THIS MORTAL COIL

Cynthia Asquith

ARKHAM HOUSE SAUK CITY WISCONSIN

1947

СОДЕРЖАНИЕ

В ОРЕХОВОЙ СКОРЛУПЕ

БЕЛЫЙ МОТЫЛЕК

МАГАЗИН НА УГЛУ

"ДАЙ ГОСПОДИ, ЧТОБЫ ОНА ЛЕЖАЛА СПОКОЙНО"

ТОВАРИЩ ПО ИГРАМ

О ЧЕМ УМОЛЧАЛА МЕДСЕСТРА

ПРЕЛЕСТНЫЙ ГОЛОС

ПРЕМЬЕРА

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ

В ОРЕХОВОЙ СКОРЛУПЕ

Да, она должна полностью порвать с этим - должна немедленно избавиться от всех ассоциаций. Прошло уже так много времени с тех пор, как это случилось, что уже нельзя было чувствовать никакой связи с женщиной, это сделавшей, с женщиной, с которой случилась эта ужасная вещь. По крайней мере, наяву. И все же, из-за этого ужасного сна, этот фрагмент из далекого прошлого разрушал ее жизнь!.. Продать дом? Да, это то, что она должна сделать. Начать все сначала в совершенно новой обстановке... В тысячный раз Фелисити Кресуэлл повторяла себе эти слова. В ее голове шевельнулось сомнение. Предположим, это будет бесполезно? Бегство не всегда означает побег. Ни в коем случае. Но, как и на всех "поверхностных" женщин (некоторые из ее "подруг" были достаточно откровенны), не оказывало ли на нее особое влияние ее окружение? Разве каждый раз, уходя из дома, она не оставляла позади все обязанности, хлопоты и повинности и, наслаждаясь сегодняшним днем, не забывала о вчерашнем и не думала о завтрашнем? Да, она могла сбросить свое "я" - что бы это ни было - с такой же легкостью, как одежду. В самом деле, если бы ей приходилось думать только о себе, как ей часто казалось, она предпочла бы всегда жить как райская птица - или, нет, как птица-попутчица. Что ее вполне бы устроило, так это уютно устроиться в чужом доме, привести в порядок свои перышки, а затем быстро расправить крылышки и упорхнуть, чтобы порадовать какую-нибудь другую, не менее ослепленную хозяйку. Ведя такой образ жизни, она просыпалась каждое утро с восхитительным чувством легкости и свободы, и ее единственной заботой было как можно приятнее провести день. Кроме того, она могла познакомиться с большим количеством новых людей. Больше всего ей нравилось производить первое впечатление. Да, ей нравилось, чтобы ее "друзья" были новыми, так же как ей нравилось, чтобы была новой ее одежда. И чемодан тоже. Она всегда покупала новый чемодан. Он такой легкий и чистый, когда вы его выбираете, но такой тяжелый, когда вы им пользуетесь, и так быстро пачкается и теряет форму. Знакомые, казалось, переносили использование не лучше, чем чемоданы. Что касается постоянных соседей, то они, как правило, были не более стимулирующими или менее критичными, чем родственники. Да, она была уверена, что лучше всего ей подошло бы отсутствие постоянного дома. (Почему так много женщин - жен солдат, моряков и других кочевников - жалуются на отсутствие того, что они называют "корнями"? Кому нужны корни? Самая непривлекательная вещь. Множество цветов, которые можно сорвать и выбросить, как только увядала их утренняя свежесть, - вот что ей нравилось.) Однако из-за единственной бреши в стене ее эгоцентризма существование перелетной птицей было неосуществимо. Слава Богу, дорогой Рой не выказывал никаких чувств к Марти, так что, конечно, у него должен быть постоянный дом, куда он мог бы возвращаться в перерывах между своими победами на крикетных полях и в горах. Как счастливы они всегда были вместе! "Скорее, как сестра и брат, чем мать и сын". (Она была уверена, что именно так говорили люди. Абсурдно, не правда ли?) Даже сейчас бывали чудесные моменты, когда он заставлял ее полностью забыть о своих неприятностях. Ведь она ни за что не призналась бы, что ее "преследуют". Нет, днем - никогда, за исключением тех случаев, когда она слишком уставала от ужасов прошедшей ночи, чтобы прийти в себя перед наступающей. Иногда она намеренно избегала сна - откладывала его, выпивая чашку за чашкой крепкий черный кофе. Но как без сна можно было, по ее словам, "не отставать"? Если бы так продолжалось и дальше, она бы начала "выглядеть на свой возраст", а из всех клише, засорявших ее разум, это было самым неприятным. О! это было слишком жестоко - этот ужасный повторяющийся сон! Всегда неумолимо одно и то же: снова и снова всплывают воспоминания, похороненные глубоко-глубоко под уровнем ее сознания; ночь за ночью возвращают ее на двадцать четыре года назад; заставляют ее заново пережить крошечный фрагмент времени, воспроизвести одно действие. Нет, нет! не действие, а несчастный случай! Сон не только обессиливал ее, заставлял замерзнуть и дрожать, но и спустя долгое время после пробуждения она не могла избавиться от мучительных угрызений совести, оставленных ею спящей. Как только она полностью оправлялась от влияния сна, она снимала с себя всякую ответственность, не признавалась в соучастии с тем давним-давним "я". Но с каждым разом ей, казалось, требовалось все больше времени, чтобы "прийти в себя" и избавиться от последствий ужаса и чувства вины. Проходило несколько часов, прежде чем она могла снова погрузиться в настоящее. Да, сон все больше и больше вторгался в ее реальную жизнь. Подобно холодному, наступающему морю, вгрызающемуся в приятный берег, ночи одерживали верх над днями.

Она никогда никому не рассказывала о том, что ей снилось. Как она могла? Но Рой знал, что у нее были плохие ночи и что недостаток сна сказывался на ее нервах. Уже некоторое время она намекала на пользу "полной перемены обстановки", и сегодня вечером, когда они пили кофе на террасе, решила поделиться с ним своим решением.

Стояла безмятежная летняя ночь. Листья замерли, словно в оцепенении. Деревья стояли в лунном свете, подобно белым часовым; величественный дом, длинная лужайка и три изгиба реки выглядели так, словно их окунули в ртуть. Неземной свет посеребрил золотистые волосы Фелисити и придал необычность поразительно красивой внешности ее сына. Хотя она ожидала сожаления, смятение на его подвижном юном лице поразило ее. Он умолял ее сдать дом в аренду, но не продавать. Была ли она уверена, что это было нечто большее, чем порыв, о котором она могла бы пожалеть?

- Я должна сжечь все мосты, - бойко сказала она. Решив оборвать себя, она была благодарна своей памяти за столь подходящее клише.

- Но я думал, ты относишься к этому месту так же, как и я, мама, - взмолился он. - Разве тебе здесь не нравится? Здесь все сделал отец, не так ли?

- Да, это сделал он, - ответила она, и прелестный изгиб ее губ сложился в жесткую линию.

- Конечно, тебе будет неприятно расставаться с этим местом и всеми связанными с ним событиями?

Она улыбнулась своей улыбкой "грустной, но храброй маленькой женщины" и подняла ее, как знамя. Конечно, это было бы ужасно больно, но если ее врач настаивал, что она могла поделать?

Рой мрачно согласился с тем, что здоровье важнее всего. Очевидно, "мнение" его матери (чтобы придать ему вежливое название) было надуманным. Но всегда окончательным. Несмотря на всю свою мягкость и решительность, каждый раз, когда речь заходила о том, чтобы настоять на своем, она проявляла завидную твердость. Хотя Рой полностью осознавал свои недостатки, он так и не смог преодолеть детскую любовь к снисходительной и очаровательно красивой матери. Обладая активным и оригинальным умом, он не упускал из виду тот психологический стимул, который она не могла ему дать. На самом деле, ему нравилась ее чрезвычайная наивность, и он находил ее безыскусные клише довольно трогательными. (Единственное, что ему было трудно простить, - это имя, выбранное ему при крещении.) В последнее время его очень беспокоило неуместное страдание в прекрасных голубых глазах матери. Что могло завладеть умом, столь не обремененным мыслями, воображением или застенчивостью? Как насчет небольшого эксперимента?

- Ты плохо спишь, мама?

- Да.

- Тебе тяжело засыпать или просыпаться? - спросил он между двумя затяжками своей трубкой.

- Это потому, что я не могу не заснуть!

Быстрый, неосторожный ответ поразил его.

- Не можешь не заснуть? Но почему ты так говоришь?

- Не могу не видеть таких ужасных снов - вот что я имею в виду.

Ее голос дрожал, а костяшки сжатых пальцев побелели.

- Бедная мама. Какой ужас! Но что заставляет тебя видеть такие сны? У доктора, есть какие-нибудь идеи?

- Нет, Рой.

- Сны могут быть дьявольскими, - сказал он сочувственно. Поднявшись, чтобы утешающе положить руку ей на плечо, он провозгласил:

- Ах! Боже мой! Я мог бы быть заключен в ореховую скорлупу и считать себя королем вселенной, если бы мне не снились дурные сны!

- Тебе снятся плохие сны, Рой?

- Нет, мама, спасибо, - ответил он, опускаясь обратно в кресло. - Почему ты спрашиваешь?

- Ах! Я просто удивилась, - она затрепетала, - что ты так убедительно сказал об этом. Что это ты сказал о жизни в ореховой скорлупе?

Улыбаясь, Рой процитировал "Гамлета".

- Забавно! - сказала она. - Ты сам это придумал?

Фелисити, читавшая не очень много (факт, который часто с благодарностью констатируют), приписывала поразительную разносторонность своему сыну, пристрастившемуся к цитированию.

- Нет, мама, - засмеялся Рой. - Я ничего не "придумал". Меня опередили.

- Думаю, я назову свой новый дом "Ореховая скорлупа", - задумчиво произнесла его мать. - Это звучит так уютно, так... так самодостаточно.

Ее слова окончательно прояснили ситуацию.

Значит, они должны были покинуть это любимое им место, бывшее для него центром мира. Какая мучительная мысль! С комком в горле он повернулся к залитому лунным светом дому, словно прося его о помощи, но в холодном, странном свете дом выглядел совершенно отчужденным. У него защипало веки.

Ранним утром следующего дня Фелисити отправилась в путь в новой элегантной белой машине, рядом с новым шофером сидела горничная, а ее новый белый чемодан аккуратно лежал сзади. Поиски дома были очень приятными. Как весело осматривать спальни других женщин, а также множество незнакомцев, на которых можно произвести первое впечатление! По истечении шести недель поисков шофер и горничная, у которых к тому времени было достаточно времени, чтобы оправиться от своих первых впечатлений, были уволены с предупреждением за месяц; потому что это было в те времена, которые расплывчато описываются как "более вольные", когда выбор был за работодателями, а не за работниками.

Если Рой был удивлен решением своей матери покинуть старый дом, то ее выбором нового он был просто ошеломлен. Она, которая так хорошо ценила, - ибо даже избранная группа ее недоброжелателей не могла сказать, что у нее отсутствовал вкус, - величественное совершенство своего георгианского дома, решила поселиться в ужасной подделке, рекламируемой как "жемчужина эпохи Тюдоров" (резиденция Бижу) - убогой и отвратительно "причудливой" - со всеми отвратительными чертами, которые, как он часто слышал, высмеивались в домах других женщин. Темные комнаты с недавно отделанными деревянными панелями, потускневшие стекла в фальшивых окнах с решетками, полы и потолки, такие низкие, что он никогда не смог бы выпрямиться во весь рост. Что же касается скользкой винтовой лестницы с ее нелепо болтающейся плюшевой веревкой, помогающей подниматься и спускаться, то это была почти ловушка. Увы, подумал Рой, осматривая свой будущий дом с нарастающей клаустрофобией, атмосфера всего этого места наводит на мысль о "старинной чайной лавке", в которой "обветшалые дамы" одевались в льняные ткани ручной работы. Как, скажите на милость, после света и простора комнат с идеальными пропорциями в ее старом доме его мать смогла бы приспособиться к такой темноте и тесноте? Более того, разве в такой обстановке ее собственная изысканная мебель от Шератона не выглядела бы безнадежно неуместной? Увы! Да, она была занята приобретением именно тех вещей, которые он больше всего ненавидел, - громоздких резных предметов эпохи короля Якова, обеденных столов, дубовых сундуков, неприглядных кроватей с балдахинами. Не сочтет ли она необходимым дополнить картину, увешав стены медными сковородками для мытья посуды? Чего он никак не мог понять, - по всей видимости, ее единственная навязчивая мысль состояла в том, чтобы все было как можно более непохожим на то, к чему она привыкла. Она стремилась спрятаться, уничтожая все материальные напоминания о своей прошлой жизни, - чтобы спрятаться от самой себя. Чем более нелепым было ее окружение, тем меньше оно связывало ее с тем далеким, отвергнутым "я", которое вернулось к ней из сна. Если человек не в состоянии контролировать свое "подсознание" (кажется, это называется именно так?), пусть, по крайней мере, не будет ничего постороннего, что могло бы вернуть его в прошлое.

Еще до того, как Фелисити обосновалась в своем новом доме, Рой уехал в Швейцарию. В приятном "водовороте" его мать посещала распродажи, изводила обойщиков, обыскивала магазины и нанимала новый персонал, поскольку, естественно, столь решительный разворот предполагал увольнение всех старых слуг.

Примерно через шесть недель после того, как она устроилась, Рой, который к тому времени выиграл чемпионат по лыжным гонкам и поднялся на четыре горы за рекордное время, вернулся к своей матери. Плохие новости, которые он принес, уже придали его глазам совершенно новое выражение, но с рассказом о них можно было подождать. Он не хотел портить себе праздник возвращения домой. Домой? Увы! Но если он и возненавидел Ореховую скорлупу (ибо именно так она окрестила свою отвратительную "резиденцию Бижу"), он был в восторге от перемен, произошедших в его матери. Никогда еще он не видел ее такой веселой и беззаботной. Она всегда выглядела удивительно молодо для своего возраста. (Было ли это ее заслугой или наоборот, оставалось предметом споров. "Это ее дух, - восхищались очарованные ею. - Время над нею не властно!" "Она не умеет чувствовать", - огрызались критики.) Да, трюк сработал; новый дом производил впечатление маскарадного костюма. Ей доставляло огромное удовольствие порабощать новых слуг и очаровывать новых соседей, и в своем новом окружении она чувствовала себя такой восхитительно-обновленно "свободной" - именно такой, как она выразилась, "оторванной от себя". Да, здешняя жизнь была похожа на только что вычищенную грифельную доску, и до сих пор ничто не мешало ей радоваться каждому прожитому дню. Ни разу с тех пор, как она поселилась в Ореховой скорлупе, ей не снился этот ужасный, мучительный сон, и, уютно устроившись в непосредственном настоящем, ее небожественный разум не боялся рецидива.

Пока она показывала ему Ореховую скорлупу, Рой (весьма далекий от того, чтобы чувствовать себя "королем вселенной") пытался подавить раздражение каждый раз, когда скользил по отполированному полу или ударялся головой об искусственно изъеденную червями балку.

После ужина они уселись у камина, в котором совершенно не было необходимости, и в свете лампы с персиковым абажуром изящный треугольник ее довольно бледного лица казался таким прекрасным, таким нетронутым временем, что он почти примирился с псевдо-тюдоровской жемчужиной.

- Ты в хорошем настроении, мама! - воскликнул он. - Ты хорошо спала? Ты выглядишь так, словно выспалась.

- Прекрасно! - проворковала она. - У меня не было ни одной плохой ночи с тех пор, как я замкнулась в моей дорогой маленькой Ореховой скорлупке. О! Я так счастлива в ней!

- Это замечательно, - сказал Рой, роясь в своем кисете. Обнаружив, что он пуст, он поднялся наверх. Конечно, он отверг плюшевую веревку, и, когда спускался, его нога поскользнулась на третьей ступеньке, и он катился весь оставшийся пролет. Поднявшись, он извинился за невольные проклятия.

- Тебе больно, дорогой? - пролепетала его мать, всегда готовая подбежать, поцеловать и привести его в порядок.

- Нет, спасибо, - сказал он, потирая локти, - но должен сказать, что спуск с Маттерхорна - это детская забава по сравнению с спуском по этой "причудливой" лестнице.

Его мать без умолку болтала о том, как она довольна своей жизнью.

- Так легко. Так уютно. Такое удобное железнодорожное сообщение. Такие приятные соседи. Такая полная перемена!

- Да, это действительно "перемена", - печально согласился он.

- Ты уверен, что не ушибся, Рой? - встревоженно спросила она, и на лбу у нее внезапно появились морщинки. Несмотря на загар, который оставили на его лице ветер и солнце, ее поразило, что он выглядел усталым и напряженным. Он был слишком тихим. Необычно молчаливым. В нем было гораздо меньше того, что она называла его "озорным поддразниванием" - своего рода нежным подшучиванием, от которого она чувствовала себя избалованной кошкой, наевшейся сливок. Не понимая, в чем заключается перемена, она не заметила на его лице обычного выражения нетерпеливого ожидания. И вдруг впервые осознала - и в этот момент ее лицо окаменело - сходство с его отцом.

- Абсолютно, - заверил он ее.

Должен ли он сказать ей сейчас? Нет, зачем нарушать это радостное щебетание? Плохие новости могут подождать. Хотя, возможно, в конце концов, она не сочтет это такими уж плохими новостями? "Никакой опасности", - сказали они. При должной осторожности. (Боже мой, какая забота!) Без сомнения, она была бы рада, если бы он чаще бывал дома. Наделенный (он никогда не считал это проклятием) "компетентностью" и многим другим, он постепенно стал, так сказать, профессиональным игроком в крикет, и эта игра, а также альпинизм отнимали у него большую часть года. "Мозги и мускулы" было одним из любимых выражений его матери, и она часто прихорашивалась перед сыном, получившим двойное приданое. Он надеялся, она будет рада, если он сосредоточится на писательстве? Поскольку это было то, что он собирался делать. Сделать сочинительство профессией, а не хобби. Но сможет ли он когда-нибудь обосноваться в этой отвратительной маленькой Ореховой скорлупе? В старом доме, который он все еще так нежно любил, с серебристой змейкой реки и деревьями, на которые он в детстве лазал, чтобы полюбоваться видом, и друзьями на всю жизнь рядом, - можно было бы встретиться лицом к лицу с ограниченным необходимостью будущим. Но здесь, взаперти! Просто жить изо дня в день и постепенно пытаться перестроиться. Кроме того, до сих пор у него было заключение только одного врача. Кто знает? Между тем, какое облегчение было обнаружить, что с его матерью все в порядке. Он действительно серьезно беспокоился о ней.

В одиннадцать она отправилась спать. Послушно подхватив ее реплику, он побаловал ее легким подшучиванием над этим часовым перерывом на "прекрасный сон". На верхней площадке лестницы она обернулась, чтобы послать ему воздушный поцелуй, и изобразила улыбку, которая удалась ей лишь наполовину. Когда он поднял глаза, это новое сходство с его отцом снова поразило ее, и ее улыбка превратилась в жесткую щель.

Подперев подбородок руками, Рой сидел у потрескивающего камина, пока не осталось всего одно полено. Наконец, тяжело вздохнув, он поднял свое великолепное тело из глубокого кресла и поворошил последние угли, пока они не превратились в серый пепел. Затем, пожав плечами, воспользовался плюшевой веревкой и осторожно, с трудом поднялся по лестнице, остановившись на полпути, чтобы передохнуть. Его лицо исказила усмешка. Абсурдная ирония в том, что слово "карабкаться" пришло ему на ум! Когда он достиг вершины - вершины! (почему бы не назвать это так?) и ударился головой о балку, когда внезапное видение чистых снегов, на которые (так они сказали) он никогда больше не должен подниматься, вызвало такой приступ тоски, что он услышал собственный стон. Ненавидя свою нарочито уютную спальню и душную кровать с балдахином, он тосковал по одиноким высотам, разреженному серебристому воздуху и голой хижине альпиниста в сосновом бору. Шаг за шагом он снова взобрался на эту последнюю волнующую вершину, а затем одна за другой перед его глазами выросли все те вершины, на которые он не успел взобраться. Мерцающие, манящие, недостижимые, они наполнили его невыносимой тоской. В приступе отчаяния он колотил кулаками и кусал подушку с оборками, ворочался на своей чересчур мягкой кровати. Наконец, намеренно отвлекшись от мучительных размышлений, он попытался сосредоточиться на своем облегчении от того, что с матерью все в порядке, и наконец заснул.

Но, увы! удручающе сырое и душное утро лишило его даже этого единственного удовольствия. Что-то стерло выражение благополучия с лица его матери, в кои-то веки небрежно накрашенного. Вчера вечером она была почти по-детски беззаботной, а сегодня утром - измученной. Да, в ее глазах снова появилось напряженное, испуганное, страдальческое выражение. Ее голос тоже стал раздраженным, нервным. Что случилось?

- Плохая ночь, мама?

- Ужасная! - огрызнулась она и разразилась уклончивой, непоследовательной болтовней.

На самом деле, это разочарование было больше, чем она могла вынести! Ее дорогая, маленькая Ореховая скорлупка, которой она так доверяла, подвела ее! Она легла спать, с уверенностью предвкушая часы безмятежного, прекрасного сна. А потом пришел сон и избавил ее от самообмана, оставил дрожащей, замерзшей, страдающей от угрызений совести и безнадежного желания изменить прошлое. Что вернуло его? спросила она, наполовину придя в себя.

Ослепительно-белый свет озарил темные закоулки ее затуманенного сознания. Конечно, возвращение Роя! И потрясение от этого ужасного сходства! Как она могла быть настолько наивной, чтобы предположить, что простые кирпичи и известковый раствор, делающие одно здание прочнее другого, могут защитить от прошлого? Конечно, преемственность ее распавшейся личности придавал единственный человек, которого она любила. Да, именно Рой связал ее настоящее и будущее с прошлым и, пробудив в ней эмоции, восстановил связь с теми сильными чувствами, которые она когда-либо испытывала, и тем самым пробудил ее подсознание, чтобы оно преодолело цензуру ее сознания. Пока она любит Роя, она никогда не сможет расстаться с той, другой женщиной, которая много лет назад называла себя ее именем. Если бы не он, как легко было отречься от этого бедного призрака! Жестокая ирония в том, что человек, столь равнодушный к прошлому, столь готовый начать все заново, может сойти с ума от простого воспоминания! Почему она, которая, как она часто заявляла, "и мухи не обидит" (и действительно, характер у нее был самый добродушный), должна подвергаться таким бессмысленным страданиям? И это из-за собственного сына!

Сразу после завтрака она отправилась на целый день в Лондон. Значительно успокоенная "уходом за лицом" и визитом к своему любимому хироманту, она вернулась уже не такой необщительной, как обычно. Высоким жалобным голосом она излила свое недовольство.

- На самом деле, это очень плохо! Именно поэтому я взяла на себя труд изменить все. Все новое! Окружение, слуги, друзья. И теперь я разочарована. Прошлая ночь была такой же плохой, как и всегда. Этот ужасный сон!

- Что тебе снится, мама? - серьезно спросил Рой.

- Не важно, что мне снится. Это не имеет значения. И я никогда не говорила, что это был один и тот же сон, не так ли?

Она говорила горячо, даже сердито, а затем, помолчав, неискренне продолжила.

- Но что, я тебя спрашиваю, могло заставить меня снова видеть сны? Я порвала со всеми старыми ассоциациями.

- Не совсем, мама, не так ли? - с улыбкой спросил Рой. - А как же я? Ты ведь еще не избавилась от меня, не так ли?

- Тебя!

- Да. Я не понимаю, как ты можешь ожидать, что твой собственный сын не будет... э-э-э... вызывать воспоминания. Что касается меня, то весь этот изощренный эскапизм тебе не поможет. Да, боюсь, это мое возвращение раскололо твою психику. Прости, мама.

Она молча, неубедительно покачала головой.

- Я полагаю, ты могла бы попробовать рассказать мне о своих кошмарах? Я, знаешь ли, немного изучал психологию.

- Нет, нет!

- Сны могут быть важны с психологической точки зрения, но плохие сны довольно часто возникают из-за проблем с пищеварением, - предположил Рой.

- У меня отличное пищеварение, - возразила она, - я могу переварить все, что угодно. Все, что угодно!

- С другой стороны, - продолжал Рой, - один авторитетный человек, с которым я только вчера ознакомился, утверждает, что сны никогда не возникают просто из-за фантазии сновидца, но всегда вызваны каким-то внешним фактором.

- Что ты имеешь в виду?

- Ну, они всегда являются результатом того, что кто-то другой напряженно думает о спящем - по мнению автора, очень часто это кто-то мертвый.

- Что? - пронзительно воскликнула Фелисити, и ее удивительно бледно-голубые глаза расширились.

- Но я уверен, что в этой теории ничего нет, - быстро добавил Рой. - Поэт Каупер, - продолжил он, - отказывался верить, что его ужасные сны могут быть вызваны чем-то настолько неадекватным, как его собственный человеческий разум. Он был уверен, что Бог говорит с ним через сны; иногда, чтобы наставить, но чаще, чтобы увещевать. Но, конечно, у бедняги была острая религиозная мания, - поспешно добавил Рой, встревоженный выражением глаз матери. (Каким же он был неуклюжим дураком!) - Пожалуйста, не думай, будто я хочу сказать, что ты виновата в своих снах, мама, - сказал он, пытаясь отшутиться.

Ответа не последовало.

Он не знал, как исправить ситуацию.

- Что ж, если ты не позволяешь мне помочь тебе, может быть, мне лучше уйти и дать твоему... э-э-э... лечению от бессонницы достойный шанс?.. Прости, что я такая зануда.

Она явно взяла себя в руки.

- Нет, дорогой, пожалуйста, не оставляй меня. Ты ведь не собираешься снова покорять вершины в этом году, правда? (Была ли в ее голосе надежда или страх?)

- В этом году?.. В следующем году?.. Когда-нибудь?.. - спрашивал Рой, энергично качая головой после каждого вопроса. Затем, с преувеличенной, кривой усмешкой, он громко произнес слово: "Никогда!"

Теперь пришло время сказать ей то, что должно было быть сказано.

- На самом деле, мама, я слишком быстро вернулся к прежней жизни после этой проклятой ревматической лихорадки. Гребля, прыжки с трамплина, скалолазание - и еще много чего. У меня проблемы с сердцем. Доктор говорит, что мне нужно двигаться медленно - боюсь, чертовски медленно. Так что, мама, у меня проблемы с сердцем.

Ошеломленная, она разразилась бессвязными фразами, перемежающимися нежностями. На самом деле, на несколько минут она почти забылась. Несмотря на его кажущуюся беззаботность, боль в его юных глазах пронзила ее сердце. О, какая жалость! Эта восхитительная юношеская сила, радость в глазах - неужели все это могло исчезнуть?.. Затем, когда сквозь пелену слез она посмотрела на Роя, перед ее мысленным взором возникли новые и трогательные образы ее самой. Вечно трепещущая в ожидании, она видела, как примиряет сына, который теперь полностью зависел от нее, с его искалеченной жизнью. Да, она была бы для него неизменной поддержкой, вдохновением и радостью. "Все компенсировала". Именно это она и сделала бы. Она должна научиться печатать на машинке. И стенографировать тоже. И все замечательные книги, которые у него теперь будет время написать, будут написаны под его диктовку ("Да, моя мать - мой личный секретарь"). Том за томом, которые выйдут в десяти изданиях, и в каждом, хотя, конечно, с вариациями, будет примерно одно и то же посвящение: "Моей матери, без которой эта книга не могла быть написана".

Поэзия тоже, да, он, должно быть, пишет стихи. ("Сонет, посвященный моей матери".) Несомненно, он был бы самым молодым поэтом-лауреатом, когда-либо избранным (были ли они избраны или назначены?) Бочонок вина "Мальмси", не так ли? (Такой бочонок прекрасно смотрелся бы в столовой в стиле Тюдоров.) И, конечно, она не была бы эгоисткой. Его друзья по колледжу всегда были бы желанными гостями. Она приглашала бы и девушек, но, будучи всегда бдительной, всегда оказывалась на месте, чтобы пресечь в зародыше все, что могло бы возникнуть между ним и любой недостаточно хорошей претенденткой - а кто мог быть достаточно хорош для него? Он говорил ей, что никогда не мог удержаться от сравнения девушек с ней самой, и она мягко упрекала его.

Целый фильм милых картинок промелькнул перед ее полными слез глазами (она была одной из немногих женщин, которые могли плакать, не обезображиваясь), и все это время лились нежные слова соболезнования.

Но она также должна быть практичной и расторопной. Трава не должна расти у нее под ногами. Позвонив своему лечащему врачу, чтобы узнать имя ведущего кардиолога, она сумела, отменив встречу, договориться о приеме на вторую половину дня и увезла Роя в Лондон. Мрачный зал ожидания с репродукциями Королевской академии художеств в золотых рамках и последними номерами "Панча" напомнил ей о маленьком мальчике в матросском костюмчике, которого она водила к зубному врачу. В те дни она всегда сопровождала его в камеру пыток; теперь, из уважения к его совершеннолетию, она подождала, пока он войдет в кабинет для консультаций. Великий человек попросил о возможности перекинуться с ней парой слов после консультации. Когда двадцать минут спустя Рой вернулся, его лицо было до боли непроницаемым. Схватив охапку "Панчей", он плюхнулся в кресло. Фелисити попросили "пройти", и она предстала перед седовласым джентльменом в сюртуке, - знаменитым врачом. Довольно солидный на вид, но с добрыми глазами, он указал ей на стул. Она сразу же ощутила то странное ощущение, которое так часто испытывала в приемных. Промежуток между сегодняшним днем и прошлым разом, когда в точно такой же комнате она ожидала диагноза, сократился. Казалось, все существование состоит из этого конкретного переживания; кабинеты для консультаций - единственные реальные вещи в жизни, все остальное - смутные воспоминания о чем-то прочитанном или приснившемся. Казалось, всего мгновение назад предшественник этого человека жестом указал ей на стул.

Сэр Грэхем устремил на нее проницательный, внимательный взгляд.

- У моего сына проблемы с сердцем? - услышала она свой неуверенный голос.

- К сожалению, я должен сказать больше, - серьезно ответил он. Пока он говорил, его глаза внимательно следили за ее лицом, и он медленно сжимал и разжимал свои ухоженные руки, лежавшие на скрещенных коленях. - С прискорбием должен сообщить вам, что он страдает от состояния, которое крайне редко встречается в его возрасте - в самом деле, очень редко. Можно сказать, это совершенно исключительный случай.

Из-за шума в ушах, диагноз доходил до нее урывками. "К сожалению... слишком рано... перенапряжение... ревматическая лихорадка... повреждение коронарных артерий... последующая дегенерация сердечной мышцы... очень серьезная дилатация сердца... вызванное этим нарушение кровоснабжения, к моему глубокому сожалению, привело к... э-э-э... сердечной недостаточности (он сказал мне, что у него уже было два приступа), известной как стенокардия".

- Стенокардия? - воскликнула она. - Но мой муж умер именно от стенокардии!

Густые брови доктора поползли вверх, и он сдержал рукой негромкое осуждающее покашливание.

- При надлежащем уходе ваш сын должен пережить вас.

В его голосе звучал упрек. Затем до нее долетел еще один поток профессиональных слов. "Конечно, необходимо уделять самое пристальное внимание общему состоянию здоровья - избегать любых физических нагрузок или волнений. К счастью, у нас есть бесценное средство - амилнитрат. Он всегда должен быть под рукой... Если все эти меры предосторожности будут приняты, я... э-э-э... я не думаю, что нам стоит опасаться какой-либо... э-э-э... трагедии".

- Спасибо, - услышала она свой шепот.

Затем он пустился в разглагольствования о достоинствах амилнитрата. Последовали подробные инструкции по его применению. Лекарство было расфасовано по маленьким тюбикам, в каждом из которых были необходимые капли, а в случае пароксизма больной должен был завернуть один из них в носовой платок и поднести ко рту и носу.

- Да, мне знакомы эти маленькие тюбики, - глухо произнесла она.

Дальнейшие инструкции. Конечно, пациент никогда не должен находиться вне досягаемости помощи ночью; всегда должен быть кто-то, кто может ее оказать.

Вскоре, ласково похлопывая ее по руке и повторяя слова сочувствия и уверенности, он повел ее к двери. Едва ли не последнее, что она услышала, когда он выпроваживал ее, было: "Я уверен, что вы не позволите ему покинуть вас". - Те же самые слова!

Две минуты спустя они с Роем, крепко держась за руки, возвращались в Ореховую скорлупу. В тот вечер, сидя у камина, они, как она выразилась, "вместе смотрели в будущее". Рой галантно блефовал, а она, стараясь "держаться молодцом", придумывала всевозможные ухищрения для утешения и развлечения "инвалидов". Пока она была с ним, заботы о ее новой роли не давали ей покоя, вызывая затаенный ужас. Но, оставшись одна в своей спальне, она мгновенно прониклась уверенностью, что ей предстоит увидеть сон. В надежде успокоить ту часть своей нервной системы, которая предала ее, она приняла сильное снотворное. Тем временем - отвратительный поворот событий! - даже проснувшись, она обнаружила, что вернулась в прошлое, совершенно неспособная вырваться из его тисков. Эмоции того дня, приемная, то, как говорил доктор, знакомое название "амилнитрат", - все это так фатально напоминало о прошлом. Двадцать пять прошедших лет пролетели незаметно.

Шофер установил электрический звонок у ее кровати так, чтобы он звонил, как это было много лет назад. Это была ее связь с Роем, но сегодня вечером она снова и снова ловила себя на мысли, что в соседней палате лежит не ее сын, а муж. Несмотря на успокоительное, она не могла заснуть. Между часом и двумя, движимая странным ощущением, которое теперь граничило с галлюцинацией, что она вернулась в прошлое, к своему мужу, лежащему в соседней комнате, она на цыпочках прокралась в нее, чтобы успокоиться, увидев Роя. Он крепко спал, положив голову на руку, таким, каким она часто видела его в детстве, и выглядел на несколько лет моложе, чем когда бодрствовал. К тому же, на удивление здоровым. Неужели что-то было не так?.. "С прискорбием вынужден сообщить вам, что у вашего сына... стенокардия..." Но, предположим, сейчас прозвенит звонок? Как он иногда звонил много лет назад, когда ночь за ночью она была готова вскочить с постели и броситься в соседнюю комнату... "Вы чутко спите?" Она хорошо помнила, как доктор задавал ей этот вопрос. Но это был другой врач - не Роя, а врач ее мужа. Она все еще могла видеть его суровое, доброжелательное лицо, слышать, как он подбадривал ее, как бы интонациями своего голоса. И он использовал почти те же слова, что и доктор сегодня. "Я уверен, вы не позволите ему покинуть вас". "Нет, дорогая леди, при надлежащем уходе он проживет еще много-много лет". И именно в тот момент, когда он это говорил, ее охватило странное чувство раздвоенности, как будто она наблюдала за кем-то другим, кто, хотя и был другим человеком, в то же время был ею самой. Она стала остро осознавать выражение своего собственного лица. (Это было так, как если бы выражение было чем-то отдельным, что, как веер, вы подносили к лицу.) Облегчение, нежность, непоколебимая преданность долгу - вот что выражала ее улыбка. Что она тоже чувствовала. Но как насчет тех сильных встречных течений, о которых одновременно догадывался ее разум? Неужели человек настолько готовился к "худшему", что все, меньшее худшего, "подводило его"? Кризис был преодолен. Облегчение расслабило, оставив человека жертвой панического недоверия к себе. Справилась ли она с требованиями столь сурового будущего? А что относительно ее мужа? Разве быстрое "освобождение" не было бы более мягким приговором? Отстранение от всех занятий, которые он любил, было бы милосердным продолжением жизни на неопределенный срок? Непрерывная монотонность, прерываемая только приступами боли! При мысли о таких страданиях доброе лицо доктора затуманилось слезами, но она ни на секунду не переставала осознавать, что по-прежнему улыбается. А тем временем перед ее мысленным взором бесконечно разворачивалось будущее. Долгие годы - возможно, даже в зрелом возрасте - она считала себя "связанной". "Ни передышки, ни личной жизни". С этого момента она могла видеться со своим возлюбленным только урывками. Хватит ли у него терпения? Надежды почти не было! Бросить мужа? Быть осужденной за черствость? Она, о которой должны хорошо думать. Это невозможно! У нее никогда не хватило бы духу. Как можно причинить боль больному, беспомощному, полностью зависящему от тебя человеку? Она могла слышать, что скажут люди! Но ее возлюбленный? Он был таким нетерпеливым, таким вспыльчивым, и все же, с нервами, напряженными из-за ухода за больным, сможет ли она выдержать постоянные сцены? Нет, она никогда не сможет "удержать" его. Леденящая душу мысль о том, что она может потерять его, заставляла ее сердце сжиматься. Лишенная всех красок, всего тепла, жизнь, растянувшаяся вперед, превращалась в беговую дорожку унылого долга... Разве не удивительно, как много всего могло промелькнуть в вашей голове всего за несколько мгновений до того, как вы успели улыбнуться или доктор похлопал вас по плечу и назвал "храброй маленькой женщиной"?

А потом она отправилась домой, чтобы начать новую жизнь. Она держалась на удивление "бодро" (так говорили все), и врачи хвалили ее за самоотверженную заботу о муже. Хотя самый строгий распорядок дня никогда не нарушался, время от времени, несмотря на все меры предосторожности, у больного случались припадки. Днем он всегда носил с собой запас амилнитрата, и бутылка всегда стояла на столике у его кровати рядом с кнопкой электрического звонка. В комнате его жены звонил звонок.

Однажды вечером, перед сном, примерно через восемнадцать месяцев после того, как у ее мужа была диагностирована болезнь сердца, Фелисити вспомнила, что забыла заказать новый запас амилнитрата, и остался только один тюбик. Чтобы напомнить себе, что утром нужно первым делом позвонить в аптеку, она прислонила бутылочку (она никак не могла вспомнить, как она называется - амилнитрат или нитрат амиловой кислоты) к звонку у кровати. В ту же ночь из-за неисправности электрического предохранителя в детской комнате Роя вспыхнул пожар. Дворецкий почти сразу же потушил огонь, но не раньше, чем истеричные крики медсестры разбудили весь дом. Решив, что он взволнован поднявшейся суматохой, Фелисити приготовила мужу успокоительное и посидела с ним некоторое время.

Вскоре она вернулась в постель и заснула, но на рассвете электрический звонок вырвал ее из грез о возлюбленном, заставил подняться на ноги и войти в комнату мужа. Не в силах вымолвить ни слова, измученный, белый, как подушка, он указал скрюченной рукой на то место, где должен был находиться амилнитрат. - Секундочку! - воскликнула она и бросилась за ним. Пока она металась из одной комнаты в другую, хватала бутылку и носовой платок и возвращалась обратно, мысли проносились в ее голове с быстротой молнии. Она предвидела, что этот приступ боли и ужаса будет повторяться снова, и снова, и снова (каким жутким, каким устрашающим он выглядел!), представляла себя измученной напряжением, стареющей раньше времени, с осунувшимся лицом и угасшей жизнерадостностью. Одновременно перед ней предстала альтернатива. Больше не будет боли, даже страха перед болью. Вместо этого бедному страдальцу позволят "уйти", ускользнуть. Она могла представить себе прекрасное спокойствие на его лице после того, как он получит "освобождение"... Тихие, исполненные достоинства похороны. (Все так красиво!) Блеск золотистых волос сквозь густую вуаль (она не одобряла современных женщин, которые не носили траурных платков) - благочестивый, восстанавливающий силы год нежного траура... А затем - Италия и возлюбленный! Наедине друг с другом! Ночное венецианское небо, черная гондола, плавно опускающаяся и поднимающаяся над тенистыми водами, по которым разносится веселый звон гитар и голоса певцов, в чьих глотках звучит южное солнце. "Санта Лючия! Санта Лючия!.." Но даже если такие фантазии и мелькали в ее голове, она никогда не осознавала их. И уж точно не принимала никакого решения. Мозг не передавал приказ рукам. Нет! Она этого не делала! Это случилось... Каким-то образом, когда она приближалась к кровати, оставшийся тюбик выпал в руку, в которой она держала носовой платок, и, когда она прошла меньше половины пути по комнате, какой-то необъяснимый спазм заставил ее сжать руку слишком быстро; сжать так сильно, что тюбик был раздавлен, а его драгоценные пары улетучились, прежде чем она подошла к кровати. В отчаянии он схватил платок. Слишком поздно. Ему было нечем дышать. Этот ужасный взгляд утопающего! Через несколько секунд все было кончено. Сжимая бесполезный носовой платок в последней судорожной хватке, он лежал совершенно неподвижно. Через четверть часа доктор был на месте. Скомканный в руке мертвеца платок рассказал свою историю. Еще один приступ, и на этот раз амилнитрат не помог. Удивительно эффективное средство, но, конечно, не "панацея". Ничто не могло помочь. Очень, очень опечален. Такая замечательная жена. "Бедная, милая маленькая женщина, она так расстроена". Он надеялся на другой исход, но, конечно, всегда существовала вероятность того, что случилось.

Все были так добры к "бедной маленькой вдове", а она была совершенно уверена, что случившееся "к лучшему". Милостиво "освободившись", "уйдя из жизни" до того, как затяжная болезнь успела подкосить его, ее муж оставил о себе такую прекрасную память. Это была очень успокаивающая мысль. Затем, к несчастью, она обнаружила его письмо, написанное на случай смерти и датированное всего двумя неделями назад. Он хотел, чтобы она знала, - каким бы странным это ни казалось, последний год был самым счастливым в его супружеской жизни. "Странно", - думал он, должно быть, но так оно и было; казалось, все, что ему было нужно, - это смотреть на нее, книги, еду, на вид из окна и их маленького сына. Убедительное письмо, письмо, которое вызвало у нее горькую неприязнь, потому что теперь она больше не могла обманывать себя, заставляя думать, будто ее муж протягивал руки навстречу смерти. Без этого свидетельства теория о том, что для него все было к лучшему, могла бы развеять любые ее сомнения. (Однажды, к ее удивлению, ей в голову пришла удобная фраза "убийство из милосердия". Какой абсурд! Убийство? Но она ничего такого не совершала - ничего преднамеренного. Это было рефлекторное действие, если вообще было какое-то действие, которого, конечно, не было.)

А затем, на следующий день после того, как появилось это тревожащее письмо, последовал сокрушительный удар. В конце концов, "несчастный случай" не мог разрушить счастливое будущее. В письме, отправленном из-за границы, от ее возлюбленного, написанном до того, как он узнал об этом, говорилось, что, поскольку она не может принадлежать ему всецело, он вынужден с большой неохотой расстаться с ней. Короче говоря, он был помолвлен и собирался жениться... И на этом все закончилось.

Ее опустошенная жизнь (недавнее вдовство не позволяло ей отвлекаться ни на что, к чему она могла бы стремиться) теперь стала невыносимо серой, и ощущение полной тщетности того, что у нее было - того, что произошло, насмехалось над ней и сводило с ума. Конечно, она страдала не от угрызений совести (как можно испытывать угрызения совести из-за несчастного случая?), но от нахлынувшей жалости к себе. Однако по прошествии времени, когда она снова смогла передвигаться, необходимость угождать на протяжении всей жизни дала о себе знать, а бесконечная забота о том, чтобы выглядеть наилучшим образом, приятно отвлекла ее внимание. Постепенно боль от того, что она называла своей единственной великой страстью, утихла, и к ее любви к исключительно обаятельному ребенку добавилось новое развлечение - создание впечатлений, приятно заполнявших ее дни. Обладая огромным даром самообмана, она теперь была уверена, что полностью оправилась от потрясения. Да, благодаря своей знаменитой стойкости она не позволила несчастью искалечить ее жизнь. Разве счастье не было для нее, как для матери, позитивным долгом? Разве не так начиналось ее любимое стихотворение: "К чему сомнения..."?

