот, за кого себя выдает. Что-то, - она не знала, что именно, - лежало между ними. Ее острое восприятие подсказало ей, что он всегда играл роль. В руке она держала небольшую пачку бумаг, заметки, которые подготовила для него о серии выступлений, о которых уже месяц говорил весь город. Медиум необычайной силы метеором ворвался на небосвод лондонского общества. Феномены самого поразительного рода ставили в тупик как ученых, так и оккультистов. Спиритуализм торжествовал. Был создан испытательный комитет, и доктора Берка единогласно избрали президентом, но до сих пор попытки разоблачить предполагаемые махинации не увенчались каким-либо успехом.

Это было дом мадам Дельфины, куда Берки собирались сегодня вечером. Сеанс должен был начаться в десять, и стрелки часов уже показывали без четверти, когда доктор поспешно вошел в комнату.

- Готова? - спросил он. - Тогда пойдем. Где записи?

Он торопливо просмотрел их, спускаясь по лестнице.

- Мы с Фальконером провели здесь весь день, - объяснил он, когда они тронулись в путь. - Я едва успел перекусить в клубе перед тем, как переодеться. Мы приняли самые тщательные меры предосторожности. Если сегодня вечером ничего не удастся доказать... - Он замолчал.

- То? - спросила она с тревогой.

- Мы станем посмешищем всего Лондона, - решительно заключил он.

- Что ты на самом деле об этом думаешь?

- Вздор, конечно; но трудность в том, чтобы доказать это.

- Миссис Тирлуолл заявляет, что пятое видение прошлой ночью, несомненно, было ее мужем. Я видела ее сегодня; она была совершенно подавлена.

- Миссис Тирлуолл - истеричная дура.

- Но твоя теория допускает возможность материализации интенсивного ментального...

Берк откинулся на спинку сиденья и тихо рассмеялся.

- Мое дорогое дитя, я должен был что-то сказать.

- Валентайн, - печально воскликнула она, - неужели во всем, что ты говоришь или пишешь, нет ни слова правды? Есть ли хоть что-то, во что ты веришь!

- Конечно. Я верю в материю и в себя; а также в то, что множество дураков существует на благо меньшинства с мозгами. Когда я увижу какую-либо причину изменить свою веру, то без колебаний сделаю это. Если, например, я буду убежден, что вижу своими материальными глазами человека, которого, как я знаю, уже нет в живых, я поверю в спиритизм. Но я никогда этого не увижу.

Гостиная была заполнена, когда они прибыли к мадам Дельфине, кроме двух мест, предназначавшихся для доктора и его жены. Последовала короткая консультация шепотом между Берком и его коллегами, обычное предупреждение медиума о том, что аудитория должна соблюдать правила сеанса, и вечер начался как обычно. Музыкальные инструменты звучали в разных концах зала, легкие пальцы касались лиц сидящих. Вопросы, написанные на листках бумаги и помещенные в запечатанный шкаф, получали ответы из мира духов, которые вопрошающие признавали правильными. Помощник медиума вручил один из чистых бланков Берку, попросив заполнить его.

Доктору пришло в голову, что, если он задаст какой-нибудь вопрос, ответа на который не знает и сам, но который мог бы впоследствии проверить, то избежал бы возможности сыграть на руку искусному чтецу мыслей. Соответственно, он написал на бланке: "Что я делал в этот вечер четыре года назад? Назовите инициалы моих спутников, если таковые имелись".

У него не было ни малейшего представления о том, где именно он был в день, о котором шла речь, но, заглянув в дневник, который он скрупулезно вел, мог подтвердить или опровергнуть ответ.

Сложенный листок был запечатан и помещен в шкаф. В назначенное время медиум объявил, что ответы готовы. Шкаф был открыт, и бланки, пронумерованные в том порядке, в каком они были сданы, вернулись их владельцам. Берк заметил, что на его бумаге не было свежих складок, и печать, конечно же, оказалась цела. Он вскрыл его, а когда взглянул на надпись, то слегка вздрогнул и резко взглянул на медиума. Под его вопросом было написано чернилами, которые еще не успели высохнуть: "В среду, 17 ноября 1885 года, ты находился в доме No 63 по Эбби-роуд. С тобой была только я. Ты загипнотизировал меня. - К.Г." Почерк принадлежал Кэтрин Гривз.

Доктор был ошеломлен. В многочисленных трудах и развлечениях своей повседневной жизни он совершенно забыл дату того трагического визита. Он попытался вспомнить точный день месяца и недели. И вспомнил, что это случилось в среду, а сегодня был понедельник. Подсчитав нечетные дни для високосного 1888 года, он получил понедельник - понедельник, семнадцатое. Четыре года назад, ночью, Китти была жива. Теперь она была мертва, и все же перед ним лежал документ, написанный ее рукой. Он сидел, уставившись на надпись, погруженный в свои мысли. Знакомый почерк с непреодолимой силой вернул воспоминание о том болезненном визите. Это наводило на мысль о другой, и очень серьезной опасности. Берк ни на мгновение не поверил, что ответ на его вопрос был продиктован бестелесным духом его жертвы. Он ломал голову, пытаясь выяснить, как его тайна могла просочиться наружу, кем могла быть эта женщина, которая знала и торговала своими знаниями о том темном периоде в его жизни, который, как он считал, был скрыт от всего мира. Был ли это лук, натянутый наугад, который случайно поразил единственное слабое место в его доспехах, или это было преднамеренно спланировано с целью вымогательства денег?

Он был так глубоко погружен в свои размышления, что явления происходили вокруг него незамеченными. Темная занавеска, отгораживавшая часть комнаты, раздвинулась, и оттуда вышел ребенок в белом одеянии. Его сразу узнала одна из присутствующих - нервная, взвинченная женщина, чьи страстные мольбы о том, чтобы ее умерший любимый вернулся на землю, изрядно ранили чувства слушателей. Последовали и другие явления. Зрители были очень взволнованы. Берк сидел безразличный ко всему этому, его глаза были прикованы к написанному перед ним, пока его жена мягко не коснулась его.

- В чем дело, Вэл? - прошептала она, пытаясь прочитать листок через его плечо. - Твой ответ правильный?

Он резко повернулся к ней, смяв послание в руке.

- Нет, - громко ответил он. - Это грубое мошенничество. Такой персоны не было.

- Тише. - Она положила ладонь на его руку. - Не говори так громко. Во всяком случае, это очко в нашу пользу. Мистер Фальконер предложил новый тест. Он спросил, могут ли духи вернуть материальный объект, что-то, что когда-либо было потеряно. Мадам дала положительный ответ. Мистер Фальконер в данный момент ничего не мог придумать, но на меня снизошло вдохновение. Я сказал ему, чтобы он попросил твое кольцо с бриллиантом - кольцо, которое ты потерял, когда пытался спасти жизнь той бедной девушки.

Берк поднялся на ноги, затем, опомнившись, снова сел и попытался взять себя в руки. В этом ничего не было. Если эта мадам Дельфина действительно была знакома с фактами его отношений с Кэтрин Гривз, она не могла знать об их ужасном конце. Он пытался успокоить себя, но тщетно. Самообладание покидало его, его глаза рассеянно блуждали по полутемной комнате, словно в поисках чего-то. Воцарилась внезапная тишина. Холод, словно порыв ледяного воздуха, пронесся по комнате для сеансов. Госпожа Берк задрожала с головы до ног и придвинулась ближе к мужу. Внезапно тишину нарушил крик ужаса. Он вырвался из уст медиума, которая, подобно второй Ведьме Эндора, увидела больше, чем ожидала, и в ужасе скорчилась в кресле, к которому была привязана веревками испытательной комиссией. Существо, появившееся перед черным занавесом, не было одетым в белое обитателем "летней страны", но женщиной в темной, облегающей одежде, - одежде, по всей видимости, пропитанной водой, - женщиной с широко открытыми, стеклянными глазами. Это было ужасное зрелище. Вся агония насильственной смерти была запечатлена на этом ужасном лице.

Из двадцати человек, которые смотрели на это, ни у одного не было сил пошевелиться или заговорить.

Медленно страшное видение скользило вперед, едва касаясь пола, одна рука вытянута, а на раскрытой ладони маленький сверкающий предмет - кольцо с бриллиантом!

Оно двигалось очень медленно, и секунда или около того, в течение которой оно пересекало пространство между занавесом и зрительскими местами, показались часами человеку, который знал, к кому оно направляется.

Валентайн Берк сидел неподвижно. Он не замечал присутствия зрителей, едва ли сознавая свое собственное существование. Он был поглощен ожиданием, слишком мучительным для слов, страшным ожиданием того, что должно было произойти. Все ближе и ближе подходило "это". Вот оно уже совсем близко к нему. Он чувствовал смертельную сырость его дыхания; эти ужасные глаза смотрели прямо на него. Искаженные губы приоткрылись - сложились в одно слово. Был ли это голос нечистой совести, или это слово действительно звучало в комнате:

- Убийца!

Целую минуту длилась агония, затем что-то с резким стуком упало на пол без ковра. Этот звук вернул оцепеневшую аудиторию к осознанию обыденных вещей. Они осознали, что "это" исчезло.

Они зашевелились украдкой, поглядывая друг на друга - наконец кто-то заговорил. Это была миссис Берк. Она тщетно пыталась привлечь внимание мужа и теперь повернулась к Фальконеру, сидевшему рядом с ней.

- Помогите мне увести его, - сказала она.

Один только доктор не пошевелился; его глаза были неподвижны, словно он все еще видел это неземное присутствие.

Кто-то прибавил свет. Двое из комитета освобождали медиума, которая была полумертвой от страха. Фальконер отпер дверь и отправил слугу, которого встретил в холле, за каретой.

Когда он вернулся в комнату, доктор все еще находился в той же позе. Прошло несколько мгновений, прежде чем его удалось разбудить, но, когда они преуспели в своих усилиях, чувства Берка, казалось, вернулись. Он сразу встал и приготовился сопровождать свою жену. Когда они поднялись со своих мест, взгляд Фальконера упал на кольцо с бриллиантом, которое незамеченным лежало на полу. Он собирался поднять его, но кто-то схватил его за руку и остановил.

- Оставьте это, - произнесла миссис Берк испуганным шепотом. - Ради Бога, не прикасайтесь к нему!

Муж и жена ехали домой в молчании. Доктор молча отпустил кэб и открыл дверь в холл. В кабинете ярко горел газ. Слуга оставил на боковом столике поднос с сэндвичами, вином и бренди. Берк налил немного бренди и аккуратно выпил. Его лицо все еще было довольно бледным, но в остальном он вполне восстановил свое обычное самообладание.

Миссис Берк сбросила плащ и устало опустилась в кресло у камина. Безнадежное уныние сквозило в каждой черточке ее позы. Раз или два доктор бросал взгляд на нее и открывал рот, собираясь что-то сказать. Но каждый раз менял решение и молчал. Так прошло полчаса. Наконец Берк зажег свечу и вышел из комнаты. Когда он вернулся, в руке у него была маленькая бутылочка. Он полностью овладел собой, когда подошел к жене и внимательно посмотрел на ее встревоженное лицо.

- Выпей немного вина, - сказал он, - а потом тебе лучше лечь спать. Ты выглядишь совершенно измотанной.

- Что это? - Она указала на бутылку в его руке.

- Снотворное. Немного морфия и бромида. Я бы посоветовал тебе тоже принять его. Честно говоря, сегодняшнего явления было достаточно, чтобы испытать самые крепкие нервы. Мои требуют хорошего ночного отдыха, и я не собираюсь рисковать приступом бессонницы.

Она внезапно встала и сжала его руку.

- Вэл, - жалобно воскликнула она, - не пытайся обмануть меня. Дорогой, я могу вынести все, что угодно, если ты только поверишь мне и скажешь правду. Что такое встало между нами? Что означало это ужасное зрелище?

На мгновение он заколебался, затем взял себя в руки и ответил небрежно:

- Моя дорогая девочка, ты нервничаешь, и я не удивляюсь этому. Давайте забудем об этом.

- Я не могу, не могу, - резко перебила она. - Я должна знать, что это значило. Я почувствовала, в этом что-то есть. Валентайн, умоляю всем, что для тебя свято, скажи мне правду сейчас, пока не стало слишком поздно. Я могла бы простить тебе почти... почти все, если ты открыто скажешь мне это; но не заставляй меня выяснять это самой.

- Мне нечего тебе сказать.

- Ты мне не доверяешь?

- Говорю тебе, мне нечего тебе рассказать.

- Это твой окончательный ответ?

- Да.

Не говоря ни слова, она вышла из комнаты и поднялась наверх. Берк вскоре последовал за ней. Его нервы были достаточно расшатаны, чтобы сделать одиночество нежелательным. Он выкурил сигару в своей гардеробной и перед сном принял снотворное. Действие опиата продолжалось в течение нескольких часов. Было уже светло, когда доктор проснулся. Он чувствовал себя слабым и измотанным, у него раскалывалась голова. Некоторое время он лежал в том дремотном состоянии, которое является границей между сном и бодрствованием. Затем осознал, что его жены в комнате нет. Он посмотрел на часы и увидел, что уже половина десятого. Он подождал несколько минут, ожидая, что она вернется, но она не пришла. Вскоре он встал и отдернул оконные занавески. Когда в комнату хлынул яркий свет, его поразила определенная перемена во внешнем виде комнаты. Сначала он не был уверен, в чем заключалась эта перемена, но постепенно понял, она заключалась в отсутствии обычных женских мелочей. Туалетный столик был лишен серебряных туалетных принадлежностей. Один или два ящика были открыты и пусты. Письменный стол был убран, а косметичка его жены исчезла со своего обычного места. Первым побуждением Берка было вызвать слугу и навести справки, но, когда он протянул руку к звонку, его взгляд упал на письмо, лежавшее на видном месте - в центре маленького столика. Оно было написано почерком Эльмы. Берк понял, что-то случилось, и приготовился к худшему. Письмо было не длинным. Оно было написано твердым почерком, хотя бледно-голубые пятна тут и там указывали на то, что чернила были разбавлены слезами.

"Когда ты прочтешь это, - писала она, - я покину тебя навсегда. Единственное, что в твоих силах, - это воздержаться от любых попыток следовать за мной; на самом деле, ты вряд ли захочешь это сделать, когда я скажу тебе, что знаю все. Прошлой ночью я сказала, что не могу вынести пытки неизвестностью. Мои страхи были настолько ужасны, что я чувствовала, - я должна узнать правду или умереть. Я умоляла тебя довериться мне. Ты отпугнул меня ложью. Разве я виновата в том, что использовала против тебя силу, которой ты сам меня научил? За последние четыре часа я услышал из твоих собственных уст всю историю Кэтрин Гривз. Каждую деталь той ужасной трагедии, в которой ты бессознательно признался во сне той, кто любила тебя - Небеса знают, как сильно! - и какие же мне приходится теперь терпеть муки, зная, что мой муж убийца, и что мое жалкое состояние послужило мотивом для преступления. Слава Богу, у меня нет ребенка, который мог бы унаследовать проклятие твоего греха, унаследовать природу своего отца! Я с трудом понимаю, что пишу. Кажется, сама земля уходит у меня из-под ног. Со всех сторон я не вижу ничего, кроме кромешной тьмы, и единственное, что нам остается, - это смерть. - Твоя несчастная жена, Эльма".

С того момента, как Берк вскрыл письмо, решение было принято. Он обладал той смесью физической храбрости и моральной трусости, которая побуждает человека, побежденного в битве за жизнь, прекратить конфликт, удалившись с арены. Он забрал лучшее из даров мира, и не осталось ничего, что стоило бы иметь. Его вера в будущую жизнь была слишком смутной, чтобы вызывать у него какое-либо беспокойство, и физический страх был словом, которого он не понимал. Он тихонько поджег письмо жены спичкой и бросил его в каминную решетку. Выкурил сигарету, наблюдая, как оно горит, и тщательно спрятал обугленный пепел среди золы. Затем принес из гардеробной маленькую полированную шкатулку, отпер ее и достал револьвер. Он был заряжен всеми шестью пулями.

Берк неторопливо докурил сигарету и выбросил окурок. Он не колебался ни секунды. Он не жалел о той жизни, которую покидал. Как сказала Эльма, ему оставалось сделать только одно, и он это сделал.

ИСЧЕЗНУВШАЯ МОДЕЛЬ

- Чума на всех, кто женится и выходит замуж, говорю я.

Гордон Мэйн отбросил в сторону связку кистей, которые мыл, и принялся нетерпеливо расхаживать взад и вперед по студии.

- Какого черта эта женщина хочет выйти замуж? - воскликнул он. - Кто вообще смеет жениться на модели? Она - собственность богемы, и ни одному мужчине не должно быть позволено монополизировать ее - и уж меньше всего - администратору торгового зала, который запрещает своей жене присесть даже в присутствии ее старейшей подруги. Это очень хорошо, лежать и ухмыляться, Фаусит; но позволь сказать тебе, это вовсе не повод для смеха. И вот я здесь, с идеей, в моей голове зреет шедевр - картина, которая должна принести мне имя и вознести меня к богам на высокий Олимп; величественный замысел, который мне, конечно же, следовало воплотить величественно. И вот теперь, в одиннадцать часов, моя единственная модель, единственная женщина, которая является живым воплощением моей мечты, хладнокровно сообщает мне, что она вышла замуж за продавца - за продавца, только подумай! - и больше не может брать на себя никаких обязательств.

Это абсурдно! Это жестоко! С какой целью Природа наделила ее этой безупречной фигурой и божественной длиной конечностей, этой великолепной осанкой, если одно должно быть скрыто стильными мерзостями портных Уэстборн-Гроув, а другое испорчено катанием коляски по трущобам Бейсуотера? Любая здоровая самка ростом в четыре фута одинаково хорошо подошла бы для этой цели. Это святотатство, что...