* * *

И вдруг, спустя годы, однажды ночью (почему именно в ту ночь, а не в любую другую?) ей приснился этот сон, и с тех пор ее жизнь разделилась на две части - до и после того, как началось это ужасное посещение... Каковы были предварительные этапы - странно запутанное начало ее сна? Она была собой и в то же время не в себе (иначе к чему эти самобичевания?) мучилась угрызениями совести из-за смерти мужа, которая, как ей казалось, случилась только что. И вдруг, наполнив все ее существо облегчением, пришло благословенное осознание того, что, в конце концов, он не умер. Нет, это был всего лишь сон, ужасный сон. Он был жив, в безопасности, за соседней дверью, а она была невиновна. Теперь она могла искупить то, что сделала. Сделала? Но - слава Богу! - она этого не делала! В этот момент в ее сне прозвенел звонок. Итак, звонок раздался! Он нуждался в ней, и, слава Богу, она была рядом, готовая спасти его. Через секунду она была в соседней комнате. Да, мучительный приступ стенокардии. Сотрясаемый конвульсиями, он не мог говорить; его измученные глаза пытались что-то сказать ей, а скрюченные пальцы сжимали носовой платок. Амилнитрат? Его нет на месте! Где он? Она вспомнила, что заметила его на своем столике. Почему он там оказался? Какая небрежность! Но, слава Богу, она успеет вовремя! Быстрее, чем думала, она бросилась за бутылочкой... Но когда она снова приблизилась к его кровати, началась кошмарная часть сна. Она уже собиралась прижать платок к его лицу (она уже сломала трубочку), как вдруг ее конечности отказались повиноваться мозгу. Как будто какой-то необъяснимый, чуждый контроль взял верх, и от боли она обнаружила, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой; парализованная, беспомощная, она держала перед его глазами, но вне пределов его досягаемости, жизненно важный носовой платок, и пока он отчаянно пытался схватить его, растрачивая силы в воздухе, драгоценные испарения улетучились, и вскоре, из-за отсутствия того, что удерживала ее рука, она увидела, как он умирает. Затем, услышав собственный крик, она проснулась и обнаружила, что лежит в постели, вся в поту, замерзшая и дрожащая.

* * *

С той ночи ей время от времени снился один и тот же сон. Это всегда начиналось с мучительных угрызений совести, за которыми следовал восторг облегчения. Затем, у его постели, наставал ужасный момент осознания того, что должно было произойти, потому что в этот момент своего сна она всегда вспоминала о том, что за этим последует. Какой ужас - осознавать бесконечную жестокость того, что должно произойти, и все же быть совершенно беспомощной предотвратить это! Каждый раз этот ужасный паралич. Не в силах пошевелиться... Затем повторное пробуждение в аду угрызений совести и мучительная уверенность в том, что вскоре ей снова приснится тот же сон. Да, из-за того, что когда-то произошло, она была обречена снова и снова смотреть, как он умирает в муках.

Когда она просыпалась после кульминации и наполовину приходила в себя, ей казалось, что между прошлым и настоящим нет границы, а дни кажутся не более чем краткими передышками между ночами; но, когда, обретя контроль, ее сознание включало свою удивительно эффективную цензуру, высмеивая ее собственные страдания, она снова обманывала себя, заставляя поверить, что она не чувствует за собой никакой вины. Затем, стремясь отвлечься, она заполняла свои часы бодрствования до краев, чтобы они, а не ночи, казались реальностью. Весь день она усердно перезахоранивала то, что не было захоронено ночью. И всегда после двух-трех ночей без сновидений она начинала думать, что проклятие снято.

* * *

Сегодня вечером (спустя двадцать четыре года после ее первого кошмара), измученная шоком от плохих новостей о Рое и долгим напряжением дня, она почувствовала, что повторение этого сна было бы для нее непосильным испытанием. Ужасные слова Роя не выходили у нее из головы: "Сны часто являются результатом того, что кто-то другой напряженно думает о тебе - очень часто это кто-то мертвый". Кто-то мертвый думает о ней? Охваченная паникой, она пожалела о снотворном и цеплялась за сознание, словно за край обрыва над пропастью ужаса, но, наконец, обессиленная, уснула блаженным сном без сновидений. Неужели неотложность настоящего ослабила власть прошлого? Может быть, она найдет спасение в том, чтобы посвятить свою жизнь Рою?

С надеждой она постарается сделать его немощное существование как можно более легким и роскошным и, изнывая от желания выразить свою мучительную любовь, постоянно витать вокруг него; и действительно, благодаря этой неустанной заботе она подойдет к счастью самозабвения ближе, чем когда-либо прежде. На какое-то время повседневные заботы надежно удерживали ее в настоящем. Кое-что еще вселяло в нее надежду. Ее хиромант, которому она безмерно доверяла, был самым обнадеживающим человеком. Вот уже много лет она регулярно консультировалась с мадам Исидой. (Что может быть приятнее, чем потратить деньги, заплатив кому-то за то, что он расскажет о вас?) "Вы слишком чувствительны. Вы позволяете другим людям, неспособным оценить вас по достоинству, пользоваться вашим добродушием. Что касается ваших замечательных способностей, то какая жалость, что чрезмерная неуверенность в себе и, возможно, небольшая леность препятствуют их полному развитию". Фелисити никогда не уставала слышать подобные "откровения" от такой понимающей и отзывчивой женщины, как эта ведьма двадцатого века. Давным-давно искусно сделанные предварительные заявления (мадам Исида была мастером превращать вопрос в констатацию) и молниеносная реакция клиента на подсказки (как рыбы на искусно брошенную мушку) привели к пониманию того, что одна "громадная", хотя и неопределенная "тень" омрачила то, что в противном случае могло бы иметь место, а именно, яркое существование. "Я вижу в линиях ваших ладоней одну большую радость и одну большую проблему".

Фелисити бойко изложила тот факт, что ее сын был "большой радостью". Между клиентом и ведьмой существовало негласное соглашение, что по какой-то причине (вероятно, из-за лояльности к другим) "проблема" должна остаться нераскрытой. "Моя большая проблема" - так это всегда называлось с благоговением. Были сделаны намеки на то, что это, вероятно, было вызвано скорее характером клиентки ("ее исключительной чувствительностью"), чем объективными обстоятельствами. Она позволила этому стать "навязчивой идеей".

Первый визит Фелисити после того, как она "посвятила" свою жизнь помощи больному Рою, был очень полезным. В тот момент, когда, нетерпеливо снимая перчатки, она прошла сквозь занавески из бисера в гостиную мадам Исиды, напоминающую египетскую, она поняла, что должна найти утешение. С благодарной уверенностью она положила свои руки с изысканным маникюром на черную бархатную подушечку. Мадам Исида благоговейно рассматривала мягкие ладони через увеличительное стекло, вглядывалась в кристалл и, закрыв глаза, превращалась в оракула. Она увидела "перемены" - испытала удивительное ощущение "новой цели", нечто такое, что вдохновило ее на самоотречение. Клиентка непреднамеренно, но бегло описала все детали.

Мадам Исида восторженно изогнулась.

- Да, я вижу что-то очень красивое. Радость вашей жизни - ваш сын - предназначен для того, чтобы избавить вас от вашей (в ее голосе прозвучало преклонение) большой проблемы. Да, - восторженно произнесла она, - любовь найдет выход. Служа любви, вы обретете избавление. Вашему сыну суждено стать проводником вашего исцеления.

Сильно воодушевленная и тронутая этим предсказанием, сознанием собственной самоотверженности, Фелисити радостно вернулась к своей "благочестивой жизни", полностью уверенная в том, что вскоре она наконец избавится от своей "большой проблемы".

Но этот благословенный перерыв был недолгим. Примерно через две недели сон повторился. И теперь он приходил почти каждую ночь. Серьезное препятствие для ангела-хранителя! Трудно быть вечным источником бодрости, когда ты так измучен пыткой одной ночи и так боишься следующей. Но то, как она "держалась", как она выразилась, было самым похвальным поступком за всю ее жизнь. Несмотря на то, что он мужественно боролся, у бедного Роя неизбежно случались приступы нескрываемой депрессии. Еще не привыкнув к роли больного, он не испытывал желания видеться с друзьями, поэтому в Ореховую скорлупу почти никого не пускали. Время от времени Фелисити посещала вечеринки по игре в бридж, а раз в неделю летала в Лондон за покупками и для того, чтобы привести себя в порядок. В остальное время она постоянно была со своим сыном. "Помни, я всегда в твоем распоряжении. Но я никогда не буду тебе мешать. Твои рабочие часы священны". Ее привычка понижать голос до шепота и выходить на цыпочках из комнаты с поднятым указательным пальцем всякий раз, когда Рой брался за ручку, доводила его почти до безумия; и теперь, когда впервые в жизни у него появилось неограниченное свободное время, чтобы писать, ему, казалось, ничего не хотелось писать. Желание пропало, его разум стал вялым. Сможет ли он когда-нибудь избавиться от этой ужасной депрессии? Если нет, то как он сможет вести жизнь, состоящую из завтрака, обеда, чая, ужина и небольших физических нагрузок? Даже чтение стало ему не по силам. Книги утратили свою привлекательность. Обладая удивительным самообладанием, он никогда не высказывал вслух своего растущего горя, но однажды солнечным утром после сильного снегопада мерцание окутанных туманом холмов наполнило его неконтролируемым беспокойством, и, подчиняясь внезапному вызову, он заявил, что поедет кататься на санях.

Ошеломленная, его мать взмолилась, что одна неосторожность может свести на нет все ее старания.

- Но какой, - взорвался он, - какой смысл во всей этой изнурительной заботе только для того, чтобы держать на полке жалкую посуду? Прости, мама, но ты уверена, что это того стоит? Разве в пословице что-то не так? "Не убивай себя, но и не старайся сохранить жизнь". Что с тобой, мама? - спросил он, заметив, что ее щеки, прежде пылавшие румянцем, побелели.

- Зубная боль, - ответила она. - Но что это были за ужасные слова, Рой! Ты их выдумал?

- Нет, мама. Я их не придумывал, - засмеялся он. - Они оскорбляют твой вкус?

- Очень цинично. Ужасно цинично.

Рой улыбнулся своей печальной веселой улыбкой. Слово "циничный", употребленное совершенно случайно, было самым суровым осуждением его матери.

Он почувствовал себя лучше после своей вспышки гнева, и уже на следующий день произошло нечто чудесное. Подобно долго сдерживаемой искре, разгорающейся в пламя, тема, над которой он размышлял неделями, внезапно стала всепоглощающей, и, испытывая божественное чувство освобождения, он обнаружил, что пишет с легкостью, воодушевлением и ощущением мастерства. Теперь ни один день не казался ему достаточно длинным, а по вечерам, усталый и умиротворенный, он с удовольствием часами слушал великолепный новый граммофон, подаренный ему матерью. Ему бы очень хотелось, чтобы она, высоко подняв брови в явном экстазе, не раскачивала головой из стороны в сторону и не пританцовывала острыми носочками в такт Бетховену, как будто это была танцевальная музыка, но ему оставалось только закрыть глаза на это проявление чрезмерной чувствительности, и тогда он почти перестал слушать музыку. Так что теперь у него было два выхода: музыка и сочинительство, и в то короткое время, в которое он не занимался ни тем, ни другим, он мог позволить себе быть добрым к бедной матери, которая так старалась.

Примерно в то же время Фелисити провела несколько ночей без сновидений, и, одновременно с улучшением настроения Роя, этот период просветления вернул ей оптимизм. Она с энтузиазмом бросилась к мадам Исиде за подтверждением своих надежд. "Консультация" была в высшей степени удовлетворительной. Она была уверена, что тень, омрачавшая ее жизнь, вот-вот рассеется.

- Да, лекарство действует. Материнская любовь изгоняет страх. Ваш сын должен стать вашим спасителем.

Но, увы, за этой счастливой интерлюдией последовала еще одна неприятность. Она и не подозревала, что сон заставил ее ходить во сне. К этому тревожному открытию привело сильное растяжение лодыжки. Не в силах встать на ноги, она пролежала в постели два дня, когда однажды ночью проснулась от острой боли и обнаружила, что находится в комнате своего сына, на полпути к его кровати. Если не считать угасающего света от камина, в комнате было темно, и она его не потревожила. Но почему она там оказалась? И как бутылочка с амилнитратом оказалась у нее в руке? Была ли у нее привычка ходить во сне? (Неудивительно, что сон иногда отнимал у нее так много сил!)

Это открытие произвело на нее самое неприятное впечатление, и вызванное им уныние заставило ее снова обратиться к хироманту.

Еще один успокаивающий сеанс.

Успокаивающий сироп течет быстро, как вода в реке. Самый темный час предшествует рассвету; рана становится самой болезненной перед тем, как зажить; в худшем случае дела пойдут на поправку и так далее. Успокоенная такими ободряющими сравнениями, Фелисити вскоре полностью успокоилась. Мадам никогда еще не была так категорична.

- Ваша достойная награды преданность поддерживает вашего сына. Вашей поддержке он обязан всем. Благодаря вашему сыну к вам придет освобождение.

После инцидента с хождением во сне Фелисити заперла обе двери своей спальни, но, насколько она знала, такого больше не повторялось, и вскоре сон без сновидений заставил ее забыть об этой предосторожности.

Время пролетело очень быстро. Увлеченный своим делом, Рой все еще лихорадочно писал - по словам доктора, переусердствовал, но удержать его было невозможно. За десять месяцев, прошедших с момента постановки диагноза, у него был только один приступ стенокардии. "Может быть, он перерастет это", - начала говорить себе его мать, которая так и не смогла осознать его зрелости.

Лето выдалось на редкость жарким и сухим. К концу июля трава стала совсем коричневой. Однажды душным августовским утром Фелисити проснулась с головной болью и, вместо того чтобы спуститься вниз, легла в постель, приложив ко лбу ватный диск, смоченный одеколоном. Раздосадованная стуком в дверь, она задумалась, кто это мог ее побеспокоить.

- Войдите, - обиженно пробормотала она.

- Извините, мэм, это вышло случайно, - призналась горничная, стоя в дверях с несколькими осколками стекла в руке. Вытирая пыль со столика у кровати Роя, она опрокинула лампу; при падении та разбила флакон, всегда стоявший там, и все, кроме одного из "запасных", как он всегда называл маленькие трубочки, было раздавлено. Машина как раз направлялась в город за рыбой, поэтому шоферу было велено заехать в аптеку за новым запасом амилнитрата. Весь тот день Рой, близкий к завершению своей книги, лихорадочно писал. К чаю он выглядел таким взвинченным, что Фелисити изо всех сил пыталась его образумить, но он не обращал на это внимания и, заперев дверь на засов, писал до тех пор, пока не был закончен черновой вариант его книги.

Когда три четверти часа спустя он присоединился к матери за ужином, то выглядел таким раскрасневшимся и взволнованным, что она схватила его за запястье. Да, пульс у него был очень частый. Как только он проглотил суп и рыбу, она уговорила его лечь спать. Полчаса спустя, проходя через свою комнату по пути к нему, она увидела единственную бутылочку, и это напомнило ей о том, что наверх не принесли новый запас амилнитрата. Раздосадованная, она позвонила, чтобы его принесли.

К своему огорчению, она обнаружила, что Рой сидит, выпрямившись, и усердно что-то пишет.

- Но я думала, ты уже закончил! - запротестовала она.

Он сказал ей, что у него "помутился рассудок" и ему нужно переписать последние две главы. Прежде чем она успела решить, пытаться остановить его или нет, случилась досадная помеха. Вошла горничная и самым бестактным образом выпалила в присутствии Роя, что шофер очень сожалеет, но аптека совершенно вылетела у него из головы, он был там, потом ушел и забыл захватить лекарство.

- Какое лекарство? - спросил Рой, который ничего не знал об утреннем происшествии.

- То, которое Люси разбила сегодня утром, когда опрокинула лампу, - ответила горничная, указывая на прикроватный столик. На этом месте всегда стояло только одно лекарство.

- Вы имеете в виду мою "скорую помощь"? - Он говорил беззаботно, но, несмотря на его улыбку, Фелисити показалось, что в его глазах промелькнула тревога. Он плохо себя чувствовал? Эта работа...

- Значит ли это, что мне ничто не поможет, если мой старый будильник подведет меня? - спросил он, все еще улыбаясь.

Его мать заверила его, что у нее есть один тюбик, и, в любом случае, у него есть те, которые он всегда носил с собой днем, не так ли? Беззаботно, но довольно смущенно он признался, что они выпали у него из кармана в реку, когда он снимал пальто на плоскодонке. Она хотела, чтобы машина немедленно вернулась в деревню. (Наверняка в аптеке был ночной провизор?) Рой высмеял такую ненужную суету.

- Ну же, мама. Учитывая, что у меня был ровно один приступ за двенадцать месяцев, вероятно ли, что их будет два за одну ночь? Подумай сама, каковы шансы, что у меня случится хотя бы один приступ, когда я окажусь в безопасности в постели?

Поэтому на следующее утро машину отправят в путь первым делом. Решив этот вопрос, Фелисити снова умоляла Роя прекратить писать. Казалось, что он согласился, и попросил ее поставить пластинку. Когда звуки Пятой симфонии заполнили комнату, Рой закрыл глаза, представив, как его мать дирижирует оркестром, как ее длинные тонкие пальцы рассекают воздух в такт музыке, и зарылся лицом в подушку, словно готовясь ко сну. Когда музыка закончилась, она, спотыкаясь, прошла через комнату, чтобы убрать ее, а затем, из уважения к хорошо сымитированным зевкам сына, на цыпочках вышла из комнаты.

Как только за ней закрылась дверь, он вскочил и продолжил. Не обращая внимания на время, он продолжал писать. Ближе к рассвету ему стало плохо. Вскоре дыхание превратилось в сознательное усилие. Ему казалось, его сердце бьется прямо в голове, пытаясь вырваться наружу. В конце концов, он прервался и попытался лежать неподвижно, но не стал выключать свет. Несмотря на усталость, сон не приходил. В его перенапряженном мозгу потоки слов сменяли друг друга. Незаконченные предложения сами собой исписывали потолок. Ключевые слова отрывались, расползались по стенам и прятались за картинами. Сначала они были написаны красными чернилами. Потом зелеными. Потом заглавными буквами. Слишком много восклицательных знаков. Слишком много! Устав, он выключил лампу. Луч света проникал туда, где шторы не сходились. Встав с кровати, он широко раздвинул их. Гигантская луна освещала комнату, заливая ее странным зловещим светом. Вернувшись в постель, он обнаружил, что лунный свет еще меньше способствует сну. Схватив перо, он снова принялся что-то писать. Лихорадочно. Его мозг работал, но рука не могла двигаться достаточно быстро. Дальше, дальше, дальше... Наконец, торжествуя, он провел длинную линию и размашистым юношеским почерком огромными буквами написал слово "Конец".

Великолепное чувство достижения цели. Долгое, роскошное потягивание. Придет ли теперь сон? Нет, он был слишком взвинчен и не мог расслабиться. Безнадежно! Он как раз решил встать и поискать какое-нибудь успокоительное, когда легкий звук привлек его внимание к двери. К его удивлению (его мать всегда стучала), ручка повернулась. Через секунду дверь открылась.

То, что он увидел, повергло его в ужас.

В ночной рубашке, с распущенными волосами, в комнату вошла его мать. Но как же она не была похожа на саму себя! Ее бледное лицо было напряженным, но отсутствующим, а широко открытые глаза - неподвижными, остекленевшими. Ему говорили, что лунатиков ни в коем случае нельзя будить, поэтому он с усилием заставил себя лежать совершенно неподвижно и тихо, но слышал собственное учащенное дыхание, чувствовал стук, стук своего сердца. Она направлялась прямо к нему. Почему у нее в руке была эта маленькая бутылочка? Что она собиралась делать?..Теперь она была всего в ярде от его кровати. Внезапно она остановилась и, подняв бутылку, провела ею по крошечному носовому платку с голубой каймой (недавнему подарку от него), который держала в другой руке. Ее рука крепко сжала платок.

Сделав два быстрых шага к нему, она внезапно остановилась как вкопанная. На ее лице появилось выражение ужасной муки, тело изогнулось. Всхлипывая, она, казалось, рвалась вперед, напрягалась изо всех сил, отчаянно пытаясь добраться до него, но словно какая-то невидимая сила удерживала ее. Ужасная, необъяснимая борьба продолжалась и продолжалась; ее лицо все больше и больше искажалось. Наконец, с жалобным криком она, казалось, вырвалась на свободу, как будто какая-то невидимая цепь, удерживавшая ее, внезапно оборвалась. Освободившись, она бросилась к нему и прижала платок к его лицу. Хотя он почти весь испарился, он узнал запах амилнитрата. Так вот в чем причина ее лунатизма! Бедная мама! Всегда начеку из-за страха, что ему может понадобиться его "скорая помощь". Постоянное беспокойство, боязнь услышать звонок, должно быть, подействовали на ее нервы сильнее, чем он предполагал. Но теперь, когда она выполнила свои обязанности медсестры, он надеялся, ее нервное напряжение пройдет и она сможет отдохнуть. Не вернуться ли ей в постель? Нет, она все еще нависала над ним, ее невидящие глаза расширились от ужаса. Еще несколько секунд, и ужас на ее лице сменился отчаянием. Затем, заламывая руки, она с криком повернулась и убежала...

Озадаченный и встревоженный сверхъестественностью увиденного, Рой остро ощутил, как бешено колотится его сердце, а в ушах раздается громкое пение. Холодная змея страха свернулась клубочком. Не случится ли у него приступ? Амилнитрат? Последние капли были потрачены впустую! Он впервые осознал, как сильно полагался на эти волшебные трубочки. Теперь у него не было спасательного круга. Нет лекарства!

При этой мысли ужасное чувство сдавленности усилилось, пока не стало похоже на удушье. Затем, распространяясь во все стороны от сердца, внезапная ужасающая боль пронзила левую руку. На него нахлынула чернота, усыпанная блестками. Содрогаясь, он нащупал звонок и едва успел нажать на него...

Постанывая во сне, охваченная ужасом от того, что ей снова пришлось сделать, его мать, пережив свой кошмар, только что вернулась в постель, когда звонок у ее уха заставил ее вскочить на ноги и направиться прямиком в комнату сына. Все еще не до конца оправившись от своего сна и безнадежно запутавшись во времени, она предположила, что в звонок позвонил ее муж.

"Второй шанс", о котором она так часто мечтала, действительно представился! Она спасет его. Наконец-то она искупит свою вину.

Шок от того, что она увидела не отца Роя, а самого Роя, - Роя в агонии, - заставил ее, только что окончательно проснувшуюся, вернуться к реальности. Два судорожных шага - и она оказалась у его кровати, протянув руку за бутылочкой. На столе ее не было? Нет, она там, на полу!

Ее крик, когда она обнаружила, что бутылочка пуста, услышали все в доме. Когда она в последний раз увидела свой носовой платок под подушкой и раздавленный тюбик, то сразу поняла, что сон заставил ее сделать.

Стоя на коленях у кровати, она обхватила его руками, прижала к себе, словно хотела удержать его. Он не мог говорить, едва мог дышать. Корчась, она погрузилась в агонию, которая сотрясала его. Сброшенная с кровати рукопись, словом "Конец" вверх, упала на пол... Теперь его потемневшие глаза смотрели на нее, но как будто с другой стороны очень широкой пропасти. В них появилось выражение утопающего. Между ним и ней вздымались черные волны, они поднимались, поднимались, чтобы сомкнуться над его головой.

Последняя битва за дыхание. Битва прекратилась.

Теперь он лежал совершенно неподвижно. На его прекрасном лице не было ни страха, ни муки. Оно было умиротворенным и пронзительно молодым.

Предсказание хироманта сбылось. Сын принес матери избавление. Наконец проклятие было снято. Больше этот сон никогда не беспокоил ее. До конца ее долгой жизни ночи были такими же пустыми, как и дни.

БЕЛЫЙ МОТЫЛЕК

Мне никогда не забыть то мгновение, когда я впервые увидела ее! Невероятная вечеринка с коктейлями состоялась сразу после того, как я вернулась из деловой поездки в Соединенные Штаты. Всего за день до этого я была на приеме у своего работодателя, мистера Уайта из издательской фирмы "Уайт и Лонг", и обнаружила, что офис буквально кипит от того, что обещало стать литературной сенсацией века. Недавно вышел в свет сборник стихов новой поэтессы, молодой девушки. Мистер Уайт был едва ли не единственным издателем (у него были солидные личные средства), готовым потерять деньги на том, что он считал хорошей работой, но на этот раз он, по словам его клерка, "ставил на фаворита". Стихи продавались так, словно это был эротический роман. С величайшим почтением держа в руках тонкий томик в голубовато-сером переплете, мистер Уайт (он сильно похудел от волнения) вручил мне экземпляр стихотворений Эвелин Доун с автографом. Сколько ей было лет? Насколько он понял, всего девятнадцать. Нет, он еще не встречался с юным гением (жаль, что я не могу передать, с каким благоговением он произнес слово "гений"). Ее настоящее имя ("но, пожалуйста, не упоминайте об этом") было Джойс Ледж (не думаю, что он правильно сделал, настояв на псевдониме). Он не только не видел ее, но даже не получал от нее писем. Все дела велись через знакомую его жены, кузину девушки-поэтессы (еще одно вокальное благоговение).

Но завтра мы все будем иметь честь увидеть ее. Да, он дает прием в ее честь. А пока я, конечно, должна прочитать стихи и, как он искренне добавил, рецензии! Мне сунули в руки газетные вырезки.

По пути домой в метро я жадно читала рецензии; растущее изумление заставляло меня совершенно не обращать внимания на тряску битком набитого поезда. На этот раз все критики были единодушны, наперебой расхваливая стихи. С растущим раздражением я читала хор экстравагантных заявлений. "Величайшая из когда-либо рождавшихся поэтесс, возрождающих подлинное значение слов", "Мистицизм Фрэнсиса Томпсона", "Музыка Теннисона" и так далее. Что бы могло означать это поразительное единодушие? Была ли Джойс Ледж (неудивительно, что мистер Уайт переименовал ее) гипнотизером?..

Но как только легла, я прочитала стихи. Не буду пытаться описать их действие. Могу сказать только, что та восхитительная бессонная ночь стала величайшей литературной вехой в моей жизни. Я много путешествовала по золотым мирам, но никогда, ни до, ни после, меня не охватывало такое ослепительное ощущение новой планеты. Возможно ли, что этой новой великой поэтессе было всего девятнадцать лет? Я сгорала от нетерпения увидеть эту удивительную девушку. Я с трудом представляла, как смогу пережить эти часы.

Между тем, перед моим мысленным взором уже предстал вполне сложившийся образ Эвелин Доун. Серебристо-светлые волосы, длинное узкое белое лицо, большие затененные глаза, широкий дрожащий рот, вечно дрожащие руки! Именно такой я ее себе и представляла.

Из-за моих связей с ее издателем меня часто спрашивают, видела ли я Эвелин Доун когда-нибудь на самом деле. В тот год, когда она блистала на поэтическом небосклоне, я вела дневник для своего будущего мужа, жившего тогда в Индии. Лучший способ рассказать все, что я знаю из первых рук, - это слово в слово скопировать из этого дневника те отрывки, которые описывают наши редкие встречи. Это позволит, не путаясь в последующих публикациях, передать каждое впечатление, которое я получила.

Начну с моего рассказа о знаменитой вечеринке в издательстве.

Выдержка из дневника Рут Грей. 2 марта

С машиной что-то случилось, и я приехала поздно. В комнате было жарко и шумно. Я жадно оглядела собравшихся гостей. Никого, даже отдаленно похожего на мое представление Эвелин Доун, не было. Протиснувшись сквозь толпу, я обратилась к взволнованной хозяйке. "Вон там, - ответила она, указывая дрожащей рукой, - в зеленой шляпе с нимбом, с ней разговаривает корреспондент "Нью Стейтсмен", а "Спектейтор" пытается присоединиться".

Хотя я знаю, что миссис Уайт не склонна к подтруниваниям, сначала я ей не поверила! Зажатая между двумя невысокими мужчинами в очках, каждый из которых возглавлял одно из двух конкурирующих изданий, то неуклюже размахивая руками, то теребя свою шляпу с нимбом, стояла рослая, болезненно раскрасневшаяся, мускулистого вида девушка, туго затянутая в платье из жесткой тафты королевского синего цвета.

Эвелин Доун? Это непроницаемое, комковатое создание? Невозможно! Если бы на нем не было написано столько мучительной застенчивости, это лицо наверняка было бы совершенно невыразительным и заурядным. Весь ее облик говорил о том, что она учится в хоккейной школе. Да, я могла бы легко представить ее в сине-серой спортивной рубашке! Но никогда в жизни я не видела такой подавленной девушки. Она больше походила на несчастное существо, запутавшееся в сетях, на скотном рынке, чем на почетную гостью на литературном вечере.

Я не могла отвести от нее глаз и, с удивлением, заметила, что ее растерянный, бегающий взгляд то и дело возвращается к дивану, на котором восседала пара средних лет. Полные, самодовольные, но явно чувствующие себя не в своей тарелке, они сидели, выпрямившись, в то время как их хозяин, словно загонщик дичи, подгонял к ним череду гостей для общения, едва ли менее краткого, чем при представлении ко двору. "Ее родители", - прошептала хозяйка в ответ на мой вопросительный тычок.

Я зачарованно смотрела на дородную пару. Каждые несколько секунд они бросали свирепые взгляды на свою дочь и энергично кивали головами, в то время как их рты безмолвно открывались и закрывались, очевидно, отдавая какую-то невысказанную, безапелляционную команду. При каждом предупреждении выражение лица их дочери перерастало в панику, и, поворачиваясь к своему собеседнику в данный момент, она шевелила губами, что-то бормоча.

Надежда на то, что меня представят, пока отсутствовала, но, проталкиваясь локтями сквозь толпу, я сумела подобраться достаточно близко, чтобы расслышать обрывки разговора между почетной гостьей и чередой нетерпеливых гостей (две очереди теперь выстроились в одну), которые подходили для представления гуськом. Каждому предоставлялась короткая пауза, прежде чем он уступал давлению сзади и уступал место тому, кто наступал ему на пятки.

Подслушивая, я услышала, как один грозный критик за другим засыпали знаменитость вопросами, и наблюдала, как они удаляются, один за другим, сбитые с толку. Хотя собрание было в основном литературным, присутствовало немало "мирян", и нарядные дамы забрасывали несчастную девушку обычными глупыми и дерзкими вопросами... "Как вам удалось?.." - "Когда будет готов второй том?" - "Как много слов или часов подряд вы пишете?" - "Днем или ночью?" - "Карандашом или чернилами?" - "Что вы считаете более полезным - чай или кофе?" Обычно ответы девушки на эти ужасные вопросы заканчивались нервным "Простите?", но были краткими. Это зависело... на самом деле она не могла сказать... ей было все равно. Затем, если ее мучитель ничего не говорил и не удалялся, она в панике бросала еще один страдальческий взглянула на родителей и, в отчаянии повинуясь их команде "говори", выпаливала что-нибудь - что угодно - обычно какую-нибудь совершенно случайную фразу. Я никогда не слышала ничего более болезненного. Это было похоже на то, как если бы одна из этих ужасных "книг-исповедей" обрела дар речи. "Что вам больше нравится, Лондон или сельская местность?" "Собаки или кошки?" "Красный или синий?"

Когда я стала приводить в порядок свои впечатления, на меня обрушился поток гостей, и до моих ушей донеслись обрывки комментариев.

- Это не может быть правдой!

- Это, должно быть, розыгрыш!

- Эта девушка - слабоумная!

- Она не может говорить, она может только потеть.

- Бедного старину Уайта разыграли!

- Я не согласен, - раздался чей-то голос. - Я нахожу забавным ее чувство иронии. Она и глазом не моргнула, когда я процитировал Эллу Уилер. Просто она слишком застенчива, чтобы говорить о своей работе. В конце концов, Эмили вряд ли блистала бы на вечеринке с коктейлями, не так ли?

- Но ее лицо! Пудинг с салом.

- У Природы иногда странные капризы.

Наконец подошла и моя очередь. Когда я подошла к ней, чтобы получить краткую аудиенцию, то увидела, что, если бы ее лицо не было искажено страданиями от общения, оно могло бы быть вполне приятным. Круглые, как голубые шарики, глаза, свежий цвет лица, широкий приятный рот. В ее здоровой внешности было что-то привлекательное, если бы только можно было забыть о ее безумном несоответствии с предвзятым мнением об Эвелин Доун. Я схватила ее горячую руку и, решив не мучить ее вопросами, сказала первое, что пришло мне в голову, - отпустив нелестное замечание по поводу атмосферы в комнате.

- Ужасно, не правда ли? - согласилась она с выражением искреннего облегчения на лице. Очевидно, приготовившись к тяжелому удару, она была трогательно благодарна мне за подачу. - Сколько времени это будет длиться?

- Мы приглашены с шести до восьми. Сейчас семь пятнадцать.

Она вздохнула и вытерла бисеринки на лбу.

- Мне всегда казалось, что это суровое испытание, особенно для тех, кто не пьет, - сказала я, забирая у нее почти пустой бокал с апельсиновым соком, струйки которого (из-за застенчивости ее движения были неловкими) стекали по платью; проявление официозности, в котором я раскаялась, потому что она выглядела такой растерянной, не зная, что делать со своей теперь уже свободной рукой. Она сказала мне, что никогда раньше не бывала на коктейльных вечеринках. Удивленная, я спросила, живет ли она за городом.

Да, они с мамой приехали "в город" на несколько дней за рождественскими покупками и "сходили на несколько шоу", а отец взял ее с собой на военный турнир. В остальном они всегда жили в Хенли. Их дом назывался "Балморал".

В то время как наш разговор продолжался простыми ответами на простые вопросы, напряжение покинуло ее лицо, и она больше не бросала панических взглядов на родителей. Действительно, когда я спросила ее, любит ли она собак, она выглядела определенно счастливой, но передышка не могла быть долгой. Я уже превысила свой лимит времени и должна была уступить место преемникам.

Очередь, тянувшуюся за мной, возглавлял крошечный близорукий гном - самый страшный рецензент дня. Никогда прежде я не видела почтения на этом раздражительном лице.

Кто-то сжал мою руку, и я почувствовала, как что-то теплое защекотало мне ухо, когда она, испуганно глядя на ученого, прошептала: "Кто это? Он очень умный?"

Умный? Наивный ярлык от признанного кумира критиков, особенно если иметь в виду "далекий от мира".

- Один из ваших самых восторженных поклонников, - прошептала я в ответ. (Очевидно, это было самое леденящее душу описание, которое я могла бы дать.)

- Не уходите! - взмолилась она, цепляясь за мою руку. Это было все равно, что бросить кого-то тонуть, но ничего не поделаешь, мне пришлось уйти.

Решив держаться неподалеку, чтобы подслушать вступительный гамбит моего преемника, я как раз уловила слова "Донн", "Четвертое измерение" и что-то вроде "Прав ли я, полагая, что вы читали Мильтона раньше Шекспира?", когда, увы! один словоохотливый знакомый ошеломил меня своими впечатлениями о "львице поневоле", как он назвал несчастную девушку. Он только что получил аудиенцию и заявил, что ошеломлен (весьма неточное описание его состояния!) ее разговором и прозаичным внешним видом. Он мог бы допустить поразительное уродство, но, в самом деле, видели ли вы когда-нибудь кого-нибудь более заурядного? Вы бы не подумали, что она способна хотя бы читать, не говоря уже о том, чтобы писать собственные стихи!

К сожалению, из-за раннего ужина я ушла задолго до окончания вечеринки.

Весь вечер мои мысли в замешательстве вертелись вокруг Эвелин Доун, или, скорее, Джойс Ледж, потому что я поймал себя на том, что думаю о бедной "львице поневоле" скорее по ее имени, чем по тому, как она писала, - так странно трудно было связать впечатление, которое она производила, с невыразимой красотой и необычностью ее стихов.

Прежде чем лягу спать, еще раз прочту эту маленькую книжку от начала до конца.

2.30 утра.

Их очарование было настолько велико, что с того момента, как я начала перечитывать стихи, странная необычность внешности и манеры говорить девушки полностью вылетели у меня из головы. Ни разу лицо Джойс Ледж не встало между мной и страницами. Никакие попытки примирить писательницу с ее творчеством не помешали моему восторгу. На самом деле, все воспоминания о вечеринке полностью выветрились у меня из головы. Настолько, что, как ни странно, бледный овал моего воображаемого лица Эвелин Доун снова возник перед моим мысленным взором; такое нежное, трепетно-чувственное личико, что я почему-то поймала себя на мысли о белом мотыльке - странно навязчивом образе, потому что, когда я наконец заснула, мне действительно приснился белый мотылек.

Почему белый мотылек?

Теперь многие страницы моего дневника должны быть перевернуты в ожидании моей второй встречи с Джойс Ледж, состоявшейся только в июле.

В последующие месяцы "девушка-поэтесса" оставалась темой номер один в читательском мире. Литературные периодические издания жадно просматривались в поисках нового стихотворения Эвелин Доун, и было известно, что наиболее популярные из них предлагали баснословные суммы за привилегию опубликовать ее, но ничего не появлялось.

Тем временем все приглашения, как частные, так и публичные, отклонялись. Эвелин Доун не только не согласилась выступить на ужине в Литературном фонде, но с тех пор никто в Лондоне ее не видел. Новая звезда решительно отказалась сиять.

Постепенно бедному мистеру Уайту стало не по себе. Он надеялся, что вскоре за его "эпохальной" публикацией последует еще один том, пусть и "небольшой". На все его письма "девушке-поэтессе" отвечала ее мать, которая, как обильно сообщал ему плавный почерк, "оберегала дочь от всего", что могло бы отвлечь ее от полной отдачи себя "литературному труду". Очень скоро будут присланы новые стихи.

Заручившись этими заверениями, мистер Уайт опрометчиво приступил к активной рекламной кампании. Имя Эвелин Доун возглавляло его осенний список. Прошли месяцы. По-прежнему ничего не появлялось. К июлю у бедняги появилось беспокойство. Под разными предлогами откладывались его предложения миссис Ледж навестить ее дочь. Нет, Джойс нельзя беспокоить. Он должен набраться терпения. У него было терпение, много терпения, но к концу июля оно иссякло. С Эвелин Доун необходимо было, как он выразился, "связаться". Его жена находилась в критическом состоянии, и он не мог сам покинуть Лондон, поэтому мне было поручено пробиться в "Балморал" и договориться о личном интервью. Лучше не говорить, что я приеду, а взять двухдневный отпуск в Хенли и, представившись знакомой по вечеринке, нанести официальный визит в "Балморал".

Выдержка из дневника

31 июля. Отель "Ривер Вью", Хенли

В четыре часа я стояла на усыпанной желтым гравием дорожке перед "Балморалом", великолепной виллой из разноцветного кирпича, обильно увитой лианами вирджинии. Подъездная дорожка огибала круглую клумбу, густо засаженную алым шалфеем, окаймленным гелиотропами. Как странно, подумала я, когда звонила в дверь, что на этом доме (его выпуклые окна придавали ему вид припухшей щитовидной железы) однажды будет установлена памятная табличка, объявляющая его "Местом рождения Эвелин Доун".

Поджатые губы величественной горничной заставили меня испугаться, что ее "нет дома", но меня без возражений попросили пройти. Миссис Ледж, как мне сказали, была в "гостиной".

Миссис Ледж, занятая вышивкой для предстоящего базара, сидела, выпрямившись, на прочном диване, обитом парчой того же цвета, что и ее клумбы. Подушки в точности того же оттенка, что и гелиотропы, говорили о ее неизменном вкусе в выборе цветовой гаммы. На переполненных столах сверкали фотографии в серебряных рамках. Естественно, мое имя ничего не говорило хозяйке. Смущенно ощущая глубоко укоренившийся блеск вещей, множество браслетов, запах фиалок и скрип корсетов, я застенчиво объяснилась.

При упоминании "Уайта и Лонга" на ее лице отразились удовлетворение и смущение, а цвет лица напоминал оттенки, характерные как для ее цветочной клумбы, так и для дивана.

Я была рада видеть, что она любит хороший чай. Принесли вторую чашку, и после короткого обмена любезностями она стала очень общительной.

От третьего лица, я запишу то, что она рассказала мне о своей знаменитой дочери.

Все это оказалось сюрпризом. "Так неожиданно". Раньше они не очень-то "одобряли, когда девушки пишут" (мистеру Леджу нравилось, когда женщина оставалась женщиной), но когда по наущению их племянника, "ужасно умного" молодого человека, "поэтические произведения" их дочери были опубликованы и вызвали такой ажиотаж, они, как я поняла, пересмотрели свои взгляды и приготовились извлечь из этого максимальную пользу. И теперь неудача Джойс с выпуском "чего-нибудь еще" (миссис Ледж говорила так, будто ее дочь была непослушной курицей, отказывавшейся нести больше яиц), была источником растущего раздражения.

"Обычная лентяйка. Вот кто такая Джойс", - заявила оскорбленная мать.

Я пробормотала что-то невнятное в знак сочувствия и, сознавая бессмысленность, пробормотала затем что-то о том, как трудно запрягать Пегаса; но ни это, ни моя следующая попытка, в ходе которой я напомнила ей, что поэт это "тростник, из которого Бог время от времени извлекает звуки", не вызвали сочувствия у моей хозяйки.

Фыркнув, она отмахнулась от моих неоднозначных метафор. Джойс "делала это раньше". Она могла бы сделать это снова. Почему бы ей не принять решение писать по нескольку строк в день? Очевидно, писательство, как и вязание, считалось просто вопросом доброй воли. Вы задаете себе определенное количество поэтических строк вместо ниток шерсти и твердо придерживаетесь своего намерения, пока оно не будет выполнено. Что, хотела бы знать миссис Ледж, случилось бы с ярмаркой, если бы она не справилась со своей работой?

Вскоре я поняла, что отказ их дочери пользоваться своими социальными возможностями раздражал Леджей даже больше, чем ее неспособность писать больше стихов. Очевидно, они надеялись, что ветер в ее парусах унесет их в очаровательные города, столь хорошо известные им по страницам "Скетча" и "Татлера", но после "прекрасной вечеринки, устроенной этим милым джентльменом-издателем", сама мысль о том, чтобы "куда-нибудь поехать", казалось, сводила глупышку с ума. На самом деле, они не знали, что с ней делать.

Я попыталась разузнать о прошлом Джойс. Начала ли она писать в очень раннем возрасте? Насколько мне известно, никто не знал, но девочка была так сдержанна в отношении своего дара (миссис Ледж чудесно приготовила эту кислинку), что трудно было сказать наверняка. Во всяком случае, она всегда очень любила читать стихи и, поощряемая своей гувернанткой, часто переписывала свои любимые "отрывки". Не хотела бы я посмотреть ее альбом? Позвякивая браслетами, она протянула мне толстую книгу с металлическими застежками, переплетенную в темно-вишневую мягкую кожу, на которой белым бисером было вышито "Книга Джойс". Взволнованная, я перелистала ее разноцветные страницы. Что я обнаружила? Было аккуратно скопировано около сорока традиционных школьных текстов, каждый из которых был либо повествовательным, либо содержательно-дидактическим. Это действительно был загадочный экспонат для будущего музея Эвелин Доун! Озадаченная, я совершенно не знала, что думать или говорить. Делая вид, что сосредоточена на "Юном Лохинваре", я ломала голову, как лучше выполнить свою миссию, когда напряженный голос миссис Ледж заставил меня с грохотом захлопнуть книгу и поднять взгляд на французское окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как в комнату входит ее дочь с хоккейной клюшкой в руке.

- Входи, Джойс, у нас мисс Грей из "Уайт и Лонг".

Услышав имена "Уайт и Лонг", девушка изобразила что-то вроде сильного смущения, но, узнав меня, облегченно вздохнула, пожала мне руку и взяла булочку с кремом. В этот момент, как нельзя кстати, миссис Ледж позвали к телефону. Свободное от социальной напряженности, здоровое лицо девушки было очень приятным, а выражение ее круглых голубых глаз свидетельствовало о том, что она с благодарностью вспоминала о том промежутке времени, который я обеспечила ей на вечеринке. Я решила начать с чего-нибудь совершенно безобидного. Хоккейная клюшка, прислоненная к роялю, послужила поводом, и наш обмен мнениями об этой игре был довольно непринужденным. Вскоре я была удостоена чести лично лицезреть впечатляющий синяк у нее над коленом. Не хочу ли я взглянуть на хоккейное поле? Схватив еще одну булочку с кремом, она повела меня мимо грядок с пышными на вид бегониями и дальше, через ухоженный огород. По-прежнему строго избегая всего, что хотя бы отдаленно могло сойти за скользкую тему, я должным образом восхитилась ее физической силой и издала ожидаемый возглас удивления, когда мне показали точное место, с которого она забила победный гол.

На обратном пути я рискнула. Не хотелось навязываться, но как у нее дела с новыми стихами, которые все с таким нетерпением ждали? Еще одна неистовая застенчивость, и, несмотря на румянец, ее щеки порозовели еще сильнее. Робкое бормотание. На самом деле она не могла дать ответ; затем, отчаянно уклоняясь, забросала меня вопросами. Очевидно, в данный момент давить на нее было бесполезно, и, дав ей немного времени прийти в себя, я пригласила ее завтра в мой отель на фильм и последующий чай. "Огромное спасибо".

К счастью, перед отъездом я не забыла попрощаться с матерью, и меня пригласили прийти еще раз.

Я чувствую себя еще более сбитой с толку, чем прежде. Это слишком необычно! Как она может казаться такой непримиримо непохожей на ту, которую кто-то мог бы ожидать увидеть, - такой совершенно бесхитростной и заурядной? Возможно ли, что все это - тщательно продуманная поза? И если да, то с какой стати? С какой возможной целью? Чтобы защититься от "глупых" разговоров? Едва ли в это можно поверить. Нет, все это совершенно необъяснимо.

Вечер следующего дня

Джойс (я поняла, что могу называть ее только по имени, данному при крещении) встретилась со мной в кинотеатре. Когда, наконец, роскошное развлечение закончилось, мы отправились ко мне в отель, и она проявила не меньшее внимание к еде, чем к фильму. Пока она поглощала пирожные, мы поговорили по душам о собаках. В порыве откровенности она рассказала мне, кто-то сказал, что она "не хуже ветеринара", а затем скромно добавила: "Но я думаю, что у всех нас есть один дар, не так ли?" Моя чайная ложка со звоном упала. Один дар? И он - собаки! Она что, специально меня разыгрывала? Выражение ее круглого лица, с серьезным видом жующего шоколадный эклер, было совершенно непринужденным. На самом деле, она выглядела такой непринужденной, что я решила, настало время для еще одной попытки. Нельзя ли мне взглянуть на некоторые из ее работ, пусть и незаконченных? Я была бы очень благодарна, если бы хоть мельком взглянул на них. Неужели ей нечего мне показать?

Я совершенно очевидным образом увидела, что, если бы это было возможно, моя гостья сбежала бы.

- Нет, совсем ничего, - пробормотала она, нервно запихивая в рот последние крошки эклера и вымещая свое смущение на другом, разламывая его вилкой на мелкие кусочки.

- Я полагаю, вам не нравится, когда кто-то читает стихотворение, пока вы не будете полностью удовлетворены им? - рискнула спросить я.

Джойс сглотнула и вытерла рот.

- Нет, дело не в этом, - выпалила она. - Просто это больше не повторялось.

Я уставилась на нее, разинув рот.

- Это больше не повторялось?

Какой необычный способ выражаться! Эти слова, казалось, отрицали какую-либо сознательную активность. Что она могла иметь в виду? Не хочет ли она намекнуть, что ее посещают какие-то таинственные существа? О Боже! уж не намекает ли она на автоматическое письмо, планшетку или как там еще называют это дурацкое занятие?

Смутившись, я сменила тему и вернулась к сравнительному обаянию лабрадоров и сеттеров. Вскоре она снова почувствовала себя вполне непринужденно и стала предсказывать мне судьбу по чайным листьям.

Приятная новость ожидала издателя! Следующий том Эвелин Доун не только не готовится к изданию, но, очевидно, еще даже не начат! Вот он, тростник, из которого время от времени извлекает звуки Бог. Однако, после убаюкивающей паузы в разговорах о собаках, путем тщательной проработки я все же извлекла один интересный факт. В "Балморале" "этого" никогда не "случалось". Все "поэтические произведения" были написаны, когда она жила в старом доме в Котсуолде, который папа снял два года назад на летние каникулы. Нет, ей не нравились "Серые мезонины", и она сожалела, что папа снова снял их на август и сентябрь.

Отчаявшись добиться дальнейших объяснений, я проводила ее домой и, бесстыдно потворствуя самомнению миссис Ледж, выпросила у нее приглашение погостить в "Серых мезонинах" примерно через месяц. Все-таки, хоть какое-то достижение!

Перед отъездом, под предлогом того, что мне нужна английская булавка, я ухитрилась осмотреть спальню Джойс - кровать, "модное" стеганое одеяло, украшенное атласными цветами, серебряные кисточки с тиснением; книги - "Маленькие женщины", "Джон Галифакс", "Джентльмены", две биографии королевских особ, "Домашний ветеринар", "Элла Уилер Уилкокс" и т.д. Картины (на верхушках рамок - кисточки из лисьей шерсти), "Монарх долины" и две увеличенные цветные фотографии папы и мамы.

Я слишком устала и была сбита с толку, чтобы пытаться разобраться в своих впечатлениях. Не знала, что думать или чувствовать.

Мой разговор с мистером Уайтом не понравился никому из нас. Он надеялся, что я, по крайней мере, смогу заверить его в скором получении следующей партии стихов. Подвергая меня перекрестному допросу по поводу моего визита к "девушке-поэтессе" (он поморщился, когда я назвал ее Джойс Ледж), он, казалось, решил, что я зря потратила время, но несколько смягчился, когда я рассказал ему о своем приглашении в "Серые мезонины".

Тем временем он энергично взялся за подготовку к выходу в свет нескольких небольших статей, в которых говорилось о том, что из-за беспрецедентно высоких стандартов Эвелин Доун нетерпеливый читающий мир должен еще немного подождать выхода ее второго тома.

Теперь я пропущу шесть недель из своего дневника и сразу перейду к отчету о моем визите в "Серые мезонины".

"Серые мезонины", 15 августа

Прибыла сюда как раз к чаю. Контраст с "Балморалом" поразительный. Изысканный, совершенно нетронутый особняк елизаветинской эпохи. Атмосфера была почти гнетущей; казалось, она с надменным видом отвергает немногочисленные импортные товары для дома миссис Ледж, а также ее саму. Она приняла меня с приветливой снисходительностью и угостила роскошным чаем, но сообщила, что Джойс растянула лодыжку, играя, как она выразилась, в "отвратительный, грубый хоккей". Она намеревалась поднять ребенка с постели завтра, а пока ("к сожалению, мистер Ледж в отъезде") мне пришлось смириться с ужином тет-а-тет с ней. С некоторой гордостью (очевидно, она не находила это "домом вдали от дома") она рассказала о глубокой древности сооружения. Он принадлежал одной и той же семье, как она выразилась, "из-за ослиных ушей", пока это "чудовищное налогообложение", - мистер Ледж называет его "чистым грабежом", - не вынудило их передать его в руки агента.

Как только мне показали мою внушительную спальню, я направилась к Джойс, хозяйка рассталась со мной у дверей. Превосходная комната, но, на мой вкус, слишком бескомпромиссно "старинная" в плане комфорта. Потолок с балками, неровный пол, маленькие окна со средниками, туалетный столик, переделанный под спинет, запотевшее зеркало, красивое, но не украшающее интерьер. Лучший предмет мебели, привлекательное письменное бюро из орехового дерева с отделкой под голубятню, появилось гораздо позже.

Джойс, очень похожая на пересаженный цветок или, скорее, овощ, лежала на краю огромной кровати. И что это была за кровать! Массивный резной балдахин с ветхими драпировками, угнетающе похожий на все кровати, на которых, по слухам, спала королева Елизавета. Красный веревочный барьер и табличка, запрещающая посторонним прикасаться к достопримечательностям, были бы вполне уместны.

Мой первый взгляд, брошенный на величественный зал, остановился на единственных предметах, которые можно было назвать личными. Хоккейная клюшка, ежедневник, несколько фотографий домашних животных в рамках и огромный том под названием "Руководство для любителей собак".

Джойс, казалось, была очень рада меня видеть. Она буквально просияла и представила мне своего нового фокстерьера.

- Я зову его Спот, - сказала она, слегка посмеиваясь над собственным полетом фантазии. Поскольку мой визит должен был продлиться неделю, я решила пока избегать темы поэзии. Мы поговорили о несчастном случае с ней. Как я поняла, травма была несерьезной, и я была очень рада, что у нее появился повод уклониться от некоторых ужасных мероприятий, которые устраивала ее мать. В любом случае, она должна была приехать завтра и с нетерпением ждала возможности сводить меня в местный кинотеатр. Мы бы "очень повеселились". Раздался удар гонга к переодеванию (миссис Ледж предупредила меня, что сигнал будет подан за полчаса до ужина) отправил меня мыться, а Джойс убеждала меня оставить маму с ее "глупой старой игрой в пасьянс" и вернуться как можно скорее.

Ни разу за время между супом с портвейном и "Ангелами на конях", приправленными горчицей, я не услышала, как мимо проносится крылатая колесница времени. Миссис Ледж была очень информативна относительно того, какие семьи по соседству были или не были "графскими", но тьма моего невежества относительно значения этого таинственного названия осталась непроницаемой. О своей дочери, которая, очевидно, попала в большую немилость, она говорила мало.

- Такая необщительная. Безответственная. Мистер Ледж тоже не может ее понять.

"Безответственная", как я поняла, относилось к упорному отказу девушки воспользоваться своим "великим даром".

Бедный мистер Уайт! Очевидно, муза Эвелин Доун все еще не навестила ее.

Когда мы наконец встали из-за стола, миссис Ледж пошла проведать свою разочаровывавшую ее дочь и вернулась раскрасневшаяся и раздраженная. Нет, я не смогу навестить Джойс сегодня вечером. Она стала какой-то странной, и с ней нужно вести себя очень тихо. Из осторожных расспросов я узнала, что "глупый припадок" Джойс был вызван новостью, которую до сих пор от нее тщательно скрывали, о том, что через два дня она должна присутствовать на званом обеде, устраиваемом в ее честь местным литературным обществом. Нелепая девчонка впала в обычное "состояние" и объявила, что слишком больна, чтобы выполнить обещание. "Но, - проворчала ее разгневанная мать, - если хотите знать мое мнение, думаю, она делает это нарочно, потому что, хотите верьте, хотите нет, но она не хочет идти! Но она должна идти", - добавила она, вымещая свое раздражение на картах, которые тасовала, и заявив, что завтра же пошлет за доктором. Притворство было тем, чего она не потерпит, нет, спасибо, и она не верила, будто с лодыжкой Джойс когда-либо было что-то не так. Только сегодня утром она без предупреждения вошла в ее комнату и была удивлена видом ребенка, который ходил, почти не прихрамывая.

Я сказала, что, насколько я понимаю, многие писатели считают общественные мероприятия слишком отвлекающими от работы.

- Но она же не пишет! - огрызнулась миссис Лодж. - Так что у нее нет права выбора.

Отрезанная от своей живой загадки, я чувствовала себя невыносимо подавленной, но не посмела ослушаться хозяйку, и мне пришлось провести вечер, помогая ей набраться терпения. Не видя никакой надежды оказаться в постели до того, как эта сводящая с ума мисс Миллиган "выйдет", я вскоре научилась смотреть сквозь пальцы на то, как она обманывает себя.

6 августа

Это был самый странный и непонятный день. Я зашла к Джойс перед завтраком без разрешения ее мамы. Она очень извинялась, но не могла встать. У нее была тяжелая ночь, и что-то разболелась лодыжка. По правде говоря, она никак не могла прийти в себя. Кроме того, она чувствовала себя очень странно - "не в себе".

Она определенно выглядела нездоровой, раскрасневшейся и напряженной, с темными кругами под глазами.

Какая жалость, что она не смогла сводить меня в кино, но, в любом случае, она не сможет пойти на этот ужасный обед, не так ли? Я ведь могу прийти и посидеть с ней, не так ли?

Я застала миссис Ледж за завтраком. Она вспыхнула от ярости, и, будь я хорошим другом, я бы сказала: "Не позволяйте еде вызвать у вас гнев", - но я этого не сделала, и она совершила большую ошибку, съев обильный завтрак в состоянии раздражения, достаточно острый, чтобы испортить переваривание. В перерывах между быстрыми глотками она сказала мне, что не намерена терпеть, когда с ней шутят. Доктор скоро разберется с бреднями Джойс. Да, она послала за ним, и я должна сама услышать, что он скажет.

К неудовольствию мистера Леджа, очень старый доктор, приятный маленький человечек с печальными, внимательными глазами, полностью подтвердил заявление Джойс о том, что с ней следует обращаться как с инвалидом. О званом обеде не могло быть и речи. Не говоря уже о лодыжке, молодая леди пребывала в очень тяжелом состоянии, и ей был необходим покой. Он пришлет успокоительное. Все еще не убежденная, миссис Ледж, страдающая от необдуманного поглощения завтрака, была вынуждена согласиться и отменить встречу. Лично я считаю, что паника бедной Джойс при мысли о предстоящем литературном обеде вполне объясняет ее состояние. В конце концов, напомнила я себе (на самом деле, я часто ловлю себя на том, что забываю, кто такая Джойс на самом деле!), разве может Эвелин Доун быть какой-то иной, кроме как очень нервозной?

Решив наказать дочь за недомогание, миссис Ледж настояла на том, чтобы та весь день лежала с задернутыми шторами, но после чая мне разрешили навестить ее. Хотя она и выразила огромное облегчение по поводу отсрочки, вид у нее по-прежнему был очень напряженный. Двойная жизнь творческого человека? Это оптимистичное объяснение всплыло у меня в голове. Почему бы не затронуть эту тему в легкой, игривой форме? "Я полагаю, что вы изнуряете себя сочинением", - сказала я, и, боюсь, в моем голосе прозвучало несколько лукавое "я нахожусь на территории Тома Тиддлера".

Ее лицо покраснело.

- Что заставляет вас так думать? - спросила она, затаив дыхание. - Больше никаких стихов не будет.

В этот момент принесли дневную почту. В корреспонденции Джойс были два счета. Она объяснила, что это ее неизменная практика - оплачивать все счета самой (я уловила намек на шепот завистливого восхищения), а поскольку почта как раз отправлялась, не могла бы я достать ее чековую книжку из правого верхнего ящика бюро. А также маленькую красную расчетную книжку. Она уже говорила мне, что ведет учет каждого потраченного пенни.

- Не хотите ли взглянуть на мои счета? - спросила она несколько самодовольно, когда сделала запись. Я с нетерпением взяла маленькую книжечку в руки. Страницы слева были озаглавлены "Оплаченные счета", а справа - "Мелочь". "Мелочь" действительно была мелочью: Булочки 2 пенса; "Леди" 1 пенс; "Панч" 6 пенсов и т.д., и т.п.

Зачарованная, я переворачивала страницы.

- Над чем вы смеетесь? - спросила она. Наверное, ирония (что бы подумал бедный издатель, если бы узнал?) в том, что эта абсурдная бухгалтерская книга - единственная рукопись Эвелин Доун, которую мне удалось заполучить, заставила меня улыбнуться.

Но прежде чем успела ответить, я услышала, как у меня вырвался восторженный вздох и, какой бы идиоткой я ни была, торжествующий возглас. На последней перевернутой странице вместо цифр я увидела несколько строк, аккуратно выведенных карандашом, - очевидно, стихи! Увы, не успела я разобрать и двух-трех слов, как больная вскочила с кровати и выхватила книгу у меня из рук.

- Стихотворение! Стихотворение! - воскликнула я в безумном восторге.

- Я думала, что все порвала, - выпалила она, застигнутая врасплох.

- Значит, вы снова начали писать? - не унималась я.

Затаив дыхание, я ждала какого-нибудь объяснения. Тем временем она забралась обратно в постель, а книгу спрятала под одеялом.

- Это началось снова, как только я вернулась сюда, - запинаясь, произнесла она. - У меня были ужасные ночи, но я не хотела, чтобы кто-нибудь знал... Только не говорите маме! - взмолилась она и, выгнувшись в постели, прижала книгу к пояснице.

Я пообещала хранить молчание и постаралась скрыть свой скептицизм. Мне казалось, что это необычное дело, должно быть, тщательно спланировано. Наверняка она хотела, чтобы я нашла это стихотворение. Эта декларируемая настоятельная необходимость немедленно оплатить счет, даже если в комнате находится посетитель, на самом деле была слишком неубедительной. И зачем заставлять меня смотреть на эти нелепые счета? В чем смысл такого обмана? Чтобы снять напряжение, которое я испытывала, я начала расхаживать по комнате, в то время как, полная решимости докопаться до истины, настойчивыми вопросами постепенно вытягивала из нее историю (несомненно, "историю" во всех смыслах этого слова) ее авторства.

Передавая это в третьем лице и опуская свои собственные замечания, я подытожу ее рассказ.

Когда они впервые переехали в "Серые мезонины", ей отвели ту же спальню. Нет, она ей никогда не нравилась. Она не могла точно объяснить почему, но она почему-то никогда не чувствовала себя здесь по-настоящему одинокой. Она всегда так крепко спала - не знала, что значит плохо спать ночью, но, когда впервые уснула в этой великолепной кровати, то просыпалась, чувствуя себя встревоженной и подавленной. "Не находила себе места". Да, странные порывы заставляли ее вставать и ходить по комнате или стоять у открытого окна и смотреть на луну! Глупо, не правда ли? На вторую ночь она проснулась, как от толчка, как раз, когда церковные часы пробили три. Ей было ужасно холодно, и она была потрясена, обнаружив, что не лежит в постели, а сидит за письменным столом у открытого окна. Карандаш выпал у нее из рук, и, к своему изумлению, она увидела перед собой два исписанных листа бумаги... Да, это был ее почерк - гораздо более мелкий и наклонный, чем обычно, но узнаваемый, и, кроме нее, в комнате никого не было. Но почему и как она могла писать во сне? Да еще стихи!

Она чувствовала себя такой усталой, что ей ужасно хотелось вернуться в постель, но что-то как будто удерживало ее, и прошло несколько минут, прежде чем она смогла преодолеть это странное чувство сопротивления. Озадаченная и в какой-то степени пристыженная, она разорвала оба листа бумаги и выбросила клочки в корзину для бумаг. На следующий вечер повторилось почти то же самое. А потом это повторялось снова, и снова, и снова. Утро за утром она обнаруживала, что было написано все больше "забавных вещей". Часто она просыпалась и обнаруживала себя у бюро, но иногда, только увидев записи утром, понимала, что вставала с постели. Нет, она не помнила ни одного реального сна, но часто засыпала с ощущением, будто изо всех сил сопротивляется какому-то принуждению, заставлявшему ее, так сказать, "хотеть встать против своей воли". Она всегда куталась как можно плотнее и часто засыпала, вцепившись в кровать.

Рассказала ли она своим родителям? О, нет! Она никогда бы и не подумала рассказывать о таком. Им не нравилось то, чего они не могли понять. Да и как она могла объяснить то, чего не могла понять сама? Что бы это могло быть? Да, конечно, она слышала о писательстве во сне! Но почему из всех людей именно с ней должно было случиться что-то подобное?

Она ни в коем случае никому не рассказала бы об этом, никто бы никогда не узнал, и тогда она избежала бы всех страданий и смущения (такого ужасно ложного положения), если бы только не...

Как раз в этот момент ее рассказ был прерван появлением миссис Ледж, и я была изгнана. Невыносимое вмешательство!

А потом, после ужина, мне сказали, что у Джойс температура и навещать ее нельзя. И вот я здесь, в состоянии анабиоза. Что это может означать? Неужели все это преднамеренный розыгрыш? Неужели Ледж заполучила чью-то рукопись? Если да, то поступает ли Джойс намеренно? Вряд ли это правдоподобно. Может ли кто-нибудь изображать такую действительно очаровательную наивность? Сомневаюсь. Неужели бедная девочка (она, похоже, действительно очень боится своей матери) стала невольным орудием в руках родителей? Была ли эта невероятная белиберда - она говорила так, словно повторяла заученный наизусть урок, - какой-то чепухой, которую ей велели повторить мне? И если да, то почему? Почему? Почему? Может быть, они хотят, чтобы я предположила какую-то медиумическую чепуху - какой-то таинственный контроль? Конечно, если бы такие вещи действительно существовали, сама пустота сознания девушки сделала бы ее очень легко востребованным средством...

С другой стороны, предположим, что рассказ девушки - это то, во что она действительно верит, но как тогда, черт возьми, - если она всегда рвала записи, - какие-либо стихи вообще были обнаружены?

Я не сомкну глаз от нетерпения услышать продолжение ее истории.

Вечер следующего дня

Что ж, мне удалось привести в должный порядок рассказ Джойс, но я озадачена больше, чем когда-либо.

Сразу после завтрака я отправилась к больной. Я запишу этот разговор в виде диалога. Я помню его слово в слово.

- Вы спали спокойно, Джойс?

- Да, спасибо, мисс Грей. На самом деле я чувствую себя намного лучше, но, пожалуйста, не говорите маме.

- Вы не писали во сне?

- Нет, спасибо, мисс Грей. По крайней мере, я об этом не знаю, но, видите ли, я сожгла все до последнего клочка бумаги в комнате.

- Ах! Вы не должны были этого делать! - в ужасе воскликнула я, а затем, пытаясь скрыть свое беспокойство, продолжила самым непринужденным тоном, на какой была способна. - Пожалуйста, расскажите мне, как раскрылся секрет таинственных надписей. Вы забыли что-нибудь из этого порвать?

- Нет, - нерешительно ответила она, а затем слова полились потоком, произносимые каким-то странным голосом. - На самом деле это была самая невероятная случайность. Видите ли, мисс Грей, в то время у нас гостил мой кузен, и, поскольку он знал, что я люблю читать газеты, он приготовил мне потрясающий сюрприз на день рождения. Что вы думаете, мисс Грей? В течение нескольких недель он собирал все клочки бумаги, выброшенные в мусорные корзины, и складывал их в мешки. Я полагаю, что, когда я рвала записи, у меня, должно быть, оставались довольно большие куски. Как бы то ни было, несколько фрагментов стихов привлекли его внимание, и, можете себе представить, он не поленился сложить сотни и сотни кусочков бумаги, - как пазл, - пока не смог прочитать довольно много из того, что было написано в моей спальне. Затем, очень взволнованный, он принес эти... э-э-э... вещи мне. Вы знаете, он ужасно любит поэзию и все такое, мисс Грей. На самом деле он ужасно умный, - добавила она, вздрогнув.

- Что вы тогда сказали, Джойс?

- Я не знала, как лучше поступить, мисс Грей. В самом деле не знала. Понимаете, в некотором смысле я не могу сказать, что не писала этих вещей, и все же мне казалось неправильным позволять ему думать, что это написала я. В любом случае, он не поверил бы мне, если бы я попыталась объяснить, что на самом деле ни в чем не виновата. Нет, он продолжал бы говорить о том, что он называл болезненной скромностью лучшего в мире тайного гения; а так - разве это не ужасно? - он пошел и отдал стихи своей знакомой, жене мистера Уайта, а затем, мисс Грей, он показал их... о! я никогда не прощу ему этого! - мистеру Уайту. Потом пришло письмо мистера Уайта папе с просьбой опубликовать их, и я оказалась в ужасной ситуации. Честное слово, я начала думать, что, должно быть, сошла с ума! Мой кузен все уладил, и внезапно все газеты оказались полны моими фотографиями, напечатанными крупно, а потом была та ужасная вечеринка, на которой вы были так добры ко мне, но с тех пор все было просто ужасно. На самом деле, я не нахожу себе места, и я просто не знаю, что отвечать, когда люди пытаются заговорить со мной по-умному. Я чувствую себя полной дурой и всегда оказываюсь в ложном положении, а это так неудобно, не правда ли, мисс Грей? Но если бы я сказала, что не писала всего этого, они бы подумали, что я сошла с ума, не так ли? Что же мне делать? Вы такая умная, мисс Грей, неужели вы не можете придумать, как мне выйти из этого ужасного положения?

Чтобы выиграть время, пока я обдумывала, как лучше всего заполучить в свои руки еще несколько стихотворений Эвелин Доун, независимо от их происхождения, я притворялась, что поглощена попытками успокоить необыкновенную девушку, как вдруг сделала потрясающее открытие. По просьбе Джойс я только что пересекла комнату, чтобы открыть окно, как вдруг вздрогнула (слава Богу, мне удалось подавить громкий возглас волнения). Я заметил какие-то знаки на белой неровной стене.

Написанные карандашом!

Стихи?

С бьющимся сердцем я подошла поближе, чтобы прочитать. Да, два стиха по шесть строк в каждом! Над ними слова "Белый мотылек".

Читая, я почувствовала острую боль в горле, и слова поплыли сквозь пелену слез - таких слез, какие возникают от внезапного пронзительного ощущения высшей красоты. Несомненно, это изысканное начало подлинного стихотворения Эвелин Доун!

Конечно, я ничего не сказала, но тут же решила, что должна либо скопировать, либо запомнить этот прекрасный фрагмент. Я знала, что мне никогда не удастся записать его незаметно, поэтому, пробормотав что-то о шнурке на ботинке, я присела на корточки на полу и, делая вид, что занята своей ногой, решила запомнить как можно больше. Мне не потребовалось бы много времени, чтобы запомнить все, что там было, когда вошла эта чертова мать, а за ней доктор, и мне пришлось уйти!

Пока это еще свежо в моей памяти, я записываю все перед обедом. После чая я снова встречусь с Джойс, и тогда, так или иначе, мне непременно нужно выучить драгоценный отрывок наизусть, а также придумать какой-нибудь план, как собрать сегодняшний урожай, если таковой вообще будет.

Вечером того же дня

Конечно, едва я переступила порог комнаты Джойс, даже не взглянув в ее сторону, мои глаза обшарили стену. Горькое разочарование! Надпись исчезла. Джойс, должно быть, стерла ее - и увы! Я ничего из этого не помню - по крайней мере, только одну строчку...

Итак, как же мне приступить к восстановлению этого прекрасного, дразнящего фрагмента? Лучше не говорить Джойс, что я его видела, а попытаться поговорить о чем-нибудь другом, одновременно напрягая мозги, чтобы придумать какой-нибудь предлог, который заставил бы ее держать бумагу и карандаш под рукой сегодня вечером и, самое главное, пообещать не уничтожать ничего из написанного, что она могла бы найти утром. Но мое невежество относительно того, приходилось ли мне иметь дело с (1) мошенничеством; (2) экстраординарным случаем раздвоения личности; (3) каким-то необъяснимым, таинственным внешним воздействием (предположение, против которого восстает мой упрямый рационализм) ужасно усложнило выбор тактики. А если предположить, что история Джойс, которую она считает правдой, действительно правда, то как спасти бедную девочку от ее родителей?

Но я пока не могла беспокоиться о ее страданиях. Важнее было всеми правдами и неправдами раздобыть еще несколько стихотворений Эвелин Доун. Не могла бы я как-нибудь ухитриться провести ночь в ее комнате? Если бы только она была больна серьезно, и врач сказал бы, что ее нельзя оставлять одну! Но тогда, если все это - розыгрыш, то, конечно, у меня ничего бы не получилось.

Возможно ли, что кузен сам написал эти стихи и по какой-то необъяснимой причине хочет скрыть этот факт? Нет, они по сути своей женские - сверхженственные. Я больше склоняюсь к фантастической идее, - она пришла мне в голову вчера, - родители-мошенники, обнаружив, что их дочь просто не может сыграть роль человека, способного написать стихи, теперь решили попытаться представить ее медиумом в качестве единственного правдоподобного объяснения того, как они стали написанными ею. Если это так, то, без сомнения, они запугивают несчастное создание, заставляя его подчиниться.

Пока все эти догадки вертелись у меня в голове, я болтала с Джойс, которая, казалось, не замечала моей озабоченности и говорила о собаках, хоккее, лондонских выставках и о том, как она была бы рада покинуть этот "заплесневелый старый дом" и вернуться в "Балморал", где у нее был свой "волшебный пони и секретарь Клуба любителей помахать хвостом". Как всегда, она показалась мне самой дружелюбной и простой девушкой, какую я когда-либо встречала. Она величайшая актриса в мире? Никогда еще я не чувствовала себя такой растерянной. Мне пришлось пожелать ей спокойной ночи - она умоляла меня не уходить и, казалось, терпеть не могла оставаться одна в этой огромной, какой-то невеселой комнате, - прежде чем я придумала какой-то определенный план. Однако завтра я должна предпринять что-то действительно решительное. Но что? Единственное, на что я твердо решилась, - это разговорить этого милого, проницательного на вид пожилого доктора и посмотреть, не удастся ли мне чего-нибудь от него добиться. Странно то, что, кем бы она ни была, я не могу не испытывать настоящей привязанности к той Джойс, какой она кажется.

Я не ожидала, что этот неприятный разговор станет последним. Первым делом на следующее утро меня вызвали к постели моей матери (она попала в ужасную автомобильную аварию), и мне пришлось умчаться, не попрощавшись. Состояние моей матери заставило меня провести с ней шесть недель, и к тому времени Леджи уже давно покинули "Серые мезонины". Я получила одно милое, очень обычное письмо от Джойс. Она сожалела о моей матери. Она надеялась скоро увидеть меня снова. Ее лодыжка зажила, и она опасалась возобновления литературного ланча. У Спота была чумка и так далее.

Я только-только решила отправиться в отель в Хенли и заглянуть в "Балморал", как в начале октября во всех газетах появились крупные мрачные заголовки:

"ПРОПАЛА ЭВЕЛИН ДОУН".

"ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДЕВУШКИ-ПОЭТЕССЫ!"

"ПОЭТЕССА ИСЧЕЗЛА НАКАНУНЕ ОБЕДА, УСТРОЕННОГО В ЕЕ ЧЕСТЬ!"

"УБИТЫЕ ГОРЕМ РОДИТЕЛИ ОТРИЦАЮТ, ЧТО ИМ ЧТО-ЛИБО ИЗВЕСТНО".

Никогда еще не было такой сенсации.

Помимо горькой утраты Эвелин Доун, кем бы или чем бы она ни была, мои собственные чувства были осложнены неподдельным беспокойством за судьбу Джойс Ледж. Недели перетекали в месяцы.

Никаких следов.

Я не могла встретиться с родителями Ледж, но все больше и больше чувствовала необходимость провести какое-нибудь расследование. Что я могла сделать? Внезапно я вспомнила этого милого, проницательного на вид пожилого доктора. Могла ли я что-нибудь узнать от него? Это казалось единственным шансом. Почему бы не поехать в Хенли, притвориться больной, и вызвать его к себе? Повинуясь внезапному порыву, я отправила телеграмму с просьбой снять номер. Последняя выдержка из моего дневника - это интервью с лечащим врачом Джойс.

2 декабря

Сегодня утром приходил доктор Лейн. Думаю, я могу записать каждое слово из тех, которыми мы обменялись. Он сразу вспомнил меня. Наши взгляды неоднократно встречались из-за нелепости слов миссис Ледж, и, казалось, его мало волновали мои сообщения об учащенном сердцебиении. Что-то в выражении его проницательных, добрых старых глаз подсказало мне, что он догадался об истинной причине моего вызова и заверил меня, - мне не нужно бояться напыщенного медицинского этикета. Благоразумие не заставило его промолчать. Не то чтобы он мог много рассказать мне о Джойс Ледж как о пациентке. Он видел ее всего дважды, но готов был поделиться любыми впечатлениями, которые у него сложились. Хотя из-за возраста он стал медлителен в речи, его ум по-прежнему оставался острым, и он подтрунивал над миссис Ледж.

- Неудивительно, что ее дочь хотела исчезнуть, - закончил он свою обличительную речь, - хотя я не могу себе представить, как ей удался этот трюк с исчезновением.

- Скажите мне, доктор Лейн, - конечно, я не буду повторять никому ничего из того, что вы говорите, - девушка симулировала или нет?

Он улыбнулся.

- Это, мисс Грей, как вам нравится. Она так сильно хотела заболеть, что заболела по-настоящему. Кстати, поменявшись ролями, не могли бы вы сказать мне, почему она хотела заболеть?

- А вы разве не знаете? - удивленно спросила я.

Он пожал плечами.

- Понятия не имею. Видите ли, у меня не так много времени на чтение - даже рецензий. Хотите верьте, хотите нет, но до ее исчезновения я никогда не слышал об Эвелин Доун. Я понятия не имел, что моя пациентка знаменитость, и, конечно, я бы никогда об этом не догадался.

Вкратце я рассказала ему о мучительной застенчивости бедной Джойс, о том, какой пыткой была для нее публичность; до какой степени она избегала общественных мероприятий и как ее мать постоянно уговаривала ее выходить в свет и писать - но ни того, ни другого ей делать не хотелось.

- Разве она не хотела писать?

- Нет.

- Ну, противоречивости человеческой натуры нет конца, не так ли? Я всегда говорю, что половина моих пациентов хочет - однако, это к делу не относится... Итак, родители этой девушки хотели, чтобы она писала, а она этого не хотела? Странная ирония судьбы - думать, что более пятидесяти лет назад я посещал это самое помещение!.. - Он замолчал, и его старые глаза расширились и затуманились воспоминаниями, когда он вернулся в свою юность.

- Кого вы посещали?

- Бедная, потерпевшая неудачу девочка, которая изо всех сил старалась писать, а родители ей не позволяли.

- Не давали ей писать? - повторила я. - Как они могли ей не позволить?

- Тогда все было совсем по-другому, и в любом случае бедное дитя - ей было всего восемнадцать - было парализовано после падения с лошади и не могло двигать ничем, кроме рук. Родители были ужасно глупы. Они считали, что писательская работа вредна для нее - слишком волнительна. На самом деле, как я понял, они всегда были против этого - считали все это чепухой; вероятно, считали, что это "не подобает леди". Также я полагаю, что они ассоциировали написание ею стихов с тем, что раньше называлось "нежелательной привязанностью". В любом случае, они не разрешали ей держать в комнате письменные принадлежности. Это было адски жестоко - мука от неудовлетворенности! Но к тому времени, когда я понял, было уже слишком поздно. Только в предпоследний раз, когда я увидел ее (до этого ее мать никогда не оставляла нас одних), она рассказала мне. Она умоляла меня оставить ей карандаш и немного бумаги, и я, конечно, оставил. Когда я пришел в следующий раз, она сунула мне в руку листок бумаги со стихотворением и умоляла отправить его мальчику, с которым ей не разрешалось видеться, но она забыла дать мне его адрес, так что я не смог его отправить. В ту ночь она умерла.

- У вас есть это стихотворение?

- Увы, оно сгорело, когда две недели спустя в моем доме случился пожар... Мне очень жаль. Конечно, я не специалист, но оно всегда казалось мне очень красивым.

- Неужели вы ничего не помните? - возмутилась я.

На мгновение он показался мне старше своих лет и очень, очень усталым.

- Прости, - сказал он, пожав плечами.

- Как она выглядела?

Он прочистил горло.

- Самая прекрасная фея, какую я когда-либо видел. Проблеск молодой луны. Очень светлые, сияющие волосы; крошечное бледное, трепещущее личико, темные, полные удивления глаза. А ее руки!.. Я был тогда почти мальчишкой, но я никогда не забывал ощущения исключительности, поистине уникального существа и, увы! разочарованного, но непобедимого духа, целеустремленности...

- О, доктор Лейн, вы даже не можете сказать мне, о чем было это стихотворение?

- Простите, не могу. Я бы только испортил все, если бы попытался. Оно было захватывающее - необычайно захватывающее, но бесконечно тонкое и неуловимое. На самом деле, я никогда не мог понять, почему она назвала его "Белый мотылек".

МАГАЗИН НА УГЛУ

Душеприказчики Питера Вуда сочли свою задачу очень простой. Он оставил свои дела в идеальном порядке. Единственным сюрпризом, обнаруженным в его аккуратно разобранном письменном столе, был запечатанный конверт, на котором было написано: "Не желая, чтобы меня беспокоили благонамеренные исследовательские общества, я никогда никому не показывал вложенную рукопись, но после моей смерти все желающие могут ознакомиться с тем, что является записанной правдивой историей".

Рукопись датирована тремя годами ранее смерти автора и выглядит следующим образом.

Я давно хотел описать события своей юности. Не буду пытаться делать анализ. Не буду делать выводов. Просто расскажу о некоторых событиях.

Однажды туманным вечером, после дня вынужденного безделья в моем кабинете (меня позвали в бар), я в довольно удрученном состоянии возвращался домой, когда мое внимание привлекла ярко освещенная витрина магазина. Увидев на вывеске слово "Антиквариат" и вспомнив, что должен сделать свадебный подарок любителю безделушек, я взялся за ручку зеленой двери. Она открылась с одним из тех веселых звонов, какие издают магазинные колокольчики, и я оказался в большом помещении, густо и беспорядочно заставленном традиционным хламом антикварной лавки. Доспехи, потрескавшиеся и запотевшие зеркала, церковные облачения, прялки, медные чайники, канделябры, гонги, шахматные фигурки и мебель всех размеров и всех эпох. Но, несмотря на весь этот беспорядок, в комнате не было и намека на пыльную мрачность, какая обычно ассоциируется с подобными коллекциями. Комната была отнюдь не мрачной, напротив, она была ярко освещена, а в камине потрескивал огонь. На самом деле, атмосфера была такой теплой и жизнерадостной, что после холодного, темного тумана снаружи показалась мне самой приятной.

При моем появлении молодая женщина и девочка, - судя по их внешнему сходству, очевидно, сестры, - поднялись с кресел. Яркие, суетливые, пестро одетые, они были удивительно непохожи на людей, обычно распоряжающимися подобными товарами. Цветочная или кондитерская лавка показались бы мне куда более подходящим местом для них. Мысленно поставив им самую высокую оценку за поддержание чистоты в помещении, я пожелал им доброго вечера. Их улыбчивые лица и непринужденные манеры произвели на меня очень приятное впечатление, но, хотя старшая сестра была очень любезна, показывая мне сокровища и демонстрируя свои обширные знания, и называя цену, ей, казалось, было совершенно безразлично, совершу я какие-либо покупки или нет.

Обнаружив небольшую шеффилдскую тарелку с весьма умеренными потертостями, я решил, что это самый подходящий подарок для моей подруги. Объяснив, что у меня нет достаточного количества наличных, я спросил старшую сестру, не примет ли она чек.

- Конечно, - ответила она, проворно доставая ручку и чернила. - Не могли бы вы выписать чек на "Антикварную лавку на углу"?

С осознанной неохотой я покинул веселый магазинчик и окунулся обратно в шафрановый туман.

- Доброго вечера, сэр. Всегда рады видеть вас в любое время, - раздался приятный голос старшей сестры, настолько располагающий к себе, что я ушел с ощущением, что обрел друга.

Наверное, прошла неделя, прежде чем однажды холодным вечером, когда я шел домой, чувствуя, как мелкий снежок хлещет меня по лицу, а по улицам гуляет пронизывающий ветер, я вспомнил гостеприимное тепло магазина антикварных товаров и решил снова зайти туда. Я обнаружил, что нахожусь на той самой улице, и там, да, там был тот самый угол. С чувством разочарования, совершенно несоразмерным событию, я обнаружил, что магазин выглядит таким загадочным, с закрытыми витринами, и прочитал бескомпромиссное слово "закрыто".

Из-за угла со свистом вырвался порыв ледяного ветра; мои мокрые брюки уныло хлопали по обветренным лодыжкам. Я мечтал о тепле и сиянии внутри и чувствовал себя досадно обделенным. Несколько по-детски, поскольку был уверен, что дверь заперта, я схватился за ручку и подергал ее. К моему удивлению, она повернулась в моей руке, но не в ответ на нажим. Дверь распахнулась изнутри, и я увидел, что смотрю в тускло освещенное лицо очень старого, хрупкого на вид человечка.

- Пожалуйста, входите, сэр, - произнес мягкий, немного дрожащий голос, и передо мной еле слышно зашаркали шаги.

Невозможно описать изменившийся облик этого места. Я предположил, что перегорело электрическое освещение, потому что темноту большой комнаты рассеивали только две оплывающие свечи, и в тусклом колеблющемся свете темные очертания мебели, прежде ярко освещенные, теперь вырисовывались высокими и таинственными, отбрасывая странные, почти угрожающие тени. Камин был потушен. Только один слабо тлеющий уголек свидетельствовал о том, огонь недавно был жив. Другие доказательства отсутствовали, потому что атмосфера была такой холодной, в какой я никогда не оказывался прежде. Фраза "повеяло холодом" до смешного неуместна. Оглядываясь назад, можно сказать, что улица казалась почти приятной. В ее пронизывающем холоде, по крайней мере, ощущалось что-то бодрящее. Так или иначе, атмосфера в магазине теперь была такой же мрачной, какой казалась веселой раньше. Я почувствовал сильное желание немедленно уйти, но окружающая темнота рассеялась, и я увидел старика, деловито зажигающего свечи то тут, то там.

- Могу я вам что-нибудь показать, сэр? - дрожащим голосом спросил он, приближаясь со свечой в руке. Теперь я видел его сравнительно отчетливо, и его внешность произвела на меня неописуемое впечатление. Пока я смотрел, у меня в голове промелькнул Рембрандт. Кто еще мог бы дать представление о странных тенях на этом измученном лице? "Усталый" - слово, которое мы употребляем легкомысленно. Никогда прежде я не понимал, что может означать это слово. Какая невыразимая, терпеливая усталость! На иссохшем лице глубоко запали глаза, казавшиеся такими же потухшими, как и огонь. И какая же это была хрупкая фигурка!

Слова "пыль и пепелище, пыль и пепелище" пронеслись у меня в голове.

Возможно, вы помните, что во время моего первого визита я был поражен необычной чистотой этого места. Теперь меня поразила странная мысль, что этот старик был похож на скопление пыли, какую можно было ожидать найти в таких местах. По правде говоря, он выглядел не более чем скоплением пыли и паутины, какие можно было рассеять одним дуновением или прикосновением.

Что за фантастическое старое создание - работающее на состоятельных девушек! Я подумал, что он, должно быть, какой-нибудь старый слуга, которого держат здесь из милосердия.

- Могу я вам что-нибудь показать, сэр? - повторил старик. В его голосе было не больше силы, чем в треске разрываемой паутины, и все же в нем слышалась странная, почти умоляющая настойчивость, а глаза были устремлены на меня тусклым, но в то же время пожирающим взглядом. Я хотел уйти. Определенно, я хотел уйти. Одна только близость бедного старика угнетала меня. Я чувствовал себя ужасно подавленным, но, невольно пробормотав: "Спасибо, я осмотрюсь сам", - я обнаружил, что следую за его хрупкой фигурой и рассеянно рассматриваю различные предметы, временно освещенные его дрожащей свечой.

Холодная тишина, нарушаемая только усталым шарканьем его ковровых туфель, действовала мне на нервы.

- Очень холодная ночь, - рискнул я.

- Холодно? Холодно, да, пожалуй, холодно. - В его сером голосе слышалась апатия, свидетельствующая о крайнем истощении. Интересно, сколько лет он был "неспособен справиться со своим горем"?

- Давно вы здесь работаете? - спросил я, тупо глядя на старую кровать с балдахином.

- Давно, очень давно. - Ответ прозвучал тихо, как вздох, и, пока он говорил, время для него казалось уже не днями, неделями, месяцами, годами, а бесконечной усталостью. Внезапно меня возмутили усталость и меланхолия старика, зараза которых так необъяснимо угнетала меня самого.

- Как давно, о Господи, как давно? - спросил я так беспечно, как только смог, и добавил с отвратительной шутливостью: - Скоро наступит пенсия по старости, да?

Ответа не последовало.

Он молча перешел в другой конец комнаты.

- Вот необычная вещица, - сказал мой гид, беря в руки маленькую гротескную лягушку, которая лежала на полке среди прочего хлама. Она, казалось, была сделана из какого-то материала, похожего на нефрит, - я предположил, что это был мыльный камень, - и, пораженный его необычностью, я взял его из рук старика. Он был странно холодным.

- Довольно забавно, - сказал я. - Сколько?

- Полкроны, сэр, - прошептал старик, взглянув мне в лицо. И снова его голос был едва слышен, как шуршание пыли, но в глазах появился странный блеск. Нетерпение? Могло ли это быть?

- Только то? Я ее беру, - сказал я. - Не трудись упаковывать старину Энтони Роланда. Я положу его к себе в карман.

Отдавая старику полкроны, я нечаянно коснулся его руки. И едва удержался от того, чтобы не вздрогнуть. Я уже говорил, что лягушка была холодной, но по сравнению с этой высохшей кожей она казалась тепловатой. Не могу описать, какой холод охватил меня в ту секунду. Бедный старик! Я подумал, что ему не следует находиться в таком уединенном месте. Удивительно, что эти милые девушки позволяют такой старой развалине продолжать работать.

- Спокойной ночи, - сказал я.

- Спокойной ночи, сэр. Благодарю вас, сэр, - произнес слабый старческий голос. Он закрыл за мной дверь.

Борясь с падающим снегом, я повернул голову и увидел его фигуру, едва ли более плотную, чем тень, смутно очерченную в свете свечи. Его лицо было прижато к большому стеклянному окну. Уходя, я представил, как его измученные, терпеливые глаза смотрят мне вслед.