- "Этот божественный образ должен быть заключен в объятия крестьянина низкого происхождения", - процитировал Фаусит с дивана, где роскошно возлежал среди подушек, выпуская в теплый воздух маленькие облачка дыма и тихо смеясь над горячностью своего друга. - Так оно и есть, старина. Я тебе сочувствую. Хочешь сигарету?

- Мне все равно, кто будет обнимать божественную форму, пока я могу ее рисовать, - сердито возразил тот, игнорируя протянутую коробку. - Но это святотатство, что такая модель должна потратить себя впустую на простое супружество. Я никогда не встречу равной ей! Моя картина погибла.

- Чепуха! - убежденно возразил Фаусит. - В Лондоне полно моделей. В море всегда есть такая же хорошая рыба, как какая была поймана. Смотри, Де Круассак на следующей неделе уезжает в Рим. У него отличная натурщица: брюнетка, статная - полная противоположность чему-то гротескному. Я попрошу его дать ее адрес. Ты мог бы договориться с ней, пока его нет. Он вернется только в октябре.

Студия была полна мягкого полумрака позднего январского дня. Снаружи умирающий закат бросал багровые отблески на сгущающийся туман, превращавший прозаические виллы на Сент-Джонс-Вуд-роуд в волшебные, полные тайны, дворцы. В большом открытом камине горел огонь, его отблески отражались от незаконченных эскизов, чередующихся с гипсовыми слепками на стенах, от двух или трех больших мольбертов и разбросанных повсюду обрывков драпировок и восточных вышивок. Гордон Мэйн совсем недавно вступил во владение студией. Она уже некоторое время пустовала, и он снял ее за сравнительно низкую арендную плату.

- Странно, - задумчиво заметил Фаусит, - что в последний раз, когда я был здесь, Деверилл рвал на себе волосы из-за исчезновения модели. Помнишь его "Тщеславие", не так ли? Нет? Ах, значит, она была выставлена в 87-м, когда ты был в Париже. Что ж, это была одна из картин года, и девушка, позировавшая для нее, была прелестна, совершенно изысканна. Деверилл нашел ее, и она не позировала никому, кроме него и Флинта - а Флинт, как ты знаешь, его закадычный друг. Однажды она не пришла, как обычно. Это был первый раз, когда она подвела его, и Деверилл подумал, что-то непредвиденное удержало ее дома, немного поворчал и больше не думал об этом, пока поздно вечером отец девушки не пришел узнать, во сколько его дочь ушла из студии. Потом оказалось, что она не приходила домой прошлой ночью, и она так больше и не вернулась домой. Ее искали повсюду, обыскали канал, наняли детективов и неделями давали объявления, но толку от этого было мало. Она исчезла с лица земли, и с того дня и по сей день о ней не было слышно ни слова.

- Сбежала с кем-нибудь, я полагаю, - пожал плечами Мэйн.

- Нет, и это самое странное. Ее имя никогда не связывали с именем мужчины. Она была совсем не такой молодой женщиной. Когда обыскали ее комнату, то не нашли никаких писем, ничего, что дало бы хоть малейший намек на какое-либо дело подобного рода. Кроме того, она не взяла с собой никакой одежды, абсолютно ничего. Деверилл был в отчаянии. Она позировала для картины "Сенон отрекшийся", которую он писал для Маккэндлиша, колониального миллионера, и он все еще не закончил ее. Я не могу передать тебе, сколько он потратил, пытаясь найти ее. После этого он бросил классику и занялся библейскими сюжетами. Странный парень этот Деверилл, - заключил Фаусит, закуривая новую сигарету. - Разве стал бы кто-то другой обрекать себя на трехлетнее изгнание в какой-нибудь зловонной арабской деревушке ради того, чтобы писать своих дев и апостолов прямо с натуры?

- Мне повезло, что он уехал, - сказал Мэйн, - иначе у меня не появилось бы шанса на потрясающе хорошую студию. Что ж, если мы действительно собираемся обедать с миссис Локхарт в семь, я должен одеться. В том шкафу есть немного хереса и бутылка горького Ангостура, вот стакан. Угощайся, пока ждешь. Я не задержусь надолго.

Миссис Локхарт была известна своими маленькими обедами. Столы неизменно накрывались на восемь персон, и как гости, так и меню подбирались с бесконечной тщательностью. Под благоприятным влиянием хорошего вина и хорошей компании Мэйн забыл о своих обидах, и только когда двое мужчин расставались на ночь, он снова вернулся к теме модели. Фаусит собирался в клуб, художник - в Сент-Джонс-Вуд.

- Не забудь спросить адрес этой девушки, - сказал он, садясь в свой экипаж, и тот кивнул в знак согласия. В артистическом мире о Гордоне Мэйне обычно говорили, как о восходящем человеке. Он поднимался в течение нескольких лет, но так и не достиг сколько-нибудь значительного роста. Не то чтобы его работы были плохими, вовсе нет, и дилеры редко оставляли что-нибудь у него на руках, но со времени его первой выставки в стенах Берлингтон-хаус он не написал ничего особенно впечатляющего; критики, предсказывавшие великие дела создателю "Пелагии", чувствовали, что они ошиблись и давали ему это знать.

Писанием портретов и копеечных поделок можно заработать презренный металл, но не славу; и Гордон начал понимать, что ему давно пора быть представленным на летних выставках чем-то более важным, чем юные леди в вечерних платьях и красивые зелено-серые пейзажи, которыми любят любоваться городские джентльмены с художественными пристрастиями и украшать ими свои загородные столовые. Он долго ждал вдохновения, и, наконец, вдохновение пришло. Во второй половине дня после обеда у миссис Локхарт, Мэйн был занят тем, что набрасывал углем свою идею: одинокую женскую фигуру - в три четверти роста и в натуральную величину - на фоне занавешенного дверного проема. Левая рука раздвинула тяжелые портьеры. Правая подняла вуаль с лица.

Картина должна была называться "Отомщенная", а выражение лица женщины донести до зрителя ее собственную историю. Если бы только он смог найти подходящую модель, - Мэйн чувствовал, что композиция была бы успешной. Он почувствовал энтузиазм по поводу того, чего в последнее время не хватало в его работе, и был глубоко поглощен эскизом, когда кто-то постучал в наружную дверь - это был тихий, почти робкий стук, который пришлось повторить дважды, прежде чем внимание художника было привлечено. Довольно неохотно он поднялся, чтобы ответить на вызов. На улице было почти темно, и его глаза, ослепленные ярким светом студии, с трудом разглядели черты женщины, стоявшей на пороге. Она ничего не говорила, только стояла, задумчиво глядя в освещенную комнату.

- Вы хотели меня видеть? - вежливо осведомился Мэйн. - Вы войдете?

Он распахнул дверь. Когда она шагнула вперед, он увидел, что его посетительница была молодой женщиной, значительно выше среднего роста, и что она двигалась великолепно, с естественной грацией прекрасно сложенной и здоровой девушки.

Второй взгляд убедил его, что она, несомненно, хорошенькая. Она была хорошо, но не по моде одета в какую-то черную облегающую материю, свисавшую прямыми, почти классическими складками. Дойдя до центра комнаты, она повернулась и откинула вуаль, которую носила, жестом, вызвавшим невольное восклицание художника. Это было именно то действие, которое сделала фигура на его эскизе. Его глаза пожирали безупречные черты, изысканный цвет лица перед ним, насыщенный оттенок каштановых волос, видневшихся из-под шляпки, выражение чудесных глаз. Несколько мгновений он стоял молча, восхищенный ее необыкновенной красотой. Затем, обнаружив, что она не предприняла никаких попыток объяснить цель своего прихода, он осознал абсурдность ситуации.

- Вы хотели меня видеть? - повторил он. - Что я могу для вас сделать?

Ее глаза остановились на незаконченном эскизе, когда она тихо ответила:

- Вам нужна модель?

У Мэйна мелькнула мысль, что это, должно быть, та самая девушка, о которой упоминал Фаусит, и он мысленно одобрил похвалы своего друга протеже де Круассака. Он сразу же начал объяснять свои требования, часы работы и т. д. Она спокойно слушала, отвечая на его прямые вопросы, но никогда не высказывала ни одного замечания. Когда переговоры были завершены, она отклонила его предложение перекусить и направилась к двери. Провожая ее, молодой человек напомнил ей, что не знает ни ее имени, ни адреса. Девушка медленно подняла свои прекрасные глаза.

- Я буду здесь в десять, - ответила она и проскользнула мимо него в темноту.

Позже вечером в студию была доставлена телеграмма. Она была от Фаусита, и в ней говорилось, что он собирается отправиться в Афины в связи с депешей, извещающей его о внезапной смерти в британском посольстве его старшего брата.

Мэйн всей душой отдался своей новой работе. Модель оказалась замечательной натурщицей. Она уловила дух не только позы, но и выражения лица, а ее выносливость была поразительной. Она могла стоять почти любое время, не выказывая ни малейшей усталости. По мере того как работа продвигалась, Мэйн все больше и больше увлекался. Его художественные чувства были возбуждены до своего рода экзальтации. Картина никогда не покидала его мыслей днем, и всю ночь напролет он грезил ей. Необыкновенная красота его модели оказывала на него почти магнетическое влияние. Часы, которые он проводил с ней в студии, были как введение в новый и неизвестный мир. Не анализируя причины, он ощущал в ее присутствии острое наслаждение, которое до сих пор было ему незнакомо. Он завидовал любому глазу, кроме своего, который останавливался на этом прекрасном лице, и отказывал себе во всех посетителях во время сеансов. По большей части он работал молча. Девушка никогда не заговаривала, если к ней не обращались напрямую. Ее окружала атмосфера таинственности. Она проявляла сильнейшее отвращение к встречам с незнакомцами, и в двух случаях, когда в первые дни ее работы Мэйн принимал друзей, она исчезала и не возвращалась, пока он снова не оставался один.

Только после того, как она проработала с ним несколько недель, художник узнал ее имя и адрес, и то только при условии, что он не должен использовать свои знания, кроме как в случае крайней необходимости. Он с готовностью дал обещание, поскольку согласился бы на все, что она требовала, ибо она приобрела заметное влияние на молодого человека. Между ними не было сказано ни слова, но он был влюблен в свою модель и верил, что она понимает его невысказанные чувства к ней.

В конце апреля Фаусит вернулся в город. Семейные дела задержали его за границей до февраля, после чего он сопровождал родственника в длительной поездке на яхте. Один из его первых визитов был нанесен в студию в Сент-Джонс-Вуд. Он застал Мэйна дома. Двое мужчин не переписывались, и Фаусит с интересом осведомился о ходе работы своего друга.

- Как ты решил проблему модели? - спросил он, когда устроился на диване и закурил. - Однажды я думал написать Де Круассаку об этой девушке, но не знал его адреса в Риме, а известие о смерти бедного Боба вытеснило все остальное из моей головы, прежде чем я покинул Англию.

Мэйн непонимающе уставился на него.

- Но ты же послал ее, - сказал он. - Она пришла на следующий же день.

- Она? Кто?

- Модель, конечно; и я никогда не смогу отблагодарить тебя в достаточной мере за то, что ты для меня сделал. Она - источник вдохновения. Честно могу сказать, эта картина - лучшее, что я когда-либо написал. Она удачно расположена - прямо на уровне глаз, в конце второго зала. Взгляни сюда, - он указал на черно-белый этюд, висевший на противоположной стене, - это даст тебе слабое представление о ней.

Фаусит поднялся и подошел к наброску. Когда его взгляд остановился на нем, его лицо изменилось.

- Боже милостивый! - воскликнул он. - Кто это?

- Модель де Круассака, девушка, которую ты прислал, и самая совершенная женщина во всем мире.

- Ты что, с ума сошел? - воскликнул Фаусит. - Это такая же модель де Круассака, как и я, и я никогда никого не посылал. То есть - Великие Небеса! Мэйн, не валяй дурака. Где ты ее нашел? Как она сюда попала? Ответь мне, - пока художник стоял в немом изумлении от этой беспрецедентной вспышки возбуждения со стороны своего обычно бесстрастного друга, - где, во имя всего самого чудесного, ты наткнулся на Вайолет Лукас?

- Ты знаешь ее имя?

- Знаю ее имя? - нетерпеливо повторил другой. - Разве ее имя не было помещено в каждой газете, в каждом полицейском участке Лондона? Оригинал этого наброска - не кто иной, как исчезнувшая модель Деверилла, девушка, которая пропала три года назад.

* * * * *

Частная выставка Королевской академии была, во всяком случае, более посещаемой, чем обычно. Знаменитости толпились в главных залах. Журналистки наспех набрасывали в блокноты описание наряда очаровательной молодой герцогини, совершавшей обход под руку с президентом Академии. Выдающийся ученый шел под руку с известным автором фарсов; академики и члены-корреспонденты исчислялись дюжинами; здесь были звезды первой величины с художественного и театрального небосвода, писатели, критики, один маститый арт-дилер, целая толпа просто модных франтов и куда более скромная горстка тех, кто не мог похвастаться даже этим - самым современным из всех притязаний на известность.

- Очень хорошая картина. Безусловно, это самая сильная ваша вещь, которую мы видели со времен "Пелагии". - Именитый арт-дилер одобрительно кивнул Мэйну, который стоял чуть поодаль от своей работы и беседовал с Фауситом. - Я только что сказал Маккэндлишу (он тот человек, который вам нужен): "Если вы хотите увидеть картину года, - сказал я, - вот она. Мэйн - человек будущего. Если вы не купите ее, это сделаю я". Не меньше шестисот, не уступайте ему ни пенни. Я сам отдам за нее пять сотен в любой момент; это замечательная работа.

- Да, старина, - вставил критик ведущего журнала, который также был старым другом художника, - вас нужно хорошенько прижать к стене, чтобы вы хоть что-то начали делать, но уж когда вы заводитесь, то способны оставить всех конкурентов далеко позади. Я постоянно тыкал в вас своим ножом уже около четырех лет, и, наконец, мне удалось заставить вас создать картину, достойную критики.

- Вон идет Маккэндлиш, - сказал Бигнольд, - вы, я думаю, его не знаете?

Он повернулся к новоприбывшему с несколькими словами объяснения и представил Мэйна. Миллионер был крупным мужчиной, лет пятидесяти, с широкими плечами и свежим, довольно чувственным лицом.

Он несколько небрежно поблагодарил за представление и взглянул на картину. Взгляды троих из маленькой группы обратились в том же направлении, но Фаусит, который случайно смотрел на австралийца, увидел, как тот вздрогнул.

- Когда была написана эта картина, мистер Мэйн? - спросил он тоном, который был немного слишком небрежным.

- Я закончил ее три недели назад.

- Вы работали с моделью?

- Конечно, и это очень точный портрет.

Маккэндлиш не мог оторвать глаз от холста. Очевидно, он произвел на него большое впечатление. С напускной небрежностью, которая не ускользнула по крайней мере от одного из его слушателей, он продолжил.

- Картина поразительно похожа на ту, что уже есть в моем распоряжении, но мне сказали, что дама, которая позировала, умерла.

- Возможно, - до конца своих дней Фаусит так и не узнает, что послужило причиной этого замечания, - мисс Лукас не умерла. Возможно, в скором времени она может быть...

- Отомщена, - произнес четкий голос рядом с ним, - номер 112.

Говорившая дама прошла мимо, но Фаусит, обернувшись, увидел, что с лица австралийца исчезли все краски. Его челюсть отвисла, глаза смотрели прямо перед собой, где, рядом с барьером, стояла высокая, грациозная женщина, одетая в черное. Правой рукой она приподняла вуаль, которую носила, и открыла изысканные черты таинственной модели Мэйна - оригинала картины позади нее - пропавшей Вайолет Лукас!

На пару секунд он затаил дыхание. Затем увидел лицо Мэйна, сияющее от восторга, и понял, что это не сон. Со сдавленным криком: "О Господи!" Маккэндлиш отшатнулся и в поисках поддержки вцепился в руку Бигнольда.

Восклицание отвлекло внимание Фаусита; когда он снова посмотрел на девушку, та исчезла. Мэйн тоже исчез в толпе, а Бигнольд с испугом, написанным на его широком красном лице, спрашивал колониста, что, черт возьми, с ним происходит? Маккэндлиш выглядел ужасно.

- Ничего страшного, - пробормотал он, - со мной иногда случается что-то вроде приступа. Помогите мне выбраться отсюда. Жара просто удушающая.

Добродушный торговец плечом протолкался сквозь толпу.

Фаусет повернулся к критику.

- Вы видели ту девушку? - спросил он.

- В зеленом? Вряд ли она девушка - ей лет сорок, если не больше, но все равно красивая женщина.

- Нет, нет, девушка в черном, которая стояла перед картиной Мэйна.

Критик вздрогнул.

- Это загадка? - спросил он. - Я не силен в загадках. Спросите меня о чем-нибудь другом.

- Вы должны были видеть ее, - настаивал Фаусит. - Это была модель Мэйна. Что вас так развеселило? - коротко добавил он, когда его собеседник расплылся в широкой улыбке.

- Мой дорогой друг, если бы это был кто-нибудь другой, кроме вас, я бы спросил, где вы обедали.

- Не знаю, какого дьявола вы имеете в виду, - последовал ответ. - Девушка была там. Маккэндлиш видел ее, Мэйн тоже, и вы тоже, если только вы не слепы. Она стояла там, - он указал рукой.

Критик мгновенно стал серьезным.

- Вы в последнее время немного перенапряглись, - сказал он. - Я знаю, такие вещи иногда случаются даже со мной. Сходите к своему врачу и немного расслабьтесь.

- Вы думаете, я сумасшедший или пьян? - возмущенно спросил Фаусит.