Почему-то я не мог выбросить из головы мысли об этом старике. Еще долго, очень долго после того, как я лег в постель и пытался уснуть, я видел его измученное лицо, испещренное множеством морщин; огромные глаза, похожие на безжизненные планеты, пристально смотрели на меня, и в их пристальном взгляде, казалось, была мольба. Да, я был необъяснимо взволнован его личностью, и даже после того, как я заснул, мои сны были полны им.

Преследуемый, я полагаю, ощущением его бесконечной усталости, в своих снах я пытался заставить его отдохнуть - заставить его прилечь. Но как только мне удавалось уложить его хрупкое тельце на кровать с балдахином, которую я заметил в магазине (только теперь она больше походила на могилу, чем на кровать, а парчовое покрывало превратилось в кучу дерна), он выскальзывал из моих объятий и, пошатываясь, возвращался бродить кругами по магазину. Я гнался за ним все дальше и дальше по бесконечным аллеям, образованным странной мебелью, но он по-прежнему ускользал от меня, а полутемный магазин тянулся все дальше и дальше, сливаясь с бесконечностью солнечного, безвоздушного пространства, пока, наконец, обессиленный и бездыханный, я сам не рухнул в могилу под балдахином.

Уже на следующее утро срочный вызов заставил меня покинуть Лондон, и в суматохе последовавшей недели эпизод с антикварной лавкой на углу вылетел у меня из головы. Как только было объявлено, что моя мать вне опасности, я вернулся в свое унылое жилище. Удрученно перебирая счета и размышляя, где бы мне раздобыть денег, чтобы заплатить за квартиру в следующем квартале, я был приятно удивлен визитом моего старого школьного товарища, в то время практически единственного друга, который у меня был в Лондоне. Он работал в одной из самых известных арт-дилерских и аукционных фирм.

После минутного разговора он встал, чтобы прикурить. Я стоял к нему спиной. Я услышал резкое чирканье спички, за которым последовали умиротворяющие звуки, издаваемые его трубкой. Внезапно он издал восклицание.

- Боже милостивый! - воскликнул он. - Где ты это взял?

Обернувшись, я увидел, что он схватил мою вчерашнюю покупку, нелепую маленькую лягушку, о присутствии которой на моей каминной полке я практически забыл.

Внимательно рассматривая ее через маленькую лупу, он поднес лягушку к газовой горелке, и его руки задрожали от волнения.

- Где ты это взял? - повторил он. - Ты хоть представляешь, что это такое?

Я коротко рассказал ему, - чтобы не уходить из магазина с пустыми руками, я купил лягушку за полкроны.

- Полкроны? - повторил он. - Мой дорогой друг, не могу в этом поклясться, но вам выпала одна из тех удивительных удач, о которых часто рассказывают. Если я не сильно ошибаюсь, это нефрит династии Ся. Если это так, то он практически уникален. - По моему невежеству, эти слова мало что значили для меня.

- Ты хочешь сказать, это чего-то стоит?

- Чего-то? Ба! - воскликнул он. - Послушай. Не хочешь ли предоставить это дело мне? Дай мне эту вещь, и моя фирма сделает для тебя все, что в ее силах. Я смогу выставить ее на продажу в четверг.

Зная, что могу безоговорочно доверять своему другу, я согласился на его предложение. Благоговейно завернув лягушку в вату, он поспешил уйти.

В пятницу утром я испытал сильнейшее потрясение в своей жизни. Шок не обязательно означает плохие новости, и уверяю вас, что в течение нескольких секунд после того, как я вскрыл конверт, лежавший на моем грязном подносе с завтраком, комната кружилась перед глазами. В конверте был счет от господ Спанк, торговцев произведениями искусства и аукционистов:

"Продажная цена нефрита Ся - 2000 фунтов стерлингов, за вычетом

10 % комиссионных... 1800 фунтов стерлингов".

и, аккуратно сложенный, на имя Питера Вуда, эсквайра, чек господ Спанк на 1800 фунтов стерлингов. Некоторое время я был совершенно сбит с толку. Слова моего друга вселили надежду; надежду на то, что моя случайная покупка поможет внести арендную плату за следующий квартал - возможно, даже обеспечит оплату за весь год; но мне и в голову не приходило, что речь идет о такой крупной сумме. Это правда или какая-то отвратительная шутка? Конечно, это было, выражаясь банальным языком, слишком, слишком хорошо, чтобы быть правдой! Со мной такого не случалось. Все еще ощущая физическое головокружение, я позвонил своему другу. Обычный тон его голоса и сердечность поздравлений убедили меня в правдивости моего поразительного состояния. Это не было ни шуткой, ни сном. Я, Питер Вуд, чей банковский счет в настоящее время превышен на 20 фунтов стерлингов и у которого, за исключением акций на сумму 150 фунтов стерлингов, не было вообще никаких ценных бумаг, теперь, по чистой случайности, держал в руке лист бумаги, конвертируемый в 1800 золотых соверенов! Я сел, чтобы подумать, попытаться осознать, перестроиться. Из нагромождения планов, проблем и эмоций совершенно ясно вырисовался один факт. Очевидно, я не мог воспользоваться невежеством этих милых девушек или некомпетентностью их бедного старого слуги, в зависимости от того, кто был виноват. Нет, я не мог принять этот удивительный подарок судьбы только потому, что по чистой случайности купил сокровище за полкроны.

Ясно, я должен был вернуть по крайней мере половину суммы своим невольным благодетелям. В противном случае я чувствовал бы, что ограбил их почти так же, как если бы, подобно ночному вору, проник в их магазин. Я вспомнил их приятные, открытые лица. Как здорово было удивить их замечательными новостями! Я почувствовал сильное побуждение броситься в магазин, но, поскольку в этот день в суде рассматривалось дело, я был вынужден отправиться в Темпл. Чек господ Спанк я адресовал своим банкирам и выписал свой собственный на 900 фунтов стерлингов на "Антикварный магазин на углу".

Я положил его в карман, решив передать по дороге домой.

Было уже поздно, когда я смог покинуть здание суда, и, придя в магазин, хотя и разочарованный, я не удивился, увидев объявление "закрыто". Даже если предположить, что старый сторож был на дежурстве, не было особого смысла встречаться с ним. У меня было дело к его работодательницам. Итак, решив отложить свой визит на следующий день, я уже собирался поспешить домой, когда, как будто меня ждали, дверь открылась, и на пороге появился старик, вглядываясь в темноту.

- Могу я что-нибудь сделать для вас, сэр?

Его голос звучал еще более странно, чем раньше. Теперь я понял, что боялся новой встречи с ним, но почувствовал непреодолимое желание войти. Атмосфера была такой же мрачной и холодной, как и во время моего первого визита. Я почувствовал, что по-настоящему дрожу. Горело несколько свечей, очевидно, только что зажженных, и в их мерцании я увидел вопросительный взгляд старика, пристально устремленный на меня. Что за лицо! Я не преувеличивал его странности. Никогда еще я не видел такого необычного, такого поразительного человека. Неудивительно, что он мне снился. Как бы я хотел, чтобы он не открывал дверь!

- Могу я вам что-нибудь показать сегодня вечером, сэр? - Его голос дрожал.

- Нет, спасибо. Я пришел по поводу той вещи, которую вы мне продали на днях. Я нахожу ее очень ценной. Пожалуйста, передайте вашей хозяйке, что завтра я заплачу ей за нее положенную цену.

По мере того, как я говорил, лицо старика расплывалось в самой чудесной улыбке. Я использую "улыбке" за неимением лучшего слова, не умея передать хоть какое-то представление о красоте того неуловимого выражения, которое преобразило это изможденное временем лицо. Нежный триумф - нежная радость - благоговейный трепет. Свидетелем какой тайны я стал? Это было похоже на то, как иней уступает солнечному свету, как оттаивает какое-то глубоко замороженное горе в рассветном сиянии какого-то непостижимого искупления. Впервые в своей жизни я получил некоторое представление о слове "блаженство".

Невозможно описать впечатление, произведенное на меня этим сияющим лицом. Мгновение, так сказать, переполнило меня. Время остановилось, и я осознал бесконечность происходящего. Тишину магазина нарушил звук старинных часов, которые вот-вот должны были заговорить. Я повернул голову к одному из этих замечательных, замысловатых произведений средневекового искусства - нюрнбергским напольным часам. Из углубления под их изысканно раскрашенным фасадом появлялись причудливые фигуры, и пока одна из них звонила в колокольчик, другие скромно шествовали по лабиринтам менуэта. Мое внимание было приковано к прекрасному зрелищу, и только когда затихли последние звуки, я повернул голову.

Я остался один.

Старик исчез. Удивленный его уходом, я оглядел большую комнату. Как ни странно, огонь в камине, который я считал потухшим, неожиданно ожил и теперь отбрасывал веселые отблески. Но ни в камине, ни при свечах не было видно никаких следов старика.

- Эй? Где вы? - вопросительно окликнул я.

Никто не ответил. Ни звука, кроме громкого тиканья часов и потрескивания огня в камине. Я обошел всю большую комнату. Я даже заглянул в огромную кровать с балдахином, которая мне снилась. Затем я увидел, что рядом находится комната поменьше, и, схватив свечу, поспешил осмотреть ее. В дальнем конце я обнаружил крошечную винтовую лестницу, ведущую на небольшую галерею, окружавшую комнату. Старик, должно быть, укрылся в каком-то логове наверху. Я бы последовал за ним. Я ощупью добрался до подножия лестницы и начал подниматься, но ступеньки скрипели у меня под ногами, я чувствовал, как крошится дерево, дул ледяной сквозняк, моя свеча погасла, паутина касалась моего лица. Продолжать было совершенно невозможно. Я передумал.

В конце концов, какое это имело значение? Пусть старик прячется. Я все сказал ему. Лучше уйти. Но главная комната, в которую я вернулся, была теперь теплой и веселой. Как я мог подумать, что она когда-то казалась зловещей? С явным сожалением я покинул магазин. Я чувствовал себя сбитым с толку - мне хотелось снова увидеть это сияющее лицо. Странный старик! Как я вообще мог вообразить, что боюсь его?

В следующую субботу я был свободен и сразу отправился в магазин. По дороге мои мысли были заняты предвкушением того приема, который, несомненно, окажут мне благодарные сестры. Когда звяканье колокольчика возвестило о том, что я открыл дверь, две девушки, деловито вытиравшие пыль с вещей, обернулись посмотреть, кто пришел в столь необычно ранний час. К моему удивлению, узнав меня, они кивнули дружелюбно, но довольно небрежно, как простому знакомому.

Учитывая сказочность своего сообщения, я ожидал совсем другого приветствия. Но сразу догадался, что они еще не слышали новости, и когда сказал: "Я принес чек!", то понял, что был прав. Они выглядели совершенно озадаченными.

- Чек?

- За лягушку, которую купил на днях.

- Лягушку? Какую лягушку? Я помню только, что вы купили шеффилдскую тарелку.

Значит, они ничего не знали, даже о моем втором визите в их магазин! Я рассказал им всю историю. Они были ошеломлены. Особенно старшая сестра.

- Но я не могу этого понять! Я не могу этого понять! - повторила она. - Холмс - так зовут нашего сторожа - не должен никого впускать в наше отсутствие, не говоря уже о том, чтобы продавать вещи. Он просто приходит дежурить по вечерам, когда мы уходим пораньше, и должен оставаться до выхода на дежурство ночного полицейского. Не могу поверить, что он впустил вас и не сказал, что продал вам что-то. Это слишком необычно! В котором часу это было?

- Думаю, около шести, - ответил я.

- Обычно он уходит около половины шестого, - сказала девушка. - Но, полагаю, полицейский, должно быть, опоздал.

- Вчера я пришел позже.

- Вы приходили снова? - спросила она.

Я коротко рассказал ей о своем визите и о сообщении, оставленном старику.

- Это необъяснимо! - воскликнула она. - Я не могу этого понять, но мы скоро услышим его объяснения. Я жду его с минуты на минуту. Он приходит по утрам подметать полы.

При мысли о новой встрече с этим замечательным стариком меня охватило волнение. Как он будет выглядеть при дневном свете? Будет ли он снова улыбаться?

- Он очень старый, не так ли? - рискнул я.

- Старый? Да, я полагаю, что так, но это очень легкая работа. Он хороший, честный человек. Я не могу понять, почему он делает что-то тайком. Боюсь, в последнее время мы не очень-то преуспеваем. Интересно, продает ли он всякую всячину для себя? О нет, мне невыносимо об этом думать! Кстати, не могли бы вы вспомнить, где была эта лягушка?

Я указала на полку, с которой смотритель достал кусок нефрита.

- Из той стопки? На днях я купила необычную партию за бесценок. Я еще не рассортировала и не оценила эти вещи. Но я не могу вспомнить ни одной лягушки. О, какое невероятное событие!

В этот момент зазвонил телефон. Она подняла трубку.

- Алло? Алло? Да, мисс Уилтон слушает. Да, миссис Холмс, что вам нужно? - Несколько секунд изумленной паузы, а затем: - Умер? Умер? Но как? Почему? О, простите!

Сказав еще несколько слов, она положила трубку и повернулась к нам с глазами, полными слез.

- Подумать только, - сказала она. - Бедный старина Холмс, сторож, умер. Вчера вечером, вернувшись домой, он пожаловался на боль и скончался посреди ночи. Сердечная недостаточность. Никто и понятия не имел, что с ним что-то не так. О, бедная миссис Холмс! Что она будет делать? Мы должны немедленно отправиться к ней!

Обе девушки были так расстроены, что я счел за лучшее уйти. Этот странный старик произвел на меня такое неизгладимое впечатление, что я был глубоко тронут известием о его внезапной смерти. Как странно, что, за исключением его жены, я был последним человеком, который разговаривал с ним. Несомненно, он почувствовал боль в моем присутствии, и именно поэтому ушел так внезапно и без единого слова. Неужели смерть уже коснулась его сознания? Эта очаровательная необъяснимая улыбка? Было ли это началом мира, который превосходит всякое понимание?

На следующий день я рассказал мисс Уилтон и ее сестре все подробности сказочной продажи лягушки и предъявил чек. Но столкнулся с неожиданным сопротивлением. Сестры проявили большое нежелание принимать деньги. Они сказали, что они мои, и они в них не нуждаются.

- Видите ли, - объяснила мисс Уилтон, - у моего отца был талант к этому бизнесу, который можно было назвать гением, и он сколотил довольно приличное состояние. Когда он стал слишком стар, чтобы держать магазином, мы оставили его открытым отчасти из сентиментальности, а отчасти ради занятости. Но у нас нет острой необходимости извлекать из него прибыль.

В конце концов я убедил их принять деньги, хотя бы для того, чтобы потратить их на различные благотворительные цели, в которых они будут заинтересованы. И почувствовал облегчение, когда вопрос был решен.

Странный случай с лягушкой сблизил нас, и в ходе наших дружеских споров мы очень подружились. Я стал частенько заглядывать к ним, и, не забывая о впечатлении, произведенном на меня стариком, часто расспрашивала сестер об их бедном стороже, но они не могли рассказать мне ничего интересного. Они называли его просто "милым старичком", который долгие годы служил у их отца. Больше никакого света на его продажу лягушки пролито не было. Естественно, им не хотелось расспрашивать его вдову.

Однажды вечером, когда мы со старшей сестрой пили чай во внутренней комнате, я взял в руки альбом с фотографиями. Перелистывая его страницы, я наткнулся на удивительно точную фотографию старика. Передо мной предстало странное, поразительное лицо; но, очевидно, эта фотография была сделана за много лет до того, как я впервые увидел его. Лицо было более полным и еще не приобрело того бесконечно усталого, хрупкого выражения, которое я запомнил. Но какие великолепные глаза! Несомненно, в этом человеке было что-то необычайно впечатляющее.

- Какая великолепная фотография бедного старины Холмса! - сказал я.

- Фотография Холмса? Я понятия не имела, что она у нас есть, - сказала она. - Давайте посмотрим.

Когда я протянул ей раскрытый альбом, в открытую дверь заглянула Бесси, младшая сестра.

- Я сейчас иду в кино, - крикнула она. - Только что звонил отец и сказал, что зайдет через несколько минут, чтобы взглянуть на сервант "Шератон".

- Хорошо, Бесси, я останусь здесь и буду очень рада узнать его мнение, - сказала мисс Уилтон, забирая альбом у меня из рук. На той же странице было еще несколько фотографий.

- Я не вижу ни одной, где был бы изображен старина Холмс, - сказала она.

Я указал на фотографию.

- Это? - воскликнула она. - Но ведь это же мой дорогой отец!

- Ваш отец? - ахнул я.

- Да, и я представить себе не могу двух более непохожих людей. Наверное, было очень темно, когда вы увидели Холмса!

- Да, да, было очень темно, - быстро сказал я, чтобы выиграть время на размышление, потому что был совершенно сбит с толку. Никакая темнота не могла привести к такой ошибке. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что человек, которого я принял за сторожа, был похож на того, чью фотографию я держал в руке. Но что за удивительное, необъяснимое происшествие!

Ее отец? С какой стати он должен был находиться в магазине без ведома своих дочерей и по какой причине скрыл, что продал лягушку? А когда он услышал о ее стоимости, зачем оставлять у девочек впечатление, будто это Холмс, покойный сторож, продал ее?

Постеснялся ли он признаться в своей оплошности? Или, возможно, девушки так и не рассказали ему о последствиях его продажи? Возможно, они не хотели, чтобы он знал об их внезапном приобретении? Что это была за странная семейная интрига, в которую я оказался замешан? Но, кто бы это ни был, кто бы ни оказался таким скрытным, это было не мое дело. Я не хотел никого выдавать. Нет, я должен держать язык за зубами.

Младшая сестра сообщила о скором приходе своего отца. Узнает ли он во мне своего клиента? Если так, то это может вызвать у него некоторое смущение.

- У него великолепное лицо, - застенчиво сказала я.

- Правда? - спросила она с радостным оживлением. - Разве он не умный и сильный? Да, я помню, когда была сделана эта фотография. Это было как раз перед тем, как он стал очень религиозным.

Девушка произнесла это так, словно говорила о какой-то тяжелой болезни.

- Он вдруг стал очень религиозным?

- Да, - неохотно ответила она. - Бедный отец! Он подружился со священником и сильно изменился. Он уже никогда не был прежним.

По тому, как дрогнул голос девушки, я догадался, она подумала, что рассудок ее отца помутился. Это объясняло все произошедшее? В тех двух случаях, когда я его видел, он был не только физически, но и мысленно рассеянным?

- Его религия сделала его несчастным? - осмелился спросить я, потому что мне больше всего хотелось узнать больше об этом странном существе, прежде чем я снова встречусь с ним.

- Да, ужасно. - Глаза девушки были полны слез. - Видите ли... это было... - Она заколебалась и, взглянув на меня, продолжила. - На самом деле нет причин, по которым я не должна вам рассказывать. Я стала относиться к вам как к настоящему другу. Бедный отец начал думать, что совершил что-то очень плохое. Он не мог успокоить свою совесть. Помните, я рассказывала вам о его необыкновенном таланте? Что ж, на самом деле его состояние было основано на трех замечательных случаях в его бизнесе. Видите ли, ему повезло точно так же, как и вам на днях, - вот почему я вам об этом рассказываю. Это кажется таким странным совпадением.

Она помолчала.

- Пожалуйста, продолжайте, - попросил я.

- Ну, видите ли, в трех отдельных случаях он покупал за несколько шиллингов предметы огромной ценности. Только в отличие от вас, он знал, что делает. Деньги, вырученные им от их продажи, не стали для него неожиданностью. В отличие от вас, он не считал себя обязанным возмещать ущерб невежественным людям, которые утратили целое состояние. В конце концов, большинство дилеров не стали бы этого делать, не так ли? - спросила она почти сердито. - Ну, отец становился все богаче и богаче. Много лет спустя он встретил священника, и после этого, казалось, стал каким-то... э-э-э... болезненным. Он пришел к выводу, наше богатство основано на том, что на самом деле ничем не лучше воровства. Он горько упрекал себя за то, что воспользовался невежеством этих трех людей и позволил им утратить состояния. К сожалению, в каждом случае ему удалось выяснить, что в конечном итоге случилось с теми, кого он называл своими "жертвами". К величайшему сожалению, все три клиента умерли в нищете. Это открытие сделало его неизлечимо несчастным. Двое из этих людей умерли, не оставив детей, и, поскольку родственников найти не удалось, он не мог загладить свою вину.

- Он проследил путь сына третьего до Америки, но тот тоже умер, не оставив семьи. Так что бедный отец не мог найти средств возместить ущерб. Это было то, к чему он стремился - возместить ущерб. Его неудача преследовала его до тех пор, пока его бедный разум не помутился окончательно. По мере того, как религия овладевала им все сильнее и сильнее, у него в голове возникла странная идея - настоящая навязчивая идея. "Самое лучшее, что можно сделать, - говорил он, - это предоставить кому-то другому возможность совершить хороший поступок. Чтобы дать ему сигнал. За наши грехи Христос был распят. Поскольку я согрешил против Него, я должен совершить три соответствующих хороших поступка, чтобы уравновесить свои собственные плохие поступки. Никаким другим способом я не могу искупить свои преступления против Христа, за преступления, которые я совершил..." Напрасно мы спорили с ним, говоря, что он поступил так, как поступили бы почти все другие люди. Это было бесполезно. "Пусть другие люди судят себя сами. Я совершил то, что считаю неправильным", - стонал он. Он все больше и больше укреплялся в своей идее искупления. Это стало настоящей религиозной манией!

- Полный решимости найти трех человек, которые своими добрыми поступками могли бы, так сказать, загладить боль, причиненную Божеству тем, что он называл своими "тремя преступлениями", он занялся поиском неприметных на вид произведений искусства, которые мог бы предложить за несколько шиллингов. Бедный старый отец! Никогда не забуду его радость, когда однажды мужчина вернул вазу, которую он купил за пять шиллингов, а потом обнаружил, что она стоит 500 фунтов стерлингов, со словами: "Я думаю, вы, должно быть, ошиблись". Именно так поступили и вы, благослови вас Господь!

- Пять лет спустя произошло нечто подобное, и он был, о, таким лучезарным! Он загладил свою вину в двух преступлениях. Он чувствовал, что две трети его искупления достигнуто. Затем последовали годы мучительного разочарования. "Я не успокоюсь, пока не найду третьего", - вот что он всегда говорил.

Тут девушка заплакала, закрыв лицо руками и бормоча:

- Если бы только вы пришли раньше!

Я услышал, как зазвонил дверной колокольчик.

- Как он, должно быть, страдал! - сказал я. - Я так рад, что мне посчастливилось стать третьим. Теперь он счастлив?

Она отняла руки от лица и уставилась на меня.

- Я так рад, что снова с ним встречусь, - сказал я, услышав отдаленные шаги.

- Встретитесь с ним? - изумленно повторила она, когда шаги приблизились.

- Да, я ведь могу остаться, не так ли? Я слышал, ваша сестра говорила, что скоро придет ваш отец.

- О, я понимаю! - воскликнула она. - Ее отец! Бесси и я всего лишь сводные сестры. Мой бедный отец умер много лет назад.

"ДАЙ ГОСПОДИ, ЧТОБЫ ОНА ЛЕЖАЛА СПОКОЙНО"

Я впервые увидел ее только через три недели после того, как начал свою новую практику в Мосстоуне, но большинство моих пациентов рассказывали о молодой владелице особняка. Многие добродушно покачивали головами, потому что Маргарет Клевер была так одинока в этом мире: "Всего двадцать два года, и нет ни одного близкого родственника!" Они также много говорили о ее красоте и обаянии, так что я с приятным любопытством отправился с профессиональным визитом в то место, которое жители Мосстоуна до сих пор называли Большим домом.

Когда я прошел через ворота, которыми так часто любовался снаружи, на широкий двор с серыми стенами, приглушенная атмосфера этого места, казалось, окутала меня, подобно плащу. Даже воздух казался более плотным и неподвижным. Это было так, словно я попал из повседневного мира во что-то редкое, уединенное и самодостаточное.

Голуби порхали и ворковали, в золотистый воздух поднимались клубы голубого дыма. Впитывая его красоту, как долгий, приятный глоток, я смотрел на изысканный дом с остроконечной крышей, его большими окнами со средниками и причудливыми витыми трубами, вокруг которых носились ласточки.

Тогда меня поразило, что у этого обветшалого дома - дома Клеверов - казалось, было лицо, реальный облик, который можно было представить меняющимся, как у красивой женщины, - больше, чем у любого другого здания, какое я когда-либо видел.

Время наложило свой отпечаток на эти выцветшие стены, но могло ли какое-нибудь здание выглядеть более отдаленным, более отчужденным? На протяжении многих веков этот дом, бывший глубоким резервуаром жизни, так глубоко пропитанный прошлым, теперь казался отстраненным от любого дальнейшего участия, как будто в знак мягкого отречения отделяя себя как от настоящего, так и от будущего.

Мои часы показывали, что я пришел на двадцать минут раньше назначенного срока. С детства я любил изучать старинные эпитафии; поэтому я свернул на переполненное кладбище, находившееся всего в нескольких ярдах от окон дома.

Подобно большинству деревенских кладбищ, оно было густо "заселено", а темные тисовые деревья с красными плодами создавали атмосферу мрачного покоя над сгрудившимися могилами. Большинство могил представляли собой обычные, ничем не примечательные холмики, поросшие травой, но было и несколько серых, покрытых мхом камней, - одни лежали ровно, другие наклонно, - и на многих из них я обнаружил выгравированное имя Клевер. Очевидно, многие поколения семьи моей будущей пациентки жили и умерли в этом месте. Большинство из этих давно умерших Клеверов, казалось, были оплаканы многочисленными любящими родственниками. Ничто из того, что неуклюжие стихи и бесформенные скульптуры могли бы сделать для сохранения памяти об ушедших, не было упущено. Священные Писания были перерыты в поисках утешительных текстов, проза и стихи не только щедро повествовали о добродетелях, талантах и деяниях тех, кого называли "не потерянными, но ушедшими в прошлое", но и старательно пытались выразить эмоции тех, кто понес тяжелую утрату. Только однажды за все эти долгие поколения на семью Клеверов снизошла странная сдержанность.

В ближайшем к дому углу кладбища, прямо под мрачным раскидистым тисом, я заметил потертый плоский камень. Здесь ничто не напоминало о мимолетном воздыхании. Была только голая надпись:

"Здесь покоится тело Элспет Кливер. Родилась в 1550 году, умерла в 1572".

А под ним другими буквами написано:

"Дай Бог, чтобы она лежала спокойно".

Эта надпись поразила меня странными словами, такими похожими и в то же время такими непохожими на знакомые "Покоилась в мире". Неужели те, кто хоронил мертвую девушку, не могли найти повода для похвалы? Не было ли слишком большим напряжением для их способности надеяться, что она ассоциируется с миром? Или же жалобная мольба "дай Бог, чтобы она лежала спокойно" была обращена скорее к ним самим, чем к той, кого они проводили в могилу?

Я лениво размышлял, узнаю ли когда-нибудь Маргарет Клевер достаточно хорошо, чтобы расспросить ее об этой ее неизвестной прародительнице.

Пришло время вернуться от мертвых к живым, и я направился к дому Клеверов. Когда я подошел к обитой железом двери, воздух наполнился сладким ароматом магнолий. Они, а также глициния и ломонос густо росли на фасаде здания, но, на мой взгляд, огромный дом, казалось, носил их, как бы равнодушно пожимая плечами, словно бы прекрасно понимал, ничто не может по-настоящему подчеркнуть его красоту. Нежное достоинство этой красоты снова покорило меня, и я, испытывая некоторую неловкость постороннего вмешательства, дернул за колокольчик и услышал его отдаленный звон и лай разбуженной собаки.

Не знаю, чего я ожидал, но улыбающаяся горничная в лентах, открывшая дверь, показалась мне неуместной.

- Доктор Стоун? - спросила она. - Мисс Кливер ожидает вас.

Повинуясь ее: "Проходите, пожалуйста, сюда", я последовал за ней через большой зал, где молодые люди играли в настольный теннис и шумно резались в карты, а рев граммофона торжествовал над неразберихой звуков. Тяжелая, обитая сукном распашная дверь вскоре погрузила нас в полную прохладную тишину, и короткий пролет блестящей лестницы из черного дуба, с величественно прочными ступенями, привел к двери палаты моего пациента. Яркое вечернее солнце заливало комнату, и именно сквозь танец ослепительных пылинок я впервые увидел ее.

Она лежала на низкой широкой кровати, придвинутой вплотную к открытому окну, а золотистый ретривер роскошно раскинулся на расшитом цветами покрывале, расстеленном у ее ног.

Я не могу вспомнить, как много увидел с первого взгляда; но знаю, что полки у окна и столы были тогда заставлены цветами и большими ветками, срезанными с деревьев, а кровать завалена книгами, письменными принадлежностями и рукоделием.

Потрясение, испытанное мною, когда я ее увидел, было не без доли узнавания. Смутно я всегда ожидал, что однажды увижу женщину, гораздо более прекрасную, чем все остальные, и вот - ее волосы блестят на солнце, ее прозрачное лицо улыбается мне - наконец-то я увидел ее! Я думал, что никогда не увижу ничего прекраснее, но уже в следующий раз, когда я увидел ее, случилось именно это, потому что разнообразие ее красоты казалось безграничным. Меняясь, как море меняется вместе с небом, точно так же, как его окраска по-особому реагирует на каждый оттенок света, так и выражение ее лица менялось в зависимости от каждого оттенка чувств. Это была текучая, переливчатая красота, предполагавшая гораздо больше, чем утверждала.

Увидев ее впервые, я часто задавался вопросом, как, предположим, должен был бы описать свои впечатления словами. Что, например, должен был бы написать, если бы ее рот был определен как нормальный? Нормальный - когда он никогда в течение двух секунд подряд не менялся! Что касается ее глаз! Я бы даже не знал, какого цвета они должны быть. "Глаза, слишком загадочные, чтобы быть голубыми, и слишком красивые, чтобы быть серыми", - не помогло бы.

В лучах света смешалось гораздо больше цветов, чем два.

Когда я вошел в комнату, которую мне предстояло так хорошо узнать, две канарейки в большой золотой клетке громко пели, и я едва расслышал приветственные слова Маргарет Клевер. Своим восхитительно мелодичным, но, на мой профессиональный взгляд, определенно нервным голосом, прежде чем начать рассказывать о себе, она задала множество вопросов об уюте в доме и моих впечатлениях от окрестностей. Я почти забыл, в каком качестве я здесь нахожусь, когда она сказала:

- Я вела себя очень глупо и как-то перенапрягла свое сердце - возможно, из-за чрезмерной нагрузки от гребли, катаясь на лодке. У меня пристрастие к интенсивным физическим нагрузкам. В любом случае, я чувствую себя очень странно, и мне кажется, мое сердце бьется там, где его быть не должно. Поэтому, - добавила она в свойственной ей манере (как хорошо я это знал) заключать это в скобки, - мои друзья настаивают на том, чтобы я проконсультировалась с врачом, так что, возможно, вам лучше проверить, на месте ли мое сердце.

Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, у нее были серьезные проблемы с сердцем. Кроме того, у нее была выраженная анемия, и я прописал ей трехнедельный постельный режим.

Мой вердикт был воспринят невозмутимо.

- Если я не могу ни грести, ни ездить верхом, я бы предпочла проводить время лежа, - весело ответила она. - Я буду довольствоваться книгами, едой, друзьями и своим прекрасным Шином. Разве он не прелесть? - добавила она, поворачивая золотистую голову ретривера ко мне. Отдав дань уважения, я спросил, есть ли кто-нибудь, кому я мог рассказать о ее здоровье, если она этого хочет.

- О нет! У меня нет никаких родственников. Меня некому контролировать. Я совсем одна.

- Но, кажется, в доме так много людей?

- О да, но это всего лишь гости. Когда я сказала "одна", то имела в виду "независимая". Я не выношу одиночества в буквальном смысле этого слова.

Последние слова были сказаны с горячностью, несколько меня удивившей. Благодаря множеству книг, скрипке и нескольким незаконченным наброскам, ее комната, казалось, изобиловала разнообразными ресурсами развлечения, и я уже определил ее как человека, который может составить хорошую компанию самому себе.

Когда я пожимал ей руки, говоря, что вернусь послезавтра, то заметил, что, несмотря на всю их веселость, в светлых глазах было слегка не то чтобы обиженное, но, может быть, лучше сказать, обеспокоенное выражение? Несмотря на нервный голос, моим первым впечатлением было то, что передо мной был человек, не ощутивший прикосновения земных лет. И это поверхностное впечатление уже было обоснованным. Неужели жизнь уже оскалила зубы на это очаровательное существо?

- Я видела, как вы рассматривали могилы, - сказала она, когда я неохотно повернулся к двери. - Вас интересуют черви, могилы и эпитафии?

- Ну, в любом случае, меня интересуют эпитафии, - ответил я, - а это на редкость живописное кладбище. Вы сами, несомненно, питаете к нему слабость, иначе зачем занимать комнату, окна которой выходят прямо на него?

- Да, я близка к нему, не так ли? - Она рассмеялась. - Ни один праотец не повернется в гробу так, чтобы я его не услышала. Но так уж случилось, что эта комната мне нравится больше всего. Нет ничего плохого в том, чтобы находиться так близко, не так ли?

- Не могу сказать, чтобы это было плохо с физической точки зрения, - ответил я.

Она улыбнулась.

- Вы боитесь, что меня будут беспокоить призраки, доктор Стоун? Что ж, если вам нужен нервный пациент, посмотрю, что я смогу для вас сделать, чтобы угодить вам, но сначала, пожалуйста, верните мое сердце на место.

Я пообещал ей сделать все, что в моих силах.

- Тогда до свидания, - сказала она. - А я тем временем буду присматривать за вами на кладбище. Вам следует прийти и посмотреть на это место ночью. Вы не представляете, как оно прекрасно в лунном свете, когда большая белая сова кружит и задевает надгробные плиты.

Когда я повернулся спиной к прекрасному дому, то обнаружил, что иду как на пружинах. Впервые с тех пор, как я приехал в эту новую, лишенную друзей страну, человек, похожий на меня, заставил меня осознать себя человеком. До этого я был просто "новым доктором". Я вернулся в свой маленький уютный домик с ощущением, что жизнь стала лучше! Теперь у меня было что-то, чего я ждал с нетерпением.

В течение следующей недели я трижды навещал свою новую пациентку.

Обнаружив, что ее физическое состояние почти не улучшилось, я решил, что могут оказаться полезными ультрафиолетовые лучи, и, поскольку у меня имелся портативный аппарат, я мог проводить процедуры в ее собственной комнате. Длительный курс включал в себя множество посещений, что дало возможность проводить самые увлекательные беседы, какие я когда-либо вел. Я вспоминаю эти летние недели как самые счастливые в моей жизни. День за днем я плыл по течению восторга. Для меня она стала волшебной спутницей. Искреннее сочувствие, молниеносный отклик, танцующий голос и эта льстивая манера с благодарностью повторять последние слова, которые кто-то только что произнес. Полагаю, именно все эти качества впервые в жизни позволили мне так восхитительно четко выражать свои мысли. Никогда еще я не встречал более восприимчивого и, следовательно, стимулирующего ума. Казалось, она понимала мои мысли еще до того, как я мог облечь их в слова.

Для ее понимания и сочувствия, казалось, не существовало границ. Ее гибкий ум ничего не отвергал, а ее веселость была подобна проточной воде, освещенной солнцем, разбрасывая сверкающие брызги смеха. Как, спрашивал я себя, она находила время так много читать, чтобы сохранить свою удивительную вербальную память? О себе, в автобиографическом плане, она рассказывала очень мало. После нескольких недель бесед я ничего не знал о событиях ее жизни, о ее покойных родителях или друзьях; но с самого начала она проявила склонность говорить о себе с психологической точки зрения, распространяться о своем характере, или, скорее, о том, что, к моему удивлению, она называла своим характером.

Полагаю, примерно через шесть недель после моего первого визита наш разговор принял такой оборот, что я впервые почувствовал легкую нотку беспокойства.

Своим обычным, довольно непринужденным голосом она произнесла: "Наверное, это весело - быть кем-то определенным и позитивным. Вы и представить себе не можете, какое это неудобно - не иметь индивидуальности".

Я рассмеялся.

- Вы хотите сказать, что у вас ее нет? Я не знаю никого, чью личность можно было бы сравнить с вашей.

- Вы меня не поняли, - произнесла она с оттенком нетерпения. - Я не хочу сказать, будто я слишком невыразительна, чтобы произвести впечатление. Я знаю, на меня приятно смотреть, я не глупая и отзывчивая. Не знаю, как это объяснить, но я имею в виду, что во мне нет ничего особенного. Конечно, у меня много граней, и ваше присутствие временно придает мне определенную индивидуальность - не такую уж плохую. Спасибо вам за то, какой я становлюсь, общаясь с вами. - Улыбнувшись, она отвесила легкий шутливый поклон. - Но, - продолжила она, - я не ощущаю себя отдельной личностью. Я не могу найти никакого существенного стержня своей личности - ничего, что проявлялось бы в равной степени, когда я одна, с вами или с другими людьми. Нет настоящей целостности. Я так безнадежно изменчива.

- Но, если позволите так выразиться, - вмешался я, - именно подвижность вашего ума делает общение с вами таким приятным. На днях мы обсуждали письма Китса. Вы помните фрагмент, где он пишет: "Единственное средство укрепить свой интеллект - это ни о чем не думать, позволить разуму быть проходной для всех мыслей, а не "собранием избранных""? Мне кажется...

- Нет, нет! Я вовсе не это имела в виду. Вы меня совершенно неправильно поняли! - перебила она, и что-то в ее лице дало мне понять, тема для нее серьезная и за характерной легкостью ее манер скрывается настоящая озабоченность.

- Я не беспокоюсь о своей квалификации как компаньонки, - продолжила она. - Видите ли, трудность в том, что я никогда не могу говорить о себе серьезно. Кажется, я никогда не бываю серьезной. Но моя легкомысленность - это рефлекс. Мне бы хотелось иметь возможность рассказать вам о себе в самом мелодраматическом ключе.

- Пожалуйста, попробуйте, - попросил я.

- Не думаю, что смогу, но я попробую, - сказала она. - Не хочу показаться занудой, но, уверяю вас, это действительно кошмар - чувствовать себя лишенной индивидуальности. Помните, когда я увидела вас в самый первый раз, то сказала вам, что не выношу одиночества?

- Да.

- Ну, это потому, что другие люди, в какой-то степени, поддерживают меня - как бы формируют меня в соответствии, я полагаю, с их собственными представлениями обо мне. Но часто, когда я остаюсь совсем одна, то чувствую себя... как вода, вытекающая из разбитой чаши... что-то просто выливается... и снова растворяется в небытии. Это почти как временное растворение - исчезновение. Да, возвращаться - это то самое слово, возвращаться в небытие.

- Не думаю, что в ваших ощущениях есть что-то такое уж необычное, - сказал я, боюсь, несколько напыщенно. - Думаю, все мы время от времени чувствуем что-то очень похожее на то, что описываете вы. Это легкая форма невроза, а в природе каждого невроза заложено ощущение своей исключительности.

- Возможно, - сказала она и продолжила, как будто решилась вступить в спор. - Но, видите ли, у меня дважды было переживание - странно тревожное переживание, превратившее те ощущения, которые я пытаюсь описать, в настоящую навязчивую идею.

- Переживание? - повторил я. - Что вы имеете в виду?

- Я расскажу вам, - сказала она. - Но не ждите, что это будет история о привидениях. Мне бы не хотелось вселять ложные надежды. Мне будет трудно описать эти переживания, и я не думаю, что вы мне поверите, но это правда. В любом случае, не перебивайте. Просто позвольте мне рассказать вам... В первый раз это случилось, когда я была совсем маленькой, едва достигнувшей совершеннолетия. Однажды поздно вечером я отдыхала в своей постели. Я очень устала и, следовательно, особенно остро ощущала то тревожное чувство, которое я попытаюсь описать, - чувство "неотождествления". Как и любая другая проблема, она усугубляется, когда человек переутомляется. Было темно, мое окно находилось на первом этаже. Тогда я спала внизу. Внезапно у меня возникло знакомое всем нам чувство, когда хочется посмотреть в определенном направлении. Я повернулась и увидела размытое лицо, прижавшееся к окну и смотревшее на меня. Я не то чтобы испугалась - просто как-то отстраненно почувствовала, как бешено колотится мое сердце. Как раз в этот момент луна выскользнула из-за облаков, и я смогла разглядеть лицо совершенно отчетливо. Это было мое собственное лицо!..

- Что? - перебил ее я.

- Да, доктор Стоун. В этом не было никаких сомнений. Каждый узнает свое лицо, - добавила она со слабой улыбкой. - Да, мое собственное лицо смотрело на меня - очень пристально, очень задумчиво - и, пока я смотрела, то, что находилось снаружи, печально покачало головой. Я надеялась, что мне это снится. Я закрыла глаза, но не смогла удержать их закрытыми, а когда снова поднял взгляд, оно все еще было там.

Как я уже сказала, в окне я увидела свое собственное лицо, но неужели я - могла ли я - выглядеть такой несчастной? Мне захотелось увидеть себя, саму себя, и я встала с постели. Я почувствовала, что у меня дрожат колени, и, подойдя к зеркалу, пошатнулась.

Не знаю, как заставить вас поверить в то, что я должна вам сейчас сказать. Не смейтесь. Это был самый ужасный шок. Я обнаружила, что не вижу себя в зеркале. Я все смотрела и смотрела. Я потрясла зеркало. Но мое отражение не появилось. Картины на стене, угол буфета, птичья клетка, все знакомые предметы отражались как обычно, но меня там не было!

То, что я видела, все еще находилось снаружи, и теперь казалось, что оно пытается проникнуть в мою комнату, но не может. Меня охватил ужас и чувство слабости, с которыми я постаралась справиться. Ошеломленная, я вышла из своей комнаты, потащилась наверх и, пошатываясь, подошла к зеркалу в стиле чиппендейл в гостиной. За широким блестящим стеклом не было того, что я искала. Что же со мной случилось, почему у меня исчезло отражение? Или все это было галлюцинацией? Я что, сошла с ума? Не могу описать, в каком состоянии я вернулась в свою комнату. Я едва осмелилась открыть дверь. К моему бесконечному облегчению, лицо в окне исчезло. Я подошла к зеркалу и увидела в нем свое отражение! За исключением того, что я выглядела странно бледной, мое лицо было таким же, как обычно.

Она сделала паузу.

- Это был первый раз. Рассказать вам о втором, или вы предполагаете сразу отправить меня в сумасшедший дом?

- Продолжайте, - строго сказал я.

- Это случилось примерно три года спустя. Я лежала в больнице с растяжением лодыжки. Весь день я пребывала в какой-то апатии, а ближе к вечеру мной овладело то мучительное чувство утраты идентичности, которое я пытаюсь описать. Казалось, нет нити, на которую были бы нанизаны бусы обычного настроения. У меня не было ни единой мысли, эмоции или импульса. Это было похоже на то, как если бы актрису вытолкнули на сцену, а она не знала ни единого слова из своей роли. Просто ощущение полной пустоты. В то время ни мой разум, ни мои руки не были заняты. Я даже сознательно не смотрела в каком-то определенном направлении. Внезапно я застыла и уставилась на диван. Он стоял в моей комнате, а на нем лежала фигура, точно такая же, как я, лежавшая на своей кровати. Фигура была похожа на мою собственную, и снова на меня смотрело мое собственное лицо - о! такое печальное. Как и прежде, меня охватило ужасное чувство потери сознания, но мне удалось сохранить его. Фигура по-прежнему лежала на диване. Лицо смотрело на меня с незабываемым выражением отчаяния. Казалось, оно хотело что-то сказать - на самом деле, губы шевелились, - но я не слышала слов. На столе, до которого я могла дотянуться, лежало ручное зеркальце, и я заставила себя поднести его к глазам. Мои опасения оправдались. Я уставилась в пустоту. В нем не отражалось мое лицо. Некоторое время я лежала, то зачарованно глядя на то, что лежало на диване, то разглядывая пустое зеркало. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем в тумане, постепенно, мое отражение начало появляться снова, - проявляясь и исчезая, - пока, наконец, оно не стало неподвижным и, за исключением того, что я выглядела почти такой же измученной, как и чувствовала себя. Конечно, я никому ничего об этом не сказала. Вы первый человек, которому я об этом рассказываю. Каков будет ваш вердикт?

- Мой вердикт будет самым банальным, - ответил я, с мрачным ощущением тщеты своих слов, когда произносил их. - Я думаю, оба события вам приснились.

- Если вы будете продолжать в том же духе, - устало сказала она, - я больше никогда ничего не расскажу вам о себе. Вы не хуже меня знаете, что я не спала.

- Ну, - сказал я, - возможно, физически вы и не спали, но я думаю, что это ком...

- Если вы употребите слово "комплекс", я сменю своего врача! - перебила она меня со смехом.

- Я думаю, - продолжил я, - что вы позволили этому - назовем это навязчивой идеей? - отсутствию у вас какой-либо целостности личности настолько сильно повлиять на ваше подсознание, что оно создало своего рода символические образы, которые воздействовали на ваши чувства вплоть до определенной иллюзии. Это была, так сказать, фиксация метафоры, если можно так выразиться. Такого рода явления довольно хорошо известны психологам. Я мог бы привести вам несколько примеров.

Маргарет печально покачала головой.

- Очень мило с вашей стороны, что вы пытаетесь меня успокоить, но, боюсь, вы меня не убедили. И, - добавила она, и ее глаза потемнели, - этот вопрос беспокоит меня больше, чем я могу выразить словами. Кажется, я говорила вам, что оба раза чувствовала слабость? Каким-то образом я понимала, ужасно важно, чтобы я не упала в обморок. Отчаянным усилием я цеплялась за сознание. Я просто не смела позволить себе расслабиться и... и совсем потерять себя. Было бы ужасно, если бы меня выгнали, не так ли?

- Выгнали? - непонимающе повторил я.

- Ну, разве это не рискованно - оставить тело без присмотра? Дома нуждаются в присмотре.

Она рассмеялась, но в ее глазах смеха не было.

Перед моим уходом она оставила эту тему и стала такой же лучезарной, как обычно, и все же я больше никогда не чувствовал себя совершенно спокойным за нее.

Что касается ее "переживаний", я отмахнулся от них как от чисто субъективных. Все, о чем они могли бы рассказать, было для меня слишком далеким, из области чистой фантазии. Что-то в ее голосе, когда она произнесла слово "отстраненный", заставило меня почувствовать холодок. Это - и выражение ее глаз.

Как всегда, выходя за ворота, я обернулся, чтобы посмотреть на дом. Золотистое сияние угасающего дня согревало его серую строгость, и в этот вечер мне показалось, будто на нем появилось выражение доброты и приюта.

Я не стал реже видеться со своей пациенткой после того, как она выздоровела. Я не только продолжал лечить ее электрическим током, но она часто приглашала меня на ужин, и самые счастливые часы в моей жизни были проведены в ее маленькой гостиной, самой интимной комнате, какую я когда-либо знал. Она была похожа на нее саму.

Я вспоминаю те волшебные вечера того позднего лета и вижу их сквозь золотистую дымку. Отделанная белыми панелями комната, наполненная ароматом цветов; рыжий ретривер, размахивающий из стороны в сторону своим пушистым хвостом; Маргарет во всей ее сияющей красоте; мы вдвоем разговариваем, говорим, говорим; Маргарет читает вслух или играет на пианино (всегда наизусть), плавно переходя от одной прелестной мелодии к другой, и, что характерно, она никогда не говорила, что именно собирается играть.

Она часто возвращалась к тому, что, неожиданно доверившись, рассказала мне в тот день, но обычно очень непринужденно, как будто этот вопрос больше не занимал ее мысли. Однажды она даже со смехом назвала себя "отсутствующей домовладелицей". Действительно, по умиротворенному выражению ее глаз я решил, что нервы у нее гораздо спокойнее, и для меня было шоком осознать, как легко я был обманут непринужденностью ее манер. Однажды вечером она прервалась на середине стихотворения, которое читала вслух, и сказала: "Сегодня вечером я чувствую себя очень отстраненной от самой себя - тревожно отстраненной".

Затем она заговорила на старую тему, остановившись на своем отражении - "домашнем символе", как мы договорились называть его. Ее голос звучал беззаботно, и в попытке подбодрить ее я сказал что-то довольно небрежное.

Она внезапно взорвалась с поразительной горячностью:

- Суда по каждому вашему слову, вы не понимаете то, что я никогда не смогу заставить вас понять!

Мое огорчение из-за того, что я обидел ее, должно быть, отразилось на моем лице.

- Прошу прощения, - сказала она в своей самой милой манере. - Как вы можете предполагать, что я серьезна, если я не могу удержаться и даже о таких вещах говорю своим обычным светским тоном? Увы, я невольная обманщица! Но сейчас, ради всего святого, давайте больше не будем говорить о Маргарет Клевер! Пожалуйста, простите меня. Я хочу продолжить вышивку.

Я вспоминаю тот вечер как завершение безмятежного периода. Следующее утро отчетливо запечатлелось в моей памяти. С тех пор я боролся за то, чтобы сохранить рассудок, сквозь паутину мистификации, постепенно сгущающуюся до почти невыносимого ужаса.

Я только что закончил завтракать, когда мне сказали, что горничная мисс Клевер хочет поговорить со мной по телефону. Я хорошо знал Ребекку Парк. Она боготворила свою хозяйку, за которой ухаживала с детства, и был уверен, что, повинуясь инстинкту простого и преданного человека, она распознала во мне настоящего друга. Ее голос был резок от волнения.

- Пожалуйста, приезжайте скорее, сэр. Я не могу разбудить свою хозяйку этим утром, а ее сон кажется неестественным.

Десять минут спустя я вошел в знакомую спальню. Маргарет лежала в состоянии, напоминающем нечто среднее между обмороком и сном. Она дышала неровно, а ее руки были крепко сжаты. Что-то сжалось у меня в груди, когда я взглянул на бесчувственное лицо Маргарет. Не могу вспомнить, представлял ли я ее себе когда-нибудь спящей. Если да, то я никогда бы не узнал ее, увидев сейчас. Как могли закрытые глаза и отсутствие цвета вызвать столь сильное, хотя и едва заметное изменение в знакомом лице? Что же такого было в выражении этих прелестных черт, что было так чуждо - так чертовски чуждо - той Маргарет, которую я любил?

Пораженный холодом ее запястья, когда пощупал пульс, я велел Ребекке принести грелку, и когда мы отвернули постельное белье, чтобы приложить ее, то оба испытали шок. Ступни Маргарет были не только ледяными, но и влажными, в пятнах земли и маленьких комочках глины, застрявших между пальцами. Ночь была очень дождливой.

- Она ходила во сне, - прошептал я Ребекке. - Ни в коем случае не говорите ей и, пожалуйста, смойте все следы с ее ног. Быстрее, пока она не проснулась.

Когда я промокнул ее виски с синими прожилками, Маргарет испустила долгий, прерывистый вздох и выдохнула: "Нет! Нет! Нет!" неописуемо жалобным голосом.

Когда она пришла в себя и длинные ресницы приподнялись, в ее глазах появилось естественное выражение, словно прекрасный цветок, пробивающийся на поверхность из мутных вод. Однако ее первые слова были странными, и в то время я задавался вопросом, заметила ли это Ребекка.

- Это я? - спросила она, глядя вверх.

Не "это вы?", как я мог ожидать, потому что мое присутствие, должно быть, озадачило ее, а "это я?".

Я объяснил свое присутствие, сказав ей как можно более беззаботно, что за мной послали, потому что она упала в обморок.

Ее брови нахмурились, в глазах появился страх. Как только Ребекка вышла из комнаты, она заговорила быстрым ровным голосом, который я объяснил ее редкой откровенностью.

- Прошлой ночью это случилось снова.

- Что именно?

- Я была вытеснена из себя, в зеркале не было видно никакого отражения - ничего. Помните, я уже говорила вам, с каким отчаянным трудом тому, что осталось от меня, приходилось бороться, чтобы не упасть в обморок. Что ж, на этот раз я сделала это. Меня охватило ужасное головокружение. Да, мне пришлось отпустить ее. - Она издала странный смешок. - Да, на этот раз я действительно потеряла себя, и, очевидно, мой обморок, как вы это называете, продолжался бесконечно долго. Не то чтобы я помню, когда именно я отключилась. "Отключилась" - это ведь правильное выражение?

Убедив Ребекку в необходимости соблюдать абсолютную тишину, я приступил к своим профессиональным обязанностям, но за весь этот напряженный день ни на минуту не забывал о Маргарет. Неопределенная, но глубокая тревога поселилась в моем сердце.

Я уже признался, что любил ее. Мне и в голову не приходило, что я могу претендовать на столь возвышенное существо. С таким же успехом я мог бы признаться в любви Луне. Какой же я был дурак! Как часто я спрашивал себя, могла ли искренняя любовь помочь там, где дружба потерпела неудачу?

Примерно в половине первого той ночью я внезапно проснулся; мысли о Маргарет крутились у меня в голове. А что, если она снова начнет ходить во сне? Она могла пораниться или проснуться и испугаться. Как я мог допустить, чтобы подобное повторилось, даже не предупредив ее? Конечно, я должен был позаботиться о том, чтобы кто-нибудь спал в ее комнате.

Еще до того, как понял, что решил отправиться в поместье, я уже был одет. Если бы я обнаружил, что она ходит во сне, я мог бы отвести ее домой, не разбудив.

Полная луна заливала дом странным зеленым цветом. Взглянув на окно Маргарет, я удивился, увидев, что оно закрыто в такую теплую ночь. Я решил пройтись по двору и понаблюдать за дверью на случай, если она выйдет. Я старался ступать как можно тише. Если не считать отдаленного лая собаки, мое бодрствование казалось неразделенным. Ночь казалась полной неописуемой угрозы. Слабый ветер пробирался сквозь деревья, листья что-то тихо шептали. Освещенный луной, дом выглядел бледным и далеким, словно отвергая любую человеческую преданность, которую мог бы принять при дневном свете.

Я вздрогнул от громкого уханья совы, звука, который никогда не могу услышать без странного волнения, словно от какого-то забытого, но навязчивого воспоминания. "Вы и представить себе не можете, как чудесно выглядит ночью, когда по комнате проносится огромная белая сова". Я вспомнил слова Маргарет и, повинуясь внезапному порыву, зашел на кладбище. Пролетая мимо, белая сова едва не задела меня по щеке.

В свете растущей луны скученные надгробия выглядели более четкими, чем при дневном свете, и гораздо менее сливались с зеленой тишиной высокой травы. Днем атмосфера дышала спокойствием, как будто часто повторяемый текст "Да будет воля Твоя" был заложен в самом сердце, но теперь покой погребенных веков казался нарушенным, освященная земля дрожала от непокорности. Даже тисовые деревья, казалось, ощетинились. Совершенно черные, они стояли, словно мятежные стражи.

Когда я перевел взгляд на восточную часть кладбища, то услышал собственный вздох. В самом дальнем углу на земле блеснуло что-то белое. Я сразу понял, что это было. Сделав десять шагов, я оказался там, где Маргарет в длинной ночной рубашке лежала, распростершись на плоской могильной плите. Ее руки, крепко сжатые в кулаки, были закинуты за голову; ее стройное тело протестующе извивалось. Казалось, она пыталась подняться, но у нее не было сил - как будто какая-то сила удерживала ее на месте. Я услышал тихий, жалобный стон и опустился на колени, чтобы осмотреть ее бледное, перекошенное лицо. Глаза были закрыты. Ее истерзанное тело перекатилось на бок, обнажив надпись на сером, покрытом лишайником камне. Опустившись на колени, я невольно прочитал короткие слова:

"Здесь покоится тело Элспет Кливер.

Дай Бог, чтобы она лежала спокойно".

Я вспомнил свой первый визит на кладбище. Итак, Маргарет лежала на могиле Элспет Клевер, неизвестной прародительницы, которая так заинтересовала меня!

- Нет! Нет! Нет! - сорвалось с ее кривящихся губ, и тело снова скрутило от боли.

Я осторожно поднял ее. Это оказалось нелегко. Это было все равно что вытаскивать тело из зыбучего песка. Боясь разбудить ее, я очень медленно отнес ее обратно в дом и в спальню.

Шин, рыжий ретривер, поздоровался со мной сонно, но со своей обычной деликатной вежливостью, и, когда я положил Маргарет на кровать, он нежно лизнул белую руку своей хозяйки.

Некоторое время я сидел рядом с ней, пока ее сон не показался мне спокойным и нормальным. Затем, проявив неуместную самоуверенность, я оставил ее одну, за исключением собаки, которая лежала, вытянувшись во всю свою золотистую длину, поперек кровати.

Желая увидеть ее на следующее утро, я отправилась к ней как можно раньше, намереваясь объяснить свой незваный визит желанием изменить рецепт. Но Ребекка встретила меня в коридоре, ее честный лоб был озабоченно нахмурен.

- Вы как раз вовремя, доктор. Я собиралась послать за вами. Мисс Маргарет такая же, какой была вчера, - погружена в глубокий сон, кажущийся неестественным. Мне невыносимо видеть ее в таком состоянии.

- Я думаю, это всего лишь означает, что она была очень возбуждена, - сказал я, желая успокоить ее.

- Может быть, и так, - неуверенно ответила она. - Хотя я не знаю, что она такого сделала, чтобы так устать. И, доктор, случилось ужасное. Я полагаю, что проклятый кот, должно быть, пробрался ночью в комнату миледи и - хитрая животина - в птичью клетку, к тем двум милым птичкам, которыми так дорожит мисс Маргарет. Они лежат мертвые, в крови, а их бедные маленькие головки оторваны. Я даже не знаю, как сказать об этом мисс Маргарет, когда она проснется. Она так расстроится!

- Я скажу ей, - пообещал я и поспешно добавил, следуя за ней в спальню: - Но, ради Бога, уберите клетку, она не должна увидеть это ужасное зрелище, когда проснется.

С тихими жалобными стонами горничная поспешила прочь со своей ужасной ношей.

Маргарет лежала в глубоком беспамятстве. Она выглядела почти так же, как и предыдущим утром. Я взял ее безвольную руку, чтобы пощупать пульс. Затем я услышал, как в ушах отдается стук моего сердца. Это было так, словно оно восприняло что-то, во что мой разум отказывался верить. Вскоре я почувствовал смертельную тошноту. Инстинкт самосохранения и здравый смысл боролись с очевидностью моего зрения, но тщетно.

Хрупкая белая ручка, которую мне так часто хотелось поцеловать, была густо измазана красным, а между пальцами торчал пучок окровавленных перьев.

Впервые я понял, что значит содрогаться всем своим существом. Как ни трудно было контролировать свои мысли, необходимо было действовать быстро, и, набрав теплой воды, я поспешно смыл все следы с ее руки.

Вскоре после этого она повернулась и, пробившись сквозь слои забытья, пришла в себя. В ее глазах отразилось недоумение, затем облегчение и радушие.

- Что случилось? - спросила она, глядя мне в лицо. Изо всех сил стараясь скрыть охвативший меня страх, я объяснил свое присутствие и выписал рецепт.

Маргарет оглядела комнату в поисках своего неразлучного спутника.

- Где Шин? - спросила она.

- Его здесь не было, когда я пришел сегодня утром, мисс Маргарет, - сказала Ребекка, - и я нигде не могу его найти. Я спрашивала всех, и никто его не видел.

- Должно быть, он выпрыгнул из окна, - предположила Маргарет. - Как странно для него.

По ее просьбе я выглянул в окно. На клумбе внизу были видны следы собачьих лап.

- Я должна пойти и поискать его, - сказала Маргарет. - Мне приснился ужасный сон о нем.

Она выглядела смертельно бледной и была не в состоянии подняться с постели, но я знал, что пытаться удержать ее бесполезно. Я пришел к выводу, что должен рассказать ей о ее лунатизме и настоять на том, чтобы какое-то время у нее была ночная сиделка. Я хотел воспользоваться возможностью сообщить ей об этом как можно более спокойно, поэтому напомнил о ее обещании навестить жену фермера и попытаться убедить упрямую женщину подчиниться моим указаниям и отправить ее ребенка-калеку в больницу. Она согласилась прийти в тот же день.

Выходя из дома, я вспомнил, что не сказал ей о смерти птиц, а она не заметила отсутствия их клетки.

В три часа мы отправились в нашу двухмильную прогулку по полям. Был чудесный день, стояло великолепное лето, хотя в воздухе чувствовался приятный привкус осени, и щеки Маргарет приобрели изысканный розовый оттенок. Больше, чем когда-либо, я был поражен ее удивительным видом, полным юности. Ее лицо, похожее на только что распустившуюся дикую розу, выглядело совершенно свежим - как будто на нем никогда не появлялось никакого выражения, кроме смутного ожидания. Мои ужасные опасения начали казаться фантастически нереальными.

- Вы слышали о преступлении кота? - спросила она. Ее глаза были похожи на мокрые цветы, а голос дрожал, хотя, что характерно, она попыталась рассмеяться и добавила: - Из всех прилагательных Шекспира, я думаю, самыми странными являются его "безобидный" и "необходимый" в применении к кошке! Я обожала этих маленьких птичек.

Я пробормотал что-то сочувственное.

- Я ужасно переживаю из-за исчезновения Шина, - сказала она. - Раньше он никогда не расставался со мной даже на час. Он сойдет с ума от горя без меня. Как вы думаете, его могли украсть?

- Я совершенно уверен, что этого не случилось, - решительно заявил я.

Я поддерживал разговор, пока, как можно более беззаботно, не сказал ей, что обнаружил у нее довольно распространенную, но никоим образом не порицаемую привычку ходить во сне.

В ее глазах промелькнул испуг, она болезненно покраснела и попыталась отшутиться.

- Интересно, каким может быть мое особое "проклятие". Это всегда какое-нибудь "проклятие", которое не "снимается", заставляет людей ходить во сне, не так ли? Или это может быть просто из-за дурного пищеварения?

- Это гораздо чаще вызвано расстройством желудка, чем угрызениями совести, - сказал я со смехом и воспользовался этой волной легкомыслия, чтобы завести разговор о сиделке. К моему удивлению, Маргарет быстро согласилась. На самом деле, мне показалось, на ее лице промелькнула тень облегчения. Я сказал ей, что один из моих пациентов перестал нуждаться в услугах сиделки, и я мог бы попросить ее прийти вечером.

- Она совершенно не нужна вам в течение дня, - сказал я. - Она будет просто сидеть в вашей комнате ночью.

- О, я надеюсь, она не вяжет, - рассмеялась Маргарет. - Не думаю, что усну, если она будет рядом. Я превращусь в горшок, который никогда не закипит! Впрочем, нет сна - нет прогулок, так что все будет к лучшему.

На этом мы закончили разговор о сиделке.

- А теперь давайте забудем обо всем, кроме текущих мгновений. Какой чудесный день! - воскликнула она. - Слава Богу, я всегда могу жить настоящим. Надеюсь, вы не считаете ужасным иметь такой упрямый характер?

Тень, нависшая над ней с момента той неожиданной вспышки гнева в ее гостиной, рассеялась. Она снова засияла, как то лучезарное существо, которое я увидел впервые. Невозможно было не проникнуться ее весельем, и на какое-то время мои страхи почти рассеялись. Ее неподражаемая мимика, восхитительные остроты и поток блестяще перевранных цитат почти заставили меня забыть незабываемое. Но ее сияние внезапно померкло, когда я сказал:

- Какая у вас потрясающая память!

- Память? - резко ответила она. - Да, признаю, у меня отличная память и понимание. Но что это за защита - такие обычные качества?

- Защита? - непонимающе повторил я.

- Ну, вот мы и на месте, - уклончиво произнесла она, держась рукой за ворота фермерского двора. - Предлагаю вам остаться здесь, пока я зайду одна, поговорю с этой доброй женщиной и обведу ее вокруг пальца. Уверена, что ваше присутствие стеснит мой мизинец. Пожалуйста, пожелайте ему удачи, - и, стянув перчатку, она с улыбкой подняла свой изящный пальчик с розовым ноготком. - Что случилось? - с беспокойством спросила она.

Боюсь, на моем лице, должно быть, отразилась неконтролируемая внутренняя дрожь. Когда я в последний раз смотрел на этот тонкий пальчик, он был весь в крови, и я все еще видел жалкие маленькие перышки, прилипшие к нему.

- У меня немного закружилась голова, - солгал я. - Я подожду здесь хороших новостей. Удачи.

Терзаемый мыслями, я прислонился к калитке.

Через несколько минут я услышал, как меня окликнули, и обрадовался, увидев садовника с Шин на цепи. Когда я погладил красивую собачью голову, Шин медленно взмахнул своим пышным хвостом.

- Вот, сэр, - объяснил садовник, - сторож нашел его в роще, далеко отсюда, и когда он привел его домой, мисс Парк, зная, куда вы направляетесь, попросила меня последовать за вами, думая, что мисс Клевер будет рада видеть его.

Обрадованный хорошими новостями, я поспешил к фермерскому дому, где меня встретила Маргарет.

- Триумф моего пальчика! - начала она, но как только я заговорил о Шине, она от восторга забыла об успешной миссии и побежала к воротам. - Дорогой, дорогой Шин! Как ты мог оставить меня? - услышал я ее взволнованный голос.

Затем произошло нечто настолько ужасное, нечто настолько болезненное, что даже сейчас мне невыносимо вспоминать об этом. Когда Маргарет, уверенно ожидавшая радушного приема, подошла к своему псу, с ним случилась необъяснимая перемена. Он опустил хвост, так что тот исчез между поджатыми лапами, и все его тело сотряслось от безошибочного ужаса.

- Шин, что случилось?

Ее голос был жалобным, и, взглянув на ее лицо, я увидел, что оно искажено невыносимым страданием.

- Это я! - взмолилась она. - Шин, это я!

Но собака, о которой она говорила, что та "сойдет с ума от горя без нее", тяжело дышала, скулила и, с пеной у рта, съеживалась все сильнее и сильнее, как будто готова была провалиться сквозь землю.

- О, что же все-таки произошло прошлой ночью? - простонала Маргарет и протянула руки к собаке, словно прося у нее прощения.

- Назад, мисс, назад! - закричал перепуганный садовник.

Глаза пса побелели, он взвыл, дико залаял на Маргарет и рванулся в отчаянной попытке вырваться.

- Уведите его! - воскликнула Маргарет. - Уведите его! Я вернусь по дороге, - и она побежала так быстро, как только могла.

Я догнал ее, но не мог придумать, что сказать. Между нами возникло ужасное напряжение. Я посмотрел на нее. Слезы текли по ее бледному, напряженному лицу, а смертельно оскорбленные глаза смотрели прямо перед собой.

- Иногда поведение собаки невозможно объяснить, - наконец отважился я.

- Невозможно? Вы так думаете? - резко спросила она. - Интересно.

И, шагая дальше, стиснула руки.

Мгновение спустя она повернулась ко мне, как будто собиралась заговорить, открыть что-то потрясающее. Она сделала легкое движение рукой, но затем между нами словно опустилась железная преграда, и холодным официальным голосом она рассказала мне о своем успешном собеседовании с женой фермера. Это было все, о чем мы говорили. Мы могли бы быть незнакомы.

На следующее утро я пошел к ней, чтобы провести сеанс электрошоковой терапии. Она выглядела очень обеспокоенной, но сказала, что ей понравилась сиделка, приятная молодая женщина с безмятежным лицом. Мне не хватало привычного щебета птиц, и комната выглядела странно пустынной без красивой рыжей собаки. Я не осмелилась спросить о ней и больше никогда ее не видел.

Испытав приступ жалости, я заметил, что все зеркала были убраны.

- Неужели опять случилась эта странная вещь? - рискнул спросить я. - Вам показалось, что с вашим отражением что-то не так?

- Не спрашивайте меня об этом, - ответила она. - Я покончила со всей этой фантастической чепухой и больше не желаю слышать об этом. Никогда, никогда, никогда!

После этих слов между нами опустилась защитная завеса сдержанного недовольства. Казалось, она обрекла себя на полное одиночество, и с тех пор на ее прекрасное лицо все больше и больше ложились тени.

Через несколько дней я попросил сиделку прийти и поговорить со мной о ее пациентке. Она не могла сообщить ничего определенного, за исключением того, что, хотя ее подопечная проспала довольно много часов, ее сон был очень беспокойным и не приносил облегчения. На самом деле, по утрам она всегда казалась особенно усталой и взвинченной.

- Конечно, - сказала она, - я думаю, что ее состояние может быть как-то связано с отсутствием свежего воздуха в комнате в эти душные жаркие ночи.

- Вы хотите сказать, что она не открывает окно в такую погоду? - спросил я.

Упрямое лето разразилось последней яростной жарой, и я был по-настоящему поражен.

- Нет, сэр, я даже не могу убедить ее хотя бы приоткрыть дверь, хотя сама с трудом выношу духоту.

Я пообещал поговорить с ней.

- Есть еще кое-что, - продолжила медсестра. - Как вы думаете, может ли быть полезно для человека с взвинченными нервами проводить все эти репетиции? Если вы позволите мне так выразиться, сэр, я думаю, вам следует приказать ей прекратить эти представления.

- Представления? - непонимающе переспросил я. - Какие представления?

- Я не знаю, когда должно состояться представление, но знаю, что она занята репетициями. Всякий раз, когда она посылает меня за чем-нибудь ночью, и всегда просит меня принести какую-нибудь книгу или что-нибудь особенное из кладовой, - не то чтобы она когда-нибудь пользовалась тем, что я приношу, - но, когда я возвращаюсь по этому длинному коридору, то слышу, как она буквально выкрикивает свою роль. Должно быть, она замечательная актриса! Вы бы и подумать не могли, что это ее собственный голос; нет, вы бы и подумать не могли, что у такой милой молодой леди может быть такой ужасный голос. У меня просто волосы встают дыбом - у нее такой актерский талант. И, как уже говорила, я не думаю, что кому-то, у кого проблемы с голосовыми связками, может быть полезно так много репетировать.

- Спасибо, я поговорю с ней об этом.

В тот день я навестил Маргарет. После небольшого разговора я сказал:

- Я слышал, вы спите с закрытыми окнами, и выглядите очень бледной. Настаивать на том, чтобы окна оставались открытыми круглый год, может быть, и глупо, но в такую погоду это действительно необходимо.

- Если сиделка начнет поднимать из-за этого шум, я откажусь от ее услуг, - выпалила Маргарет. - Как я могу оставить окно открытым, если именно оттуда исходит это ужасное давление, которое выталкивает меня наружу? Как? Хотя, видит Бог, глупо думать, будто есть смысл что-то закрывать. Если каменные стены не могут стать тюрьмой, а железные прутья - клеткой, то они тем более не могут стать крепостью. - Внезапно она, казалось, опомнилась. - Но это всего лишь "дикие и сумбурные слова", - сказала она, улыбаясь. - Мне очень жаль. Пожалуйста, не обращайте на них внимания. Моя привычка цитировать становится все сильнее и сильнее. Это потому, что у меня нет собственного мнения.

Она выглядела тревожно взволнованной, у меня самого закружилась голова. Это ужасное "давление"? Что она имела в виду, что она могла иметь в виду? Ощущение страшной угрозы почти душило меня, и я чувствовал себя совершенно потерянным, но что-то нужно было сказать.

- Когда у вас намечается театральное представление? - спросил я. - Я не знал, что вы играете.

- Играю? - повторила она. - Что вы имеете в виду?

- Сиделка сказала мне, что часто слышит, как вы репетируете по ночам.

Она густо покраснела.

- Ах, это! - сказала она. - О да! Видите ли, у меня есть дурацкая привычка читать стихи вслух самой себе, и мне стало неловко, когда я поняла, что она услышала это; поэтому я сказала, что репетирую роль для театрального представления.

- Понятно, - сказал я, но мое сердце упало, когда я услышал ее ложь.

Затем мы заговорили о других вещах, но оба были безнадежно поглощены своими мыслями, и в нашем разговоре отсутствовала живость. Он был почти натянутым, и я заметил, почти все, что говорила Маргарет, было цитатами. За весь день с ее губ почти не сорвалось ни одного "собственного" слова. Я уже заметил, что чем более усталой, напряженной или озабоченной она казалась, тем сильнее это проявлялось. Когда ее жизненная сила снижалась, это было, по ее собственным словам, так, как будто у нее "не было собственных мыслей, эмоций или импульсов", а она была просто "проходной" для мыслей других - как будто не оставалось ничего, кроме воспоминаний.

Кажется, дня через три сиделка по собственной инициативе пришла ко мне снова и сказала, что, по ее мнению, ее пациентка становится все более нервной и подавленной. На мой вопрос о том, как спала мисс Клевер, она ответила:

- Очень мало. - И зловеще добавила: - И, если позволите, сэр, я не думаю, что она хочет спать.

- Она бросила репетиции? - спросила я как можно небрежнее.

- Бросила их, сэр? Нет, ради всего святого, я бы хотела, чтобы она это сделала! Я с трудом выношу это; то, как она выкрикивает свою роль, основательно действует мне на нервы. Каждый раз, когда я иду по длинному коридору, я слышу, как она повторяет ее снова и снова. Я уже и сама выучила кое-что из ее роли. Не верю, что когда-нибудь смогу забыть эти странные слова.

- Что это за слова, которые, как вы слышали, она произносила? - спросил я настолько безразличным голосом, насколько смог изобразить.

- Произносила? Вы бы это так не назвали, если бы слышали, сэр. Это больше похоже на крик. Как я уже говорила на днях, вы бы никогда не подумали, что у такой нежной леди может быть такой устрашающий голос. Чаще всего она повторяет следующие слова: "Впусти меня! Уступи дорогу! Уступи дорогу! Что я могу делать без тела? Как ты используешь свое тело? Я хочу его! Убирайся! Я должна быть пристроена! Я должна заселиться! Я должна заселиться!" А когда она в третий раз повторяет: "Я должна заселиться!", ее голос срывается на визг. Но в чем дело, сэр? Вы стали бледный как полотно!

Пробормотав, что испытываю слабость и должен выпить немного бренди, я сказал, что увижусь с ней вечером, и вышел из комнаты.

У меня подкашивались ноги, когда я поднимался по лестнице, и, добравшись до своей спальни, я повернул ключ в замке, хотя одному Богу известно, что, по моему мнению, могло мне помешать. Трясущимися руками я открыл книгу, которую читал накануне вечером в постели. Это была тетрадь в переплете, исписанная выцветшим коричневым почерком шестнадцатого века. Маргарет давным-давно предоставила мне доступ в свою библиотеку, и на верхней полке я нашел эту рукопись - что-то вроде дневника, который вела ее прародительница, также по имени Маргарет Клевер. Я читал ее до глубокой ночи. Было интересно, а заключительная запись матери, исполненная отчаяния, произвела на меня самое яркое и болезненное впечатление. Действительно ли в ней были процитированы определенные слова, которые я с ужасом вспомнил, или память обманула мои расстроенные нервы?

Дрожа, я переворачивал страницы, пока не дошел до нужного отрывка:

"Итак, она мертва! Элспет, наш позор, мертва. Я должна жить, чтобы благодарить Бога за то, что мое собственное дитя покоится на кладбище! Вчера исполнилось ровно неделя с тех пор, как ее доставили домой после падения с лошади. Целая неделя мучений, которые мы даже не могли себе представить. Отход ее злого духа был таким ужасом, что в это невозможно было поверить. Приближение смерти не имело никакого смягчающего эффекта на ее жестокий, злобный, жадный дух. Ее власть над жизнью была ужасной. Вздох за вздохом вырывался из ее разбитого тела. Ее яростный дух цеплялся за ее прекрасное изломанное тело. Боже, помоги нам всем! Может ли Смерть заставить меня забыть, как на последнем издыхании она выкрикнула: "Я не умру! Я не умру! Еще столько всего нужно сделать! Я вернусь! Я должна вернуться! Мой дух не умрет! Я должна найти другое тело. Я должна поселиться в нем! Я должна поселиться в нем! Я должна поселиться в нем!"

Рукопись давно умершей женщины выскользнула у меня из рук, и я попытался собраться с мыслями. Еще вчера вечером слова умирающей дочери-подменыша заставили меня вздрогнуть. Теперь, после того, что процитировала сиделка, они пронзили мой разум. Элспет Кливер! Я вспомнил серую, неприветливую могилу под тисовым деревом. Ее мрачная сдержанность поразила мое воображение во время моего первого посещения церковного двора, и теперь в моем воображении она навсегда ассоциировалась с распростертым, корчащимся телом Маргарет.

"Дай Бог, чтобы она лежала спокойно! Дай Бог, чтобы она лежала спокойно"? - ухватился я за слабую, трепещущую нить надежды. Возможно, Маргарет была знакома с дневником, который я нашел. Если это так, то, конечно, его мрачное содержание, скорее всего, преследует ее. Не могла ли медсестра принять за репетицию то, что она процитировала последний мрачный отрывок во сне?

В тот вечер я застал Маргарет бледной, с безумными глазами. Я рассказал ей о том, что обнаружил дневник, и спросил, читала ли она его когда-нибудь. Она отрицала, что знала о нем, и на этот раз я чувствовал, что она говорит правду. Я сказал, что в нем содержится странный рассказ о ее прародительнице - Элспет Клевер. Мне показалось, или она действительно затаила дыхание, услышав это имя?

- Ах! Правда? - спросила она. - Да, я слышала о ней. Хотя она и умерла, не дожив до двадцати трех лет, она единственная известная представительница семьи Клевер! Знаменитая, потому что печально известная, ибо ее короткая жизнь изобиловала всеми мыслимыми пороками и преступлениями. Насколько я понимаю, она была абсолютным мифическим чудовищем, олицетворяющим насилие и жестокость, но, как часто говорила вам, я действительно не проявляю ни малейшего интереса к своим предкам.

Два дня спустя, когда я сидела за завтраком, в дверь позвонили с такой силой, что я сам пошел открывать. На пороге стояла верная Ребекка, ее лицо пошло пятнами от волнения.

- О, сэр! Она ушла, сбежала!

- Мисс Клевер? - ахнул я.

- Нет, сэр, - пролепетала она, задыхаясь. - Та сиделка, которая была здесь, ушла, оставив мою бедную овечку, не сказав никому ни слова. Когда я пришла сегодня утром, то обнаружила, что моя леди крепко спит, а на полу, с вашего позволения, стоит поднос с осколками чашки и блюдца, а еда разбросана по всему ковру. Должно быть, она просто выпала из рук сиделки. И ее нигде не смогли найти; она исчезла бесследно, она убежала и оставила все свои вещи. Сэм - это садовник - сказал мне, будто видел, как она неслась по саду, словно за ней гнался дьявол. Я заглянула на станцию, и мне сказали, что она пробыла там целый час, прежде чем ушел первый поезд, и выглядела так странно без шляпки и багажа. И моя леди, - она, похоже, собирается пожаловаться вам этим утром, - говорит, что вспомнила, как просила медсестру принести ей чашку чая, а потом подумала, что, должно быть, заснула, поскольку больше ничего не помнит.

Разозлившись на сиделку, я позвонил в лондонский институт, из которого она приехала, и велел им перезвонить, как только она приедет. Полный дурных предчувствий, я поспешил в поместье. Я обнаружил Маргарет, расхаживавшую взад-вперед по саду с напряженным лицом.

- Извините, что я напугала вашу сиделку, - с горечью сказала она.

- Напугали ее? Вы? - Я попытался рассмеяться.

- Похоже на то. Хорошо обученная сиделка, которая роняет поднос и выбегает из дома, наверняка должна быть немного расстроена.

- Должно быть, она сошла с ума, - сухо заметил я. - К счастью, я знаю одну замечательную женщину, которая сейчас свободна.

- Нет, спасибо. Больше никаких сиделок! Не могу сказать, что присутствие последней меня очень обнадежило. Я только что разослала телеграммы множеству друзей с просьбой приехать. В последнее время я была слишком необщительной. - Она высказалась определенно, и я знал, что спорить бесполезно. В тот день мне позвонила старшая сестра из Лондона. Сиделка Ньюсон так и не появилась, но, когда навели справки, то выяснилось, что она отправилась к своей матери, номер телефона которой мне дали.

- Говорит миссис Ньюсон, - ответил старательно вежливый голос.

Я объяснил, кто я такой, заявив, что хотел бы поговорить с ее дочерью, чье удивительное поведение требует объяснений.

Голос сорвался, и в его возбуждении безошибочно угадывалась приближающаяся истерика.

- О, сэр! Боюсь, вы не можете поговорить с моей дочерью. Ей плохо, она в постели, доктор говорит, что у нее шок и ее нельзя беспокоить. О, сэр! что случилось, почему она стала такой, она - разумная, уравновешенная девушка, какой была всегда? Я никогда прежде не видела никого настолько расстроенным, и не могу вытянуть из нее, чего она так боится - по крайней мере, ничего такого, что можно было бы назвать разумным. И, пожалуйста, сэр, она говорит, ей ужасно жаль, что она вас подвела, но она не могла остаться - ни за какие коврижки.

Не испытывая никакого сочувствия, я огрызнулся:

- Никогда не слышал о подобном поведении! Сиделка бросает пациента посреди ночи. Она, должно быть, безнадежно истерична. Какое у нее может быть оправдание? Ее пациентка - очаровательнейшая молодая леди.

- Да, она говорит, что молодая леди, с которой она сидела, была такой милой, но, доктор, я не понимаю - она говорит так странно, а когда я спрашиваю ее, умоляет меня не спрашивать, но... но разве не было другой молодой леди?

Я повесил трубку.

Пришлось заехать в поместье, чтобы сообщить адрес, по которому должен был быть отправлен багаж сиделки. Я бы зашел, но две машины как раз выгружали гостей. Во дворе раздались громкие голоса, и, размахивая теннисными ракетками, энергичные молодые люди взбежали по ступенькам навстречу хозяйке, стоявшей в дверях с веселым выражением лица.

С горестным чувством, что я отрезан от нее, и с тяжелым предчувствием на сердце я потихоньку ушел. Оглянувшись на дом, позолоченный лучами заходящего солнца, я почти возненавидел его за беззаботную красоту.

Два дня спустя я получил записку, написанную ее странно изменчивым, но всегда узнаваемым почерком. У нее не было начала:

"Я уезжаю... Я должна уехать немедленно. Когда вы получите это письмо, я буду в поезде. Я не смогла бы остаться здесь еще на одну ночь. Пожалуйста, никогда не требуйте от меня объяснений. Прошлой ночью произошло нечто невообразимо ужасное. Я бы никогда не осмелилась допустить, чтобы пригласить сюда кого-то снова. Это невозможно, и я не смогу жить здесь одна. Я не понимаю, но, поверьте мне, это страшно, и я должна уехать. О, Боже! Между небом и землей есть множество вещей...

Я напишу.

Маргарет Клевер".

Она уехала за границу, и я был рад узнать, что это так. Если жизнь и стала невыразимо тоскливой, то, по крайней мере, мои кошмарные страхи отступили. Естественно, я написал, умоляя объяснить смысл ее записки, но ответа не получил. От нее было много писем, но, за исключением одной строчки: "Я рада, что уехала", они мне ничего не сказали. Это были просто блестящие описания ее путешествий - не более чем вдохновляющие рассказы Бедекера, и в них почти ни слова не говорилось о том, что мы когда-то были большими друзьями и разделяли невысказанный страх. Я написал Ребекке, справляясь о здоровье ее хозяйки. В ответе говорилось, что ее юная леди выглядит достаточно хорошо, но выглядит беспокойной и как будто не наслаждается полноценной жизнью, которую ведет.

По мере того, как опадали листья, пока зима, словно железо, не окутала землю, волшебные дни того долгого лета начали окутываться золотистой дымкой чего-то призрачного. Я часто ходил и смотрел на ее пустой дом. Я начал задаваться вопросом, увижу ли ее когда-нибудь снова. Ходили слухи, что усадьба будет сдана в долгосрочную аренду.

Однажды утром, когда необычно неохотная весна наконец-то окрасила поля в великолепие зелени и золота, я с удивлением увидел на конверте с лондонским почтовым штемпелем надпись, которая всегда заставляла мое сердце трепетать. Я прочитал:

"Не могу больше скрываться. Меня неудержимо тянет домой, но я не буду спать в своей старой комнате. Я вернусь в понедельник, но приеду поздно. Пожалуйста, приходите на ленч во вторник.

Маргарет Клевер".

Вернется домой в понедельник? Был понедельник. Я должен был увидеть ее чуть больше чем через сутки. День тянулся невероятно медленно. Чтобы ускорить наступление завтрашнего дня, я лег спать необычно рано.

Посреди ночи я внезапно проснулся в полной уверенности, что меня разбудил какой-то звук. Да, он повторился снова, снаружи дома. В мое окно кидали камешки. Ожидая экстренного вызова, я с трудом преодолел сонливость и выглянул в низкое окно. Светила полная луна; внизу стояла высокая фигура; белое, обращенное ко мне лицо сияло в серебристо-зеленом свете. Это была Маргарет! Ее красота мерцала в странном, холодном свете, но выглядела она дико, и в ее голосе слышалась отчаянная настойчивость.

- Скорее, скорее! - закричала она. - Мне нужна ваша помощь. Я так напугана. Скорее! Впустите меня!

Схватив пальто, я поспешил вниз так тихо, как только мог, чтобы не разбудить служанку, и открыл дверь.

Это был не сон. Белая фигура стояла снаружи, протянув ко мне руки. В моем сердце вспыхнула радостная надежда, но, когда я приблизился, в ее глазах появилось что-то неописуемое. Ее руки двигались с отчаянной поспешностью, и через секунду ее лицо оказалось полностью скрыто шифоновым шарфом, в который она его закутала.

- Слишком поздно! Слишком поздно! - завопила она изменившимся голосом. - Возвращайтесь, возвращайтесь, и, ради Бога, не смейте преследовать меня!"

Белая фигура умчалась прочь.

Ошеломленный, я бросился в погоню, но через несколько шагов закутанная безликая фигура обернулась.

Услышав поток слов, которые выкрикивал в мой адрес незнакомый голос, я, как вкопанный, застыл от ужаса.

Дикий, тошнотворный страх овладел мной. Да простит меня Бог, я отрекся от нее. Чтобы спасти свою душу, я не смог бы сделать больше ни шага. Я прокрался к себе домой и, обливаясь холодным потом, лежал, дрожа, на своей кровати. Сон так и не пришел ко мне, но я чувствовала себя слишком разбитым и больным, чтобы встать в обычное время. В десять зазвонил телефон. Гадая, какое ужасное известие последует, я поднял трубку.

До моего изумленного слуха донесся прелестный голос Маргарет.

- Это я. Пожалуйста, навестите меня. Мне сказали, что я нездорова.

Любимый голос, который я уже и не надеялся когда-либо услышать снова! Мне приснился какой-то чудовищный сон? Я почти начал в это верить.

Добравшись до особняка, я спросил, где находится новая спальня мисс Клевер.

- Все так же, как и раньше, сэр, - ответила горничная. - Мисс Клевер действительно распорядилась, чтобы приготовили что-нибудь в другой части дома, но как только она приехала, то сказала, что вернется в свою комнату.

Ребекка затаилась в знакомом коридоре.

- Слава Богу, вы пришли, доктор, - прошептала она. - Кажется, сегодня утром у нее что-то не в порядке с головой.

Я прокрался в ее комнату. Удивительно красивая, но бледная и хрупкая Маргарет откинулась на большую подушку. Она приветственно протянула ко мне обе руки. Я сразу понял, что в ее памяти не осталось и следа от прошлой ночи. Она приветствовала меня так, словно мы встретились впервые после ее отъезда много месяцев назад.

- Ребекка думает, что я больна, - сказала она. - Но, как и Офелия, я, должно быть, "неспособна справиться со своим горем", потому что, уверяю вас, я чувствую себя вполне хорошо, и, о Боже! я так рад видеть своего врача!

Говорил ли я, что после случая с собакой мне довелось лишь однажды увидеть Маргарет в ее несравненном сиянии? Странно, что это случилось именно сейчас, когда я был готов застать ее в бреду. Но так оно и было. Она снова казалась себе прежней, безмятежной и искрящейся.

Она расспрашивала меня обо всех новостях Мосстоуна и давала неотразимо забавные описания людей, встреченных во время ее путешествий. Все было таким, каким запомнилось мне при первом посещении: танцующий голос, чарующий смех, жизнерадостная, бурлящая речь, молниеносные ответы, поток цитат. Что имела в виду Ребекка, когда произнесла "не в порядке с головой"?

Но внезапно в ее глазах произошла перемена. Она схватила меня за руки и крепко сжала их. Затем начала "блуждать". Ее голос стал серьезным.

- Дерево упадет, и останется лежать! Это правда, не так ли, Джон?