- Ни то, ни другое; просто немного переутомились. Клянусь честью, старина, там никого не было.

Не сказав больше ни слова, Фаусит покинул его. Протискиваясь к двери, он столкнулся с Бигнольдом.

- Где Маккэндлиш? - спросил он.

- Я посадил его в кэб и отправил домой. Он казался в порядке, когда я вывел его на улицу. Странный припадок, не так ли?

- Очень, - сухо согласился Фаусит. - Полагаю, вид этой девушки напугал его.

- Какой девушки?

Ситуация становилась критической. Молодой человек взял себя в руки.

- Разве вы не видели, - спросил он, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, - женщину в черном, стоявшую перед картиной Мэйна?

- К чему, черт возьми, вы клоните? Я был прямо напротив картины, и там не было никакой женщины, которую бы я видел.

В искренности его тона нельзя было сомневаться. Фаусит пробормотал что-то об ошибке и отправился на поиски Мэйна. Он застал художника, возвращавшегося из зала запыхавшимся.

- Я нигде не смог ее найти, - начал он. - Я обошел все комнаты и вышел на улицу. Я спросил констебля внизу, но, похоже, никто ее не видел. Это очень странно.

- Действительно, очень странно, - был ответ Фаусита. - Выйдем наружу, где мы сможем спокойно поговорить. В этом есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

- Послушай-ка, - сказал он затем, когда уже рассказал обо всем, что произошло в отсутствие Мэйна. - Тут явно что-то не чисто. Я не верю во всякий спиритизм и тому подобную чушь, но намерен докопаться до сути этого дела. Ты говоришь, мисс Лукас оставила тебе свой адрес; ты обязан с ней связаться.

- Но, - возразил Мэйн, - она сказала, что я не смогу увидеть ее в течение трех недель, и я пообещал не использовать адрес, кроме как в случае крайней необходимости.

- Необходимость крайняя. Я встретил Флинта прошлой ночью, и он сказал мне (я наводил о ней справки), что родственники мисс Лукас ничего не знают о ее местонахождении. Они считают, что она мертва. Она была хорошей девочкой и предана своему отцу и сестре; если бы она жила в городе, будучи свободным агентом, разве она держала бы их в неведении о своей судьбе?

- Значит, ты думаешь?..

- Неважно, что я думаю. Какой у нее адрес?

- Коттедж "Альма", Сент-Сир-роуд, Хэмпстед. Мне написать ей?

- Нет, - ответил Фаусит, - мы пойдем туда вместе. Ты увидишь ее, пока я буду ждать в кэбе. Если ее нет дома, ты сможешь написать ей сегодня вечером.

Они остановили кэб и назвали адрес. Фаусит откинулся на спинку сиденья, курил и размышлял; Мэйн наклонился вперед, положив руки на дверцы, его лицо раскраснелось от волнения и ожидания.

- Предположим, ее нет дома? - наконец, сказал он. - Конечно, ее не будет дома. У нее не было времени добраться домой.

- Тогда мы подождем, пока она вернется, - последовал тихий ответ.

После нескончаемой поездки они добрались до Сент-Сир-роуд. Это было унылое, уединенное место, с обеих сторон окруженное небольшими отдельно стоящими виллами, каждая из которых была окружена стеной, усыпанной битым стеклом по верхней кромке. Все они были мрачными, несколько пустовали. Перед одним из последних кэб остановился, и кучер поднял окошко.

- Коттедж "Альма", сэр, - сказал он, - но, похоже, там никто не живет.

Мэйн выскочил из кэба.

Название было четко написано на каждом из грязных оштукатуренных столбов ворот. Сами ворота были заперты на висячий замок, сад заброшен. Ставни закрыты, жалюзи опущены.

На воротах был колокольчик, и художник энергично дернул за него, но, кроме скрипа проволоки, не вызвал никакого отклика.

- Возможно, здесь есть еще один дом с таким же названием, - предположил Фаусит. - Медленно поезжайте дальше по дороге и обратно.

Кэбмен повиновался. Он повел лошадь вдоль тротуара, изучая названия на каждой калитке. Другого коттеджа "Альма" не было.

Мэйн все еще боролся с колокольчиком. Старик с охапкой садовых инструментов остановился, чтобы посмотреть на него.

- От вашего звонка нет никакого проку, сэр, - сказал он наконец. - Это место пустует уже три года.

- Кому принадлежит этот коттедж? - спросил Фаусит, который подошел как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу.

- Я слышал, что последнего жильца, который занимал его, звали Джонсон, но я никогда не видел там никого, кроме слуги. Джентльмен приезжал сюда только на ночь, - и он многозначительно ухмыльнулся.

- Это место сдается в аренду?

- Там никогда не было никакой доски, но мистер Стандинг, агент, раньше сдавал его в аренду.

- Где его можно найти?

Старик объяснил. Фаусит дал ему шиллинг и сел в кэб.

- Увидимся с агентом, - сказал он.

Агент оказался приветливым джентльменом, одетым в клетчатый костюм, и малиновый галстук.

Да, он агент по недвижимости на Сент-Сир-роуд; прекрасно знает коттедж "Альма", но сдавать его нельзя. Нынешний владелец находился за границей. Да, он уже некоторое время был за границей, но не собирался сдавать дом внаем; он уже отклонил несколько предложений.

- Мне это место очень нравится, - солгал Фаусит. - Я готов договориться с вашим клиентом на его собственных условиях.

- Ничего не получится, сэр; мистер Джонсон не согласится сдать его ни за какие деньги. Он может скоро вернуться в Англию, и ему снова понадобится дом.

- Там должно быть очень сыро, - задумчиво сказал Мэйн. - Но я полагаю, что у него его смотритель.

Агент этого не знал.

Ничего не оставалось, как вернуться в город. Когда Фаусит оставил своего друга в клубе, то снова взял кэб, поехал к большому дому на Парк-лейн и спросил мистера Маккэндлиша. Слуга сообщил ему, что его хозяин уехал на Континент два часа назад. Он не знал, когда тот вернется. Отъезд был совершенно неожиданным. Мистер Маккэндлиш не оставил адреса; утром он телеграфирует, куда должны отправлять его письма.

Он дал слуге свою визитку.

- Мне очень хотелось увидеть мистера Маккэндлиша, - сказал он, - но, полагаю, придется подождать. Дайте мне его адрес, как только узнаете его.

Он сунул слуге в руку полсоверена и вернулся в клуб.

По дороге он зашел на телеграф и отправил сообщение.

"Коттедж "Альма", Сент-Сир-роуд, Хэмпстед. Узнайте все возможное о владельце и смотрителе, чтобы попасть в дом. Срочно. Фаусит". Телеграмма была отправлена на адрес 112, Денби-стрит, Пимлико, Хейворду.

- Одно можно сказать наверняка, - заявил он позже Мэйну, - и это то, что Маккэндлиш знает об этой девушке. Он увидел сходство и узнал оригинал. Он был ужасно расстроен и тут же сбежал. Если она жива, он боится встречи с ней, и...

- Если она жива? - перебил художник. - Но мы видели ее сегодня днем.

- Трое из нас, - Фаусит осторожно чиркнул спичкой, - или думали, что видели.

- Я действительно видел ее, - упрямо сказал Мэйн.

- Но Бигнольд и Вернон - нет. Почему она дала тебе этот адрес?

- Я не знаю.

- А я знаю. Это потому, что этот дом был последним адресом, который она могла дать, и я верю, что именно там мы ее найдем.

- Ты считаешь возможным, что ее можно прятать там?

- Да, - холодно ответил Фаусит.

Четыре дня спустя Мэйн получил срочный вызов в кабинет своего друга. Он застал его с невысоким, заурядным человеком, которого тот представил, как мистера Хейворда. Художник знал это имя как имя детектива, с которым он сталкивался профессионально и о чьем суждении и такте был очень высокого мнения.

- Еще одно звено в цепи, - заметил Фаусит, не тратя времени на предисловия. - А теперь, Хейворд, расскажите вашу историю.

- Информации пока не очень много, сэр, но мистер Джонсон, владелец коттеджа "Альма", на самом деле Маккэндлиш - миллионер. Он взял дом в аренду с февраля 86-го и нанял домработницу. Он никогда не был там днем; обычно появлялся поздно вечером с другом, не всегда одним и тем же, и уходил через несколько часов или рано утром следующего дня. В апреле 87-го он купил это место и с тех пор никогда его не посещал. Время от времени в дом заходит сторож и открывает окна. Грубый старик по имени Шорт. Он неподкупен; говорит, что ему приказано никого не впускать, и он не собирается терять хорошую работу из-за незнакомцев.

- Что позади дома?

- Сад незанятого дома на Рэндольф-стрит. Окна соседних домов не выходят на территорию, по крайней мере, только в сад.

Мэйн внезапно поднялся.

- Я собираюсь осмотреть этот дом сегодня вечером, - сказал он твердым, напряженным голосом.

- Да, - тихо согласился Фаусит. - Вы не взяли какие-нибудь инструменты, Хейворд?

- Это уголовное преступление, мистер Фаусит.

- Я уже говорил вам, что беру всю ответственность на себя. Вы ничем не рискуете. В котором часу?

- Около одиннадцати, - ответил детектив, пожимая плечами. - Лучше встретимся в конце Хэмпстед-роуд. И помните, сэр, кэб лучше не брать.

За полчаса до полуночи трое мужчин подошли к воротам пустого дома. Они приняли меры предосторожности и разделились по пути: Фаусет и Мэйн держались вместе, детектив следовал за ними по противоположной стороне улицы.

Дорога была абсолютно пустынна. Жители, по-видимому, рано ложились спать, и все окна были темными. При свете фонаря Хейворд взглянул на часы.

- Половина, - сказал он. - Констебль не пройдет до 11.50, у нас есть двадцать минут, чтобы проникнуть в дом.

Он снял пальто, сложил его и бросил поверх битого стекла на стене.

- Я помогу вам, мистер Фаусит. Прыгайте осторожно, с другой стороны есть кусты.

Фаусит перелез через стену, остальные последовали за ним.

Ведомые детективом, они направились к задней двери. Подойдя, Хейворд зажег фонарик. Просунув нож в ставню кухонного окна, он отодвинул засов, разбил оконное стекло, повернул язычок и поднял створку. Они тщательно осмотрели дом. Пыль толстым слоем покрывала мебель и полы без ковров. Их шаги, когда они переходили из комнаты в комнату, гулким эхом отдавались в мертвой тишине ночи. Они начали с чердаков и вернулись в подвал, не обнаружив ни малейшего следа какого-либо человеческого существа, живого или мертвого.

Когда они подошли к двери кухни, лицо Мэйна было очень бледным. Вокруг его глаз были черные круги. На его лице было написано крайнее уныние.

- Нам лучше уйти, джентльмены, - сказал Хейворд. - Я думаю, здесь больше нечего осмотреть.

Он поднял фонарь и огляделся.

- Подождите немного, - добавил он. - Там есть еще один подвал.

В самом темном углу коридора стала видна массивная дубовая дверь. Она была заперта на пару тяжелых болтов, а поперек замка была натянута лента, скрепленная двумя печатями.

- Винный погреб, - предположил Фаусит.

Он отодвинул засовы, ржавые и поддававшиеся с трудом.

Хейворд достал из кармана связку отмычек и принялся методично вскрывать замок. Через пять минут они уже стояли внутри. Это был винный погреб, уставленный мусорными баками, большинство из которых были пусты. Там было несколько бутылок шампанского и около полудюжины - крепких напитков.

- Здесь нет ничего такого, что оправдывало бы все эти предосторожности, - заметил Фаусит.

Детектив остановился, опустив фонарь близко к полу.

- Кирпичи, - сказал он. - Они были вынуты, а после уложены кое-как, и пол никогда должным образом не ремонтировался.

Он опустился на колени, просеивая пальцами пыль и крошки раствора. Вскоре он вытащил что-то похожее на паутину пыли и осторожно поднес ее к свету, отделяя прилипшие частички и разглаживая большим и указательным пальцами. Это были длинные шелковистые волосы.

- Послушайте, сэр, - сказал он, - вот, наконец, ключ к разгадке. На кухне есть легкая кочерга, которая может нам послужить. Подождите минутку, пока я принесу ее.

Фаусит положил руку на плечо Мэйна и почувствовал в темноте, что тот дрожит с всем телом.

Хейворд быстро вернулся. Он просунул тонкий конец кочерги между кирпичами, используя ее как рычаг, и очень небольшим усилием сдвинул их с места. Когда он вытащил дюжину, то сунул руку в яму, набирая пригоршни мусора и рыхлой земли. Каждую пригоршню он осматривал при свете фонаря. Верхний слой состоял в основном из кирпичной пыли и земли. Ниже пыль была в значительной степени смешана с белым веществом.

- Негашеная известь, - воскликнул детектив. - Я бы не удивился, мистер Фаусит, если бы вы все-таки оказались правы.

Он расширил отверстие, работая с усилием, пока кирпичи не были удалены на расстоянии почти шести футов. Затем они с Фауситом разгребли землю.

На глубине двух футов под поверхностью они наткнулись на сплошной слой извести.

- Осторожно, - сказал Хейворд. - Мы нашли то, что искали.

Достав носовой платок, он тщательно смахнул белую пыль.

Двое мужчин наклонились вперед, с тошнотворным предчувствием того, что скрывалось под этим тонким покровом. Внезапно детектив поднял голову.

- Мистер Фаусит, - тихо заметил он, - присмотрите за своим другом. Боюсь, ему сейчас будет плохо.

Предупреждение прозвучало весьма своевременно. Прежде чем эти слова слетели с его губ, Мэйн пошатнулся и тяжело рухнул в объятия Фаусита в глубоком обмороке.

Подхватив потерявшего сознание мужчину, адвокат заглянул вниз, в полость, и увидел лежащий у своих ног идеально сохранившийся скелет женщины.

Это было все, что осталось от самой красивой модели Лондона, - девушки, судьба которой в течение трех лет была окутана тайной, - оригинала "Сеноны" Деверилла, Вайолет Лукас.

МЕСТЬ ПРИЗРАКОВ

Это был мрачный вечер. Тяжелые тучи заволокли небо. Воздух был полон промозглой сырости, которая, словно вуаль, нависла над плоской болотистой местностью, по которой петлял лондонский поезд, подобно огромной огненной змее, то замирающей на своем извилистом пути, то с визгом устремляющейся вперед, чтобы исчезнуть под зловещим облаком дыма.

- Мэллоуби, - прокричал хриплый голос носильщика, - Мэллоуби.

Дверь вагона для курящих первого класса неохотно открылась, и из нее вышел одинокий пассажир.

- Что за дьявольская ночь! - пробормотал он, торопливо застегивая подбитое мехом пальто. - И что за дьявольское место! - добавил недовольно, вглядываясь поверх низких белых перил в однообразную полосу припорошенных снегом полей и пастбищ. - Что, черт возьми, заставило Форстера похоронить себя в такой пустынной дыре?

- Багаж, сэр? Два чемодана и саквояж - очень хорошо, сэр. Куда - в дом священника? Повозка снаружи, от ворот слева.

Продолжая проклинать промозглую атмосферу, пассажир из города пересек грязную платформу и забрался в поджидавшую его двуколку. Он замерз, проголодался и, по правде говоря, был изрядно не в духе; преодолевая милю грязной дороги, пролегавшей между станцией и деревней, Джеральд Харрисон был почти готов раскаяться в своем обещании провести пару дней со своим старым приятелем по колледжу на пути в Шотландию.

Радушный прием, херес и настойка, пылающий камин и горячая ванна во многом развеяли его дурное настроение. Преподобный Ричард Форстер, ныне исполняющий обязанности местоблюстителя отсутствующего настоятеля Мэллоуби, досконально разбирался в искусстве создания комфорта для своих гостей.

- У вас не слишком много времени, старина, - сказал он, проводив Харрисона в его комнату. - Извините, что тороплю вас, но ужин в половине восьмого, и я не могу перенести его на другое время, потому что пригласил другого мужчину. Его зовут Грэнвилл. Он недавно приехал в старый Холл, и завтра мы собираемся поохотиться на одной из его ферм

Двадцать минут спустя, когда Джеральд (температура и темперамент которого пришли в норму) спустился в библиотеку, он застал своего хозяина за серьезным разговором с гостем - худощавым темноволосым мужчиной с озабоченным, обеспокоенным выражением лица и привычкой нервно оглядываться через плечо.

- Даю вам слово, Форстер, - говорил он, - это хуже, чем когда-либо прежде. Я не могу заставить слугу спать в передней части дома, и, если бы мне не было стыдно признать себя дураком, я бы завтра же снял квартиру и вернулся в город.

Открытие двери положило конец разговору. Форстер сменил тему, представив своих гостей, и, поскольку почти сразу же было объявлено об ужине, разговор перешел на общие темы - такие, как ирландский вопрос, разведение фазанов и шансы на открытие сезона. Харрисону пришло в голову, что у мистера Грэнвилла был вид человека, перенесшего тяжелое психическое потрясение. Хотя он говорил разумно и даже хорошо, было очевидно, что его внимание никогда полностью не уделялось обсуждаемой теме. Казалось, он постоянно прислушивался к какому-то ожидаемому звуку, а однажды, когда снаружи послышались шаги по гравию, сильно вздрогнул и побледнел как полотно.

- Это всего лишь Кенуэлл, принес ключи от церкви, - заметил Форстер. - Сегодня вечером он репетировал для меня с хором. Вот и звонок.

Слуга открыл дверь, и шаги снова стихли, сопровождаемые отдаленным лязгом железных ворот. Грэнвилл откинулся на спинку стула с глубоким вздохом облегчения. Он достал сигару и теперь оглядывался в поисках огонька. Харрисон предложил ему спичку, и, когда пожилой мужчина взял ее, он почувствовал, что его рука холодная и дрожит.

Вечер прошел в приятной бессвязной беседе. В одиннадцать часов Грэнвилл поднялся.

- Вы попросите приготовить мою коляску? - спросил он. Затем, в ответ на возражения хозяина, нервно ответил: - Не искушайте меня остаться, Форстер; это только усугубит ситуацию. Да, я знаю, что еще довольно рано и все такое; но им потребуется десять минут, чтобы запрячь лошадь, и, - с ужасной попыткой улыбнуться, - я как Золушка, должен быть дома до полуночи. Вы придете завтра пораньше и, конечно, позавтракаете со мной. Я бы пригласил вас отобедать, но... сейчас в моем доме не лучшая компания даже для меня самого.

Рука Форстера лежала на кнопке звонка. Он сделал паузу и пристально посмотрел в лицо своему другу.

- Вам не стоит возвращаться, Грэнвилл, - серьезно сказал он. - Позвольте мне сказать вашему вознице, что вы останетесь здесь на ночь. Место для вас у меня найдется.

- Нет, спасибо; нет, - с нервной поспешностью человека, который боится, что его решимость может подвести его, ответил тот, - я не могу этого сделать. После всего, что сказал, я не смею выказывать малодушие перед слугами. Они сочли бы меня дураком, но, Боже мой! они не слышат этого так, как слышу я. Распорядитесь, чтобы подогнали коляску, Форстер. Ради всего святого, не теряйте времени даром! Уже десять минут двенадцатого.

Распоряжение было отдано. Шли минуты, Грэнвиллу становилось все более не по себе. Он не мог сдержать своего беспокойного желания отправиться в путь, и для всех было облегчением, когда скрип колес снаружи возвестил о том, что коляска готова. Форстер проводил его до двери, за ним вскоре последовал и Харрисон.

- Не такая уж и теплая ночь, - прокомментировал он, вглядываясь в холодную темноту. - У вашего друга будет некомфортная поездка.

Форстер стоял на ступеньке.

- Тише! - сказал он, подняв руку. - Слушайте! Он скачет галопом.

Часы на старой серой башне слева от них пробили полчаса, и, когда звуки стихли, они услышали удаляющийся грохот коляски, мчавшейся с бешеной скоростью по дороге внизу.

- Он, должно быть, сошел с ума, если едет так быстро в темноте, - воскликнул Джеральд, когда стук копыт стал тише и, наконец, затих вдали. - Это будет скорее удача, чем умение, если он не опрокинется на первом повороте. Что с ним такое, Дик - он пьет или не в своем уме?

- В настоящее время ни то, ни другое. Он думает, что в его доме водятся привидения, и это действует ему на нервы.

- О, тогда он, должно быть, сошел с ума. В наши дни в привидения верит только сумасшедший. Принимайте, если угодно, вероятность существования земных стихийных духов и левосторонней магии, но в обычное, банальное привидение я не поверю никогда.

- В старом Холле действительно есть что-то странное, - возразил Форстер. - Я не верю, что какие-либо соображения, которые вы могли бы предложить, заставили бы человека из Мэллоуби спать там в одиночестве. У этого места дурная слава. Холл пустовал много лет, пока его не купил Грэнвилл. Он потратил кучу денег на ремонт и мебель, что делает изгнание для него еще более тяжелым...

- Призрак, - заключил Харрисон, разразившись смехом. - Мой дорогой Дик, это слишком абсурдно. Давайте изгоним нечистую силу из этого места. Я готов поставить на свой шестизарядник против любой чертовщины и призрака на дистанции в тридцать футов. Завтра же устроим состязание. По пятьдесят фунтов с каждой стороны, причем выплата исключительно в звонкой монете. Ну же, признайте, наконец, что все это - одна большая шутка.

- Для Грэнвилла это почти то же самое, что смерть, - серьезно ответил Форстер. - У него регулярно сдают нервы. Он уже не похож на того парня, который приезжал осенью.

- Призраки пытались выселить его с тех самых пор?

- Звучит неубедительно, надо признать, - ответил Дик, - но я склонен верить, Джеральд, что в этом есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. В октябре прошлого года Грэнвилл был настроен так же скептически, как и вы. Если он что-то и слышал, то относился к этому с презрением. Когда слуги жаловались на таинственные звуки, он презрительно смеялся над ними. Вы сами видели, что сейчас он над этим не смеется. Он сказал мне сегодня вечером, что эти... проявления происходят каждую ночь. Я боюсь, это серьезно сказывается на его здоровье. Жаль, он не остался здесь на ночь.

- О, с ним все будет в порядке, - беспечно сказал Харрисон. - Трусость - чертовски неприятная болячка, но от нее редко умирают. Двенадцать часов; думаю, мне пора ложиться спать. Полагаю, завтра в это время мы будем поздравлять друг друга с новым годом.

Но радостному новому году не суждено было ознаменоваться ни сердечным рукопожатием, ни радостными поздравлениями в Мэллоуби от приходского дома. На сером рассвете декабрьского утра Харрисон проснулся от того, что перед его глазами вспыхнула свеча. Форстер стоял у кровати с бледным и искаженным ужасом лицом.

- Джеральд, - торопливо сказал он, - вы не могли бы встать сейчас же? Я хочу, чтобы вы пошли со мной в Холл. Случилось что-то ужасное. Бедняга Грэнвилл мертв.

- Мертв! - тупо повторил Харрисон. - Мертв! Да ведь он ушел отсюда только в одиннадцать.

- Я знаю, что семь часов назад он был здесь, всего семь часов назад, а теперь его тело достали из пруда, где оно было найдено. Почему я не оставил его у себя? - воскликнул он, в сильном волнении расхаживая по комнате. - Почему я позволил ему вернуться в этот проклятый дом? Я ведь знал, его разум был расстроен тем, что он там услышал. Бедняга! бедный Грэнвилл! а теперь уже слишком поздно.

Харрисон уже встал с постели,

- Я буду внизу через пять минут, - сказал он. - Конечно, я не знаю подробностей, но кто-нибудь подумал о том, чтобы послать за доктором?

Форстер жадно ухватился за подразумеваемую надежду.

- Кто-нибудь должен немедленно отправиться за мистером Тиллингом, - сказал он, выбегая из комнаты.

Было облегчением иметь возможность что-то сделать, но уже задолго до прибытия врача они знали, что его услуги будут бесполезны. Смерть наложила свою печать на хозяина Рэйвенсхилла. Замерзшие и окоченевшие конечности отказывались реагировать на оживляющее воздействие горячих одеял и искусственного дыхания.

Харрисон, помогая своему другу в отчаянных попытках вернуть хоть какое-то подобие жизни, придерживался мнения, что бедняга Грэнвилл мертв уже несколько часов.

Это была болезненная задача. Напрасно Форстер пытался закрыть тусклые, лишенные блеска глаза, застывшие широко раскрытыми от неописуемого ужаса. Напряженные черты лица не расслаблялись. Никогда еще человек не уходил из жизни с таким ужасно запечатленным страхом. В семь часов врач, за которым послал Форстер, появился на месте происшествия. Ему было достаточно одного взгляда на тело.

- Он мертв, - сказал врач. - Мертв, как дверной гвоздь. Как это произошло?

Ах! действительно, как? Это было тайной и секретом, известными лишь мертвецу да тем неописуемым силам, что действуют по ту сторону завесы.

Ранним утром последнего дня года домочадцы в Холле были разбужены ото сна диким, мучительным криком, за которым последовали приступы демонического смеха. Ужасные звуки продолжались всего минуту. Прежде чем перепуганные слуги были разбужены и сбежались в коридор, чтобы узнать причину этой странной тревоги, дом погрузился в привычную тишину. Несколько мгновений они были слишком напуганы, чтобы делать что-то большее, чем удивляться тому, что их хозяин остался спокоен; тогда кто-то, более смелый, чем остальные, предположил, что было бы неплохо разбудить его. Они постучали в его дверь, но не получили ответа. Они звали, но никто не ответил. Наконец дворецкий отважился войти в комнату. Она была пуста. Ночник, которым недавно пользовался Грэнвилл, ярко горел, огонь почти погас. На кровати никого не было. Составилась поисковая группа, и, вооружившись фонарями и парой револьверов, мужчины спустились на первый этаж. В библиотеке тоже горела лампа. В воздухе все еще витал запах табака; в камине тлело несколько угольков; графины со спиртным и пустая бутылка из-под содовой воды стояли на столе рядом с раскрытой книгой. Не было никаких следов какого-либо беспорядка, и не было никаких признаков Грэнвилла.

Слуги молча переглянулись. Никто не осмеливался выразить словами страх, холодивший его сердце. Внезапно дворецкий издал восклицание. Его взгляд упал на одно из окон. Длинные занавески мягко покачивались взад и вперед в потоке холодного воздуха снаружи.

Ставни были распахнуты, а створка окна широко открыта. Они столпились вокруг него. "Спокойно, отойдите немного назад, - сказал кто-то, более проницательный, чем его товарищи. - Снега достаточно, чтобы оставить следы. Не будем затаптывать их, а раздобудем фонарь и проследуем по ним".

Через несколько минут принесли закрытый фонарь, и порог окна был осмотрен. Не имелось никаких сомнений относительно того, каким образом Грэнвилл покинул комнату. Прямо от подоконника на свежем снегу отчетливо виднелись следы. Идя вдоль них, они обогнули угол дома, пересекли лужайку и дошли до края пруда. И там, под ивами, наполовину скрытое поникшими, побуревшими от мороза папоротниками, они нашли тело своего хозяина, все еще в вечернем костюме, со сжатыми пальцами и застывшим выражением ужаса на лице.

Тихая маленькая деревушка была потрясена до самых основ. Весь день люди собирались кучками, чтобы обсудить ужасную трагедию, разыгравшуюся среди них. В воздухе витал ужас. Старое суеверие вернулось с новой силой. Старые истории повторялись с замиранием сердца, ибо проклятие дьяволов снова пало, и правдивость полузабытой легенды полностью подтвердилась.

К наступлению ночи все люди покинули пределы рокового Холла. Перепуганная прислуга категорически отказалась оставаться в помещении, и большой дом остался пуст, если не считать безмолвной фигуры, неподвижно лежавшей под белой простыней на одном из диванов в библиотеке, в комнате которой было положено тело Филипа Грэнвилла в ожидании коронерского расследования.

Форстеру это оставление трупа показалось ужасным. Он хотел провести ночь рядом с беднягой, который так недавно был его гостем, и только убедительные мольбы церковного старосты - дюжего фермера, на чьей седой голове его семьдесят с лишним лет покоились легче, чем пятьдесят лет на головах большинства мужчин, - удержали его от этого намерения.

- Пастор, - торжественно произнес старик, - негоже идти наперекор Провидению. Никто не считает вас трусом, но какой прок губить хорошую жизнь вслед за загубленной? Тот бедный малый попробовал, и поглядите, что они с ним сделали. Тридцать лет назад управляющий лорда Бродборо погиб точно так же. Мой отец рассказывал, как еще в его бытность малым пареньком один из Добени приехал сюда самолично и хвастался, будто утрет нос Деверелам. Дело было летом, и все шло довольно гладко. Но стоило наступить зиме, как "они" снова принялись за свое, и старый сквайр стал хмурым да суровым. Он ни в какую не желал уступать, пока под самый Новый год весь дом не переполошил страшный крик, а на следующее утро его тело нашли вон в том пруду - и с таким выражением на лице, какого, не дай Господь, никому из нас на веку своем не видать. Много, много хороших людей приняло смерть с той самой ночи, как Катарина Деверел встала у вон того окна и прокляла человека, который лишил ее честного имени жены, а их мальчишку - законного наследства. "Ты забрал его обманом, - кричала она, - но Господь отомстит за меня! Не принесет оно тебе добра. Ни сам ты в нем жить не будешь, ни другому из рук твоих оно не достанется. Пускай я погублю свою бессмертную душу, - говорит она, - но я отомщу! Ты можешь отнять у моего дитяти право по рождению, можешь запятнать мое честное имя, но ни один человек - будь он молод или стар, добр или зол, коли не носит он имя Деверел - не доживет до зари Нового года в этих стенах! Я умру на земле Деверелов, - говорит она, - и всякий, кто бросит вызов моему проклятию, умрет точно так же, как умерла я!" Тогда она призвала Бога сирот услышать ее слова и повернулась прочь, а на следующее утро ее тело нашли застывшим и окоченевшим вон в том пруду, и мертвый младенец все еще был прижат к ее груди. Вы ведь помните, сэр, что Господь сделал с человеком, который отстроил стены Иерихона? На то Его воля, и вам, как пастору, лучше других знать, что нельзя идти против Него. Какой вред теперь станется вон тому бедному куску глины? Но у вас еще есть дела в этом мире, и вы не имеете права губить свою жизнь вслед за его.

- Мистер Доусон прав, Дик, - поддержал старика Харрисон. - Вы ничем не можете помочь бедному парню. Ваши нервы расшатаны, а я должен признаться, - призрак это или не призрак, - но провести ночь в этом мрачном доме с мертвецом - это больше, чем мне бы хотелось.

Очень неохотно Форстер, наконец, согласился уступить.

Три дня спустя местные присяжные вынесли вердикт: "Умер по милости Божьей", дух Кэтрин Деверел восторжествовал, и дом ее предков опустел.

* * * * *

Пять лет миновало, принеся с собой много перемен. Дик Форстер, ныне епископ Гондураса, делал доброе дело для Бога и людей в своей далекой колониальной епархии. Его место в повседневной жизни Харрисона занял другой друг его школьных лет, который также вскоре должен был стать его шурином. Джек Чемберлейн был красивым, добродушным молодым человеком, наделенным прекрасным телосложением, приятным характером и весьма значительным состоянием, и брак между его любимой сестрой и его близким другом был источником нескрываемого удовлетворения для Джеральда. Двое мужчин постоянно были вместе, пока дела не вынудили Харрисона отправиться на Юг Европы. Эта сделка заняла его на несколько месяцев, и только в конце декабря он снова оказался на английской земле. Он прибыл в Дувр в полдень последнего дня года и направился прямо к "лорду-смотрителю". Его ждала пачка писем. Они были отправлены из Сан-Карремо после его отъезда, и среди них был конверт, надписанный характерным почерком Чемберлена.

"Привет, старина, - говорилось в письме, - неужели ты предпочтешь провести Рождество в грязной итальянской деревушке, вместо того, чтобы вернуться в лоно своей семьи, как респектабельный англичанин? Я не верю ни единому слову о виноградниках. Скажи своему агенту, чтобы он шел к черту и приезжай к нам на новый год, или ни Элейн, ни я больше не будем иметь с тобой ничего общего. Охотничий бал состоится 5-го, у Кардуэллов - на следующий вечер. Седьмого миссис Верелс дает несколько театральных представлений, в которых мы собираемся участвовать, и есть еще три или четыре незначительных события, которые вы не должны пропустить. Также мне нужен твой ценный совет относительно разумности покупки дома в Кремшире. Я услышал об этом только на прошлой неделе и уже принял решение о покупке, так что твой совет должен дать верное направление, если ты хочешь, чтобы я извлек из этого выгоду. Это веселый старый дом с капитальными конюшнями и прекрасными садами. Здесь есть большая теннисная лужайка (место для двух кортов, если я засыплю пруд в конце ее) и много старого дуба в помещении. Забыл сказать, что дом меблирован. Он находится в лучшей части Бродборо и в пределах досягаемости загородных мест сбора охотников лорда Креморна и Тертона. Охоты там хоть отбавляй, и все это отдают буквально за бесценок. Я верю, что здесь даже есть семейное привидение. Я съезжу туда в пятницу на недельку, чтобы осмотреться и понять, нравится ли мне там; но ты, само собой, останавливайся у меня, когда будешь проезжать через город, независимо от того, буду я дома или нет..."

Харрисон не хотел читать дальше. В мгновение ока письмо было смято в его кармане, он оказался на улице, и, поспешив к ближайшему телеграфу, не медля ни секунды, написал телеграмму и передал ее клерку.

"Чемберлен, Пикадилли, 112. - Ни в коем случае не ходите в Рейвенсхилл-холл, пока не увидите меня. Буду в городе сегодня днем и все объясню. - ДЖЕРАЛЬД".

Затем он поспешил обратно в отель и заказал ланч. Пока ел, он посмотрел расписание поездов, идущих в город. Следующий должен был отправиться через двадцать минут. Его чемоданы не были распакованы. Харрисон послал за кэбом, оплатил счет и менее чем через час был уже на пути в Лондон. С того момента, как он прочитал описание Чемберленом его предполагаемой покупки, он определился с курсом, которым должен следовать. Хотя название дома не упоминалось, он понял, благодаря интуиции, что это Рейвенсхилл-холл. В его памяти со свежестью вчерашнего дня всплыли воспоминания о той ужасной ночи пятилетней давности, и он содрогнулся, вспомнив слова старого фермера.

"Ни один человек - будь он молод или стар, добр или зол, коли не носит он имя Деверел - не доживет до зари Нового года в этих стенах! Я умру на земле Деверелов, - говорит она, - и всякий, кто бросит вызов моему проклятию, умрет точно так же, как умерла я!"

"С тех пор многие и многие хорошие люди встретили смерть". Суждено ли было добавиться еще одной жертве к длинной цепочке жертв этой ужасной мести, и ей будет его старый товарищ по играм, его друг, его почти брат? Нет, слава Богу; еще было время предотвратить удар судьбы. Джек, должно быть, уже получил свою телеграмму. Он будет ждать обещанного объяснения.