Джон? Я почти забыл свое неиспользуемое христианское имя.

- Это правда во всех отношениях, - продолжала она, - не так ли, дорогой? И каким будет это дерево, таким оно и будет во все дни вечности - это тоже правда, не так ли, Джон, абсолютная правда?

- Да-да, конечно, - успокоил я ее.

- О, Джон, - продолжала она, - я только что нашла такое чудесное стихотворение. Я не знала о нем раньше. Не могу понять, как я могла его пропустить. Это Барнфилд. Только вслушайтесь в скорбную магию этих двух строк:

"Царь Пандион, он мертв,

И все его друзья спят вечным сном".

- Вечным сном! Вечным сном? Разве это не делает смерть восхитительной и роскошной? Как будто быть живым - это что-то особенное... импровизированное. - Она коротко рассмеялась. - Вечным сном, вечным сном, - повторила она очень медленно. - О, как это прекрасно, мирно и безмятежно! Вы ведь знаете, это было бы лучшим, что могло бы случиться со мной, правда? Лучшее, что могло случиться с вашей мной. Тогда ваша я была бы в безопасности.

Пришел срочный вызов, и мне пришлось спешно уйти. Сказав Ребекке, чтобы она ни в коем случае не оставляла свою хозяйку ни на минуту, и что я как можно скорее вызову сиделку, я поспешил уйти. Меня вызвали на роды. Малыш так же неохотно появлялся на свет, как его мать, которая, казалось, была настроена покинуть его, возвращалась к жизни, и когда я добрался до дома, уже пробило полночь. В течение всего этого бесконечного дня Маргарет не давала мне покоя, и я намеревался наскоро поужинать, а затем поспешить обратно в поместье. Но не успел я сесть за стол, как зазвонил телефон. Я услышал голос Ребекки.

- Приезжайте скорее, приезжайте немедленно! Мисс Маргарет кажется такой слабой, как будто ей трудно дышать. Я говорю из ее комнаты. Скорее... - Голос прервался, но я услышал, как она вскрикнула в смертельном ужасе: - О Боже, кто... - И затем, должно быть, бросила трубку.

Больше не было слышно ни звука. Я положил трубку и после минутной паузы позвонил на коммутатор, в нетерпении сильно дребезжа трубкой.

- Номер, пожалуйста... Номер, пожалуйста...

Я несколько раз набирал номер, но, кроме пронзительных прерывистых гудков вызова, ничего не было слышно... Я представил себе перевернутый телефон, лежащий на полу в комнате Маргарет.

Что случилось?

Запрыгнув в машину, я помчался в поместье. Входная дверь была распахнута настежь, но никого не было. По пути в комнату Маргарет я никого не встретил. Дом казался заброшенным.

То, что я увидел, приблизившись к кровати, никто не смог бы описать и сохранить при этом рассудок. Оно корчилось, стонало и, казалось, дышало с ужасным трудом. Я отвел глаза от лица и, руководствуясь профессиональным инстинктом сохранения жизни, сделал инъекцию.

То, что лежало на кровати, конвульсивно содрогнулось, и я услышал быстрое, хриплое дыхание, свидетельствующее о какой-то отчаянной борьбе. Решив больше не смотреть, я закрыл глаза. Я не осмеливался взглянуть!

Затем наступила тишина, за которой последовал тихий вздох.

Что-то в этом нежном вздохе заставило меня открыть глаза. Меня охватило невыразимое облегчение. Подобно чистому серебру, пробивающемуся сквозь первобытную слизь, существо, которое я любил, - бедное, обездоленное существо, - восторжествовало над ужасной отвратительностью этого духовного вторжения. Мне улыбнулось лицо Маргарет. Раздался ее нежный, но безнадежно слабый голос.

- Все в порядке, дорогой, - выдохнула она, и в ее тоне была нежность, которую я и представить себе не мог. - Все в порядке. Я победила. Да, это я, твоя я. Не дай мне снова сдаться. Защити меня. Обними меня! Обними меня!

Уверенная в своей безопасности, она пристально смотрела на меня. Ее рука вцепилась в мою, а губы улыбались, но напряжение этой последней схватки было слишком велико для и без того ослабевшего сердца. Веки дрогнули раз или два, когда она ослабила хватку на моей руке. Почти неслышно, но с экстазом мимолетного умиротворения, она выдохнула слова: "Вечный сон... Вечный сон..." и что-то еще, чего я не расслышал. Я почувствовал, как кто-то в последний раз крепко сжал мою руку, и с одним или двумя долгими вздохами душа, которую я любил, покинула свое прекрасное пристанище.

Несколько часов спустя я оставил опустевший дом и вернулся в опустевший мир. Благодарность смешалась с моим горем; мое разбитое сердце обрело покой, ибо наконец-то я понял, что она в безопасности. Долгий страх закончился.

Я шел по пустынной тропинке, но иногда, когда она казалась особенно крутой и голой, на мой усталый мозг, словно ласковая волна, накатывал ее мягкий успокаивающий голос, бормочущий: "Вечный сон, вечный сон". И снова слышал обещание в бесконечной нежности, с которой она прошептала: "Дорогой".

Какие слова я не расслышал?

Я часто подолгу смотрю на ее пустой дом. Из изогнутых труб не поднимается дым, но голуби по-прежнему порхают и воркуют, и серый дом, который я когда-то считал таким отчужденным, кажется, приглашает меня окунуться в атмосферу благодатного покоя.

ТОВАРИЩ ПО ИГРАМ

Лора Хольярд задумалась, сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к красоте своего нового дома. Ей все еще хотелось протереть глаза всякий раз, когда она смотрела на этот сказочный дом.

После шума и блеска Нью-Йорка нежная красота и зеленая тишина Лайчен-Холла словно околдовали его новую хозяйку. Всего год назад, после смерти своего старшего брата, умершего бездетным, ее муж Клод Хольярд унаследовал имущество. С тех пор как они поженились, дела удерживали Клода в Америке, поэтому Лора никогда не встречалась со своим бедным, парализованным шурином. И все же она часто думала о нем, настолько глубоко поразила ее воображение его трагическая история - ранняя потеря обожаемой жены, несчастный случай, в результате которого он стал безнадежным калекой, и, наконец, ужасная трагедия его единственного ребенка, десятилетней девочки, погибшей в пожаре, уничтожившем двенадцать лет назад одно крыло Лайчен-Холла.

Дом был так искусно отреставрирован, что трудно было поверить в тот роковой пожар, и поначалу его новая хозяйка чувствовала себя окруженной такой умиротворяющей атмосферой, что ей казалось почти невозможным связать это место с чем-то столь ужасным, как смерть бедного ребенка. Могло ли такое случиться здесь, да еще всего двенадцать лет назад?

Лора Хольярд обладала поразительной способностью приспосабливаться, присущей ее соотечественницам, и, когда сидела в большом зале, ее стройная, утонченная красота сияла в отблесках камина, что удивительно гармонировало с обстановкой. Она угощала чаем старого викария, чьи выцветшие глаза восхищенно щурились при виде грации и красоты хозяйки. Он пожалел, когда почувствовал, что пришло время заканчивать столь приятный визит.

- Если мне будет позволено это сказать, леди Хольярд, - произнес он, неохотно вытаскивая затекшие конечности из глубин мягкого кресла, - очень приятно, что здесь снова есть хозяйка. Лайчен-Холл последние двенадцать лет был печальным местом.

- Да, - ответила Лора. - Не думаю, что мой бедный шурин оправился от ужасной трагедии, случившейся с этим бедным, несчастным ребенком.

- Часто приходится слышать фразу "сломленный человек", - сказал пастор, - но смею надеяться, что за свою долгую жизнь мне довелось знать только одного человека, к которому, как мне казалось, эта фраза может быть применена по праву. Этот человек был вашим шурином. Он выполнил свой долг перед этим местом. Никто не смог бы сделать это лучше. Но после смерти его маленькой Дафны долг был для него всем на свете. Ничего другого не оставалось. Видеть серое пепелище и не иметь возможности разжечь хоть искру жизни в нем было для меня невыносимой болью. Какое одиночество! В последние годы сюда почти никто не приезжал. Только несколько старых друзей, но я всегда чувствовал, что он терпел их только из уважения к их чувствам...

Лора что-то сочувственно пробормотала.

- Я часто удивлялся, почему ваш муж так и не приехал, леди Хольярд, - продолжал старик. - Несмотря на двадцатилетнюю разницу между ними, они всегда поддерживали хорошие отношения. Кажется странным, что он ни разу не вернулся в свой дом, пока не унаследовал его.

- Я знаю, - сказала Лора. - Мой муж был очень занят делами, но все же он мог бы приехать. Я часто уговаривала его сделать это, но он всегда говорил, что, по его мнению, в следующем году будет лучше. Не знаю, почему так. Конечно, мистер Клод, мой муж, очень чувствительный человек. Он избегает всего. Возможно, - иногда мне так кажется, - он просто не мог вынести страданий своего брата.

- Возможно, - согласился викарий. - Но я бы хотел, чтобы он приехал. Это могло бы многое изменить.

Лора уловила нотку упрека в добром старческом голосе.

- Дело не в том, что он не любит это место, - заверила она его. - Я не могу передать, как много это для него значит.

- Я знаю, леди Хольярд, знаю. Разве я не помню его мальчиком? Да что там, его любовь к своему дому была постоянным предметом для шуток. Однажды он поставил синяк под глазом другому мальчику за то, что тот осмелился сказать, будто его дом был красивее этого! Это были прекрасные дни, когда он и все его сестры были молоды.

Бледные глаза старого викария расширились, когда он с тоской взглянул в прошлое.

- Я всегда думал, что этот сад просто взывает к детям. Когда их нет, он пропадает зря. Уверяю вас, это настоящая радость - видеть, как ваша маленькая девочка носится взад и вперед по лужайкам.

- Не могу передать, как счастлива здесь Гиацинта, - воскликнула Лора. - Каждый ее день - это сплошной восторг.

- Благослови ее Господь! - воскликнул пастор. - Как она прекрасна и как удивительно похожа на...

- Похожа? На кого?

- Похожа на свою бедную кузину, на бедную маленькую Дафну. Конечно, сходство поразило вашего мужа?

- Н-нет. По крайней мере, он этого не сказал, но, возможно, и не сказал бы. Даже по прошествии стольких лет он не может говорить о своей племяннице. Он никогда не упоминает имени Дафны.

- Я знаю, это было для него ужасным потрясением, - согласился викарий. - Он так любил ее. Помню, он всегда играл с ней. Но мы все любили ее. Да, маленькая Дафна действительно очаровала его.

- А она действительно была похожа на нашу Гиацинту?

- Похожа? - воскликнул пастор. - Да это же просто поразительное сходство! Уверяю вас, я был потрясен, когда впервые увидел вашу маленькую дочь, смотревшую на меня из-за кустов. Да, это вернуло меня на двенадцать лет назад. Ей десять, не так ли, вашей Гиацинте?

Лора кивнула.

- Видите ли, бедняжке Дафне было столько же лет, когда я видел ее в последний раз - за день до этого - да, да, я и сейчас вижу ее - те же золотисто-рыжие волосы, обрамляющие бледное заостренное личико, те же широко раскрытые глаза и тот же нетерпеливый взгляд - что-то необычайно живое.

- В самом деле, - сказала Лора. Ее голос задрожал, и зал наполнился слезами.

- Да, поразительное сходство, - продолжал старик. - Голоса тоже очень похожи. И у вашей Гиацинты, кажется, такая же страсть к играм. Я никогда не видел, чтобы кто-то так, как Дафна, мог заполнить день чем-то таким. Казалось, она всегда старалась наполнить каждый час таким весельем, какого в нем просто не могло быть. Казалось, она знала, что ей нельзя терять ни минуты. Вы помните тот отрывок из Метерлинка о тех, кого он называет отверженными?

- Да, помню, - тихо ответила Лора.

- Ну, что ж, мне пора идти. Спасибо, дорогая леди, за приятный день. Передайте привет Даф... Гиацинте.

- Спокойной ночи. Приходите еще, - механически произнесла Лора. Повернувшись к камину, она пнула ногой одно из больших поленьев, а затем поворошила угли кочергой, пока они не разгорелись ярким пламенем. Она почувствовала, что замерзла и устала. Когда священник снова вошел в комнату, она вздрогнула. Он извинился за то, что забыл свои перчатки.

- О, а какого они цвета? - рассеянно спросила Лора, как будто в прихожей наверняка валялся целый ворох перчаток. - Подождите минутку, мистер Клод, - сказала она, когда викарий нашел свои перчатки. - Я хотела вас кое о чем спросить. Как, по-вашему, выглядит мой муж?

- Прекрасно, леди Хольярд, прекрасно. Он всегда был замечательным человеком. Да, я думаю, он выглядит вполне прилично. Но, раз уж вы спросили меня, единственное, что я замечаю в нем, - это какое-то напряженное выражение глаз, словно он делает какое-то умственное усилие, словно пытается что-то вспомнить.

- Пытается что-то вспомнить?

- Да. Без сомнения, результат напряженной работы в этом ужасном офисе. Я так рад, что он здесь не работает. Почему-то я не могу представить себе Хольярда в офисе. Клод был создан для сельской жизни. Спокойной ночи, леди Хольярд, спокойной ночи.

Оставшись одна, Лора склонилась над пылающим камином. "Клод создан для сельской жизни?" Да, она всегда так думала. В Америке он казался изгнанником, тоскующим по своей родине. И все же, теперь, когда они были в его любимом доме, и он оказался прекраснее, чем она могла ожидать даже в своих мечтах, что было не так? К своему растущему разочарованию, она не могла не признать, что настроение ее мужа, которое никогда не было спокойным, стало намного хуже, чем обычно. Казалось, на него навалилась гнетущая тоска. Затем, викарий заметил это напряженное выражение на его лице. Другие прокомментировали это. Что могло стать причиной этого теперь, когда настоящее и будущее казались такими прекрасными? Деловые проблемы? почти с надеждой подумала Лора. Нет! какие у него могли быть деловые проблемы? Он рассказывал ей все. Рассказывал все? Лора чуть не рассмеялась вслух. Только сегодня она вновь столкнулась с этой избитой фразой. Героиня плохого романа, который она читала, женщина, пребывавшая в полном неведении относительно своего мужа, уверенно заявила: "Он рассказывает мне все". Как вообще человек может кому-то все рассказать?

Без сомнения, у Клода было что-то на уме. С тех пор как они вернулись домой, она чувствовала, что барьер между ними становится все прочнее. В прежние времена он, если его спрашивали, часто признавался в приступе депрессии. Теперь, казалось, его возмущали любые расспросы о его здоровье или настроении. Если она спрашивала: "Что-нибудь случилось?", он отвечал почти сердито: "В чем дело? Нет, ничего не случилось. Не выдумывай".

Лора недолго оставалась наедине со своими размышлениями. Высокий и привлекательный, ее муж вошел в комнату, держа на плечах их дочь Гиацинту, золотисто-рыжая копна ее волос сияла над его головой.

Они втроем устроились у камина. Гиацинта, подтянув колени к острому подбородку и уставившись широко раскрытыми глазами в огонь, делала вид, будто слушает, как отец читает ей "Айвенго". Как только глава была закончена, она вскочила на цыпочки и застыла, трепеща, словно пламя, вырвавшееся на свободу.

- Теперь я могу идти? - казалось, вопрошало все ее существо.

Отец, вновь пораженный сиянием ее красоты, с любовью посмотрел на нее. Она так полна жизни, что захватывало дух! Может быть, ей стоит завести товарищей по играм своего возраста?

- Тебе одиноко, эльф? - нежно спросил он.

- Одиноко! О, нет! Папочка, здесь мне никогда, никогда не бывает одиноко! Только не здесь! - В счастливом смехе ребенка послышались нотки ликования.

- Мне пора идти! - взволнованно воскликнула она и, выскользнув из объятий отца, взбежала по темной винтовой лестнице и, махнув рукой, исчезла из поля зрения родителей. Еще долго после того, как она скрылась из виду, они все еще слышали ее быстрые легкие шаги и звонкий голос: "Идите сюда, мальчики и девочки, скажите "пока" вашим отцам".

- Как голос Гиацинты подходит к ее лицу, не правда ли, Клод? - сказала Лора. - Не у многих людей он такой. У нее пронзительный голос кристальной молодости. Это как холодная-прехолодная вода или ощущение, когда откусываешь яблоко.

Клод встал, чтобы подбросить еще одно полено в пылающий камин.

- Лора, что имела в виду Гиацинта, когда говорила, что ей здесь никогда не бывает одиноко?

- Не знаю, Клод. Но разве ты не заметил, как она изменилась с тех пор, как мы приехали сюда? Ты помнишь, какой вялой она иногда бывала? Раньше я очень беспокоилась и думала, что, возможно, мне стоит взять на время какого-нибудь ребенка, чтобы составить ей компанию. Но теперь она всегда счастлива, пока длится день. На самом деле, честно говоря, я не могу не скучать по ее прежнему настроению - или, по крайней мере, по ее зависимости от меня. Раньше она так нуждалась во мне. Разве ты не помнишь, как она всегда умоляла меня рассказывать ей истории?

- А сейчас? - спросил Клод.

- Сейчас я с трудом могу уговорить ее остаться со мной. Она всегда убегает, будто у нее есть дела поважнее. Я почти не вижу ее, кроме пяток и затылка! Она такая странно самодостаточная. Между нами говоря, Клод, я думаю, что она почти беспокояще счастлива.

- Беспокояще счастлива? Что ты имеешь в виду, Лора?

- Ну, я имею в виду, разве это не странно? На самом деле, я не знаю, как это выразить словами, но это... как будто у нее есть что-то, о чем мы не знаем. Она кажется такой занятой. Да, именно так - занятой. Это звучит слишком глупо, но быть одной для нее - это как будто не значит быть одинокой. В последнее время у нее появилась какая-то странная улыбка, когда она глядит на меня, и появление и исчезновение этой улыбки никак не связано с тем, что говорят или делают другие люди. Разве ты не замечал этого?.. Ты помнишь, что моя жуткая подруга сказала о Гиацинте?

- Нет, не помню, - коротко ответил Клод. - Уверен, это какая-то нелепость, судя по тому, что я о ней знаю.

- Она сказала: "У вас есть ребенок, который должен многое видеть". Ее "грязное одеяние разложения" недостаточно грубо, чтобы "скрыть ее".

Она сказала, что у нее, как она выразилась, "внимательные глаза" и самые прозрачные веки, какие она когда-либо видела. В то время я думала, что это чепуха, но теперь, Клод, я иногда сомневаюсь. Это старое место...

- О Господи! Ради всего святого, не начинай нести эту оккультную чушь...

Удивленная раздражением в голосе мужа, Лора рассмеялась.

- Я знаю, дорогой, ты думаешь, что ни один американец не может приблизиться к величественному дому в Англии, не населив его привидениями, но, уверяю тебя, я не почувствовала здесь ничего зловещего. Напротив, я ощущаю что-то радостное... веселое... беспечное - не знаю, как это назвать, но мне кажется, что в атмосфере этого дома присутствует какая-то живость, особенно наверху и особенно в той комнате, которую Гиацинта забрала себе в качестве своей игровой.

- Я не хотел, чтобы она пользовалась этой комнатой, - хрипло сказал Клод.

- Я знаю, дорогой, знаю, - ответила его жена, встревоженная его тоном. - Но она настаивала.

Бедный Клод, каким трогательно чувствительным он был! Конечно, эта комната была игровой комнатой его маленькой племянницы Дафны. Скорее всего, она резвилась в ней незадолго до трагедии. Лора упрекнула себя. Ей не следовало позволять Гиацинте занимать именно эту комнату. У Клода это вызывало слишком сильные ассоциации.

Ей следовало помнить, как он вздрагивал при любом упоминании о бедном мертвом ребенке. Лора содрогнулась при мысли об ужасе ее смерти. Ей было десять лет. Столько же, сколько сейчас Гиацинте!

- В этой комнате нет ничего зловещего, - повторила Лора. - И, пожалуйста, не считайте меня дурочкой, но я чувствую в ней атмосферу счастья и молодости. Всякий раз, когда я сижу там, воспоминания о моем собственном детстве всплывают из прошлого и окружают меня. Я чувствую, как годы просто ускользают от меня, - рассмеялась она. - Не сочти меня сумасшедшей, но у меня на самом деле возникают забавные побуждения играть, танцевать, прыгать! Меня охватывает приятное волнение. Как будто сама комната приглашает меня сделать это. Ты сочтешь мои слова нелепыми, но я как будто ожидаю, кто-нибудь должен прийти ко мне. И все же я все время знаю, что Гиацинта в постели и спит. Иногда мне хочется сесть на старую лошадку-качалку и пуститься в галоп. Я бы так и поступила, только боюсь, что меня застанет одна из слишком взрослых горничных. Однажды, - я могла бы поклясться в этом, - я слышала легкие шаркающие шаги и что-то вроде тихого хихиканья. Конечно, это воображение! И все же, я полагаю, многие поколения детей играли в этой комнате.

- Да, - ответил Клод. Его голос звучал сурово, и, произнося это, он возвел "Таймс", словно стену, между собой и любыми дальнейшими откровениями. Осознавая, что разозлила его, Лора ушла сказать Гиацинте, что пора спать. Прошло полчаса, прежде чем она нашла ее на сеновале, и потом было очень трудно уговорить ее вернуться в дом. Наконец она передала ее Бесси, горничной. Как только она вернулась в холл, ее муж поднялся наверх, чтобы пожелать Гиацинте спокойной ночи.

- Боюсь, ты не застанешь эту маленькую кокетку в постели, - сказала она ему. - Я с таким трудом уговорила ее прийти. Каждую ночь одно и то же. Как бы поздно я ни укладывала ее, она всегда протестует, что у нее почти не было времени поиграть!

- Не было времени, чтобы поиграть? - эхом отозвался Клод. - Гиацинта так говорит?

- Да, а почему бы и нет? - воскликнула Лора, озадаченная его горячностью.

Ничего не ответив, Клод вышел из комнаты. За ужином Лора спросила, почему его так поразили слова Гиацинты. Он ответил, что понятия не имеет, на что она намекала, и не помнит, чтобы Гиацинта так говорила. Должно быть, это одна из ее собственных "глупых фантазий".

Озадаченная и обиженная, Лора сменила тему. Клод выглядел неважно, и это выражение напряжения было очень заметно. Как описал его старый викарий? "Как будто он пытается что-то вспомнить?" Нет, она не думала, что это то, о чем говорил взгляд серых глаз Клода. Но когда она попыталась дать себе в этом отчет, то почувствовала себя совершенно сбитой с толку.

Несколько дней спустя Хольярды прогуливались по саду. Дул сильный ветер, деревья были голыми, и хрустящие листья, цвета волос Гиацинта, падали им под ноги. Как обычно, их мысли обратились к обожаемому ребенку.

- Мне показалось, Гиацинта выглядела очень бледной за завтраком, - сказал Клод.

- Да, - ответила его жена. - Непослушный ребенок, она куда-то уходила вчера вечером!

- Уходила?

- Да. Этим утром Бесси обнаружила, что ее туфли и чулки промокли насквозь, и маленькая негодница призналась, что ушла из дома задолго до того, как мы легли спать. Только подумай, как, должно быть, было холодно! Она не сказала мне почему, а когда я попросила ее пообещать больше так не делать, она разрыдалась.

- Маленькая фея! - рассмеялся Клод. - Она все еще считает сон пустой тратой времени. Интересно, если... Боже мой! Лора. Только посмотри на нее! Что она делает? Я никогда не видел, чтобы ребенок бегал так быстро, совсем один!

Гиацинта с дико напряженным лицом пронеслась мимо них на длинных, тонких ногах. Быстрота бега, удивительная для ее возраста, не снижалась до тех пор, пока, вытянув руки, чтобы дотронуться до дерева, она не добралась до акации, у подножия которой, задыхаясь и смеясь, бросилась на землю.

Подошли ее родители.

- Молодец, Гиацинта! Ты действительно быстро бегаешь!

- Я почти выиграла! - выдохнула взволнованная девочка, ее зеленые глаза сверкали. - О, почти!

- Но ты выиграла! Что значит "ты почти выиграла"? Ты что, бегала с кем-то наперегонки?

Гиацинта вспыхнула, нервно улыбнулась, вскочила на ноги и в одно мгновение скрылась из виду за высокой тисовой изгородью.

- Забавный ребенок! - сказала ее мать с неловким смешком. - Она всегда убегает, как будто у нее назначена встреча где-то в другом месте. Кажется, теперь я ей совсем не нужна. Помнишь, каким удовольствием она считала спать со мной? Теперь она этого не хочет. Знаешь, Клод, это звучит нелепо, но теперь, когда я захожу в ее комнату, у меня такое чувство, словно я вторгаюсь в ее жизнь, мешаю ей.

При этих словах Лора слегка вздрогнула. Ее собственные слова, казалось, выкристаллизовали смутные опасения, о которых она едва ли подозревала.

- Мешаешь? - повторил Клод. - Чем?

- Я не знаю, - безнадежно ответила она и, вздохнув, направилась к дому.

Клод свистнул своим собакам и отправился на долгую прогулку.

В тот вечер Лора зашла проведать Гиацинту в постели.

- Дорогая, - вкрадчиво спросила она, - не хочешь ли ты пойти ко мне и поспать с мамочкой сегодня вечером? Мы выпьем чаю пораньше и поиграем на моей большой подушке.

На милом, но довольно суровом личике девочки промелькнуло беспокойство.

- Спасибо, мамочка, - ответила она застенчиво, но решительно, - но я так счастлива в своей собственной прекрасной комнате. Мне она нравится, и я не думаю, что ей хотелось бы, чтобы ее оставили.

В ее ясных глазах промелькнуло огромное облегчение, когда мать в знак молчаливого согласия поцеловала ее на прощание.

- Хорошая мамочка, милая мамочка, - проворковала она и, слегка изогнувшись в экстазе, повернула свое сияющее личико к окну.

Было уже очень поздно, когда Лора вернулась к мужу после ужина. Большое эркерное окно в холле было не занавешено, и лунный свет струился внутрь, его косые зеленые лучи смешивались с красными отблесками от большого камина, у которого сидел Клод с нераскрытой книгой на коленях.

- Где ты была все это время, Лора? - спросил он, вглядываясь в ее лицо. - Надеюсь, Гиацинта больше не выкидывала никаких шуток?

- Нет, - быстро ответила Лора. - Но не я.

- Что ты имеешь в виду?

- Я вела себя, как ты бы сказал, глупо. Помнишь, я рассказывала тебе о тех забавных ощущениях, которые испытываю в игровой комнате? Ну, сразу после того, как оставила тебя пить кофе, я почувствовала, что должна подняться туда. Не хмурься, Клод, я ничего не могла с собой поделать. Мне просто нужно было идти. Ноги сами понесли меня туда. Так вот, когда я шла по коридору, то услышала слабый шум - какой-то странный шорох. Я открыла дверь. Как ты думаешь, что я увидела, Клод? Лошадка-качалка металась взад и вперед, бешено скакала - без седока!

- Ну, - сказал Клод, - без сомнения, Гиацинта услышала твои шаги и, зная, что ей следует быть в постели, спрыгнула и выбежала через другую дверь.

- Так я и думала, так я надеялась! Но я сразу же бросилась в ее комнату и обнаружила, что она крепко спит.

- Тогда, наверное, это была одна из горничных.

- Нет, поблизости никого не было. Они все ужинали. Когда я вернулась в игровую комнату, лошадка-качалка постепенно останавливалась. Я наблюдала за ней, и вскоре она застыла совершенно неподвижно.

- Правда? Ты меня удивляешь! - съязвил Клод.

- Самое странное, - торжественно произнесла Лора, - что, хотя лошадка-качалка скакала быстро, пустые стремена не раскачивались. Нет, они были довольно туго натянуты, словно...

- К чему ты клонишь, Лора? - сердито воскликнул Клод. - Что ты читала? Что ты ела? Лошадка-качалка! Я даже не знал, что у Гиацинты есть лошадка-качалка. Кто ей дал ее?

- Никто. Мы нашли ее здесь. Она принадлежала Дафне. Ты, конечно, должен ее помнить. Ярко-красные ноздри, но без хвоста. Но, Клод, неужели ты хочешь сказать, что с тех пор, как вернулся домой, ты ни разу не был в игровой комнате?

- Нет.

- Как странно!

- Почему я должен был пойти туда? - голос Клода был жестким, он раздраженно посмотрел на жену.

- Нет! Конечно, ты не должен был этого делать! - нервно воскликнула Лора, пораженная выражением его лица. Секунду он смотрел на нее так, словно ненавидел. Клод! ее нежный, обходительный муж, чья преданность ей была притчей во языцех. - О, я забыла свои очки, - смущенно сказала она. - Я схожу за ними и вернусь через пару минут.

С этим жалким оправданием она побежала наверх, оставив мужа угрюмо разглядывать очки, лежавшие на столе, куда она их только что положила.

Через пять минут она вернулась. Взглянув на нее, Клод понял, что если бы она не покраснела, то была бы очень бледной.

- Что случилось?

Повернувшись к нему спиной, Лора смотрела в камин. Она говорила быстро, очень тихо, как будто боялась услышать собственные слова.

- Когда я приблизилась к игровой комнате, то услышала звук граммофона; мне показалось, что я также услышала топот танцующих ног; но когда я открыла дверь, в комнате никого не было! Ты не поверишь, Клод, но в комнате никого не было. Никого! И все же только что была поставлена пластинка! Это была песенка: "Девочки и мальчики, скажите "пока" своим отцам". Прежде чем я нашла выключатель, мне показалось, будто мимо меня пронеслось что-то очень легкое. Не успела я опомниться, как оно исчезло. Так быстро, словно легкое дуновение ветра. Чтобы убедиться, я обошла спальни всех служанок, - возможно, кто-то из них завел граммофон, - но все они были в постелях. Затем я отправилась в комнату Гиацинты. Я прокрался внутрь, чтобы не разбудить ее, если она спит, и она... да, крепко спала. Но когда я посмотрела на нее, то услышал стук в окно. Возможно, это была ветка. В любом случае, это ее разбудило. Она мгновенно вскочила, совершенно проснувшись, с таким радостным выражением на взволнованном личике... Но потом увидела меня, и на ее лице отразились испуг и сожаление - да, сожаление, что это была я. О, Клод! Я не могла вынести выражения ее лица, когда она увидела меня!

Последние слова Лоры прозвучали как крик, и, словно взывая сама не зная к чему, она повернулась к Клоду.

- Проклятие! - воскликнул он, вскакивая на ноги. - Я больше не могу этого выносить! Послушай, Лора, дорогая, завтра мы все трое уезжаем. Очевидно, тебе нужны перемены. Мы пробыли здесь слишком долго. В конце концов, ты не привыкла долго оставаться на одном месте. Кроме того, будет здорово взять Гиацинту с собой в Лондон, не так ли? Лора, моя милая, ненаглядная Лора, скажи, тебе нравится этот план?

- Конечно, он мне нравится, - прошептала Лора, заключая его в объятия.

Волна нежности унесла ее обратно в рай любви, в котором до недавнего времени она чувствовала себя в полной безопасности, и любое предложение показалось бы ей желанным.

Если бы только он продолжал смотреть на нее с любовью в глазах, какая разница, куда они отправятся? И все же, несмотря на огромное облегчение, Лора осознавала иронию его желания покинуть дом, который он всегда называл земным раем.

Было решено, что они отправятся в путь на следующий же день, но увы! когда наступило завтра, их план не осуществился. Гиацинта растянула лодыжку и не ходить. Узнав неприятную новость, Лора поспешила в комнату дочери. Она застала ее сидящей в постели. Ее лицо раскраснелось, и она выглядела смущенной.

- Бедняжка! Это так печально. Как это произошло?

- Мне так жаль, мамочка, - торопливо и нервно заговорила Гиацинта. - Но, боюсь, я снова была непослушной девочкой. Не сердись на меня, но вчера вечером я снова ушла из дома и...

- Ты уходила? О, Гиацинта, дорогая, ты обещала, что не будешь этого делать!

- Мне так жаль, мамочка, но это была такая чудесная ночь - такой яркий лунный свет. Это заставило меня забыть, что я не должна, и я просто не могла остаться в кровати.

- Чем скорее ты научишься говорить себе "нет", тем лучше. Я больше не смогу тебе доверять. Ты причинила себе боль, поэтому я не буду тебя ругать, но ты никогда, никогда больше не должна так поступать. В любом случае, что случилось? Как ты подвернула ногу?

- Я упала.

- Ты бегала?

- Нет, - неохотно ответила Гиацинта. - Я карабкалась на дерево.

- Ты лезла на дерево? Боже правый! Ты, наверное, сломала ногу и пролежала так всю ночь. На какое дерево?

- На большой вяз. На тот самый, на котором папа построил домик, когда был маленьким. Сломалась ветка...

- Ну, с тобой случилось то, что няни называют "естественным наказанием". Поэтому я больше ничего не скажу. Лежи спокойно, пока не придет доктор.

После того, как врач перевязал лодыжку Гиацинты, ее мать пошла посмотреть на вяз. И была потрясена тем, на какой высоте была сломанная ветка. То, что девочка не пострадала более серьезно, казалось почти чудом.

Она вернулась, чтобы расспросить ее.

- Ты же не хочешь сказать, что упал с того места, где отломана ветка, почти с самой верхушки дерева?

- Да, но, видишь ли, я задерживалась на многих ветках по пути вниз. На самом деле, я упала только с самой нижней ветки.

- Но я и понятия не имела, что ты можешь забираться так высоко. Ты же не могла забраться так высоко без посторонней помощи?

- Конечно! - торжествующе воскликнула Гиацинта. - А она забралась еще выше, но, конечно, ноги у нее немного длиннее.

- Она? Кто такая "она"?

Щеки Гиацинты покраснели. Пряча лицо, она обвила руками шею матери. Затем, взглянув на нее и быстро оглядев комнату, она приложила указательный палец к губам.

- Не говори папочке. О, мамочка, пожалуйста, пожалуйста, не говори! - умоляла она испуганным, задыхающимся голосом. Больше она не произнесла ни слова. После этого единственного неосторожного слова она замолчала. Сначала мать пыталась уговорить ее объясниться, но, встревоженная ее раскрасневшимся от волнения лицом, измерила ребенку температуру.

Лора не рассказала мужу о странном падении Гиацинты.

"Она забралась еще выше"? Как она могла рассказать ему об этом? Она боялась услышать, как он отреагирует на это в этой новой, резкой манере, так не похожей на прежнюю.

В конце концов, такое падение, должно быть, стало для нее сильным потрясением. Несомненно, ребенок не понимал, что говорит.

На следующий день Гиацинте, казалось, стало лучше, и Лора предприняла еще одну попытку расспросить ее о несчастном случае, но при первом же слове, когда она спросила, рот девочки, похожий на цветок, сжался в тонкую жесткую линию, а в глазах появилось выражение, которое словно поставило барьер между ней и ее матерью.

В последующие дни она была ласковой, но какой-то настороженной, и Лора чувствовала себя странно оторванной от нее. Она жаждала сменить обстановку и злилась из-за вынужденной отсрочки. Хотя теперь Клод по-прежнему был мягок, он казался все более подавленным. Лора была полна решимости уехать при первой же возможности, но, к сожалению, травма Гиацинты оказалась серьезнее, чем предполагалось, и ее лодыжке потребовалось много времени, чтобы восстановиться.

Ни один прикованный к постели ребенок никогда не доставлял столько хлопот. На самом деле она казалась почти неестественно довольной. Пока ее мать читала вслух, она вежливо слушала, но вела себя так, как ведет себя человек, который идет на необходимую уступку и ждет настолько терпеливо, насколько это возможно.

Ее восторг, когда книга закрывалась, был очевиден, и когда мать поворачивалась, чтобы выйти из комнаты, она благодарно махала рукой и с выражением облегчения на лице и блуждающей улыбкой счастливого ожидания приподнималась на подушках. Хотя Лора и пыталась не обращать внимания на впечатление, произведенное поведением Гиацинты, ей это не удавалось. Однажды, потеряв свое обычное самообладание, она воскликнула: "Что случилось, Гиацинта? Почему ты теперь все время ждешь - ждешь, когда я уйду?"

Выражение страха промелькнуло на чувствительном лице ребенка.

- Жду? Что ты имеешь в виду, мамочка? Почему ты думаешь, будто я хочу, чтобы ты ушла? - И с неумелой уклончивостью начала говорить о несущественных вещах: о котятах, о новом садовнике, о пони, который лягнул конюха, - обо всем, что приходило ей в голову. С тяжелым сердцем и ощущением нелепости происходящего Лора продолжила разговор с ребенком, доверием которого она когда-то безраздельно обладала.

Хотя Гиацинта была полна странных капризов, самым странным ее мать считала то, что она настаивала на том, чтобы лошадку-качалку принесли в ее спальню.

- Но, дорогая, она займет много места. И какой смысл в лошадке-качалке, на которой ты не можешь ездить верхом?

Но бледное, заострившееся лицо Гиацинты выразило упрямство.

- Я очень этого хочу. Мне это нужно, - вот и все, что она могла сказать.

Итак, старую потрепанную лошадку-качалку протащили по коридору и поставили в изножье детской кроватки.

В тот вечер, когда Лора вошла в комнату, Гиацинта заметно вздрогнула и, повернувшись к матери, покраснев от смущения, шутливо спросила: "Мама, разве я еще не достаточно взрослая, чтобы люди стучались в мою дверь, прежде чем войти в мою комнату? Ты всегда говоришь мне, что я должна постучать в твою дверь".

Пораженная и обиженная, Лора посмотрела на своего обычно кроткого ребенка, чей встревоженный взгляд, как она заметила, был теперь прикован к лошадке-качалке. Она тоже пристально посмотрела на нее. Ей показалось, или это было легкое, почти незаметное движение?

- Ты что, вставала с постели, Гиацинта?

- О, нет, мамочка, почему ты спрашиваешь?

- Просто я подумала, что, возможно, ты была непослушной и забралась на лошадку-качалку. Когда я вошла, мне показалось, она качалась, как будто не успела совсем остановиться. Но, конечно, это, должно быть, мне просто показалось.

С непривычным нетерпением Гиацинта спросила: "А теперь, ты почитаешь мне, мамочка?"

- Да, дорогая, но прежде чем начну, я должна сообщить тебе хорошие новости. Доктор говорит, что ты сможешь встать на ноги через неделю, а послезавтра мы отвезем тебя в Лондон.

- Отвезете меня в Лондон?

Голос Гиацинты был резким и встревоженным.

- Да, дорогая. Разве это не будет весело?

Гиацинта разрыдалась.

- О, нет, мамочка! Нет, нет, нет! Пожалуйста, не забирай меня отсюда. Я не могу уехать! Это было бы нечестно!

- Что ты хочешь этим сказать, глупое дитя? Ты прекрасно проведешь время в Лондоне. Мы сходим в зоопарк и музей Мадам Тюссо, а также отведаем розового мороженого в "Гюнтере". Все те угощения, о которых я тебе рассказывала в Нью-Йорке.

Глаза Гиацинты наполнились слезами.

- О, пожалуйста, мамочка, - взмолилась она, - не забирай меня отсюда.

- Но, моя дорогая, это хорошо, что ты любишь это место, но ты не можешь быть здесь всегда. Возвращаться сюда будет еще веселее. - Лора попыталась развеселить расстроенную девочку. - В конце концов, глупышка, дом никуда не денется, потому что мы его покинем. Когда мы вернемся, все будет точно так же.

- Я не знаю, мама, - всхлипнула Гиацинта. - Ты не можешь сказать. Я боюсь уезжать. Кроме того, это было бы нечестно.

- Нечестно? Что ты имеешь в виду? - спросила Лора, теперь уже совершенно сбитая с толку.

- Ах! Я не знаю, мамочка! Но я так счастлива здесь. Можно мне остаться? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Видя, что Гиацинта так взволнована, Лора твердо сказала: "Мы больше не будем об этом говорить", - и начала читать вслух, чтобы никто не слушал.

На следующий день Гиацинта казалась гораздо более рассудительной. Лора сказала ей, что их отъезд был вполне решенным, и девочка явно старалась принять неизбежное как можно более спокойно, но выглядела бледной и напряженной, а ее поведение было даже более трогательным, чем обычно.

- У нее такой вид, словно она пытается умилостивить себя, - объяснила Лора своему мужу.

- Пытается умилостивить себя? Что за абсурдная фраза! - рассмеялся он. - Что у тебя за представления по поводу этого ребенка!

- У меня нет о ней никаких представлений. - Лора была поражена горячностью собственного голоса.

Большую часть сочельника Лора провела, наряжая маленькую елку для Гиацинты. Когда она внесла ее в комнату Гиацинты, разукрашенную блестящей мишурой, позолоченными орехами и сверкающими украшениями, девочка захлопала в ладоши от восторга. Сказав, что скоро вернется, чтобы зажечь свечи, Лора поставила елку на стол.

Вернувшись, она с удивлением обнаружила, что комната мягко освещена мерцанием маленьких восковых свечей. Гиацинта, казалось, спала, но села, когда открылась дверь. Предположив, что девочка уговорила Бесси, горничную, зажечь свечи, Лора просто сказала: "Что ж, после всех моих хлопот, я думаю, вы могли бы подождать меня. Неважно. А теперь давайте займемся хлопушками вместе".

Гиацинта смущенно указала на разноцветные кусочки от двух дюжин хлопушек. Ее кровать была завалена конфетти, маленькими жестяными трубочками и леденцами.

- Прости, мамочка, я просто не могла дождаться, - пробормотала она. - Я люблю свечи. Пламя - это так забавно, правда? Можно мне игрушечный фейерверк? Пожалуйста, мамочка! Я обожаю пламя!

- Я не знаю. Я думаю, фейерверки - это слишком опасно.

- О, нет, мамочка! Это не так! Пожалуйста, скажи, что у меня может быть фейерверк. Я знаю! Я попрошу папу дать мне его. Он велел мне сказать ему, чего я хочу.

Лора пошла отчитывать Бесси.

- Вам следовало спросить меня, прежде чем зажигать свечи на рождественской елке, - строго сказала она. - Оставлять мисс Гиацинту одну в комнате со всеми этими зажженными свечами небезопасно. Рядом всегда должен быть кто-то с влажной губкой. Вы меня удивляете, Бесси.

- Я не зажигала елку, миледи, - ответила изумленная горничная. - Я не была в комнате мисс Гиацинты уже два часа.

Лора поспешила обратно к Гиацинте.

- Я не хочу ругать тебя в канун Рождества, но с твоей стороны было очень, очень нехорошо вставать с постели, чтобы зажечь свечи, когда ты прекрасно знаешь, что тебе запрещено ходить. И не слишком ли эгоистично в одиночку взрывать хлопушки?

- Прости, мамочка, - сказала она. - Мне так жаль, - и она порывисто обняла мать за шею и быстро, с любовью поцеловала ее, совсем как в те дни, когда ей было одиноко.

Наконец лодыжка Гиацинты восстановилась настолько, что Хольярды смогли составить планы по отбытию на следующий день.

В тот вечер Клод должен был ужинать со старым школьным товарищем, жившим примерно в четырех милях от дома. Перед отъездом он зашел пожелать Гиацинте спокойной ночи. Ее наполовину собранный чемодан был открыт, и она упражнялась в передвижении по комнате.

Подскочив к нему, она обвила его шею своими тонкими ручонками.

- Не помни мне галстук! - воскликнул он.

- Не помну! - засмеялась она. - О, папочка, дорогой папочка. Спасибо тебе за чудесную коробку фейерверков. Они великолепны! Взгляни на эти милые картинки на крышке.

- О, они прибыли? Только учти, ты ни в коем случае не должна их трогать. Я верну их тебе в первый же вечер, когда мы вернемся домой. Сейчас я унесу их и спрячу в надежном месте.

- О, папочка, а нельзя ли оставить их здесь? Мне нравится рассматривать картинки на крышке.

- Конечно, нет. Не верю, что ты не прикоснешься к ним.

Гиацинта стояла, покраснев и надув губки. Внезапно она отвернулась к окну.

- О, смотри, папочка, - воскликнула она, указывая на небо. - Посмотри на эту большую белую сову. О, какая прекрасная миссис Летающая в ночи!.. Нет, папочка. Ты смотришь не туда, куда я показываю, разве ты не видишь? Она пролетела над церковью. Вон!

Но, куда бы Клод ни посмотрел, совы нигде не было видно. Он все еще пытался ориентироваться по беспорядочно дергавшемуся пальцу Гиацинты, когда вошел дворецкий и объявил, что машина подана.