Медленно тянулись часы; поезд с грохотом и скрипом прокладывал себе путь по зимнему ландшафту. Небо было свинцовым и тусклым. На горизонте лежали плотные массы облаков, черных и тяжелых от снега. К тому времени, как они добрались до Чаринг-Кросс, крупные хлопья лениво опускались вниз, чтобы присоединиться к своим раздавленным и перепачканным грязью товарищам на грязном тротуаре. Очевидно, днем выпал сильный снег, потому что крыши вдоль Стрэнда сверкали белизной, а с проезжей части были счищены большие кучи снега и навалены за столбами станционных ворот. Харрисон погрузил свой багаж в экипаж и поехал прямо в апартаменты своего друга. Когда он взглянул на окна, ему показалось странным, что нигде не было видно огней.

На его звонок открыла экономка.

- Ах, это вы, мистер Харрисон? Очень рада видеть вас снова, сэр. Наверху для вас письмо и три телеграммы. Первое пришло в среду, сэр. Записка, которую мистер Чемберлейн оставил для вас; он ожидал, что вы будете здесь в среду.

- Оставил для меня, - с тревогой повторил Джеральд. - Значит, он уехал? Разве он не получил мою телеграмму?

- Я отправила ее вместе с другими письмами сегодня утром, сэр. Мистера Чемберлейна не было неделю - его и мистера Кертиса. Он остановился в Кремшире, в Рейвенсхилл-холле, Мэллоуби.

У Харрисона закружилась голова. Теперь он все понял. Это письмо целую неделю шло в Италию и обратно в Англию. Он твердил себе: "Мир, мир!", когда никакого мира не было; когда все это время он уже безнадежно опаздывал, и Джек уже уехал в этот проклятый дом, а ведь сегодня - новогодняя ночь.

- Принесите письма, миссис Уильямс, или останьтесь, я сам схожу за ними.

Он помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, схватил конверты с каминной полки и вернулся к кэбу прежде, чем ошеломленная экономка успела произнести хоть слово.

- Кингс-Кросс! - крикнул он водителю. - И двойной тариф, если я сяду на поезд 7.05 на север. Это вопрос жизни и смерти.

- Я сделаю все, что в моих силах, сэр, - с сомнением сказал мужчина. - Но это чертовски трудно.

Никогда еще путь не казался таким долгим; никогда время не шло быстрее, а лошадь - не двигалась медленнее. В перевозбужденном воображении Харрисона они едва тащились, и он то и дело приоткрывал люк на крыше, умоляя кучера погонять лошадей. Страдание и тревога на его бледном осунувшемся лице тронули сердце кэбмена жалостью, и он великодушно воздержался от ругани в адрес своего импульсивного пассажира.

- Ишь как заведется человек, коли стряслось чего, - проворчал он себе под нос там, наверху. - Он что, хочет, чтоб я кобылу загнал и чтоб он точно опоздал на свой разнесчастный поезд?

Наконец они свернули на Юстон-роуд. Снег теперь повалил вовсю, и из-за слепящих хлопьев Джеральд едва мог разглядеть стрелки часов. Было без восьми минут семь.

- Слава Богу! - пробормотал он, когда экипаж свернул во двор Грейт-Нортерн. Не успел возница даже осадить лошадей, как он уже выскочил на землю.

- Мэллоуби! - крикнул он носильщику. - Я успею?

- Осталось четыре минуты, - последовал ответ.

Джеральд бросил кэбмену полсоверена и бросился в кассу. Когда он поднялся на платформу, уже звонил колокол. Носильщик погрузил его чемоданы в вагон и держал открытой дверцу. Он бросился на сиденье с чувством благодарности за то, что купе было предоставлено ему одному.

Он чувствовал, что сохранять видимость равнодушного спокойствия в этот момент было бы невозможно. Он переживал мучительные страдания от неизвестности. Если жизнь его друга еще не стала расплатой за чужой грех, то каждая секунда приближала его к концу. Он с ужасающей отчетливостью представил себе темную библиотеку, глубокие ниши по обе стороны камина, уставленные книгами, массивную дубовую мебель. Он мог слышать странный гул голосов снаружи, призрачные шаги на подъездной дорожке; затем тяжелые бархатные занавески дрогнули, раздвинулись, и в проеме высокого окна возникла женская фигура - женщина в промокшей одежде и с белым застывшим лицом, со странными, горящим зловещим блеском глазами - глазами, которые были мертвы, и все же жили лютой ненавистью и неутолимой жаждой мести. Как они сверкали! Теперь они были рядом с ним, заглядывая в окно кареты, и Харрисон, который когда-то презрительно смеялся над самой мыслью о сверхъестественных явлениях, из-за сильного нервного возбуждения, был опасно близок к тому, чтобы самому увидеть призрак. К счастью, в этот момент он вспомнил, что письмо Джека и телеграммы все еще лежат нераспечатанными в его кармане, и этот перерыв в мыслях дал ему время взять себя в руки.

Первая телеграмма была датирована 29 декабря и гласила: "Приезжай как можно скорее. Скучно и серо. Хочу взбодриться. Чемберлейн Э."

- Он начал нервничать, - сказал себе Джеральд, - и не хотел этого признавать.

Вторая телеграмма была срочной и содержала бланк ответа. "Должен увидеть тебя сегодня. Важно. Телеграфируй, каким поездом. Не подведи меня. - ДЖЕК."

Третья была отправлена камердинером Чемберлейна. "Здесь что-то серьезно не так. Пожалуйста, приезжайте немедленно, я очень беспокоюсь о хозяине".

Выражение лица Харрисона стало очень серьезным. Что-то действительно должно было быть серьезно не так, если обычно невозмутимый Кертис взял на себя смелость отправить подобную телеграмму. Его страхи вернулись с новой силой. Было мучительно думать о том, что Джек посылает сообщение за сообщением, раз за разом не получая ответа. В последнем обращении был жалобный упрек: "Не подведи меня".

"Да с какой стати мне это делать, пока я жив, - подумал Джеральд. - Бедный старина Джек, он мог бы знать, что я обязательно ответил бы, если бы получил эти телеграммы".

В Питерборо он зашел в буфет и проглотил бутерброд и несколько глотков супа, пока его фляжку наполняли бренди. Очень немногие пассажиры присоединились к поезду, и никто не вошел в вагон Харрисона. По мере того как часы тянулись в своей утомительной продолжительности, он становился все более и более беспокойным и нервным. Он мерил шагами шесть футов пола, как зверь в клетке. Он опустил стекло, в купе залетело облако мелкого снега. Живые изгороди, поля и деревья были повсюду окутаны плотной белой мантией. Было очень холодно. Несмотря на его подбитое мехом пальто, грелку и пару пледов, его зубы стучали, а руки были как лед.

Он посмотрел на часы, они показывали половину десятого. Через тридцать минут поезд должен был прибыть в Мэллоуби, а они еще не проехали Грэнтем. Несомненно, они также снижали скорость. Сомневаясь в своих чувствах, он снова открыл окно. Поезд действительно остановился, но не было видно ни малейшего признака станции. Поднялся ветер и засвистел в телеграфных проводах над головой. В затишьях между порывами ветра он слышал ропот голосов. Вскоре по подножке прошел человек. Это был кондуктор. Харрисон поинтересовался причиной задержки.

- Боюсь, дорога засыпана снегом, сэр, - последовал ответ, - но я дам вам знать, когда вернусь.

С восклицанием, похожим на стон, Джеральд откинулся на спинку сиденья. Неужели судьба настолько против него, что теперь, когда каждое мгновение может стать смертным приговором Джеку Чемберлейну, он должен бездействовать, связанный по рукам и ногам победой сил природы над изобретениями человека? Прошло пять минут, десять, двадцать, тридцать. Затем кондуктор просунул голову в дверь.

- Все в порядке, сэр, путь свободен; сейчас мы продолжим движение.

В начале двенадцатого лондонский поезд, опоздавший более чем на час, высадил единственного пассажира на станции Мэллоуби. Гаррисон сразу же обратился к начальнику станции и спросил, как ему добраться до старого Холла. Этот человек был членом жюри пять лет назад, во время коронерского расследования, и он запомнил его лицо.

- Собираетесь сегодня вечером в Холл, сэр? Если я не ошибаюсь, вы были здесь, когда утонул бедный мистер Грэнвилл? Вряд ли вам захочется увидеть это снова!

- Боже упаси! - вздрогнул Джеральд. - Я как раз хочу предотвратить это. Мой друг сегодня вечером собирается ночевать в этом дьявольском доме. Он не знает, какой опасности подвергается, и я намерен спасти его.

- Вы не сможете этого сделать, - прямо заявил начальник станции. - Вам лучше держаться подальше от того, что будет происходить там. Проклятие Деверел не снято. Оно все равно возьмет свою жертву, и да поможет Бог тому бедняге, говорю я, как и всем, кто будет спать под этой крышей в новогоднюю ночь! Вы ничего не можете сделать для вашего друга.

- Я все же попытаюсь, - ответил Харрисон, стиснув зубы. - И у меня нет времени, чтобы тратить его впустую. Где я могу достать коляску?

- Нигде ближе, чем в деревне. Это займет у вас столько же времени, сколько и весь путь пешком. Дороги ужасны.

- Тогда я пойду пешком. Вы не можете одолжить мне фонарь? Ради всего святого, поторопитесь. Каждая минута может стоить ему жизни. Какое мне дело до опасности? Говорю вам, он мой друг. Через две недели он женится на моей сестре, и я либо спасу его, либо умру вместе с ним.

Начальник станции на мгновение заколебался.

- Послушайте, сэр, - поспешно сказал он, - вы храбрый человек, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Это был последний поезд до 1.30. Я пойду с вами до самых ворот. Это избавит вас от опасности сбиться с пути и, возможно, сэкономит немного времени на преодолении сугробов.

Джеральд сердечно поблагодарил его, они вместе повернулись спиной к огням маленькой станции и двинулись по пустынной дороге, пролегавшей между станцией и домом с привидениями. Снег уже перестал идти. Несколько звезд мерцали в просветах облачного неба. Время от времени бледная луна показывала свой лик, то заливая белый пейзаж холодным серым светом, то скрываясь в завесе ворсистого пара, как будто боялась увидеть то, что должно было случиться на земле. С помощью фонаря начальника станции им удавалось удержаться на узком тележном тракте. Дорога была очень плохой. Местами снег насыпало глубиной в два фута. С восходом луны поднялся резкий ветер, который несся над ровными полями, бил им прямо в лицо и резал, как нож. На повороте в деревню, где местность шла немного под уклон, сугробы стали почти непроходимыми. При каждом шаге они проваливались выше колена. Харрисон слышал, как его спутник тяжело и прерывисто дышит. Он явно выдыхался. Что касается его самого, то он был невосприимчив ко всякому внешнему дискомфорту. Холод, усталость, голод - он смутно понимал, что должен ощущать все это, если только окончательно не потерял чувствительность. Но весь его разум, воля, нервы, само его существо были сосредоточены на одной-единственной мысли - спасти своего друга. Наконец они добрались до главной улицы деревни. Здесь снег был утоптан, и идти стало сравнительно легко. Ни в одном из коттеджей не было видно ни огонька. Глаза Джеральда невольно обратились к дому священника. Он был окутан мраком и тишиной; только на старой серой башне, маячившей позади, мерцала маленькая точка желтого света. Она медленно переползала от окна к окну, неуклонно поднимаясь. Холодная дрожь пробежала по телу человека, наблюдавшего за этим. Он знал, что это значит; последние песчинки падают в песочных часах времени; жизнь старого года измеряется минутами. Звонари поднимались на колокольню.

"О, Господи! - мысленно простонал он. - Дай мне сил, дай мне время".

- У вас не найдется с собой капельки бренди, сэр? - спросил практичный Майлз. - Это помогло бы нам немного поднять дух.

Не сбавляя шага, Джеральд протянул ему свою фляжку.

- После вас, сэр, после вас.

- Я не хочу, спасибо.

Его слух был напряжен в ожидании первого удара этого зловещего колокола.

- Да ладно вам, сэр, давайте по-честному. Вам силы нужнее, чем мне, так что я только после вас.

Не желая вступать в пререкания, Харрисон поднес фляжку к губам. Бренди теплом разлилось по его венам. В тот же миг ночную тишину нарушил торжественный звон колокола. С криком ужаса он сунул бренди в руки своего спутника и бросился бежать так, словно спасал свою жизнь. Прямо перед ним дорога резко сворачивала влево, и далеко впереди сквозь ветви голых вязов мерцало с полдюжины неровных пятен света. Они светили из окон Холла.

Медленно, скорбно донеслись приглушенные звуки с колокольни. Звон старого года, тяжело умирающего в холодную зимнюю ночь; звон человеческой души, которая, возможно, уже сейчас уходит от жизни и любви к ужасу неизвестной тьмы, через врата страшной смерти. Эта мысль была пыткой. Как он пережил эти моменты неизвестности, Харрисон так и не узнал. Он не мог бы сказать, как он преодолел остававшееся расстояние или когда миновал ворота, которые вели к дому. Его мозг горел, словно расплавленное железо, на которое медленный, монотонный звон колокола обрушивался, подобно ударам тяжелого молота.

Он забыл начальника станции, бредущего где-то позади, забыл обо всем, кроме того, что его цель близка, если только он не опоздал.

Нижние окна были закрыты, но из щелей в ставнях пробивался теплый свет огня и лампы, и, добравшись до угла дома, он услышал звук приближающихся голосов. Голосов, да! - но что это были за голоса? Они приближались, то становясь громче, то понижаясь до шепота, но все ближе и ближе, пока он не смог расслышать слова, повторяемые всеми оттенками тона, от злобного ликования до сосредоточенной страсти и решимости.

- Он будет наш сегодня ночью! - повторяли они с ужасающей настойчивостью. - Он будет наш сегодня ночью!

Подобно волне ледяного воздуха, ужасные звуки прошли мимо него и затихли вместе с эхом дьявольского смеха.

Несмотря на невыразимый трепет страха, от которого дрожь пробежала по всему его телу и чуть не встали дыбом волосы на голове, Харрисон ощутил слабую надежду, что еще не все кончено. Медленно - и все медленнее - раздавался звон колокола. Время близилось к полуночи.

Внезапно из-за закрытых окон библиотеки донесся дикий ужасный крик. Ставни и створки распахнулись, словно по волшебству, и темная тень человека перевалилась через подоконник.

Луна, внезапно появившаяся из-за гряды облаков, пролила поток серебристого света на каменную стену, заснеженную дорожку и фигуру Джека Чемберлейна, который, стиснув руки, словно от смертельной боли, с выражением безымянного ужаса уставился на какой-то предмет, невидимый ни для кого, кроме него, и медленно следовал за призрачным видением по подъездной аллее, через лужайку, к...

Неимоверным усилием Харрисон сбросил парализующее оцепенение, охватившее его. Он инстинктивно бросился вперед и встал между Чемберлейном и роковым прудом. К нему приближался его друг, медленно, неуклонно, как человек, который ходит во сне.

- Джек, - крикнул он, - Джек, это я, Джеральд. Ты меня не узнаешь?

Напряженные глазные яблоки не дрогнули, не было никаких признаков того, что его голос достиг этих ушей, глухих теперь ко всем земным звукам, но от открытого окна библиотеки к ним бросился человек, дико крича: "Остановите его, ради Бога, остановите его, пока не стало слишком поздно".

Собрав все свои силы, Джеральд бросился на приближающуюся фигуру. Завязалась отчаянная борьба, поскольку Чемберлейн был выше на голову и, кроме того, в этот момент обладал необычайной силой. Именно тогда его знания о борьбе, приобретенные во время "долгого" пребывания в Камберлендских долинах, сослужили Харрисону хорошую службу. Он сблизился со своим противником и внезапным ловким маневром повалил его на землю, в то время как над головой, над заснеженными полями, колокола радостно приветствовали наступление нового года.

- Он... мертв?

Камердинер, встав на колени рядом с распростертым телом своего хозяина, разорвал жилет и рубашку Чемберлейна и нащупал слабую пульсацию, свидетельствовавшую о том, что его дух еще не покинул свое земное обиталище.

- Думаю, он потерял сознание; я чувствую, как бьется его сердце.

- Слава Богу, сэр, вы успели как раз вовремя. Я опоздал. Не могли бы вы помочь мне отнести его, мистер Харрисон? Нет, только не в это проклятое место! - добавил он, когда Джеральд невольно бросил взгляд в сторону освещенных окон. - В коттедж садовника. Я хотел, чтобы мистер Чемберлейн переночевал сегодня там; но вы знаете, каков он, - сказал мне, чтобы я шел туда сам, если мне страшно. Не прошло и пяти минут, как я вышел из комнаты, и я услышал этот ужасный крик, и - Святая Дева! Что это такое?

Харрисон инстинктивно повернулся к окну библиотеки. Из открытой створки вырвался длинный язык желтого пламени, обвился вокруг края занавески и лизнул толстый шелковый шнурок, как будто это была простая нить. Потом еще один, и еще. Раздуваемый свежим бризом снаружи, желтый свет ширился и углублялся, пока вся комната не наполнилась яростным зловещим свечением, за которым последовали густые клубы дыма и зловещий треск.

- Дом в огне! - воскликнул Джеральд. - Нельзя терять ни минуты. Мы должны отнести твоего хозяина в укрытие и поднять тревогу!

- Святой Патрик, защити нас! - пробормотал Кертис, торопливо перекрестившись, когда наклонился, чтобы поднять беспомощное тело бедного Чемберлейна. Затем двое мужчин, как могли, понесли свою ношу через лужайку, по подъездной дорожке, а затем по боковой, ведущей к фруктовым садам.

- В доме кто-нибудь есть? - спросил Гаррисон, когда, шатаясь и задыхаясь, они добрались до двери коттеджа. - Есть ли там кто-нибудь из слуг?

- Ни души. Миссис Бэмфилд приходила сюда днем. Она ушла сразу после того, как подали ужин. В этом месте нет никого, кто мог бы сгореть, кроме дьявольского отродья, которое подожгло его.

Громкий стук камердинера вскоре разбудил садовника; он открыл дверь, и пока его жена помогала Кертису привести хозяина в сознание, Бэмфилд поспешил за Джеральдом в деревню за помощью.

Сразу за воротами они столкнулись с начальником станции, который бродил в сильном душевном смятении, слишком беспокоясь о Харрисоне, чтобы вернуться в Мэллоуби, но все же не решаясь рисковать собой в роковых пределах Холла. Его облегчение и радость от того, что Джеральд все еще жив, не знали границ, и он с готовностью согласился на обратном пути на станцию отправить посыльного за ближайшим врачом. Тем временем была поднята тревога, спящую деревню разбудили хриплые крики: "Пожар!". Звонари были первыми, кто увидел красный отблеск сквозь деревья; но вскоре около сорока человек присоединились к небольшой толпе, уже собравшейся перед горящим домом. Под руководством Харрисона группа рабочих во главе с садовником и судебным приставом предприняла попытку остановить распространение пламени. Но их усилия были едва заметны. При резком порыве ветра и отсутствии в их распоряжении лучших приспособлений, кроме нескольких ведер и пары садовых шлангов, с самого начала было очевидно, что Холл практически обречен. Старый дуб, из которого в основном был построен интерьер, горел, как трут. В течение двадцати минут после первой вспышки пламя перекинулось на верхний этаж. Окно за окном озарялись странным освещением. Большие резные кровати, массивные секретеры и шкафы вспыхивали и потрескивали от невыносимой жары. Деверел за Деверелом, одетые в изящный атлас или сверкающие доспехи, сморщивались и трескались, отделяясь от своих рам, чтобы спокойно и непоколебимо, как и подобает истинным рыцарям и храбрым благородным женщинам, спуститься в эту пылающую огненную печь. Огненный демон все еще бушевал, огромные клубы черного дыма смешивались с ярким светом, время от времени слышался тяжелый грохот падающих балок и перекрытий. Когда часы старой церкви пробили первый час нового года со звуком, похожим на отдаленный артиллерийский раскат, постепенно переходящий в оглушительный рев, крыша обрушилась, и к небу взметнулся могучий столб пламени, превративший небо в багровую пелену и осветивший заснеженную местность на многие мили вокруг. Было ли это игрой разгоряченного воображения или суеверием, или те, кто стоял рядом в этот момент, действительно слышали этот отвратительный раскат пронзительного торжествующего смеха, который заставил дрогнуть самое стойкое сердце и невольно придвинуться ближе к своему соседу? Это длилось всего мгновение, а затем ничего больше не было слышно, кроме непрерывного рева пламени. Еще до того, как бледный рассвет превратился в красный румянец восхода, Рейвенсхилл-холл превратился в груду тлеющего пепла, заключенную в четыре мрачные, почерневшие от дыма стены. От чердака до подвала пламя не пощадило ни одного уголка. Огонь сделал свое дело основательно, и от первоначального строения не осталось ничего, кроме голого пепелища.

- На то была воля Господня, - сказал старик Доусон, который пришел осмотреть место недавней катастрофы, - чтобы Катарина Деверел получила свое по праву. И теперь, когда Он доказал, что человек супротив Него пойти не может, Он и вовсе извел это проклятое старое гнездо - туда ему и дорога. Господь мстит за вдов и сирот, хоть порой и заставляет их сперва немного подождать. И сдается мне, - задумчиво заключил фермер, - что скоро придет черед и тех бедолаг в Ирландии.

- Когда это случится, "ночным налетчикам" несдобровать, - с тихой улыбкой ответил Харрисон.

Он был немного подавлен ситуацией, в которой оказался, поскольку события той новогодней ночи были предметом разговоров всех окрестных жителей, а Джеральд - героем часа. Человек, который в одиночку сразился с призраками Деверела и отбил у них добычу, по стандартам Мэллоуби был выше Гордона и лишь немного ниже Нельсона. Достойный Майлз никогда не уставал пересказывать события той полуночной прогулки и использовал свое воображение для некоторых эффектных штрихов к той части приключения, свидетелем которой он не был.

Деревенский ум медленно воспринимает новое впечатление; но, когда это случается, использует его по максимуму. Люди слушали эту историю по двадцать раз в день. Они повторяли ее друг другу; они выворачивали ее наизнанку и обсуждали до изнеможения, начиная все сначала, едва появлялся новый слушатель. Джеральда, которого уже тошнило от этого места, это восхваление невыразимо раздражало, и он был благодарен, когда доктор наконец дал разрешение на перевозку Чемберлейна.

Благодаря своему великолепному здоровью, а также преданному уходу со стороны Кертиса и его друга, Джек избежал воспаления мозга; однако он пережил ужасное потрясение, и его нервы были жестоко расшатаны. Только когда на Кремширских лугах растаяли снежные шапки, а в пригородных садах над темной землей показались крокусы с золотыми и пурпурными головками, Харрисона пригласили быть шафером на очень красивой свадьбе в одной фешенебельной лондонской церкви, а после церемонии мистер и миссис Джек Чемберлейн отправились на Ривьеру, где, как они надеялись, южное солнце и немного разумного волнения в Монте-Карло сотрут из памяти молодого мужа переживания той ужасной новогодней ночи.

О том, что он на самом деле видел и слышал в ужасный промежуток времени между уходом своего слуги и последующим возвращением в сознание, Чемберлейн никогда не говорит.

- Я часто задавался вопросом, - сказал он однажды Джеральду, - почему Лазарь и другие люди, которые были воскрешены из мертвых, никогда не рассказывали, что они делали и что они чувствовали. Кажется, теперь я это понимаю. Это было слишком ужасно. Они не могли выразить это словами, и именно так я отношусь к той ночи - как будто меня воскресили из мертвых.

ГОЛУБАЯ КОМНАТА

На моем веку такое случалось дважды. Говорят, это больше никогда не повторится, с тех пор как мисс Эрристоун (теперь она миссис Артур) и мистер Колдер-Максвелл раскрыли тайну комнаты с привидениями и вызвали призрака; так оно и было, хотя в то время мистер Максвелл дал ему другое название, латинское, мне кажется, но все, что я могу вспомнить об этом сейчас, - оно чем-то напомнило мне о разведении домашней птицы. Я экономка в Мертоун Тауэрс, как и моя тетя до меня, и ее тетя до нее, а прежде всех моя прабабушка, которая была дальней родственницей лэрда и вышла замуж за священника, но, оставшись без гроша после смерти мужа, с благодарностью приняла место, которое с тех пор занимает кто-нибудь из ее потомков. Это придает нам своеобразный статус среди слуг, поскольку мы, так сказать, приходимся родственниками семье; сэр Арчибальд и миледи всегда признавали эту связь и относились к нам с большей свободой, чем та, что дозволялась обычным иждивенцам.

Мертон был моим домом с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Затем случилось нечто, о чем, поскольку это не имеет никакого отношения к моей истории, мне нужно сказать только, что это навсегда уничтожило всякую мысль о браке с моей стороны, и я приехала в Тауэрс, чтобы под бдительным присмотром моей тети подготовиться к обязанностям, которые мне предстояло в один прекрасный день исполнять вместо нее.

Конечно, я знала, что о комнате с голубыми гобеленами ходили легенды. Об этом знали все, хотя старый лэрд строго-настрого запретил слугам обсуждать эту тему и всегда пресекал любые намеки на нее со стороны своей семьи и гостей. Но есть странное очарование во всем, что связано со сверхъестественным, и, - с приказом или без приказа, -люди, благородные или простые, будут пытаться удовлетворить свое любопытство; так что и в гостиной, и в комнате для прислуги велись тайные разговоры, и едва ли кто-нибудь из гостей, посещавших дом, не заходил в Голубую комнату и не задавал всевозможных вопросов о привидении. Самым странным во всем этом деле было то, что никто не знал, каков этот призрак и существует ли он вообще. Я изо всех сил пыталась уговорить тетю рассказать мне какие-нибудь подробности этой легенды, но она всегда напоминала мне о распоряжении сэра Арчибальда и добавляла, что история, скорее всего, началась с суеверных фантазий людей, которые жили давным-давно и были очень невежественны, потому что некая леди Барбара Мертоун умерла в этой комнате.

Я напомнила, что люди, должно быть, умирали в то или иное время почти в каждой комнате дома, и никому не приходило в голову называть их посещаемыми или намекать на то, что спать там небезопасно.

Она ответила, что Голубой комнатой пользовался сам сэр Арчибальд, а также еще один или два джентльмена, которые провели там ночь, заключив пари, и они не видели и не слышали ничего необычного. Со своей стороны, добавила она, она не согласна с тем, что люди тратят свое время на размышления о подобной глупости, в то время как им гораздо лучше было бы заняться своим делом.

Почему-то ее заявления о неверии звучали неправдоподобно, и я не была удовлетворена, хотя и перестала задавать вопросы. Но если я ничего не говорила, то тем больше думала, и часто, когда мои обязанности приводили меня в Голубую комнату, я задавалась вопросом, почему, если там ничего не происходило и с ней не было связано никакой настоящей тайны, этой комнатой никогда не пользовались; в ней не было даже матраса на изящной резной кровати, которая была просто накрыта простыней, чтобы уберечь ее от пыли. А потом я прокрадывалась в портретную галерею, чтобы взглянуть на великолепный портрет леди Барбары, которая умерла в полном расцвете своей юности, никто не знал почему, но однажды утром ее нашли окоченевшей и холодной, распростертой на прекрасной кровати под голубым гобеленовым балдахином.

Она была красивой женщиной с большими черными глазами и великолепными каштановыми волосами, хотя я сомневаюсь, что ее красота была только внешней, потому что она принадлежала к самому веселому кругу придворных, которые в те дни были не слишком респектабельными, если считать половину историй, какие о них рассказывают, правдой; действительно, скромная дама вряд ли была бы изображена в таком платье, сползающем с ее плеч и таком тонком, что их было видно прямо сквозь ткань. Должно быть, в ней также было что-то странное, потому что, говорят, ее свекор, известный как злой лорд Мертон, не хотел, чтобы ее похоронили вместе с остальными членами семьи; но, возможно, это было из-за его злобы, поскольку он был зол на то, что у нее не было ребенка, а ее муж, болезненный человек, умер от чахотки всего месяц спустя после свадьбы, не оставив прямого наследника, так что со старым лордом титул утратил силу, а поместья перешли к протестантской ветви семьи, главой которой является нынешний сэр Арчибальд Мертоун. Как бы то ни было, леди Барбара покоится в одиночестве на кладбище, недалеко от церковных ворот, под величественным мраморным надгробием, но в полном одиночестве, в то время как гроб ее мужа находится рядом с гробами его братьев, умерших до него, среди их предков и потомков в большом склепе под алтарем.

Я часто думала о ней и задавалась вопросом, почему она умерла и как; а потом случилось это, и тайна стала еще более непроницаемой, чем прежде.

В то Рождество, насколько я помню, у нас была семейная встреча, первое Рождество за много лет, проведенное в Мертоуне, и мы были очень заняты обустройством комнат, поскольку в канун Нового года по соседству устраивался бал, на который леди Мертоун пригласила большое количество гостей, и, по крайней мере, в тот вечер дом был полон настолько, насколько это было возможно.

Я была в бельевой, помогала раскладывать простыни и наволочки для кроватей, когда вошла миледи с открытым письмом в руке.

Она тихо заговорила с моей тетей, объясняя что-то, что, по-видимому, вывело ее из себя, поскольку, когда я вернулась, отнеся стопку белья старшей горничной, то услышала, как она сказала: "До безумия досадно рушить все планы в самый последний момент. Почему она не могла оставить девчонку дома и взять другую горничную, которую можно было бы без проблем куда-нибудь втиснуть?"

Как я поняла, одна из посетительниц, леди Грейберн, написала, что приедет со своей компаньонкой, и, поскольку она оставила дома свою горничную, которая заболела, то хотела, чтобы у молодой леди была спальня рядом с ее спальней, и та могла быть под рукой, если это потребуется. Просьба сама по себе казалась пустяковой, но так уж получилось, что свободных мест действительно не осталось. Все спальни в первом коридоре были заняты, за исключением Голубой комнаты, которая, как назло, оказалась рядом с комнатой, предназначенной для леди Грейберн.

Тетя высказала несколько предложений, но ни одно из них не казалось вполне осуществимым, и в конце концов миледи не выдержала.

- Что ж, ничего не поделаешь, вам придется поместить мисс Вуд в Голубую комнату. Это всего на одну ночь, и она ничего не узнает об этой глупой истории.

- О, миледи! - воскликнула моя тетя, и по ее тону я поняла, что она говорила неправду, когда утверждала, будто так уж легкомысленно относится к призраку.

- Я ничего не могу с этим поделать, - ответила ее светлость. - Кроме того, я не думаю, что с комнатой действительно что-то не так. Сэр Арчибальд спал в ней, и у него не было причин для жалоб.

- Но женщина, молодая женщина, - настаивала моя тетя, - право же, я бы не стала так рисковать, миледи; позвольте мне поселить там одного из джентльменов, а мисс Вуд может занять первую комнату в западном коридоре.

- Но какая от нее там может быть польза леди Грейберн? - спросила ее светлость. - Не говорите глупостей, моя добрая Мэррис. Отоприте дверь между двумя комнатами; мисс Вуд может оставить ее открытой, если нервничает; но я ни словом не обмолвлюсь об этом глупом суеверии и буду очень недовольна, если кто-нибудь другой распустит язык. - Она говорила так, как будто решила вопрос, но мою тетю было нелегко убедить.

- Лэрд, - пробормотала она, - что он скажет, если леди поместят на ночь в эту комнату?

- Сэр Арчибальд не вмешивается в домашние дела. Немедленно подготовьте Голубую комнату для мисс Вуд. Я возьму на себя ответственность, если таковая возникнет.

С этими словами ее светлость удалилась, и мне ничего не оставалось, как выполнить ее приказ. Голубая комната была приготовлена, в камине горел огонь, и когда я в последний раз обошла все, чтобы убедиться, что все готово к приезду гостьи, то не могла не подумать, какой красивой и уютной она выглядела. На туалетном столике и каминной полке ярко горели свечи, в широком камине полыхали поленья. Я убедилась, что ничего не упущено из виду, и уже закрывала дверь, когда мой взгляд упал на кровать. Она была смята так, словно кто-то бросился на нее, и я была раздосадована тем, что горничные оказались так небрежны, особенно с новым шикарным одеялом. Я обошла вокруг, взбила перины и разгладила покрывало как раз в тот момент, когда под окном проехали экипажи.

Вскоре леди Грейберн и мисс Вуд поднялись наверх, и, зная, что они не взяли с собой горничную, я пошла помочь им распаковать вещи. Я долго пробыла в комнате ее светлости, а когда устроила ее, постучала в соседнюю дверь и предложила помощь мисс Вуд. Леди Грейберн почти сразу же последовала за мной, чтобы узнать, где находятся ключи. Она очень резко, как мне показалось, обратилась к своей спутнице, которая казалась робкой, хрупкой девушкой, ничем не примечательной, кроме своих прекрасных бледно-золотистых волос, густыми завитками обрамлявших ее маленькую головку.

- Вы, конечно, опоздаете, - сказала леди Грейберн. - Вы так долго возились, а не распаковали еще и половины. - Юная леди пробормотала что-то о том, что времени было очень мало. - У вас было время поваляться на кровати вместо того, чтобы собираться, - последовал ответ, и поскольку мисс Вуд смиренно отрицала это обвинение, я оглянулась через плечо на кровать и увидела там ту же странную вмятину, которую заметила раньше. Это заставило мое сердце забиться сильнее, потому что без всякой на то причины я была уверена, эта складка как-то связана с леди Барбарой.

Мисс Вуд не пошла на бал. Она поужинала в классной комнате с гувернанткой юных леди, и, поскольку я услышала от одной из служанок, что она должна была прислуживать леди Грейберн, то принесла ей вина и бутербродов около двенадцати часов. Она оставалась в классной комнате с книгой до тех пор, пока первая группа не вернулась домой вскоре после двух. Мы с горничной обошли все комнаты, чтобы убедиться, что с каминами все в порядке, и я не удивилась, обнаружив на кровати ту же странную складку; на самом деле, я даже ожидала этого. Я ничего не сказала горничной, которая, казалось, не заметила ничего необычного, но сказала своей тете, и, хотя она резко ответила, что я несу чушь, тем не менее, сильно побледнела, и я услышала, как она пробормотала что-то вполголоса, что прозвучало как: "Помоги ей Господь!"

Я плохо спала в ту ночь, поскольку, что бы ни делала, мысль о том, что эта бедная молодая леди одна в Голубой комнате, не давала мне уснуть. Я нервничала, и однажды, когда уже засыпала, вскочила, - мне показалось, будто я услышала крик. Я открыла дверь своей комнаты и прислушалась, но ниоткуда не доносилось ни звука, и, подождав немного, я прокралась обратно в постель и лежала там, дрожа всем телом, пока не заснула.

Домашние проснулись не так рано, как обычно. После поздней ночи все устали, а чай дамам должны были подать только в половине десятого. Моя тетя ничего не говорила о привидении, но я заметила, что она нервничает, и чуть ли не первым делом спросила, не заходил ли кто-нибудь в комнату мисс Вуд. Я ответила, что Марта, одна из горничных, только что унесла поднос, когда девушка вбежала с испуганным, белым лицом.

- Ради всего святого, миссис Мэррис, - воскликнула она, - идите быстрее в Голубую комнату, случилось что-то ужасное!