- Жалко, что мне не удалось увидеть сову, - сказал он. - Но мой друг большой приверженец пунктуальности, - и, поцеловав Гиацинту, не сделавшую ни малейшей попытки задержать его, он поспешил прочь, совершенно забыв о своем подарке - коробке с фейерверками, оставшейся лежать на столе.

Когда он собирался сесть в его машину, то услышал издевательское, "у-у-ху-ууу!" Вспоминив о Гиацинте (она могла имитировать крик совы посредством ладоней), он посмотрел вверх на ее окно. Да, она была там, ее головка блестела, а лицо в лунном свете казалось странно эльфийским. Клод был поражен ее красотой.

- Иди спать, Фея, - крикнул он.

Гиацинта помахала своими тонкими белыми ручками.

- Спокойной ночи, папочка. Увидимся утром!

Несмотря на сильный холод, тихая звездная ночь была так прекрасна, что Клод решил вернуться домой пешком. Им с другом было, о чем поговорить, он отправился в обратный путь уже за полночь. Шагая по замерзшим полям, он начал жалеть, что отказался от машины. Холодную, ясную тишину нарушали только его собственные шаги, редкие крики совы и далекий лай собаки. Он чувствовал себя слишком одиноким в этом белом мире.

Настоящее, в котором Клод всегда стремился укрыться, отступило и поблекло. Совершенно бессильное защитить его от прошлого, оно стало просто рассеивающимся туманом.

Человек, искалеченный одним-единственным воспоминанием, зависел от непосредственного контакта с посторонними вещами, занимавшими его внимание настолько сильно, что его чувства не должны были вновь подвергаться атаке навязчивых образов и звуков из прошлого. Но он почувствовал себя перенесенным в прошлое, совершенно беззащитным перед всеми прошедшими годами. В конце концов, что такое время и пространство, как не способы мышления? Какую пользу принесло ему так называемое течение времени? Никакой.

Клод Холъярд дорого заплатил за свое наследство. Напряженное выражение, которое друзья замечали на его лице, было вызвано не стремлением вспомнить, а стремлением забыть - стереть из своего сознания воспоминания, которые не давали ему покоя.

В жизни Клода был один-единственный час, от которого он неустанно и отчаянно искал забвения. Как бы ни боролся, сейчас он снова оказался в том часе, вынужденный заново переживать каждое мучительное мгновение. Это воспоминание наложилось на его настоящее, и все впечатления двенадцати прошедших лет были бессильны хоть немного ослабить его остроту...

Двенадцать лет назад! Лунной ночью, как и сейчас, он шел к Лайчен-Холлу, дому своего детства, дому, где он жил, и это настолько завладело его воображением, что казалось ему сутью всего мира. Он чувствовал, что такая любовь, несомненно, должна была бы стать основанием для права собственности, но Лайчен-Холл не передавался по мужской линии, и после смерти его нынешнего владельца, его овдовевшего и искалеченного брата, он перешел бы к единственному ребенку этого брата, Дафне, которая, без сомнения, со временем вышла бы замуж и передала всю эту красоту постороннему человеку.

Размышляя таким образом, он дошел до края парка. Внезапно, отвлекшись от своих мыслей, он застыл как вкопанный. Какие странные, пугающие звуки! Боже! Набатный колокол на большой башне звонил - звонил неистово. "Пожар! Пожар!" - услышал он.

Охваченный ужасом, он бросился к дому. Пораженный ужасом, он увидел клубы дыма, поднимающиеся к небу. Из одного крыла донесся ужасный треск, и из маленькой башенки в этом крыле к белой луне взметнулись длинные ленты пламени.

Задыхаясь, он добрался до лужайки. Обезумевшие слуги только что вынесли кого-то из дома. Его брат! Клод бросился к нему. Пытаясь приподнять свое парализованное тело, мужчина в агонии вцепился в Клода и, указывая на дом, закричал: "Дафна! Дафна!"

Клод осознал весь ужас этого момента. Пожарная команда еще не прибыла, а его маленькую племянницу, которая спала в башенке горящего крыла, еще не успели вытащить из дома. Тревога была поднята только что, прошло всего несколько минут с тех пор, как поднялись слуги. Пожар охватил крыло прежде, чем кто-либо из них узнал об этом. У них едва хватило времени вынести своего беспомощного хозяина. Девочка проснулась и убежала. Они ожидали найти ее снаружи, но, к их ужасу, ее нигде не было видно.

С ободряющим криком Клод бросился в дом. Лестница, ведущая в горящее крыло, уже была окутана густым дымом. Клод разбил окно и, задыхаясь, с трудом пробрался наверх, в душную комнату, где увидел Дафну на полу, прижавшуюся к окну. Ее окутал дым. Она была без сознания, но дышала. Он подоспел вовремя. Было бы совсем несложно взвалить эту легкую ношу на плечо, броситься вниз по лестнице и благополучно вынести ее на свежий воздух. Клод живо представил, как он это делает, увидел радость в глазах брата.

Одновременно возникла другая картина. Ребенок остался лежать так, как лежал - без сознания, без страданий, без страха, не зная, просто не приходя в себя, не осознавая... Своего будущего? Лайчен-Холл?

Его тело, казалось, действовало без всякой сознательной воли. Что-то овладело его конечностями. "Я никогда не говорил себе этого! Я никогда не говорил себе?"

Как часто после этого он произносил эти слова!

Наклонившись, он поднял это легкое тело. Блестящие золотисто-рыжие волосы коснулись его щеки. Через мгновение он уже запихнул ее под кровать, чтобы ее не было видно. Теперь к лестнице. Он вынырнул, задыхаясь. "Я не могу ее найти! - выдохнул он, обращаясь к перепуганной толпе. - Ее нет в ее комнате. Должно быть, она куда-то убежала".

В отчаянии закричал его брат.

Через две минуты примчалась пожарная команда. Клод отдал распоряжения, приказав пожарным искать Дафну во всех комнатах, кроме ее собственной - той, в которой она лежала.

Наконец он увидел, как пылающая, извивающаяся крыша маленькой башенки обрушилась.

Вскоре пламя было потушено.

Все картины были спасены.

Вердикт судьи: "К сожалению, бедная девочка спряталась под кроватью, и поэтому ее отважный дядя не смог ее найти".

Отец Дафны - Боже, какие у него были глаза!

Клод снова пережил каждое мгновение того рокового часа двенадцать лет назад. Дрожа, обливаясь потом, он пытался вернуться в настоящее. Но все еще видел глаза своего брата. Любил ли он свою Дафну так, как я люблю свой Гиацинту? При этой мысли сердце Клода болезненно сжалось. Предположим, что так оно и было. Почему нет? Разве она не была так же прекрасна, так же пронзительно мила и молода? Ее живость! Разве он сам не любил ее - свою дорогую маленькую племянницу? "Идеальная подруга для игр", - так он называл ее. В тот самый последний вечер он пожелал ей спокойной ночи в ее маленькой кроватке.

- Пора спать, - сказал он ей.

- О, нет! - взмолилась она, переплетая свои пальцы с его и умоляя его остаться. - У меня почти не было времени поиграть.

Он снова почувствовал легкую ношу в своих руках, маленькое бесчувственное тельце, которое так легко было бы оживить, приветствовать его возвращение к жизни, которую оно любило. "Еще не время для игр!" Мысли Клода метались из прошлого в настоящее, снова в прошлое и снова в настоящее: "Времени на игры почти не осталось!"

Скачущая галопом лошадка-качалка без седока? Гиацинта в одиночестве скакала на ней? Странные порывы его жены? Игра в прятки? Все эти странности промелькнули в его мыслях.

Он был недалеко от своего дома, почти вернулся к Лоре и Гиацинте, а завтра вечером они все трое будут далеко отсюда. Но в то же время он все еще пребывал во власти воспоминаний двенадцатилетней давности, и ему казалось, он слышит ужасный звон набата и крики: "Пожар! Пожар!"

О Небеса! какими реальными, какими чуждыми ему казались эти звуки! И это было невыносимо! Неужели его чувства были безнадежны? На этом пути его ожидало безумие. Он должен уехать - оставить дом - вернуться в Америку.

Звуки в его ушах были настойчивыми - становились громче. Все громче и громче. Иллюзия была полной.

Боже! Неужели они настоящие? Неужели это действительно происходит сейчас?

Завернув за поворот, за которым вдалеке показался дом, Клод уставился на него. Да, это правда! Настоящее и прошлое слились воедино. Набат, безумные крики - они были настоящими!

Прошло двенадцать лет, и Лайчен-Холл снова был охвачен неистовым пламенем. Как могло случиться, что пожар стал таким сильным? Ведь были установлены все современные средства для тушения пожара.

Клод бросился вверх по холму на лужайку. На этот раз загорелось другое крыло, западное, в котором спали он, Лора и Гиацинта. Верхний этаж уже был охвачен яростным пламенем. Толпа смотрела вверх, бледные лица были красными в отраженном свете пламени. Эта визжащая женщина, отчаянно пытающаяся вырваться из удерживающих ее рук, - могла ли она быть его женой?

Бессвязно, из разных уст, Клод узнал о ситуации. Подача воды прекратилась, все трубы вышли из строя. Телефонные провода были оборваны, но машина уже отправилась за пожарной командой. Она должна прибыть с минуты на минуту. В то же время ребенок - его ребенок - находился наверху, а деревянная лестница стала непроходима еще до того, как кто-либо узнал о возгорании. Его жена еще не легла спать, а поскольку в этом крыле спала только семья, больше там никого не было. Девочка была там совсем одна, в ловушке этого красного ужаса, и даже самая длинная лестница не доставала до окна ее комнаты. А вторая лестница? Да, они связали две лестницы веревками, и несколько мужчин хотели взобраться наверх.

Клод настоял на том, чтобы подняться самому. Слава Богу! теперь лестницы были надежно закреплены. Время еще оставалось, но терять его было нельзя. Скоро могла обрушиться крыша.

Лестница была прислонена к стене под комнатой Гиацинты. Клод уже поставил ногу на вторую ступеньку, когда что-то привлекло его внимание. В окне, расположенном в трех шагах справа от того, к которому он поднимался, появился ребенок. Окно было открыто, и длинные тонкие руки были вытянуты в стороны, а голова блестела в ярком свете.

- Передвиньте лестницу, быстрее! - крикнул Клод. - Ее нет в спальне. Она в игровой комнате. Там! Вон там! Разве вы не видите ее? Вон она, высовывается из окна!

Никто больше ничего не видел, но они слепо повиновались. Все бросились вперед, нетерпеливые руки выполнили его приказ.

Лестницу подтащили к окну, на которое указывал Клод. Раздались радостные возгласы. Клод карабкался все выше и выше...

Почти на самом верху он поднял голову и обнаружил, что смотрит в улыбающееся лицо девочки, погибшей в огне двенадцать лет назад. Пока он смотрел, завороженный, прекрасное улыбающееся лицо расплывалось и исчезало.

Там никого не было.

С криком, который никто внизу никогда не забудет, Клод бросился вниз по лестнице.

- К другому окну! - выдохнул он. - Обратно, к другому окну!

Лестницу передвинули невероятно быстро, но недостаточно. Задержка на несколько минут оказалась фатальной. Как раз в тот момент, когда пожарные машины с ревом подъехали к дому, крыша обрушилась.

И снова все картины были сохранены, а маленькое тельце найдено.

О ЧЕМ УМОЛЧАЛА МЕДСЕСТРА

Не могу понять почему, но меня так и подмывает все это записать. Но с чего начать? Наверное, с того самого момента, когда я увидела его в первый раз: однажды вечером, ближе к концу моего шестимесячного дежурства в этой больнице, и всего через девять лет после того, как я, -друзья в шутку называли это "нашла свое призвание", - бросила университетскую карьеру, чтобы выучиться на медсестру.

После долгой череды иссохших старых пациентов, которые больше боялись умереть, чем стремились жить, и которые занимали эту серую маленькую палату, случилась почти поразительная перемена - в ее приглушенной атмосфере почувствовалась жизненная сила.

Когда я впервые вошла в его комнату, он сидел в позе, со временем ставшей для меня привычной. Его колени, - к ним была прислонена книга, которую он жадно поглощал (он всегда читал так, словно ожидал, что книгу у него выхватят), - были плотно прижаты друг к другу, и, поскольку его голова лежала на низкой подушке, все, что я могла видеть от двери, - это гора постельного белья и одна худая смуглая рука. Когда я вошел, у него подогнулись колени (все его движения были резкими), а взъерошенная темная голова подскочила и ударилась о спинку кровати. Четко очерченные брови неровно приподнялись, быстрая улыбка исказила суровое выразительное лицо, и со странным чувством узнавания мой взгляд встретился с широко открытыми темно-серыми глазами, светящимися умом и живостью.

Я полагаю, больше всего меня поразило выражение напряженного нетерпения на его подвижном и необычайно индивидуальном лице. Я также обратила внимание на удивительно глубокую ямочку на волевом подбородке и шрам на брови, который, как он впоследствии сказал мне, был результатом удара лошади.

Я всегда недолюбливала ночные дежурства, а в тот вечер мне особенно не хотелось оставаться, но, судя по первым словам моего нового пациента, который со смехом извинился, когда я наклонилась, чтобы поднять книгу (как я заметила, она называлась "Эксперимент во времени"), он резким движением бросил ее обложкой вниз на стол. Я почувствовала себя бодрой: живой, заинтересованной, самобытной - уже не тем роботом в униформе, каким я в последнее время стала казаться даже самой себе. Я знал о нем все. Молодой австралиец пришел в приемный покой, чтобы его прооперировали по поводу опухоли головного мозга, и я с радостью вспомнила, что Катберт Грин, врач, которому я должна была ассистировать, сказал, опухоль довольно легко поддается лечению и он нисколько не беспокоился.

Симптомами, как вскоре рассказал мне мой пациент, были приступы ужасных головных болей, периодическая гемианопсия и головокружение.

Изучая его карту, я подумала, что ему удивительно подходит имя Лайонел Хит, особенно когда он сказал мне, что его друзья никогда не произносили последний слог его христианского имени.

Вскоре мы начали разговаривать - не просто беседовать, а по-настоящему разговаривать, задавая вопросы, на которые очень хотелось услышать ответ, сравнивая симпатии и антипатии, любовь и ненависть, настроения, страхи, надежды и сомнения. Я почувствовала, как мой разум оживает, расширяется. Прошло так много времени с тех пор, как я общалась с кем-либо, кто, казалось, хотела чего-то большего, чем просто прикоснуться к поверхности. Как бы мне ни нравилась моя работа, было приятно снова думать о своей униформе медсестры как о чем-то вроде маскарадного костюма, скрывавшем меня настоящую. В последнее время у меня появилось довольно неприятное ощущение, что маскарадный костюм почти полностью скрывает ее.

Хотя лицо моего пациента было чрезвычайно оживленным, прошло совсем немного времени, прежде чем я заметила повторяющееся выражение, казалось, совершенно не соответствовавшее моему первому впечатлению о нем. Время от времени сияние, столь характерное для него, затуманивалось, и в его глазах появлялось озабоченное, встревоженное выражение, свидетельствовавшее о попытке забыть, прогнать какую-то тревожную мысль, воспоминание или перспективу. Время от времени он буквально встряхивал головой, словно намереваясь выбросить из нее какого-то незваного гостя.

Большую часть ночей он спал плохо. Дело было не столько в том, что он бодрствовал, сколько в том, что качество его сна было явно очень низким - чуткий, беспокойный сон. Обычно он просыпался с довольно измученным выражением в глазах, и проходило несколько минут, прежде чем его естественная жизнерадостность начинала пробиваться сквозь какой-то туман. Он никогда не выказывал ни малейшего желания ложиться спать, и только моя профессиональная совесть через некоторое время (надо признать, довольно позднее) заставляла меня решительно отказываться от продолжения разговора. Потом он просил меня почитать ему вслух стихи, выпрашивая одно любимое за другим.

Я никогда не могу долго спать днем, но ни разу за все те ночи, что я проводила с Лайонелом Хитом, я не чувствовала усталости или даже сонливости. Каждая ночь ярко запечатлелась в моей памяти; что же касается дней, то вскоре они превратились в множество забытых мостиков между ночами.

Прошла блистательная неделя, неделя радостного возбуждения и странного удовлетворения, и все это время меня не покидало приятное чувство неопределенного ожидания.

До операции оставалось всего два дня. "Операция"? Какое ужасное слово вернулось в мой обиход! Благодаря отупляющему влиянию обычаев это слово стало значить для меня так мало. Была ли это перспектива операции, в которой, как настаивал мой жених (так мои коллеги-медсестры называли Катберта), не было никакого риска, что заставило меня, когда я одевалась, чтобы заступить на дежурство в ту ночь, надеть свою униформу так, словно это были доспехи? Чрезмерно встревоженная, не прибегала ли я к помощи самовнушения, чтобы контролировать свое растущее беспокойство, поддержать угасающую "медсестру Райан" и подавить ожившую Лору Райан?

- Ну, и как у нас дела сегодня вечером? - спросила я с довольно пугающей профессиональной живостью.

Почему я употребила отвратительно шутливое "мы" представителей моей профессии? Была ли это довольно жалкая попытка сохранить анонимность? Придерживаясь своей типично профессиональной манеры, надеялась ли я сохранить свою безличность?

В своей обычной позе, подтянув колени чуть ли не на уровень головы, он читал с быстротой и сосредоточенностью, какие большинство людей проявляют только к какой-нибудь с нетерпением ожидаемой телеграмме. Как и в любой другой вечер, стена из постельного белья упала, а взъерошенная голова приподнялась. При виде его приветливой улыбки вся моя решимость растаяла, и я почувствовала, что улыбаюсь безнадежно личной улыбкой.

- Все еще читаете эту чушь? - спросила я, указывая на зажатый в руке экземпляр "Эксперимента во времени".

- Да, медсестра, - ответил он, и нежная насмешка в его голосе определенно заключила слово "медсестра" в кавычки. - Да, эта "чушь", как вы ее вежливо называете, приводит меня в восторг. Вы часто мечтаете, сестра?

- Нет, - ответила я. - То есть, мне снится довольно много всякой тарабарщины, но я никогда не вижу конструктивных снов. Мой сон - это всего лишь глупая пародия на мою жизнь вне его. Предположим, например, я помогала пациентке принимать ванну, а потом мне могло присниться, что моя пациентка была свиньей, а не человеком; или после беседы с врачом в моем сне той ночью я, возможно, буду получать инструкции от пингвина или пеликана - что-нибудь в этом роде.

- Но, - спросил он, - ваши сны отражают только прошлое? Согласно этой книге, сны человека с такой же вероятностью отражают или, возможно, пародируют будущее, как и прошлое.

- Да, знаю, - ответила я. - Я читала эту книгу.

- Вы верите в эту теорию? - спросил он с нетерпением.

- Не понимаю, почему бы и нет, - осторожно ответила я. В его глазах был возбужденный блеск, и это подсказало мне, что ему лучше успокоиться.

- Это меня просто завораживает, - заявил мой пациент. - Не наводит ли это на мысль, что временные ограничения на самом деле являются лишь условностью?

- Что вы имеете в виду?

- Ну, разве это не выглядит так, будто в моменты обостренной чувствительности человеческие существа могут проскользнуть сквозь завесу, разделяющую прошлое, настоящее и будущее, и встретиться в настоящем, которое для одних - прошлое, а для других - будущее?

Я не очень хорошо запомнила аргументы Данна. Содержалось ли в книге что-нибудь подобное, или он использовал изложенные в ней теории в качестве отправной точки для своих собственных странных предположений?

- А не может ли все зависеть от простого смещения акцента? - настаивал он. - Эта тема меня совершенно завораживает.

("Завораживает"? - неподходящее слово для выражения его глаз.)

- А теперь, как насчет того, чтобы немного поспать? - спросила я с нарочитой шутливостью.

У него был почти лихорадочный вид, и я была полна решимости вести беседу в обычном режиме. Но я перестаралась быть медсестрой. - Немного поспать? - Маскировка была почти такой же убедительной, как если бы я приделала искусственный нос! Его лицо озарила забавная кривая улыбка.

- Хотел бы я, чтобы мои сны превратились в пародию на реальность, как вы это называете, - сказал он, притворно зевая.

- Ваши сны проблема для вас, мистер Хит? (Было странно называть его мистером!)

- Проблема? - выпалил он. - Боже мой! Я уверен, что именно мои сны каким-то образом вызвали эту адскую болезнь!

- Чепуха! - воскликнула я, проявив профессиональное чутье и теперь не на шутку встревоженная выражением его глаз.

Намеренно безразличная, я молча взбила его подушки, расправила простыни и опустила градусник. Занимаясь обычными делами, я испытала странное ощущение, которое иногда возникает у человека, - что он заново переживает какой-то неописуемо далекий предыдущий опыт. Затем спросила самым непринужденным голосом:

- У вас случаются кошмары?

- Просто ужас!

- Что ж, мистер Хит, сейчас я собираюсь - по предписанию доктора - дать вам такое сильное снотворное, что, совершенно уверена, вам сегодня ночью вообще ничего не приснится.

- Я не приму его, - решительно заявил он, глядя на меня поверх трубки, зажатой в его загорелых руках. - Я не хочу спать. На самом деле, я не буду спать. Я не осмелюсь!

- Ну же, ну же, мистер Хит. Не может быть, чтобы все было так плохо.

- О, неужели? - раздался горький возглас.

Затем шлюзы открылись. Слова хлынули, словно кровь из перерезанной артерии.

Я слушала, завороженная не столько его словами, сколько его голосом и ужасом в его глазах. Наконец-то я начала понимать странную болезненность, которая, казалось, всегда так сильно отличалась от его естественного сияния. Я всегда знала, - человек инстинктивно понимает такие вещи, - что он боялся не операции. Нет, я никогда не думала, что именно она так сильно тревожила его.

Я передам суть того, что он говорил, насколько это возможно, его собственными словами. Он ни разу не взглянул на меня, нет - ни единого взгляда, даже во время довольно долгих пауз. Нет, он стиснул руки так, что побелели костяшки пальцев, и уставился прямо перед собой.

- Видите ли, это повторяющийся сон, один и тот же мучительный сон, но с бесконечными вариациями. Это началось, когда я был еще мальчиком, и с тех пор повторяется снова и снова. Иногда не повторяется месяцами. Иногда почти каждую ночь в течение нескольких недель. Это... это всегда связано с одним и тем же лицом - лицом, которое я знаю лучше и вижу гораздо отчетливее, чем любое другое в моей так называемой реальной жизни.

- Это неприятное лицо? - спросила я.

- Нет! Совсем нет. Нисколько. Я знаю, что одержимость, - или как вам больше нравится это называть, - в историях всегда описывается как нечто навязчиво ужасное - возможно, неопределимо деформированное или отвратительно злокачественное. Вам знакомо такое описание? Нет, в этом лице нет ничего плохого. Абсолютно ничего. Это мои ассоциации, связанные с ним, вызывают такой ужас. Тем не менее, это очень характерное лицо - очень симпатичное, за исключением оттопыренных ушей. Но он хромает, очень сильно хромает. В первый раз, когда он мне приснился, я не мог разглядеть его лица - он лежал навзничь, поэтому его сильная хромота была моим первым впечатлением, очень сильным впечатлением. Я не выношу, когда кто-то хромает.

- Он жесток с вами? - рискнула спросить я.

- Нет, нет! гораздо хуже! Я жесток с ним. Видите ли, это совсем не похоже на обычный ночной кошмар. Лицо и хромота не связаны с какой-либо физической опасностью для меня. О, нет! Сон состоит в том, что я сам всегда веду себя мерзко - невыразимо мерзко по отношению к нему. Он всегда бессилен или, во всяком случае, не сопротивляется и не просит прощения, - в некотором роде уступчив, - и я просыпаюсь, испытывая тошноту от стыда, ненавидя себя, убежденный, что в моем бодрствующем "я" должно быть что-то, объясняющее мою подлость во сне. Я не могу избавиться от чувства ответственности за такую отвратительную жестокость. Как будто каким-то непостижимым образом мои нервы, но не разум, напомнили о некоем необъяснимом соучастии - но напомнили - это слишком определенно сказано. Насколько я знаю, я совершенно не склонен к жестокости, но с этим мужчиной из моего сна я... Но, о! Я не могу рассказать вам об этом! Я как будто нахожусь под каким-то ужасным, непреодолимым принуждением. Может быть, в моем реальном, бодрствующем "я" есть какая-то неосознанная уступчивость, дающая какой-то мерзкой силе власть надо мной? Или это лицо связано с чем-то из забытого прошлого или неизвестного будущего? Каким-то непостижимым, зловещим образом наши судьбы должны были или должны будут переплестись!

- Я не могу даже надеяться передать весь ужас этого сна. Знать, что ты бесконечно жесток, - и в то же время быть совершенно неспособным остановиться! Сохранять здравый смысл, но не контролировать себя! Вам знакомо это чувство, - теперь оно кажется мне блаженно банальным кошмаром, - когда вы хотите и рассчитываете убежать от какой-то физической опасности, от преследующего ужаса, но обнаруживаете, что не можете сдвинуться с места, просто не можете пошевелить ногами? Кажется, так же просто не совершить ту подлость, которую, как я чувствую, я собираюсь совершить, как и убежать, но меня охватывает тот же самый паралич - бессильная тоска! Как уже говорил, я как будто становлюсь простым инструментом под чьим-то непреодолимым контролем. И потом, есть еще одно лицо, которое довольно часто появляется в моих снах, всегда сразу после какой-нибудь тошнотворной кульминации.

- Еще одно лицо? Что это за лицо?

- Это женское лицо - лицо, которое должно быть красивым, но оно искажено каким-то злобным, злорадным торжеством. Месть - это страсть, которую я никогда не мог понять. Но когда я что-то делаю, она выглядит... о, как бы мне это описать? Она выглядит удовлетворенной. Да! другого слова для этого не подберешь. Она выглядит довольной! Довольной - как будто добилась желаемого. И она улыбается! Боже мой, как она улыбается! Почему мне должны сниться эти два лица? Почему? Почему?

- Возможно, есть какое-то очевидное объяснение, если бы только мы могли до него добраться, - сказала я так бодро, как будто у меня спросили какой-то простой рецепт. - Вы уверены, что это всегда одно и то же лицо и что это не просто хромота, которая стала навязчивой идеей? Вы действительно видите это лицо в деталях?

- Уверяю вас, я вижу его так же ясно, как сейчас вижу ваше, и, как уже сказал, это необыкновенно выразительное лицо, незабываемое лицо - необычайно живое и чувствительное. Необычно широко расставленные глаза, великолепный лоб, прямой нос. На самом деле, он был бы удивительно хорош собой, если бы не его торчащие уши. Такое лицо могло бы понравиться каждому. Меня преследует то, что я привношу в его облик.

Яростно тряхнув головой, он прижал пальцы к векам, словно пытаясь стереть какой-то неотступный образ.

- А лицо женщины, которая улыбается? Оно напоминает вам кого-нибудь, кого вы когда-либо видели, или какую-нибудь фотографию?

- Нет! О, нет! Никого. Вообще никого! - заявил он еще до того, как я закончила свой вопрос.

(Почему я была уверена, что на этот раз, впервые, он говорит неправду?)

- В любом случае, сегодня вечером вы не увидите ни одного из них, - авторитетно заявила я, потому что была глубоко обеспокоена. Его поведение встревожило меня гораздо больше, чем его слова.

- Правда, медсестра? - спросил он, сделав особенно сильное ударение на последнем слове.

("Медсестра"? Каким замечательным мне когда-то казалось это обращение!)

С рассеянной покорностью он проглотил особо сильное снотворное, которое я ему дала. Я заставила его заговорить о других вещах, а затем села рядом с ним и наблюдала, как он погружается в глубокий сон, который, как я была уверена, не будет потревожен никакими сновидениями.

Когда я пришла на дежурство следующей ночью, то принесла с собой газету, в которой разгадывала кроссворд. Стремясь избежать дальнейших упоминаний о его повторяющемся кошмаре, я надеялась, что головоломка поможет мне отвлечься, и, признав, что подсказки меня совершенно не устраивают, протянула ему газету, чтобы заполнить оставшиеся пробелы.

- Что это может быть такое, семнадцать по вертикали? "Большая лошадь в Австралии", - спросила я. - Это совершенно сбивает меня с толку: возможно, география - мое самое слабое место.

Я слышала, как его карандаш быстро заполняет пустые клетки.

- "Большая лошадь в Австралии"? - раздался его голос из-за поднятых колен. - Ну, это довольно просто - конечно, это город Джилонг*.

-------------------

* В тексте: "Not a short horse in Australia" - Geelong (gee long).

- Никогда не слышала о таком месте, - ответила я. - Вы просто энциклопедия! Вы знаете абсолютно все?

- Ну уж и все, - рассмеялся он. - Вы забываете, что я родом из Австралии, и было бы странно, если бы я не знал Джилонг, учитывая, что именно там я родился.

- Вы родились в Джилонге? Забавно!

- Почему забавно? Я полагаю, что некоторые люди могли родиться в Джилонг. Что тут такого?

- Ну, это довольно забавное название, не так ли?

- Да, я полагаю, что это так. Я никогда не думал об этом, - сказал он со смехом, который был прерван возгласом: - Боже мой!

Я стояла к нему спиной и заполняла его температурную карту. На его вскрик я обернулась и увидела, что лицо у него стало мертвенно-бледным, а глаза устремлены на газету, которую он сжимал в руках. Он указал на фотографию над заголовком: "Приглашен блестящий молодой хирург". Я увидела хорошо знакомое мне лицо.

- Вот оно! - выдохнул он.

- Что?

- Лицо!

- Лицо, которое вы видите во сне?

- Да. Взгляните! Взгляните на расстояние между глазами, на торчащие уши - на все!

Широко раскрытые глаза? Оттопыренные уши? Я вспомнила, что, когда он впервые заговорил об этой комбинации, у меня в голове всплыла какая-то неосознанная ассоциация. Да, конечно! Джон Стил, самый блестящий из всех молодых хирургов.

Я попыталась отшутиться, сказав - да простят меня Небеса! - почти искренне:

- Ну, кого-то более приятного вы видеть просто не могли. Говорят, он самый милый человек в своей профессии, а также самый многообещающий, или, скорее, - несмотря на свою молодость - самый успешный хирург нашего времени.

- Но почему, почему, во имя всего святого, я должен постоянно видеть его во сне?

- А вам не кажется, что вы, возможно, видели где-то его фотографию и вас поразило его лицо? - рискнула спросить я. - Это такое замечательное лицо.

- Как я мог его видеть, если никогда раньше не был в Англии? Он ведь никогда не был в Австралии, не так ли?

- Насколько я знаю, нет. У него, конечно, не было на это времени с тех пор, как он получил квалификацию, но он начал готовиться в семнадцать лет. Однако вы могли видеть его фотографию?

- Как давно он стал знаменит? Я имею в виду, когда его фотографии начали появляться в газетах?

- Мне кажется, лет пять назад.

- Это лицо начало сниться мне десять лет назад, - сказал он.

- Ну, разве это до некоторой степени не утешение, - сказала я наугад, - обнаружить, что лицо - если это действительно лицо - принадлежит такому замечательному человеку?

Бессмысленность моих слов поразила меня.

- Нет, - последовал ответ ледяным голосом. - Нет, это заставляет меня больше, чем когда-либо, чувствовать, что я схожу с ума, но я молю Бога, чтобы это произошло быстрее!

- Мистер Хит, - сказала я, изо всех сил стараясь сохранить профессиональный тон, - вам о нужно взять себя в руки. Я совершенно уверена, что, как только вы перенесете операцию, вас больше не будут беспокоить эти странные фантазии. Я совершенно уверена, что это как-то связано с давлением на мозг. Простое совпадение - случайное сходство между одним сном и другим, которое преувеличивалось до тех пор, пока не превратилось в абсолютную навязчивую идею. И теперь страх увидеть его во сне заставляет вас видеть его.

- Вы действительно так думаете? - спросил он с улыбкой, сразившей меня наповал. Жалкая, с трудом выдавленная улыбка вместо обычной молниеносной ухмылки, которая рассекала его лицо и заставляла одну бровь подниматься высоко над другой.

Напрасно я пыталась переключить его внимание на другие темы. Он продолжал расспрашивать меня о Стиле. Он хотел знать все о молодом хирурге, его возрасте, его достижениях, в каком году он получил ученую степень, о его назначениях - все.

- Вы когда-нибудь видели кого-нибудь еще с такими широко расставленными глазами и торчащими ушами? - настаивал он.

- Нет, я так не думаю, - призналась я. - Но ведь Стил не чертенок! А я помню, вы особо подчеркивали тот факт, что мужчина из ваших снов хромал.

- Вы уверены, что он не хромает? - спросил он испытующе.

- Стил - хромает? - Я рассмеялась. - Думаю, что нет! В Кембридже он был спортсменом, и только прошлой зимой выиграл соревнования по лыжным гонкам.

Словно решив, наконец, оставить эту тему, Лайон (как я теперь всегда о нем думала) пожал плечами и, казалось, сосредоточился на набивании табака в мундштук своей трубки, но вскоре его рука потянулась к неизбежной книге. Он приподнял колени, а я, притворяясь, что вяжу, наблюдала за его устремленным вперед взглядом, за его взволнованными глазами, бегающими по быстро переворачиваемым страницам "Эксперимента во времени".

- Конечно, они никогда не бывают точными, - услышала я его бормотание. - Всегда скорее пародии. Да, так и есть, пародии!

- Что такое пародии? - спросила я.

- Сны, сестра, сны!

Некоторое время он читал дальше. Предполагалось, что я буду подворачивать каблук на чулке, и я попыталась сосредоточиться на подсчете стежков. Внезапно его смех прорезал напряженную тишину.

- Забавное совпадение, если бы он собирался оперировать меня, не правда ли?

- Да. Ваш хирург, доктор Глоссоп, определенно совсем другой человек. Такой милый, толстый, уютный старичок!

- Вряд ли он приедет сюда, в эту больницу, не так ли? Я имею в виду Стила.

- О, нет! В настоящее время в клинике находятся еще только два пациента, и оба они пациенты доктора Глоссопа. Но, - продолжала я, торопя события, - возможно, было бы действительно неплохо, если бы вы как-нибудь его навестили. Либо вы поймете, что он не тот мужчина, который вам снится, либо поймете, что на самом деле бояться нечего. В любом случае, не лучше ли, так сказать, усыпить бдительность?

Он приподнялся на подушках.

- Если бы я когда-нибудь увидел этого человека, - сказал он с такой силой, что мне показалось, будто ледяное дыхание из какого-то совершенно иного мира проникло в эту маленькую натопленную комнату, - если бы я когда-нибудь увидел этого человека, мне пришлось бы бежать от самого себя, даже если бы я умирал!

Полагаю, по моему лицу было видно, как сильно его поведение встревожило меня. Я видела, что он явно взял себя в руки. Он закончил разгадывать кроссворд, а затем постарался устроить обменяться любезностями, обычными между пациентом и медсестрой.

- Во сколько послезавтра назначена моя казнь, сестра?

- В половине девятого, - ответила я, с готовностью подстраиваясь под изменение его тона. - Мясники будут здесь к восьми. Вам сделают укол в вашей собственной постели, а затем отвезут на каталке, так что вы даже не увидите того, что мы так весело называем "театром".

- Вы будете там, чтобы увидеть, как меня режут?

- Нет, спасибо! - игриво ответила я. - В этом благоустроенном учреждении медсестры, которые дежурят по ночам, не работают в театре. Нет, я буду свободна от дежурства. Они будут держать вас в более или менее бессознательном состоянии, а когда вы придете в себя, то обнаружите, что я, как обычно, сижу здесь с вязаньем и разгадываю кроссворд.

- Это было бы здорово, - просто сказал он и преувеличенно потянулся.

- А теперь о вашем сне, - сказала я, поняв намек.

- Да, - согласился он без своего обычного протеста. - Сделайте его покрепче!

Устроившись поудобнее, он поглубже зарылся в подушки и начал дышать с нарочитой размеренностью, как ребенок, притворяющийся спящим. В какой-то момент его ритмичное дыхание чуть не ввело меня в заблуждение, но, взглянув на его руки, я увидела, что они по-прежнему крепко сжаты, костяшки пальцев побелели под натянутой коричневой кожей.

Откинув одеяло, он вдруг резко сел.

- Сестра! - воскликнул он. - Вы ведь не солгали мне, правда? Как его там зовут, этого хирурга, он ведь не хромает, правда?

- Нет, конечно, нет. С чего это вам взбрело в голову такое абсурдное предположение? - сказала я довольно сердито, в сотый раз желая, чтобы он был подходящего возраста для моей ужасной манеры "Иди-ка-спать-ты-глупый-ребенок".

- Простите, что был таким ослом, - смущенно сказал он и снова зарылся в одеяло.

Дыхание восстановилось, и я поняла, что он одновременно борется с действием сильной дозы мединола и притворяется спящим. Но прошло совсем немного времени, прежде чем снотворное возобладало, и меня охватило леденящее чувство одиночества, когда я сидела и слушала ровное дыхание спящего. Я почувствовала, как моя собственная жизненная сила иссякает.

На следующий день, перед тем как лечь спать, я рано позавтракала с Катбертом. Должна ли я рассказать ему о странной проблеме, о которой поведал мне его пациент? Нет, его не очень интересовала психологическая сторона его профессии, и я отчаялась заставить его понять, насколько была встревожена. Без сомнения, он отмахнулся бы от всего этого как от нелепой навязчивой идеи.

Надежный, как дорогие, хорошие часы, Катберт был, как обычно, добр и ласков, но как часто я ловила себя на том, что замечаю неподвижность его не очень чувствительного лица и ровность его голоса! Полагаю, мне не хватало мгновенной реакции, внезапного оживления этого другого лица, в котором светилась и била ключом жизнь, и льстивого, стимулирующего эффекта живого голоса.

Ни на секунду Катберт не заставлял меня забыть, как отчаянно я устала.

Как только я поднялась, чтобы уйти, зазвонил телефон.

- Не уходите, - сказал он, снимая трубку. - О, мне очень жаль. Какое невезение! - услышали мои сонные уши его слова. Затем, повернувшись ко мне: - Черт! Этот придурок Глоссоп растянул запястье и, возможно, не сможет оперировать завтра. Досадно! Я не хочу откладывать операцию в долгий ящик. Давайте посмотрим. Кого я могу позвать? Я знаю, к кому обратиться. - Он быстро набрал номер и через секунду заговорил очень довольным голосом. - Хорошо! Это вы. (Как глупо выглядят люди, ухмыляющиеся в телефонную трубку, подумала я.)

Я слышала, как он рассказывал подробности этого случая, назвал адрес больницы и так далее; затем его голос стал очень настойчивым.

- Нет, нет! Я не могу вас отпустить. Вам не повезло, но, поскольку вы сказали мне, что собираетесь взять отгул на два дня, вы не можете ссылаться ни на какое профессиональное алиби. Вы должны мне помочь. Иного выхода нет! К завтрашнему утру вы потратите более чем достаточно своего драгоценного времени на чтение - как вы называете эту книгу? "Эксперимент во времени".

Совпадение со знакомым названием заставило меня вздрогнуть.

- Тогда очень хорошо, - продолжал голос Катберта, на этот раз очень довольный. - Замечательно. Жду вас в девять часов. Огромное спасибо.

- Замечательно, - повторил он, поворачиваясь ко мне. - Я его уговорил.

- Кого? - спросила я.

- Ну, конечно, Стила! Самого Стила. И никого иного. Немного удачи. Что?

- Стил! - ахнула я и услышала свой собственный потрясенный вздох. Я услышала, как бьется мое сердце, почувствовала, как мои щеки заливает румянец.

- Но, Лора, почему вы не выглядите довольной? Стил стоит полдюжины таких толстяков. Если я когда-либо видел гениального хирурга, то это он. Можно подумать, у него в каждом пальце по отдельному мозгу. Какие пальцы? Крепкие, как сталь, - что за каламбур! - но легкие, как взмах крыла бабочки! Что вас так расстроило, Лора? Вы же не влюблены в него, правда?

Даже в том состоянии, в котором находилась, я почувствовала укол раздражения от этой банальной шутки. Должна ли я попытаться рассказать ему об удивительном и, как мне показалось, странно тревожащем совпадении? Должна ли я это сделать? Но я была почти уверена, что он высмеял бы все это. Просто случайное сходство с простым вымыслом - (да, это было клише) простым вымыслом из чьего-то сна! И все же? Все же? Мысли кружились и сталкивались в моем мозгу. И все же я должна попытаться объяснить - попросить Катберта отложить операцию. Но как раз в тот момент, когда я решительно сжала кулаки, зазвонил телефон, вызывая Катберта по срочному делу. Торопливый, неуклюжий поцелуй, и он ушел. Слишком поздно! Озадаченная, но испытывающая облегчение, я вернулась, принять ванну и немного поспать.

Одеваясь, чтобы идти на дежурство, я подумывала о том, чтобы позвонить Катберту, но при одной мысли о его непоколебимом здравом смысле все происходящее, казалось, превратилось в нечто слишком фантастическое, чтобы выразить это словами, и, хотя я была отдохнувшей, большая часть моего беспокойства рассеялась. Естественно, самому Лайону не обязательно знать о смене хирурга, и, в конце концов, к чему все это привело? Широко расставленные глаза и оттопыренные уши часто сочетаются. Самым заметным в описании Лайона была хромота, и, без сомнения, именно этот недостаток так настойчиво преследовал его. Вполне вероятно, что в его взвинченном состоянии фотография почти любого поразительного лица соответствовала бы этому, - возможно, не столь определенному, как он предполагал, - его сну.

Если бы хирург, чье лицо, по его словам, он узнал, был хромым мужчиной, - так я рассуждала про себя, - тогда совпадение было бы слишком поразительным. А так я решила попытаться выбросить все это из головы.

Восемь часов. Пора идти к Лайону. Как всегда, я отчетливо представила себе уютную комнатку и ее необычного обитателя задолго до того, как подошла к ее двери. Да, это был он, с его широкой приветливой улыбкой и странной способностью выглядеть более живым, чем кто-либо другой в мире. На самом деле, казалось, его глаза освещают всю комнату. Иногда вы почти чувствовали, что сила его жизнелюбия должна взорвать эту бледную, напичканную всякой всячиной квартирку.

В этот вечер я почувствовала, что жизнь в нем пульсирует, как в мощной динамо-машине. Я видела, как сильно бьется пульс на его запястье, и, считая его удары, поймала себя на том, что представляю его в менее неподходящей обстановке. Внезапно стены, выкрашенные в пастельные тона, словно растворились, и я увидела склоняющиеся деревья, плывущие облака и почувствовала на своем лице дуновение свежего воздуха. Я отчетливо увидела Лайонела, который очень быстро поднимался по заросшему травой холму. Я могла точно представить себе длину и быстроту его шага, а также то, как, шагая, он запрокидывал назад свою открытую ветру голову и размахивал длинными руками. Какими сильными казались его руки! Какими легкими, восхитительно беспечными могли казаться эти руки!

Преисполненная решимости подавить непрофессиональную часть своей личности, я обнаружила, что буквально перебираю пальцами накрахмаленный воротничок и манжеты "медсестры Райан", как будто они были символами, с помощью которых я могла возродить ее угасающее господство. Создавая ненужный шум и суету, я занялась своими мелкими делами. Я отчаянно старалась сосредоточиться на насущном, но мое воображение безнадежно вышло из-под контроля. Непрошеные картины заполонили мой разум. Внезапно одно невероятно яркое видение заставило меня ахнуть! Я, настолько привыкшая ко всему, что связано с операциями, почувствовала, как напряглась от ужаса, когда представила себе это сильное, беспокойное тело, неподвижно лежащее в бессознательном состоянии. Операционная и все ее оборудование уже давно перестали вызывать у меня какой-то особый трепет, стали казаться почти такими же будничными, как ванная комната. Однако теперь все мои израненные чувства вернулись, но в сотни раз более обостренные, по отношению к их первоначальной мучительной чувствительности. Белый кафель, сверкающие инструменты, лица в масках, эмалированные миски. Холодные, стерилизованные, бесконечно угрожающие: все атрибуты асептической хирургии замелькали у меня перед глазами. Что-то заставило меня посмотреть в зеркало. Неужели этот аккуратный фасад униформы утратил свою удивительно эффективную обезличивающую силу?

Я по-прежнему выглядела подтянутой, хладнокровной и деловитой.