Моя тетя не задавала никаких вопросов. Она побежала прямо вверх по лестнице, и, когда я последовала за ней, то услышала, как она бормочет себе под нос: "Я так и знала, я так и знала. О Боже! что теперь будет чувствовать моя леди?"

Даже если я доживу до ста лет, мне никогда не забыть лица этой бедной девушки. Оно словно застыло от ужаса. Ее глаза были широко открыты и неподвижны, а маленькие ручки вцепились в покрывало по обе стороны от нее, когда она лежала поперек кровати в том самом месте, где была эта складка.

Конечно, весь дом был поднят на ноги. Сэр Арчибальд срочно послал одного из конюхов за доктором, но тот, когда приехал, уже ничего не мог поделать: мисс Вуд была мертва, по меньшей мере, пять часов.

Это было печальное событие. Гости разъехались как можно скорее, за исключением леди Грейберн, которая была вынуждена остаться на дознание.

Доктор заявил, что смерть наступила в результате остановки сердечной деятельности, вызванной, возможно, каким-то внезапным потрясением; и, хотя присяжные не отметили этого в своем вердикте, ни для кого не было секретом, - они обвинили ее светлость в том, что она разрешила мисс Вуд спать в комнате с привидениями. Но никто не мог бы упрекнуть ее более горько, чем она сама, бедная леди; и если она поступила дурно, то, конечно, страдала, потому что так и не оправилась от потрясения, пережитого в то ужасное утро, и осталась инвалидом до самой своей смерти пять лет спустя.

Все это случилось в 184_ году. Прошло пятьдесят лет, прежде чем в Голубой комнате поселилась другая женщина, и за эти пятьдесят лет многое изменилось. Старый лэрд ушел к своим предкам, и его сын, нынешний сэр Арчибальд, правил вместо него; его сыновья стали взрослыми мужчинами, а мистер Чарльз, старший из них, женился и имел собственного замечательного сынишку. Моя тетя умерла много лет назад, и я была уже старой женщиной, хотя, как всегда, деятельна и могла помогать служанкам выполнять их работу. Думаю, за ними нужно было присматривать больше, чем в старые времена, когда еще не было столько разговоров об образовании и когда молодые женщины, поступавшие на службу, меньше думали об одежде и больше о том, как вытереть пыль. Нет, образование - прекрасная вещь на своем месте, то есть для благородных людей. Если бы мисс Эрристоун не была такой умной и целеустремленной молодой леди, она никогда бы не раскрыла ужасную тайну Голубой комнаты и не дожила до того, чтобы сделать мистера Артура счастливейшим человеком на свете.

Он обратил на нее внимание, когда она приехала летом навестить миссис Чарльз, и я не удивилась, узнав, что она была одной из приглашенных на открытие охотничьего сезона. Это была не обычная домашняя вечеринка (поскольку сэр Арчибальд и леди Мертоун находились в отъезде), а всего лишь полдюжины молодых леди, подруг миссис Чарльз, которая сама была еще совсем девочкой, и столько же джентльменов, которых пригласили мистер Чарльз и мистер Артур. Они были очень веселыми, устраивали ланчи на опушке леса во время охоты, теннисные партии и небольшие танцы, которые организовывались за несколько часов, а иногда по вечерам играли в прятки по всему дому, словно маленькие дети.

Поначалу меня удивило, что мисс Эрристоун, которая, как говорили, была такой ученой и держалась особняком среди всех джентльменов в Кембридже, играла с остальными, как любая обычная молодая леди; но она, казалось, наслаждалась весельем не меньше других, и всегда была первой в любом развлечении. Я не удивилась, что она понравилась мистеру Артуру, поскольку она была красивой девушкой, высокой и прекрасно сложенной, и держалась как принцесса. К тому же у нее были чудесные волосы, так что, по словам ее горничной, когда она садилась на стул, чтобы их расчесать, они касались пола. Казалось, она нравилась всем, но вскоре я заметила, что больше всего ей нравилось быть с мистером Артуром или мистером Колдер-Максвеллом.

Мистер Максвелл теперь профессор и великий человек в Оксфорде, но тогда он был всего лишь студентом, таким же, как мистер Артур, хотя и более прилежным, потому что часами просиживал в библиотеке, изучая старые книги, исписанные странными черными буквами, которые, как говорят, злой лорд Мертоун собирал в времена короля Карла Второго. Время от времени мисс Эрристоун оставалась дома, чтобы помочь ему, и именно то, что они узнали во время своих занятий, дало им ключ к тайне Голубой комнаты.

Долгое время после смерти мисс Вуд всякое упоминание о призраке было строго запрещено. Ни лэрд, ни ее светлость не выносили ни малейшего намека на эту тему, и Голубая комната оставалась запертой, за исключением тех случаев, когда ее нужно было убрать и проветрить. Но шли годы, острота трагедии притупилась, и постепенно она превратилась просто в историю, о которой люди говорили почти так же, как и тогда, когда я только-только приехала в Тауэрс; и хотя многие верили в эту тайну и строили предположения о том, кем мог быть призрак, находились и такие, кто без колебаний заявлял, что смерть мисс Вуд в этой комнате была простым совпадением и не имела ничего общего со сверхъестественными силами. Мисс Эрристоун была одной из тех, кто больше всех придерживался этой теории. Она ни капельки не верила в привидения и прямо сказала, что нет ни одной истории о привидениях, которую нельзя было бы объяснить естественными причинами, если бы у людей хватило смелости и научных знаний тщательно их исследовать.

Весь тот день было очень сыро, джентльмены оставались в доме, и миссис Чарльз непременно хотела устроить старомодное чаепитие в моей комнате и "поболтать о призраках", как она это называла. Они заставили меня рассказать им все, что я знала о Голубой комнате, и именно тогда, когда все обсуждали эту историю и строили предположения о том, кем же мог быть призрак, заговорила мисс Эрристоун.

- У бедной девочки были проблемы с сердцем, - сказала она, - и в любой другой комнате она умерла бы точно так же.

- Но как же другие люди, которые там спали? - возразил кто-то.

- Они не умерли. Старый сэр Арчибальд не пострадал, как и мистер Хоксуорт, и тот, другой мужчина. Они были здоровы и отважны, поэтому ничего не видели.

- Это были не женщины, - вставила миссис Чарльз. - Видите ли, привидения являются только слабому полу.

- Это доказывает, что история всего лишь легенда, - решительно заявила мисс Эрристоун. - Сначала сообщалось, что все, кто спал в комнате, умерли. Затем один или двое мужчин все-таки переночевали там и остались живы; поэтому историю пришлось изменить, и, поскольку было доказано, что там внезапно умерла одна женщина, роковой случай был представлен как относящийся только к женщинам. Если бы девушка со здоровым телосложением и крепкими нервами хоть раз провела ночь в этой комнате, ваша очаровательная семейная репутация была бы навсегда дискредитирована.

Раздался дружный хор несогласных. Ни одна из дам не смогла с этим согласиться, а большинство джентльменов сомневались, что какая-либо женщина выдержит такое испытание. Чем больше они спорили, тем упорнее мисс Эрристоун настаивала на своем, пока, наконец, миссис Чарльз не рассердилась и не воскликнула: "Ну, одно дело говорить об этом, а другое - делать. Признайся, Эдит, ты сама не решилась бы переночевать в этой комнате".

- Осмелюсь и сделаю это, - упрямо заявила она. - Я не верю в привидения и готова выдержать испытание. Если хотите, я переночую в Голубой комнате, а завтра утром вам придется признаться, - что бы там ни говорилось о комнате с привидениями, это не привидение.

Я думаю, миссис Чарльз пожалела о своих словах, потому что все сразу же подхватили мысль мисс Эрристоун, а джентльмены стали заключать пари, увидит она что-нибудь или нет. Когда было уже слишком поздно, она попыталась отшутиться, сочтя свои слова абсурдом, но мисс Эрристоун не сдавалась. Она сказала, что намерена довести дело до конца, и, если ей не разрешат спать на постели, она возьмет с собой одеяла и подушки и ляжет на полу.

Остальные смеялись и спорили между собой, но я заметила, что мистер Максвелл смотрит на нее с большим любопытством. Затем он отвел мистера Артура в сторону и заговорил вполголоса. Я не расслышала, что он сказал, но мистер Артур ответил довольно коротко:

- Это самая безумная вещь, о какой я когда-либо слышал, и я ни за что этого не допущу.

- Возможно, она не спросит вашего разрешения, - возразил мистер Максвелл. Затем он повернулся к миссис Чарльз и поинтересовался, давно ли в последний раз пользовались Голубой комнатой и проветривали ли ее. Я смогла подтвердить это, и когда он услышал, что постели там нет, но камины топят регулярно, то заявил, что хочет первым встретиться с призраком. А если он ничего не увидит, тогда уже настанет очередь мисс Эрристоун.

Мистер Максвелл обладал своеобразным даром улаживать дела и, благодаря спокойным манерам, всегда добивался своего. Перед ужином он пришел ко мне с миссис Чарльз и сказал, что все в порядке, что я должна приготовить комнату так, чтобы об этом не узнали слуги, и что он собирается там переночевать. На следующее утро я услышала, что он, как обычно, спустился к завтраку. Он сказал, что прекрасно провел ночь и никогда еще так хорошо не спал.

В то утро снова было сыро, дождь лил как из ведра, но мистер Артур ушел, несмотря ни на что. Он чуть не поссорился с мисс Эрристоун и был в ярости на мистера Максвелла за то, что тот поддержал ее идею проверить теорию привидений, как они ее называли. Они провели вместе в библиотеке почти весь день, миссис Чарльз подшучивала над мисс Эрристоун, пока они поднимались наверх одеваться, и спрашивала ее, не показались ли ей интересными "демоны". Да, ответила та, но в самой захватывающей части книги не хватало страницы. Некоторое время они не могли разобраться в содержании, а затем мистер Максвелл обнаружил, что один лист был вырезан. Дворецкий сказал мне, что за ужином они ни о чем другом не говорили, и мисс Эрристоун, казалось, была так поглощена своими занятиями, что я понадеялась, - она забыла о комнате с привидениями. Но она была не из тех, кто забывает. Позже вечером я наткнулась на нее, когда она стояла в коридоре с мистером Артуром. Он говорил очень серьезно, и я увидела, как она пожала плечами, подняла на него глаза и улыбнулась, давая понять, что не собирается сдаваться. Я тихонько проскользнула мимо, потому что не хотела их беспокоить, когда мистер Максвелл вышел из бильярдной.

- Сыграем? - сказал он. - Хотите сыграть решающую партию?

- Я вполне готова, - ответила мисс Эрристоун и уже собиралась уходить, когда мистер Артур положил руку ей на плечо. - Сначала пообещайте мне, - настаивал он, - пообещайте мне хотя бы это.

- Какой же вы надоедливый! - сказала она довольно раздраженно. - Хорошо, я обещаю, а теперь, пожалуйста, не беспокойте меня больше.

Мистер Артур проследил, как она вернулась в бильярдную с его другом, и издал что-то вроде стона. Затем он заметил меня и направился ко мне по коридору.

- Она не отступится, - сказал он, и лицо его стало совсем белым. - Я сделал все, что мог; я бы телеграфировал своему отцу, но я не знаю, где они остановились в Париже, и в любом случае не было бы времени получить ответ. Миссис Мэррис, она будет спать в этой проклятой комнате, и, если с ней что-нибудь случится, я... - Он оборвал себя на полуслове и присел у окна, закрыв лицо руками.

Я готова была расплакаться от сочувствия к его беде. Мистер Артур всегда был моим любимцем, и я ужасно разозлилась на мисс Эрристоун за то, что она сделала его таким несчастным только из-за своей бравады.

- По-моему, они все сумасшедшие, - продолжил он, наконец. - Чарли следовало бы прекратить все это сразу, но Кейт и остальные уговорили его. Он утверждает, будто верит в то, что опасности нет, а Максвелл вбил себе в голову какую-то чушь, которую он нашел в этих мерзких книгах по демонологии, и поддерживает ее. Она не слушает ни слова из того, что я говорю. Она прямо сказала мне, что никогда больше не заговорит со мной, если я вмешаюсь. Я ей совершенно безразличен; теперь я это знаю, но я не могу остановиться; я... я бы отдал за нее свою жизнь.

Я изо всех сил старалась успокоить его, говоря, что с мисс Эрристоун ничего не случится, но это было бесполезно, потому что я сама не верила в свои заверения. Я чувствовала, что из такого искушения Провидения не может выйти ничего, кроме беды, и мне казалось, я вижу ужасное лицо той, другой бедной девушки, каким оно было, когда мы нашли ее мертвой в той зловещей комнате. Однако верно говорят, что "упрямая женщина добьется своего", и мы ничего не могли сделать, чтобы помешать мисс Эрристоун рисковать своей жизнью; но я твердо решила, что бы ни делали другие, я не собиралась ложиться спать в ту ночь.

Я приводила в порядок зимние портьеры, а обивщица устроилась со своей работой в маленьком будуаре в конце длинного коридора. Я развела огонь, принесла новую лампу и, когда в доме воцарилась тишина, прокралась вниз и устроилась там понаблюдать. До двери Голубой комнаты было меньше десяти ярдов, я могла бесшумно пройти по толстому ковру и подслушать у замочной скважины. Мисс Эрристоун пообещала мистеру Артуру, что не будет запирать дверь; это была единственная уступка, которой ему удалось от нее добиться. Дамы разошлись по своим комнатам около одиннадцати, но мисс Эрристоун почти час беседовала с миссис Чарльз, пока ее горничная расчесывала ей волосы. Я видела, как она направилась в Голубую комнату, вскоре Луиза оставила ее, и все стихло. Было около половины второго, когда мне показалось, будто я слышу какое-то движение снаружи. Я открыла дверь и выглянула; в коридоре стоял мистер Артур. Он вздрогнул, когда увидел меня.

- Вы не спите, - сказал он, входя в комнату. - Значит, вы действительно верите, что сегодня ночью может случиться что-то недоброе? Остальные уже легли, но я не могу успокоиться; бесполезно пытаться уснуть. Я хотел остаться в курительной, но это так далеко, что я не смог бы услышать, даже если бы она позвала на помощь. Я прислушался у двери - ни звука. Вы не можете зайти и посмотреть, все ли в порядке? О, Мэррис, если она...

Я понимала, что он имеет в виду, но не собиралась даже допускать, что это возможно, - пока.

- Я не могу зайти в комнату к леди без всякой причины, - сказала я. - Но я подходила к двери каждые несколько минут в течение последнего часа. Мисс Эрристоун перестала ходить только в половине первого, и я не верю, мистер Артур, что Бог допустит, чтобы с ней что-то случилось, не подав знака тем, кто о ней заботится. Я намерена продолжать слушать, и если будет хоть малейший намек на то, что что-то не так, сразу же войду к ней, а вы будете рядом, чтобы помочь.

Я поговорила с ним еще немного, пока он более или менее не успокоился, а потом мы сидели и ждали, почти не произнося ни слова, за исключением тех случаев, когда я время от времени выходила послушать. В доме стояла мертвая тишина; в этой неподвижности, как мне казалось, было что-то ужасное; нигде не было ни единого признака жизни, за исключением маленького будуара, где мистер Артур расхаживал взад-вперед или сидел с напряженным выражением лица, наблюдая за дверью.

Когда пробило три часа, я снова вышла. В коридоре есть окно, примыкающее к двери будуара. Когда я проходила мимо, кто-то вышел из-за занавесок и чей-то голос прошептал: "Не пугайтесь, миссис Мэррис, это всего лишь я, Колдер-Максвелл. Мистер Артур здесь, не так ли?" Он толкнул дверь будуара.

- Могу я войти? - спросил он мягко - Я догадывался, что вы где-то поблизости, Мертоун. Сам я совсем не боюсь, но если в этой маленькой легенде что-то есть, то кому-то из нас лучше быть рядом. Это была хорошая идея с вашей стороны - уговорить миссис Мэррис дежурить вместе с вами.

Мистер Артур мрачно взглянул на него.

- Если бы вы не знали, что в этом что-то есть, - сказал он, - вас бы сейчас здесь не было; и, зная это, вы не кто иной, как негодяй, который подбил девушку рисковать своей жизнью ради того, чтобы попытаться доказать свои безумные теории. После этого вы мне больше не друг, и я больше никогда по своей воле не увижу вас и не заговорю с вами.

Я была изрядно напугана его словами и тем, как мистер Максвелл мог их воспринять, но он только улыбнулся и закурил сигарету, совершенно невозмутимый и спокойный.

- Я не собираюсь с вами ссориться, старина, - сказал он. - Вы сегодня немного взвинчены, а когда у человека сдают нервы, он не может отвечать за свои слова. - Затем он повернулся ко мне. - Вы разумная женщина, миссис Мэррис, и, как мне кажется, смелая. Если я останусь здесь с мистером Артуром, вы побудете у двери мисс Эрристоун? Она может тихо разговаривать во сне, это не имеет значения, но, если она закричит, входите сейчас же, немедленно; мы услышим вас и немедленно последуем за вами.

В этот момент мистер Артур вскочил.

- Вы знаете больше, чем хотите показать, - воскликнул он. - Вы спали в этой комнате прошлой ночью. Клянусь небом, если вы сыграли с ней какую-нибудь шутку, я...

Мистер Максвелл придержал дверь открытой.

- Не могли бы вы выйти, миссис Мэррис, пожалуйста? - сказал он в своей обычной спокойной манере. - Мертоун, не будьте таким дураком.

Я вышла, как он мне велел, и, даю вам слово, была вся внимание, уверенная, что мистер Максвелл знает больше, чем мы, и ожидает, что что-то произойдет. Казалось, прошли часы, хотя теперь я знаю, что прошло не более четверти, прежде чем я смогла с уверенностью сказать, что кто-то двигался за закрытой дверью.

Сначала я подумала, что это просто стук моего собственного сердца, колотившегося о ребра, как молот; но вскоре смогла различить шаги и что-то вроде бормотания, как будто кто-то непрерывно говорил, но очень тихо. Затем чей-то голос (на этот раз это был голос мисс Эрристоун) произнес: "Нет, это невозможно; я сплю, должно быть, я сплю". Послышался какой-то шорох, как будто она быстро двигалась по полу. Я держала пальцы на ручке, но, казалось, потеряла способность двигаться; я могла только ждать, что будет дальше.

Внезапно она начала что-то говорить. Я не могла разобрать слов, которые звучали непохоже на английские, но почти сразу же она замолчала.

- Я больше ничего не могу вспомнить, - воскликнула она встревоженным тоном. - Что мне делать? Я не могу... - Последовала пауза. Затем: - Нет, нет! - воскликнула она. - О, Артур, Артур!

В этот момент силы вернулись ко мне, и я распахнула дверь.

На столе горел ночник, и в комнате было довольно светло. Мисс Эрристоун стояла у кровати; казалось, она прислонилась к ней спиной; ее руки были опущены вдоль тела, пальцы вцепились в одеяло. Ее лицо было белым как полотно, а глаза широко раскрыты от ужаса, насколько это было возможно, - я никогда в жизни не испытывала такого потрясения, потому что, даже если бы это было мое последнее слово, клянусь, рядом с ней стоял мужчина. Он повернулся и посмотрел на меня, когда я открыла дверь, и я увидела его лицо так же ясно, как вижу его сейчас. Он был молод и очень красив, его глаза блестели, как у животного, когда видишь их в темноте.

- Артур! - снова вскрикнула мисс Эрристоун, и я увидела, что она теряет сознание. Я бросилась вперед и схватила ее за плечи как раз в тот момент, когда она падала обратно на кровать. Мистер Артур заключил ее в объятия, а когда я подняла глаза, в комнате было только нас четверо, потому что мистер Максвелл последовал за мистером Артуром по пятам и, опустившись на колени рядом со мной, нащупывал пульс мисс Эрристоун.

- Это всего лишь обморок, - сказал он, - она сейчас придет в себя. Лучше сразу унести ее отсюда.

Он накинул на нее одеяло и хотел помочь поднять, но мистеру Артуру не требовалась помощь. Он поднял мисс Эрристоун, словно она была младенцем, и отнес прямо в будуар. Он положил ее на кушетку и опустился рядом на колени, растирая ей руки.

- Максвелл, принесите бренди из курительной, - сказал он. - Миссис Мэррис, у вас есть под рукой какая-нибудь соль?

Я всегда ношу с собой бутылочку в кармане, поэтому отдала ее ему, прежде чем побежала за мистером Максвеллом, который зажег свечу и пошел за бренди.

- Может, мне разбудить мистера Чарльза и слуг? - крикнула я. - Он где-то прячется, у него не было времени выбраться из дома.

Он выглядел так, словно решил, что я сошла с ума.

- О ком вы говорите? - спросил он.

- Мужчина, - ответила я. - В комнате мисс Эрристоун был мужчина. Я позову Сомса и Роберта.

- Вы не сделаете ничего подобного, - резко сказал он. - В комнате не было никакого мужчины.

- Был, - возразила я, - потому что я его видела, и к тому же это был крупный и сильный мужчина. Кто-то должен вызвать полицию, пока он не успел скрыться.

Мистер Максвелл всегда был странным джентльменом, но я не знала, что и думать о том, как он повел себя тогда. Он просто прислонился к стене и рассмеялся до слез.

- Насколько я понимаю, в этом нет ничего смешного, - сказала я ему довольно резко, потому что была зла на то, что он так легкомысленно отнесся к моим словам. - И я считаю своим долгом сообщить мистеру Чарльзу, что в доме грабитель.

Он сразу посерьезнел.

- Прошу прощения, миссис Мэррис, - серьезно сказал он, - но я не мог сдержать улыбки при мысли о полиции. Учитывая все обстоятельства, викарий был бы более уместен. Вам, право, не следует и думать о том, чтобы разбудить домочадцев; это может сильно навредить мисс Эрристоун и ни в коем случае не принесет ни малейшей пользы. Неужели вы не понимаете? Вы видели вовсе не человека, это было... ну, это было то, что часто посещает Голубую комнату.

Затем он сбежал по лестнице, оставив меня совершенно ошеломленной, поскольку я была абсолютно уверена, что видела настоящего мужчину и начисто забыла о призраке.

Мисс Эрристоун быстро приходила в себя. Она проглотила бренди, которое мы ей дали, как ягненок, и выпрямилась, хотя вздрагивала при каждом звуке и держала мистера Артура за руку, как испуганный ребенок. Это было странно, учитывая, какой независимой и сдержанной она была с ним раньше, но перемена сделала ее еще милее. Казалось, они пришли к взаимопониманию без слов; и действительно, он, должно быть, понял, что она все это время любила его, ведь она, столкнувшись с ужасом, звала его по имени.

Как только она немного пришла в себя, мистер Максвелл начал задавать вопросы. Мистер Артур хотел было остановить его, но тот настоял на том, что крайне важно услышать все, пока впечатление еще свежо; и, когда первое усилие было позади, мисс Эрристоун, казалось, почувствовала облегчение, рассказав о своем опыте. Она сидела, держа мистера Артура за руку, а мистер Максвелл записывал все, что она говорила, в свою записную книжку.

Она рассказала нам, что легла спать довольно спокойно, потому что совсем не нервничала, и, несмотря на усталость, вскоре заснула. Затем ей приснилось что-то вроде сна; я полагаю, ей снилось, будто она находится в той же комнате, только та обставлена по-другому, кроме кровати. Она в точности описала, как все было устроено. У нее также было странное чувство, что она - это не она, а кто-то другой, и что она собирается что-то сделать, что-то, что должно быть сделано, хотя все время была напугана до смерти и то и дело подходила к внутренней двери, чтобы прислушаться, ожидая, что кто-нибудь услышит ее шаги и позовет ее. Это само по себе было странно, потому что в соседней комнате никто не спал. По ее словам, во сне она была с маленькой серебряной жаровней, которая стоит в шкафу в картинной галерее (прекрасный образец работы в стиле чинквеченто, - кажется, миледи называла ее так), и она помнила, как долго держала ее в руках, прежде чем поставила его на маленький столик у кровати. Кровать в Голубой комнате очень красива, с богатой резьбой на карнизе и раме, и особенно на столбиках, которые имеют в основании квадратный фут и покрыты рельефным узором из фруктов и цветов.

Мисс Эрристоун рассказала, что подошла к левой стойке у подножия и, проведя рукой по резьбе, как ей показалось, коснулась пружинки в одном из центральных цветов, и панель откинулась, как крышка, открывая потайной шкаф, из которого она достала какие-то бумаги и коробку. Казалось, она знала, что делать с бумагами, хотя и не могла сказать нам, что на них было написано; она отчетливо помнила, как достала из коробки пастилку и подожгла ее на серебряной жаровне. Дым клубился и, казалось, наполнял всю комнату тяжелым ароматом; следующее, что она помнила, - как проснулась посреди комнаты, и там было то, что увидела я, когда открыла дверь. Дойдя до этой части рассказа, она побледнела и вздрогнула.

- Я не могла в это поверить, - сказала она. - Я пыталась думать, что все еще сплю, но это был не сон, это было не так. Это было наяву, и это было там, и, - о, это было ужасно!

Она спрятала лицо на плече мистера Артура. Мистер Максвелл сидел с карандашом в руке и пристально смотрел на нее.

- Значит, я был прав, - сказал он. - Я был уверен, что так оно и было, но это казалось невероятным.

- Это невероятно, - сказала мисс Эрристоун, - но это правда, ужасающая правда. Когда я поняла, что не сплю, что это на самом деле реально, я попыталась вспомнить формулу, ну, знаете, из канцелярии экзорцизма, но у меня ничего не получилось. Слова вылетели у меня из головы; я почувствовала, что сила воли покидает меня; я была парализована, не могла ничего с собой поделать, и тогда... тогда я... - Она посмотрела на мистера Артура и покраснела. - Я подумала о вас и позвала, у меня было чувство, что вы спасете меня.

Мистер Артур обращал на нас не больше внимания, чем если бы мы были парой манекенов. Он просто обнял ее и поцеловал, в то время как мы с мистером Максвеллом смотрели в другую сторону.

Через некоторое время мистер Максвелл сказал:

- Еще один вопрос, пожалуйста; на что это было похоже?

Она ответила после минутного раздумья.

- Это был мужчина, высокий и очень красивый. У меня сложилось впечатление, что глаза у него были голубые и очень яркие. - Мистер Максвелл вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула.

- А как он был одет? - спросил он.

Она разразилась почти истерическим смехом.

- Это звучит так безумно, что не передать словами, но я думаю, я почти уверена, это обычный вечерний костюм.

- Это невозможно, - воскликнул мистер Артур. - Вы все это время спали, и это все объясняет.

- Это не так, - возразил мистер Максвелл. - Обычно они появляются в костюмах своего времени. Вы найдете подробное подтверждение этому как у Скотта, так и у Гленвила; Шпренгер также приводит подобный пример. Кроме того, миссис Мэррис приняла это за грабителя, что доказывает... Это явление было объективным и не имело никаких примечательных особенностей в одежде.

- Что? - воскликнула мисс Эрристоун. - Вы тоже это видели?

Я рассказала ей, что именно я видела. Мое описание совпадало с ее описанием во всем, кроме белой рубашки и галстука, которые я, естественно, не могла видеть со своего места у двери.

Мистер Максвелл защелкнул резинку на своей записной книжке. Долгое время он сидел молча, глядя на огонь.

- Почти невозможно поверить, - сказал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, - что такое могло произойти в конце девятнадцатого века, в наше научно-рационалистическое время, о котором мы так много думаем, мы, смотрящие с высоты своего интеллектуального превосходства на темные суеверия средневековья. - Он издал странный смешок. - Я бы хотел разобраться в этом деле. У меня есть теория, и в интересах оккультных исследований и всего человечества я хотел бы ее развить. Мисс Эрристоун, я знаю, вам следует отдохнуть и успокоиться, уже почти утро; но не могли бы вы выполнить мою просьбу? Прежде чем вас завалят вопросами, прежде чем вас заставят рассказать о том, что вы пережили, пока впечатления от сегодняшнего приключения не потеряют остроты и четкости, не могли бы вы пойти со мной и Мертоуном в Голубую комнату и попытаться найти секретную панель?

- Нога ее больше никогда не переступит порог этой двери, - горячо начал мистер Артур, но мисс Эрристоун положила руку ему на плечо.

- Подождите минутку, дорогой, - мягко сказала она, - давайте выслушаем доводы мистера Максвелла. Неужели вы думаете, - продолжала она, - что мой сон действительно имел под собой почву; что в комнате действительно спрятано что-то, связанное с этим ужасным происшествием?

- Я думаю, - ответил он, - что у вас есть ключ к разгадке тайны, и я верю, что, если бы вы повторили действие из своего сна и открыли секретную панель, вы могли бы навсегда избавиться от наследия безрассудной глупости одной женщины. Только, - если это вообще нужно сделать, - то как можно скорее, пока впечатление не успело поблекнуть.

- Это будет сделано сейчас, - ответила она, - я уже пришла в себя. Пощупайте мой пульс, нервы у меня в полном порядке.

Мистер Артур разразился гневными протестами. Он сказал, что для одной ночи ей и так пришлось пережить более чем достаточно, и он не позволит, чтобы ее здоровье приносилось в жертву прихотям Максвелла.

Я всегда считала мисс Эрристоун красивой, но никогда, даже в день своей свадьбы, она не выглядела такой красивой, как тогда, когда стояла в своем плотном белом халате, с распущенными по плечам роскошными волосами.

- Послушайте, - сказала она, - если Бог поручает нам простую работу, мы должны выполнить ее любой ценой. Прошлой ночью я не верила ни во что, чего не могла бы понять. Я была так горда своим мужеством и здравым смыслом, что не побоялась переночевать в той комнате и доказать, что привидения - это всего лишь суеверная чепуха. Я узнала, что есть силы, о которых я ничего не знаю, и против которых моя сила была абсолютной слабостью. Бог позаботился обо мне и вовремя послал помощь; и, если Он открыл путь, с помощью которого я могу спасти других женщин от опасности, которой избежала сама, я была бы более чем неблагодарной, если бы уклонилась от этого поручения. Принесите лампу, мистер Максвелл, и давайте сделаем все, что в наших силах. - Затем она положила обе руки на плечи мистера Артура. - Что вас беспокоит? - ласково спросила она. - Вы будете со мной, чего мне бояться?

Теперь мне уже не кажется странным, что ночью в большом доме могут происходить кражи со взломом и тому подобное, и ни одна душа об этом не узнает. В комнатах в этом коридоре спали пять человек, мы ходили взад-вперед, не потревожив никого из них. Мы старались вести себя как можно тише, потому что мистер Максвелл ясно дал понять, что чем меньше будет известно о реальных фактах, тем лучше. Он пошел первым, держа лампу, и мы последовали за ним. Мисс Эрристоун вздрогнула, когда ее взгляд упал на кровать, на которой отчетливо виднелась эта ужасная складка, и я поняла, она думает о том, что могло бы случиться, если бы мы не пришли к ней на помощь.

Всего на минуту она заколебалась, но затем храбро шагнула вперед и начала ощупывать резную деревянную панель в поисках потайной пружины. Мистер Максвелл поднес лампу поближе, но не было заметно никакой разницы между этой частью резьбы и тремя другими стойками. Целых десять минут она пыталась, и джентльмены тоже; казалось, что сон в конце концов обернется галлюцинацией, как вдруг мисс Эрристоун воскликнула: "Я нашла это", - деревянный брусок с легким толчком подался вперед, и раздался грохот; шкаф оказался именно таким, как она нам описывала.

Мистер Максвелл достал то, что там лежало, поскольку мистер Артур не позволил мисс Эрристоун прикасаться к этому. Там были сверток с бумагами и маленькая серебряная шкатулка. При виде шкатулки она вскрикнула: "Это она", - и закрыла лицо руками.

Мистер Максвелл поднял крышку и высыпал две или три пастилки. Затем развернул бумагу и, не успев толком разглядеть лист пергамента, покрытый странными черными иероглифами, воскликнул: "Я так и знал, я так и знал! Это и есть тот самый пропавший лист". Он казался совершенно безумным от волнения.

- Пойдемте, - сказал он. - Принесите свет, Мертоун; я всегда утверждал, что никакого призрака нет, а теперь все стало ясно как божий день. Видите ли, - продолжал он, когда мы собрались за столом в будуаре, - очень многое зависело от наличия наследника. Это было главной причиной бесконечных ссор между старым лордом Мертоуном и Барбарой. Он никогда не одобрял этого брака и постоянно упрекал бедную женщину в том, что она не выполнила первейший долг жены единственного сына. Из его завещания следует, что он не оставил ей ни гроша на случай, если ее муж умрет, не оставив потомства. Вражда с протестантской ветвью семьи была очень ожесточенной, и у сэра Арчибальда в то время было трое сыновей, он женился (примерно в то же время, что и его кузен) на леди Мэри Сарум, которая была соперницей Барбары при дворе и которую Барбара, естественно, ненавидела. Поэтому, когда врачи констатировали, что Деннис Мертоун умирает от чахотки, его жена пришла в отчаяние и прибегла к черной магии. Хорошо известно, что собрание трудов старика по демонологии было самым полным в Европе. Леди Барбара, должно быть, имела доступ к книгам, и именно она вырезала этот листок. Вероятно, лорд Мертоун обнаружил кражу и сделал собственные выводы. Это объясняет его отказ поместить ее тело в семейный склеп. Мертоуны были убежденными католиками, а это, знаете ли, один из смертных грехов - заниматься колдовством. Барбара умудрилась раздобыть пастилку и приготовила заклинание в соответствии с приведенными здесь инструкциями, а потом... Боже милостивый! Мертоун, что вы наделали?

Ибо прежде чем кто-либо успел вмешаться и остановить его, мистер Артур смел бумаги, коробку, пастилки и все остальное со стола и швырнул в огонь. Толстый пергамент свернулся и сморщился на горячих углях, и по комнате распространился странный, слабый запах, похожий на запах ладана. Мистер Артур подошел к окну и распахнул створку. Брезжил рассвет, и с востока, окрашенного в розовые тона зарей встающего солнца, дул свежий, приятный ветер

- Это неприятная история, - сказал он, - и если в ней есть хоть капля правды, то ради чести семьи и имени погибшей женщины, пусть она будет забыта навсегда. Мы будем держать в секрете то, что произошло сегодня ночью. Другим достаточно знать, что проклятие Голубой комнаты разрушено, поскольку храбрая, чистая душой девушка осмелилась встретиться лицом к лицу с ее неведомой тайной и упокоила призрака.

Мистер Колдер-Максвелл на мгновение задумался.

- Я полагаю, вы правы, - сказал он наконец с видом покорности судьбе. - Я согласен с вашим предложением и отказываюсь от шанса прославиться на весь мир среди оккультных исследователей, но я бы хотел, Мертоун, чтобы вы называли вещи своими именами. Это был не призрак. Это был...

Но, как я уже сказала, все, что я сейчас помню о слове, которое он использовал, это то, что оно почему-то напомнило мне о разведении домашней птицы.

ПРИМЕЧАНИЕ: Читатель заметит, что достопочтенная миссис Мэррис, хотя и не изучала Шпренгера, неосознанно распознала сходство инкубатора на птичьем дворе и инкуба из MALLEUS MALEFICARUM - "МОЛОТА ВЕДЬМ".