- Вы довольны, сестра? - раздался его хихикающий голос, и, обернувшись, я увидела на его лице улыбку, полную нежной насмешки. Мои страхи улетучились. Я снова оказалась в настоящем. Любовь, которая все эти дни медленно, со смехом росла между нами, вспыхнула с новой силой, и, когда я, стараясь говорить, как можно более профессиональным тоном, склонилась над ним со стаканом лекарства, то почувствовала, как меня охватывает сладкое головокружение. Что-то, повисшее между нами, казалось, стало почти видимым в воздухе. На одну трепетную секунду я поняла, что он вот-вот заговорит. Да, он собирался сказать мне. Затем в его глазах я увидела растущую решимость сдержать порыв. Так же отчетливо, как если бы он на самом деле произнес их, мой разум уловил слова: "Не раньше, чем все закончится". Момент был упущен. Тонкая завеса обыденности накрыла нахлынувшую магию. Восторг был так близок. Я услышала хлопанье его крыльев, но он отмахнулся от него.

- А теперь перейдем к нашему кроссворду, - бодро сказала я, и мы принялись разгадывать головоломку, причем я, как обычно, добавляла примерно одно решение к его шести.

- А теперь я почитаю вам перед сном, - сказала медсестра Райан в своей самой профессиональной манере. Затем Лора Райан временно заменила медсестру Райан.

- Вам ничего не снилось прошлой ночью? - спросила она, поднимая "Эксперимент" с пола, куда он был сброшен из-за того, что его колени внезапно подогнулись, когда я вошла в палату.

- Да, сестра, я видел мудрый сон - мне снилась вы. Я думаю, я почти уверен, что вы избавили меня от этого кошмара на всю жизнь. Но, - добавил он, и на его лбу появилось прежнее выражение напряжения, - я никогда не смогу вынести вида хромого человека. Никогда, пока я жив!

- Если это повторится, я знаю врача, - услышала я свой самый профессиональный голос, - специалиста по внушению, который предотвратит повторение этого глупого сна.

Я читала вслух далеко за полночь. Мои страхи затуманились, поблекли, растворились; я начала высмеивать их как болезненные. Маленькая комната казалась такой неприкосновенной; мы с ним пребывали в такой безопасности, такие одинокие в этом защищенном мире. Я наблюдала, как его лицо постепенно становится спокойным, пока оно не приобрело почти такое же милое выражение, какое бывает у здорового ребенка, когда он спит. Радуясь полному спокойствию его сна, я наблюдала за ним. Убаюканная и успокоенная, я и сама почти задремала, когда, к моему разочарованию, он начал ворочаться и что-то бормотать. Его голова беспокойно металась по подушке, и сквозь закрытые веки я видела, как шевелятся его глазные яблоки. Вскоре его лицо исказилось, и с перекошенных губ сорвались нечленораздельные слова протеста. Я не могла смотреть на него, пребывающего в таком ужасном состоянии. Должна ли я разбудить его от этого так называемого сна? Конечно, полное погружение в себя не может не быть изнурительным занятием. В такой пародии на сон не могло быть и речи о настоящем отдыхе. Метания становились все более яростными. Очевидно, кошмар приближался к своей кульминации.

Затем раздался ужасный крик, который до сих пор звучит у меня в ушах.

- Мама! Мама!

Повторяясь, это слово разрывало воздух мучительным протестом. В жалобном крике изначального призыва, связанного с именем Матери, не было мольбы о помощи, убежище, утешении, но вместо этого было что-то такое, что навсегда перечеркнуло все естественные ассоциации человека с этим словом. В этом крике был отчаянный протест, вечное отречение.

- Мама! Мама!

Для меня это слово остается непоправимо оскорбительным.

Я думала, что его разбудит его собственный крик, но нет. Схватив его за плечи, мне пришлось грубо вытряхнуть его из этого кошмара. Постепенно сквозь глубокую боль в его глазах проступило облегчение. Его благодарность только за то, что я разбудила его, была самой жалкой вещью, какую я когда-либо видела. Он попросил меня почитать вслух и больше не заснул. Мы не упоминали о том, что предвещал наступающий день.

- Увидимся вечером, - сказала я, уходя, как и каждое предыдущее утро; пока я говорила, мое воображение пронеслось через все прошедшие часы и представило его таким, каким я увижу его в следующий раз, вытянувшимся навзничь, с замотанной головой, с бесстрастным выражением на лице, а я наблюдала за ним сквозь медленные, одурманенные лекарствами часы, в течение которых, вероятно, почти ничего не оставалось, кроме как считать его пульс и бормотать утешения, пока его разум периодически всплывал на поверхность сознания - тонул и погружался, погружался и всплывал. Я должна быть там, ждать его на краю пропасти.

Я должна хорошо выспаться, сказала я себе, накопить как можно больше жизненных сил, чтобы быть в состоянии выложиться полностью. Несмотря на усталость, я решила немного прогуляться перед сном, чтобы лучше выспаться. Но едва я добралась до своей спальни, как раздался стук в дверь, и на пороге, облаченная в белое одеяние монахини, появилась старшая медсестра с отрешенным, решительным выражением лица. Что она говорила? Она очень сожалеет, но сегодня утром ей пришлось срочно обратиться ко мне за помощью. Операционная сестра слегла с гриппом, и ей не смогли найти замену; поэтому она боялась, что мне придется заменить ее в операционной этим утром. К счастью, была назначена только одна операция - "травма головы", но ее нельзя было отложить. "Травма головы"? "Извините, медсестра, - раздался ее ровный голос. - Я не люблю загружать дополнительной работой ночной персонал, а вы выглядите усталой. Я попрошу кого-нибудь сменить вас сегодня вечером".

- О, нет! старшая сестра, - слова сами собой слетели с моих губ, - все будет в порядке.

Значит, в конце концов, я должна была это увидеть! Я должна была быть там!

Через пять минут я уже была в операционной и усердно занималась стерилизацией инструментов. Казалось, они сверкали совершенно по-новому. Куда подевался притупляющий эффект? Все исчезло. Совсем, совсем исчезло - развеялось, как густая пленка тумана. В состоянии мучительной гиперестезии мне казалось, что мои чувства только что очистились. Я мысленно вернулась к той первой операции, на которой так позорно потеряла сознание. Привычка покинула меня. Даже знакомая атмосфера дезинфицирующих средств вновь обрела свой первоначальный эффект. Я вспомнил, как сначала думала об этом как о запахе боли, и теперь снова при каждом вдохе чувствовала тошноту и ужас.

Вскоре Катберт, в белом халате и маске, оказался рядом со мной, чтобы дать указания сестре, и был очень удивлен, узнав меня.

Едва я успела объяснить свое присутствие, как эмалированная миска со звоном выпала из моей руки на пол, а все мое существо напряглось в величайшем усилии - подавить крик, уже готовый сорваться с моих губ. От напряжения, с которым я сдерживала этот крик, у меня чуть не лопнули виски. От того, что я увидела, вся кровь отхлынула от моего сердца.

В комнату, прихрамывая, вошла высокая фигура в маске!

К счастью, на мне тоже была маска, но я слышала собственное прерывистое дыхание, видела, как быстро поднимается и опускается моя накрахмаленная униформа. Несколько слов Катберту, а потом... хромая... хромая... хромая, высокий человек в маске отошел помыть руки, и каждое его движение пронзало мое сердце, словно ледяное копье.

Сжав кулаки, я наблюдала за тем, как тщательно он моет и ополаскивает руки, как медленно и благоговейно вытирает их - весь этот знакомый ритуал приобретал совершенно новое значение.

- Почему Стил хромает? - спросила я Катберта, стараясь говорить шепотом. - С каких это пор? Почему?

- Ах! Разве вы не слышали? В прошлом году он повредил колено, катаясь на лыжах, на следующий день после того, как выиграл чемпионат. Не повезло, но хорошо хотя бы то, что это была не его рука.

Мои руки машинально продолжали выполнять свои привычные обязанности, в то время как мысли метались в мучительной нерешительности. Должна ли я сказать Катберту? Попытаться заставить его вмешаться даже сейчас? Начать болтать о пустяковом сне в стерильной реальности этого окружения? Осквернить этот белоснежный храм науки вторжением чего-то настолько фантастического? Невозможно! Меня просто выпроводят из помещения и заменят кем-нибудь другим. Эта жрица - старшая сестра! Я представила себе ее возмущенное лицо, услышала потрясенный голос Катберта. Хотя он ничего не сказал, я знала, что он почувствовал мое волнение. Я видела, как его глаза (как впечатляюще даже самые заурядные глаза просвечивают сквозь прорези маски!) изучают мое лицо. Нет, я должна контролировать себя, забыть обо всем этом кошмарном происшествии, заставить себя оставаться бдительной, послушной душой и двумя ловкими руками. В конце концов, во сне ему не причиняли телесных повреждений.

(- Он жесток с вами?

- Нет, нет! Хуже, - это я жесток с ним!)

Эти слова живо всплыли в моей памяти.

Ах, да! но что это он говорил о том, что сны - это пародия?..

Возьми себя в руки. Возьми себя в руки! Мои губы почти произнесли эти слова, потому что теперь я услышала хорошо знакомый шелест колес на резиновых шинах. Маленькая священная процессия с жертвой вошла в храм.

Я увидела, как его привезли на каталке, бледного, в глубоком беспамятстве. Привычка сделала меня невосприимчивой к анестезии, хотя поначалу эта жуткая остановка жизни приводила меня в ужас. Сейчас я содрогнулась при виде такой глубокой бесчувственности. Это было так, как если бы его спустили на длинной, ненадежной веревке, погрузили глубоко в темноту бездонных вод. Безопасно ли было использовать такую длинную веревку? Я хотела вытащить его обратно из неизвестности - обратно к берегам сознания. Мне было невыносимо видеть его так близко от себя и в то же время знать, что он совершенно недосягаем для меня.

Хотя я и кричала во все горло, я не могла достучаться до его сознания! Меня охватила паника, но что я могла сделать?

Его положили на операционный стол. Несмотря на гладко выбритую голову и закрытые глаза, до чего же индивидуальным было это лицо, единственное лицо без маски! Раздвоенный подбородок, шрам от подковы, брови птичьим крылом. В обычной ситуации я бы с нетерпением ждала возможности увидеть вдохновенные руки Стила за их работой. Завороженная, я бы наблюдала за этими длинными пальцами с квадратными кончиками, как за пальцами выдающегося скрипача. Но сегодня я бы не стала смотреть даже на обычный разрез.

Фигуры в белых халатах двинулись к операционному столу. Отводя глаза, я заняла свое место.

Когда они сомкнулись вокруг операционного стола, я услышала резкий вздох. Несомненно, этот звук исходил от самой высокой фигуры - от самого Стила? Почему он вздохнул? Что за сдавленное слово прозвучало в этом вздохе? Слышал ли его кто-нибудь еще? Мои обостренные чувства были необычайно обострены, или они играли со мной злую шутку? Моя решимость не смотреть на руки Стила поколебалась. Я бросила на них взгляд. Боже милостивый! Я сходила с ума или эти длинные гибкие руки действительно дрожали? Может быть, это из-за моей собственной дрожи у меня сложилось такое впечатление? Кто-нибудь еще видел это? Если так, его нужно остановить! У меня звенело в ушах, склонившиеся фигуры расплывались перед глазами... Обычно (как же это раздражало меня, когда я был новичком, поскольку по своей наивности ожидала, что они будут работать в напряженной тишине) хирурги и врачи общались совершенно будничным тоном на протяжении всей операции. Пока их руки вершили чью-то судьбу, они болтали о последнем шоу, контрольном матче, танцах, о чем угодно.

Но сегодня, как мне показалось, атмосфера была очень напряженной. Сам Стил почти не разговаривал, казалось, отвечал наугад и только отрывистыми "да" или "нет". Мои обязанности требовали от меня полной сосредоточенности. Время от времени я поглядывала на Катберта, стоявшего, держа руку на запястье Лайонела. Я чувствовала, что он наблюдает за мной, так сказать, считает мой пульс, а также пульс своего пациента. Решив не выдавать своих мучений, я почувствовала, как вся напряглась.

И тут это произошло. И все поняли, что произошло. Невозмутимая медсестра затаила дыхание. Анестезиолог что-то пробормотал; Катберт подавил восклицание. Даже маленькая младшая медсестра, стоявшая рядом со мной, громко ахнула. Мои собственные глаза, отведенные в сторону, ничего не видели. Мучаясь, я могла только догадываться. Промах, катастрофический промах? Там, среди этих нежных тканей, где малейшее отклонение может привести к гибели! Да, эта оцепеневшая группа стала свидетелем какой-то чудовищной ошибки. Что же натворили эти знаменитые руки?

"Последствия? Последствия?" крутилось у меня в голове. Какими они могут быть?

- Кто-нибудь, пожалуйста, зашейте, я не могу этого сделать, - отрывисто произнес эти слова голос, в котором слышалось отчаяние, и высокая, прихрамывающая фигура прошмыгнула мимо меня, пробормотав что-то, чего я не смогла разобрать, но прозвучало это как: "Это было..." - Конечно, я слышала это! ("Кто-нибудь, пожалуйста, зашейте". Да эту работу мог бы выполнить любой!) Дверь за хромающей фигурой закрылась. Какая-то часть моего мозга считала удары, и после последнего удара до моего слуха донеслась приглушенная смесь изумления - восклицаний и предположений.

- Должно быть, болен...

- Не могу поверить собственным глазам!

- Я думаю, ситуация безнадежна, - услышала я голос Катберта.

- Не могу сказать наверняка. Возможно, случится чудо.

"Безнадежна?" Усыпанная блестками темнота поднялась и закружилась перед моими глазами, превращаясь во вращающиеся колеса - малиновые колеса, которые расширялись и, наконец, подхватили меня и погрузили в черное беспамятство.

Почти в тот момент, когда я пришла в себя, на меня накатила ледяная волна воспоминаний. "Безнадежна?" Мозг? Его мозг! Паралич, смерть или... или?.. Нет! Боже милостивый, только не это!

В ту первую ночь мне пытались помешать пойти к нему, но, хотя я не могла сделать ничего такого, чего не смог бы сделать никто другой, я настояла на том, чтобы пойти. Казалось, прошли сотни долгих часов, которые я провела, скорчившись, в этой знакомой маленькой комнате. Там я ждала и ждала, и мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать - наблюдать и молиться - если бы я только знала, как молиться. "Следите за ним всю ночь не отводя глаз", - таковы были мои инструкции. "Не отводя глаз?"

Интересно, почему?

Старшая медсестра заглянула в комнату и вышла. Катберт зашел поздно вечером и ранним утром. Каким разбитым он выглядел! Я знала, что не из-за пациента, а из-за друга, которого он обожал, - из-за Стила и его замечательной карьеры. Я не могла заставить себя спросить, какой части мозга мог быть нанесен непоправимый ущерб. Двигательной части? Паралич частичный или полный? Нет. Несколько раз я касалась его прикрытой головы, его ноги непрерывно шевелились. Смерть? Пульс был явным. О Боже! Тогда, должно быть, дело в разуме! В течение этого мучительного бодрствования я вглядывалась и вглядывалась в его лицо. Изменилось ли оно? Какое выражение лица обычно сохраняется во время длительного бессознательного состояния? Растущее чувство ледяного одиночества начало сковывать мое сердце.

Наверное, прошло три дня, прежде чем я окончательно отчаялась и смирилась с тем фактом, что всякая надежда потеряна. Я поняла, что это пылкое лицо больше никогда не осветится светом, что великолепное молодое тело, по которому бессмысленно сильное сердце будет продолжать перекачивать кровь еще десять, двадцать, тридцать, сорок лет, - не что иное, как огромный пустой футляр. Скоро у меня не будет и этого. А пока я должна продолжать ухаживать за этим покинутым телом так же бережно, так же неустанно, как если бы оно все еще хранило его.

Однажды, когда я, выполняя утреннюю рутинную работу, возвращала на место бесполезный термометр, вошел Катберт (насколько старше он выглядел!).

- Он хочет вас видеть, - сказал он. - Вы можете пойти к нему сейчас?

- Кто хочет меня видеть? - спросила я из бесконечной дали отчаяния.

- Стил.

- Стил хочет меня видеть? Зачем?

- Не знаю. Полагаю, он хочет расспросить вас об этом бедном мальчике, который приехал прямиком из Австралии и, судя по всему, не имеет здесь ни родственников, ни друзей.

- Я не вижу никакого смысла встречаться со Стилом, - холодно произнесла я.

- Боже мой! Лора, если он хочет вас видеть, вы должны сделать все, что в ваших силах. Неужели вы не понимаете, что это значит для него? Он отменил все свои встречи. Поговаривает о том, чтобы вернуться в Австралию и стать фармацевтом.

- Обратно в Австралию? - спросила я с таким чувством, будто мой вопрос был задан и ответ на него получен целую вечность назад. - Он приехал из Австралии?

- Да, в раннем детстве, но у него все еще есть там родственники.

Я пошла. Я до сих пор вижу каждую деталь в методическом кабинете. Зеленые кожаные кресла, полную медицинскую библиотеку, диаграммы на стенах, общую целенаправленную упорядоченность всей обстановки и хаос на измученном молодом лице. Замкнутом, подергивающимся.

Это живое молодое лицо. "Живое?" Да. В памяти всплыли слова Лайона: "Это очень характерное лицо, незабываемое лицо - пугающе живое и чувствительное: необычайно широко расставленные глаза, великолепный лоб, прямой нос. На самом деле, он был бы удивительно хорош собой, если бы не его сильно оттопыренные уши". Я также вспомнила, как в самый первый раз, когда я увидела Стила, - он пришел читать лекцию в больницу, где я проходила практику, - у меня возникло странное чувство узнавания, почти такое же сильное, как при первом взгляде на Лайона.

Может быть, между нами тремя существовала какая-то забытая связь, какой нет в этом измерении жизни? Мой блуждающий взгляд наткнулся на название книги, лежавшей на полу обложкой вниз. (Я услышала, как она упала, когда мы вошли).

Это была "Эксперимент во времени".

Во время нашего короткого интервью Катберт стоял рядом со мной с застенчивым видом человека, испытывающего сильные душевные страдания.

Я почувствовала, как сверкающий взгляд Стила скользнул по моему лицу.

- Он страдал? Хотя нет, как он мог? Я слишком хорошо выполнял свою работу! (Ужасный смешок.) Вы ухаживали за ним какое-то время, не так ли? Каким он был?

- О, он был очень мил, - ответила я так, как можно было бы похвалить торт.

- Он был счастлив?

- Я не знаю. Н-нет. Нет, он слишком нервничал.

- Нервничал, да? В каком смысле? Боялся операции?

- О, нет, нисколько, но у него были... у него были сны.

- О, бедняга, ему тоже снились сны! правда? - спросил Стил и снова разразился жутким смехом.

Затем он подошел к окну и уставился на падающий снег.

Резко обернувшись, он снова задал мне вопрос.

- Он приехал из Австралии, не так ли? Откуда он родом? У вас есть какие-нибудь предположения?

- Да, из Джилонга.

- Джилонг, - повторил он. - Да, именно оттуда приехал и я.

("Большая лошадь в Австралии". Когда эти слова всплыли у меня в голове, я чуть было не произнесла их вслух.)

- Вы знаете кого-нибудь из его семьи? - спросила я, испытывая внезапное желание познакомиться с кем-нибудь из его родственников.

- Насколько я знаю, нет, - ответил он с новым смешком. - А если когда-нибудь и знал, то вряд ли бы смог их вспомнить. Видите ли, мне было всего два года, когда я уехал из Джилонга, и с тех пор я ни разу не возвращался.

Долгая пауза. Я почувствовала, как Катберт мучительно смутился.

- Кто привез вас сюда, Стил? - спросил он, просто чтобы нарушить молчание. - Ваши родители?

- Мой отец умер до моего рождения. Я приехал со своей матерью, вернее, с тем, что от нее осталось. Именно ее сестра вернула нас обратно. Она, моя мать, пережила какое-то ужасное потрясение незадолго до моего рождения, и это повлияло на ее рассудок. Возможно... (снова смех) это оправдание того, что я сделал на прошлой неделе. Какая-то внутриутробная травма моей нервной системы, о которой не подозревал, выжидала своего часа, поджидая назначенную мне жертву.

- Это был шок от смерти вашего отца, который так подействовал на вашу мать? - рискнул спросить Катберт.

- О, нет! - воскликнул Стил с той насмешливой интонацией, с которой человек отвергает объяснение, настолько неадекватное, что оно кажется смехотворным.

Снег хлестал в окно. Я прислушивалась к нему и к потрескиванию огня в камине.

Еще одна долгая пауза, которую прервал дрожащий голос Катберта.

- Вы уже приняли решение?

- Да, - решительно ответил Стил. Затем снова повернулся ко мне. - Он был умен, сестра?

- Я не знаю, - солгала я.

(Зачем рассказывать о рецензиях на его только что опубликованную первую книгу, которые я видела?)

- Это все, - сказал он, и я поняла, как отчаянно он хотел, чтобы мы ушли. - Я просто хотел спросить, что он за человек. В любом случае, слава Богу, он не страдал! Нет, - продолжал он, словно разговаривая сам с собой, - он не мог страдать. Как он мог страдать? Так что, возможно, она не будет улыбаться так широко.

- Кто не будет улыбаться? - услышала я свой крик.

На изуродованном лице опустилась шторка.

- Мне жаль. Я сказал чушь.

- Но вы должны сказать мне, что имели в виду! - воскликнула я. - Вы должны! Должны!

Он покачал головой, а затем молча подал нам знак уйти.

Вздрогнув, Катберт снова превратился в человека действия.

- Идемте, Лора, - властно произнес он и, отведя меня в сторону, прошептал со свойственной ему способностью к чрезмерному упрощению: - Он сам не знает, что говорит. Бедный мальчик! Он почти обезумел!

- До свидания, - сказал Стил, когда мы подошли к двери. Теперь он говорил вполне нормально, но чувствовалось, ему очень тяжело сдерживаться. - До свидания и спасибо. Прощайте!

Я до сих пор слышу это последнее "прощайте".

- Я вернусь завтра, - сказал Катберт, когда его машина увозила нас прочь, - и посмотрю, не смогу ли уговорить его уехать со мной на несколько дней.

Как можно быть таким невнимательным? вяло удивилась я. Если он предан своему другу, то как же не понимает, что его нельзя оставлять одного ни на секунду? Но у меня не возникло желания вмешиваться. Карьера блестящего молодого хирурга была разрушена. Почему бы и ему не избавиться от этой улыбки?

Бедный Катберт. Я думаю, на самом деле он был не столько удивлен, сколько шокирован, увидев на следующее утро в газете фотографию этого незабываемого лица и огромный заголовок: "Стремительная карьера прервана трагическим самоубийством блестящего молодого хирурга".

Я подняла глаза от газеты к тому, кто ворочался и что-то бормотал на аккуратной маленькой кровати. Что мне делать дальше? Измерить ему температуру, пощупать пульс, проверить дыхание?

Пока я занималась этими бесполезными делами, все сущее, казалось, ухмылялось мне медленной, бесконечно злой женской улыбкой.

ПРЕЛЕСТНЫЙ ГОЛОС

Интересно, почему в старости я вдруг почувствовала побуждение описать этот опыт далекого детства. Отчасти, возможно, из-за нашего вчерашнего разговора об убийстве.

Мы долго спорили о том, обязательно ли в характере убийцы есть что-то исключительное, и мой внук утверждал, будто убийство, как и другие действия, в большинстве случаев является просто результатом обстоятельств и никак не указывает на личность преступника.

- Акт убийства, - утверждал он, - в гораздо большей степени является случайностью, чем многие другие деяния, не наказуемые законом. Если вы скажете мне, что человек обычно груб со слугами или жесток со своей собакой, то дадите мне представление о его личности и характере, но, просто сообщив мне о том, что он совершил убийство, вы оставите меня в полном неведении относительно его натуры.

Я удивилась...

Давным-давно, когда мне было тринадцать лет, ради того, чтобы овладеть французским языком и укрепить здоровье, я провела целое лето в отеле во Франции. Нет смысла приводить название этого места - большого города на краю великолепного леса. Мы с моей гувернанткой жили в двухместном номере, где не только спали, но и делали уроки. Мадемуазель Плейж была замечательной женщиной, но ни в коем случае не увлекательной собеседницей. Усилием воли ей удавалось удерживать мое внимание во время уроков, но остаток дня она не делала ничего, что могло бы занять мои мысли. В ее разговорах не было ни поучений, ни веселья. Но я была далека от того, чтобы скучать. В том возрасте сам факт проживания в большом отеле был достаточным развлечением. Вкус "колючей" воды (обычная вода считалась небезопасной) никогда не надоедал; официанты были дружелюбны, и было приятно, когда меня спрашивали, какую конфету я предпочитаю. Прежде всего, меня неизменно интересовало разнообразие посетителей, постоянно приходивших и уходивших. В отличие от нас, они были в основном перелетными птицами, и почти каждый раз, когда заходила в столовую, я могла поглазеть на какого-нибудь новичка. Интересно, как часто мадемуазель говорила мне, что пялиться невежливо. Она этого не переносила. Но с таким же успехом она могла бы попросить меня перестать дышать, настолько я был очарована этой чередой людей - их лицами, голосами, одеждой и манерами.

К концу июля поток посетителей поредел, и весь особенно знойный август отель был слишком пуст, чтобы мне понравиться.

Я упоминаю об этом, а также о том, что мадемуазель была вялой, чтобы показать, - мой разум был ничем не занят и, следовательно, тем более подвержен ярким впечатлениям. Если я и не стремилась сознательно отвлечься, то, по крайней мере, была к этому особенно восприимчива.

Однажды, ближе к концу месяца, жара стала такой сильной, что нам пришлось оставить дверь и окна в нашей комнате открытыми настежь. В жаркую погоду мне всегда было особенно трудно делать уроки, и в то утро я с отчаянием смотрела на доску. Любое отвлечение было бы кстати, и, услышав приближающиеся шаги и гул голосов, я навострила уши. Через открытую дверь я увидела консьержку, которая кланялась и улыбалась; за ней следовали две ярко одетые, шуршащие нарядами дамы. Это был лишь мимолетный взгляд, но его было достаточно, чтобы произвести впечатление почти поразительной элегантности, и даже сейчас я все еще ощущаю сильный аромат сладких экзотических духов, которые сопровождали новоприбывших. Большинству детей не нравятся искусственные ароматы, и я помню, как сморщила нос от отвращения.

- Сюда, - сказала консьержка, и я услышала, как дамы, шурша шелковыми платьями, вошли в соседнюю комнату.

Необычайно приятный, звучный голос жаловался на "сильную жару", и дверь в их класс была оставлена широко открытой, так что в течение оставшегося до конца урока получаса я отчетливо слышала два иностранных голоса. Я понимала французский так же легко, как и английский, и, забыв об арифметике, слушала их нескончаемый разговор. Это была обычная болтовня, веселый лепет, перемежаемый смехом.

Голос, который я узнала первым, - чарующий голос, - казалось, задавал тон практически всем разговорам. Несомненно, именно он был инициатором каждой темы. В отличие от его волнующей живости, другой голос был довольно невыразительным - какая-то монотонность создавала впечатление несколько скучной личности. Однако ее оживленная подруга, казалось, была вполне довольна ее обществом. Они говорили о своем путешествии, о своей одежде, о планах на завтра. В ходе разговора я часто слышала "моя дорогая", иногда "мой ангел" и другие ласковые слова.

Горничная, которая принесла нам горячую воду, объявила, что прибыли две "чрезвычайно элегантные парижанки". Стремясь успеть увидеть, как входят вновь прибывшие, я поспешила вниз по лестнице в столовую.

Они опоздали, но, когда они все-таки появились, мои ожидания не оправдались. В комнату вплыла очаровательная стройная молодая женщина - по-другому такие легкие движения не назовешь - в сопровождении своей столь же хорошо одетой, но в остальном непримечательной спутницы. К моей радости, они сели за соседний столик, и очаровательная девушка заговорила голосом, который я считала таким чарующим.

Я была очарована красотой этой юной парижанки. Она была не только необыкновенно красива, с какой-то особенной прелестью, но и обладала такой грацией, какой я никогда не встречала. Казалось, она наслаждалась собственной красотой, которую неизбежно и просто осознавала.

"Как все это здорово! Как нам повезло, что мы живем!" - казалось, говорил ее сверкающий взгляд, даже когда падал на измученного, потрепанного официанта, у которого она могла бы заказать нектар и амброзию вместо простого джема и минеральной воды.

Даже мадемуазель, которая не была склонна к личным замечаниям, выдохнула слово "ревизантка". Нежная, как цветок, кожа сияющей молодой женщины поразила меня своей белизной, удивительно контрастирующей с ее темными волосами, бровями и ресницами. Я никогда не видела такой поразительной белизны, увенчанной черными волосами. Она сияла.

Ее спутница и в самом деле была великолепным фоном, поскольку одна из них была настолько же непрозрачной, насколько другая - прозрачной. Возможно, она действительно была почти такой же молодой, какой казалась, но в ее медлительном, неподвижном лице и ровном, безжизненном голосе присутствовало что-то определенно тоскливое.

Я недоумевала, почему две такие совершенно разные женщины должны быть вместе, и пришла к выводу, что они, должно быть, родственницы. Речь очаровательной женщины никогда не прерывалась. Ее голос был подобен журчащей воде с восхитительными брызгами смеха. Если ее спутница и не внесла особого вклада, то, по крайней мере, была увлеченной и благодарной слушательницей. Очевидно, она души не чаяла в своей замечательной подруге. Об этом свидетельствовали скромные, полные обожания глаза и восторженные, немузыкальные смешки, которыми она встречала ее выходки.

После всех этих лет забвения я все еще слышу тот танцующий голос, к которому она прислушивалась. Его интонации были не только нежными и текучими, но и обладали такой танцевальной гибкостью, что, казалось, они как бы переплетаются с замысловатыми лабиринтами менуэта и заставляют приседать в реверансе, вздрагивая от понимания того, что он говорит. Она говорила о людях, книгах, пьесах, одежде - и для ребенка, привыкшего к школьной рутине, была полна разнообразных интересов.

После ленча мы перешли в помещение, которое я буду называть гостиной, и моя гувернантка набросилась на унылую газету.

К моей радости, вскоре вошли две дамы. Увидев меня, глаза красавицы загорелись. "Ура! Ребенок! Возможно, с ней будет весело", - казалось, говорили они.

Высокая, стройная, улыбающаяся, она, покачиваясь, пересекла комнату и через мгновение присоединилась к нам, заговорив на очаровательном ломаном английском, но не снисходительно, как взрослый с ребенком, а разумно, как с равным.

Не знаю, как передать, до какой степени я была очарована. Достаточно сказать, что я полностью простила использование духов. Обвив рукой мою талию, она притянула меня к своей подруге, сказав, что я должна послушать ее часы, которые "звучат величественно". Другая женщина любезно показала мне свою хорошенькую игрушку, и под ее невзрачной внешностью и заурядными манерами, каким бы ребенком ни была, я смогла разглядеть неизменную доброту ее натуры, сияющую, как металл в мутной воде.

Неохотно, я потащилась на дневную прогулку, и, к моему великому разочарованию, дамы не появились в гостиной на чаепитие. Мне не разрешили спуститься к ужину, и в семь часов отправили спать. Я поднялась наверх жертвой свирепствующего культа. Я была одержима этой очаровательной незнакомкой.

Ночь была душной, - самая жаркая за весь этот жаркий год, - и мы сочли необходимым оставить дверь открытой настежь. Несмотря на это, казалось, что нам нечем дышать. Я лежала, тяжело дыша, в своей постели, и, когда мадемуазель присоединилась ко мне около десяти часов, я все еще не могла заснуть. Ее жалобы на жару вскоре сменились крепким сном, но к этому времени я уже твердо решила бодрствовать, пока дамы из соседней комнаты не поднимутся наверх.

Я жаждала снова услышать этот чарующий голос, потому что именно ее голос пленил меня больше, чем ее лицо. Наверное, было уже далеко за одиннадцать, когда наконец душную тишину нарушил стук модных высоких каблучков по паркетному полу коридора и переливчатые нотки голоса, к которому я так жадно прислушивалась. Я услышала, как приятный голос сказал по-французски, что из-за жары дверь следует держать открытой. Я была в восторге. Я должна была услышать их разговор. Сегодня ночью мне не удастся заснуть от тоскливой, одинокой тишины.

- Как приятно быть здесь, с тобой, мой ангел, - произнес глухой голос. Она, конечно, говорила по-французски, но я забыла ее точные слова. - С тобой не соскучишься ни на минуту, - продолжала она, и я услышала звук повторяющихся поцелуев. Я была поражена такой демонстративной преданностью.

- Ты выглядишь так восхитительно, - продолжила она, - но, о, как же я скучаю по твоим великолепным золотисто-рыжим волосам! Как ты могла все испортить только ради этого единственного бала?

- Ну, что ж, - ответил голос, - у Медеи не могло быть других волос, кроме черных, не так ли? А парики всегда выглядят так неестественно. Ты не сможешь их правильно подобрать! Кроме того, человек, который их красил, клянется, что через три месяца они снова станут такими, как прежде.

- Я восхищаюсь твоим рвением, - сказала ее подруга, - но сожалею о такой жертве.

Это действительно казалось необычайным рвением - покрасить волосы для костюмированного бала. С присущим мне с детства пуританством, всего за день до этого подобная идея вызвала бы у меня отвращение, но в моем теперешнем состоянии влюбленности это казалось всего лишь еще одним симптомом ее восхитительного жизнелюбия. Чрезмерная жизнелюбие - это насмешка над чувством меры.

Кроме того, я была рада услышать, что волосы моей прекрасной дамы от природы каштановые - мой любимый цвет. На фоне ослепительной белизны ее лица, ее чрезвычайно темные волосы казались почти жесткими. Да, красно-золотой ореол был бы ей гораздо больше к лицу и придал бы ей сказочный вид. Мне очень хотелось увидеть ее такой, какой ее создала природа.

В течение нескольких минут разговор шел о костюмированном бале - кто на нем будет? в качестве какого персонажа? сколько та или иная дама заплатила за свой костюм? и так далее.

- Что за странная прихоть возникла у мадам де Брюн? - произнес глухой голос. - Зачем ей понадобилось устраивать большой благотворительный бал именно сейчас, когда в Париже никого нет. Но она никогда не поступала так, как все остальные.

- Нет, и стоит ли удивляться? - ответил голос, и понизился до неслышного шепота, за которым последовал такой громкий смех обеих женщин, что, к моему неудовольствию, мадемуазель проснулась.

- Терпеть не могу такой болтовни! - сердито воскликнула она. - Даже жара предпочтительнее. Хотелось бы побыть в тишине и покое.

Она хлопнула дверью, и мое вечернее развлечение подошло к концу.

Слушать их разговоры было таким удовольствием, но теперь, увы! я больше не могла различать их слов, хотя, поскольку стена была тонкой, до меня все еще доносились звуки непрекращающейся беседы и частого смеха. Это продолжалось и продолжалось. Первые лучи рассвета рассеяли темноту еще до того, как я заснула, но даже тогда дамы не закончили то, что моя дочь назвала бы "расчесыванием волос".

Можете быть уверены, я задерживалась как можно дольше, но они не спустились к завтраку, пока я была в столовой. Вероятно, у них были подносы наверху, но они, должно быть, ушли довольно рано, потому что во время моих скучных уроков из их комнаты не доносилось ни звука.

День был заметно прохладнее, и в половине двенадцатого мы смогли отправиться на прогулку.

В течение этого долгого лета моя главная надежда на развлечения заключалась в отчаянных попытках затеряться в огромном лесу, на границе которого стоял наш отель. Эта жажда приключений так и не была удовлетворена. Мадемуазель без труда ориентировалась на местности и безошибочно находила кратчайшую дорогу домой. Однако, к счастью, она была совершенно равнодушна к тому, в каком направлении мы шли. На самом деле, ей было совершенно безразлично, куда мы шли. При условии, что я следовала за ней домой сразу же, как только она объявляла, что пора возвращаться, мне разрешалось бродить по уединенным и малолюдным тропинкам великолепного леса.

Сегодня утром, когда, пройдя три четверти часа, мы подошли к повороту, за которым открылась новая для меня панорама, я, к своей радости, увидела на некотором расстоянии - думаю, ярдах в пятидесяти - фигуры двух парижанок, одна из которых занимала большую часть моих мыслей во время прогулки. Окруженные всеми атрибутами изысканного пикника, они обе сидели, прислонившись к широкому стволу дуба, раскидистые ветви которого затеняли маленькую тропинку, ведущую мимо него. Их платья в солнечную крапинку выделялись яркими красками на фоне густой зелени позднего лета.

Моя вчерашняя беседа с обладательницей прекрасного голоса вселила в меня уверенность в том, что меня ждет приятный прием, и со стремительностью скучающего ребенка, которому захотелось развлечься, я побежала к ним навстречу. Я была разочарована. Не красотой дамы, - она была одета в зеленое платье цвета дриад, и ее кожа сияла в ярком солнечном свете, - а выражением ее лица. Хотя она довольно вежливо улыбалась, в ее глазах не было радости. Почему? Вчера они буквально сияли от радушия.

Я почувствовала себя несчастной. Я так надеялась на ее веселую отзывчивость.

Как ни странно, больше мне обрадовалась ее подруга с землистым лицом. Ее невзрачное лицо излучало безмятежное добродушие. Она угостила меня шоколадом, а ее совершенные часы снова показали свои фокусы. К этому времени к нам подошла мадемуазель. И объявила, что нам пора обедать.

- Сегодня так чудесно, - сказала некрасивая дама, - что мы собрались - как это называется? - пик-ник. Я бы хотела, чтобы вы присоединились к нам, но, к сожалению, у нас недостаточно еды.

Очаровательная дама, на лице которой я заметила мимолетное недовольство, теперь просияла и согласилась, что это было бы "очень мило".

Я неохотно последовала за непреклонной мадемуазель.

Съесть холодного цыпленка руками под этим великолепным деревом в такой очаровательной компании было бы поистине благословенным перерывом в монотонной рутине моего тет-а-тет с мадемуазель.

Хотя ее разочаровывающее приветствие сильно смутило меня, очарование дамы с прекрасным голосом все еще было так сильно, что, когда мы отправились на нашу дневную прогулку, я почувствовала непреодолимое влечение вернуться к месту пикника в надежде, что две подруги могут задержаться в этом приятном месте.

Я без труда нашла дорогу обратно. Обогнав мадемуазель, я поспешила вперед и, завернув за поворот, за которым показался большой дуб, увидела, что обе дамы все еще там. Высокая фигура в зеленом поднялась на ноги и, повернувшись ко мне спиной, склонилась над другой, которая все еще сидела, прислонившись к дереву.

Я так обрадовалась, увидев их, что, помахав рукой, радостно крикнула: "Привет!" и бросилась вперед. Высокая фигура в зеленом, освещенная солнечными пятнами, внезапно обернулась и жестом велела мне остановиться. На таком расстоянии я, конечно, не могла разглядеть выражение ее лица, но ее жест был почти яростным. Она махала мне, останавливая мое приближение, как могла бы сделать нянька, присматривающая за спящим ребенком. Удивленная, я застыла как вкопанная и уставилась на нее.

Грациозная, колышущаяся фигура в зеленом низко наклонилась. Очевидно, она целовала свою подругу. Я снова была поражена такой демонстративной нежностью. По крайней мере, она успела трижды поцеловать ее, прежде чем повернулась и направилась ко мне. На полпути между мной и деревом она оглянулась и, помахав рукой, крикнула: "До свидания, дорогая! До свидания!" К моему удивлению, ее подруга не ответила, даже кивком головы или взмахом руки; она довольно скованно откинулась на спину, прислонившись к стволу дерева, ее элегантная шляпа с крылышками слегка съехала набок, в одной руке она держала несколько кричащий зонтик, в другой - другая лежала у нее на коленях рядом с несколькими полевыми цветами и половинкой апельсина. Помню, я обратила внимание на то, что апельсин почти в точности соответствовал цвету зонтика, верхушка которого была прислонена к дереву. Очевидно, она закрыла глаза, иначе я не могла бы представить, почему она не помахала в ответ своей подруге. Спать она не могла: локоть руки, державшей зонтик, был согнут под слишком острым углом. На самом деле, во всей ее позе не было ничего, что указывало бы на сон.

Но едва я успела осознать все эти детали, как дама с прекрасным голосом подошла ко мне и мадемуазель, которая только что подошла. Она покраснела и быстро заговорила.

- Моей подруге жарко, - сказала она. - Поэтому она осталась, чтобы отдохнуть. Что касается меня, я возвращаюсь в отель, чтобы оплатить счет, забрать наш багаж, а потом захватить ее. Я знаю, что он не так уж далеко, потому что мы вышли сегодня утром и пробыли в пути не более, наверное, четверти часа. Я не хочу, чтобы вы беспокоили ее, потому что моя бедная подруга очень нервничает, когда у нее начинается мигрень. В таком случае ей необходим абсолютный покой. Без сомнения, причиной всему вчерашнее солнце.

Я не обратила особого внимания на ее слова о недомогании подруги. Упоминание о багаже и оплате счета испортило мне настроение. Итак, они должны были уехать сегодня! Почему-то я предполагала, что они задержатся надолго, и чувствовала себя ужасно подавленной. Возможно, я больше никогда ее не увижу!

Слезы разочарования навернулись у меня на глаза, но никто их не заметил. Мадемуазель беспокоили мозоли, а дама, казалось, была обеспокоена мигренью своей подруги.

- А теперь, малышка, - сказала она, по-прежнему произнося слова очень быстро и голосом, который был не совсем тем, который я любила, - пожалуйста, покажи мне, как можно быстрее вернуться в отель. Чем скорее я получу багаж, тем лучше.

Радуясь, что могу быть чем-то полезна, я поверила ей на слово и быстрым шагом двинулась в путь. Мы шли по тропинкам, едва ли достойным этого названия.

Она была так же проворна, как и я, и бедная мадемуазель с трудом поспевала за нами.

Примерно на полпути домой я испытала шок. Как уже говорила, я выбрала несколько тропинок, которыми редко пользовались, и, пробираясь по одной из них, над которой почти не было видно нависающих ветвей, я, забыв, как близко за мной следуют, неосторожно позволила ветке, которую отодвинула в сторону, качнуться обратно. Я услышала резкий возглас раздражения. Распрямившаяся ветка задела шляпу дамы, едва не сбив ее с ее головы. В мгновение ока она ловко поправила прическу, но не раньше, чем я успела заметить, что черные как смоль волосы под сдвинутой шляпой неожиданно съехали набок, обнажив около двух дюймов рыжих волос!

Не уверена, заметила ли она то, что я это заметила, но она выглядела раскрасневшейся и смущенной, и мы завершили нашу беспорядочную прогулку до отеля в полном молчании.

Я не совсем понимаю, почему меня так встревожило это неожиданное открытие, но почему-то я почувствовала, что моя природная доверчивость внезапно ослабла. Независимо от того, прямолинейны они или нет, я думаю, большинство детей придают большое значение правдивости в тех, кого они любят. Может показаться абсурдным использовать слово "любовь" по отношению к незнакомке, но никакое другое слово не описывает те эмоции, которые вызвала во мне эта женщина.

Почему, о, почему в том разговоре, к которому я так жадно прислушивалась вчера вечером, она не поленилась рассказать своей подруге, что перекрасила волосы в рыжий цвет? "Парики всегда выглядят так неестественно. Вы не можете носить их правильно", вспомнила я ее слова.

Я ругала себя. То, как она добилась желаемого преображения, было, конечно, тривиальным делом, и, без сомнения, этому имелось какое-то простое объяснение. Возможно, она намеревалась удивить свою подругу, появившись в тот же вечер в своем естественном наряде? Своего рода розыгрыш? Тем не менее, я не могла полностью выбросить из головы ее огорчение. Ее раздражение из-за этой ветки тоже казалось несоизмеримым с несчастьем сдвинутой шляпки.

Так или иначе, я испытала разочарование.

Когда мы пришли, я услышала, как она попросила принести ее багаж и заказала экипаж.

Удрученная, я отправилась в свою комнату. Вскоре после этого, услышав стук лошадиных копыт, я высунулась из окна. К дверям подъехал экипаж, которым правил толстый мужчина с черной повязкой на глазу. Сзади был сложен элегантный багаж, и миледи, теперь одетая в простое бежевое пальто и маленькую синюю шляпку, вошла в экипаж. Когда толстяк с черной повязкой щелкнул кнутом, она подняла глаза и, увидев меня, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась со всей лучезарностью, которая покорила меня. Моя затаенная преданность вспыхнула с новой силой. Пусть она носит сколько угодно париков и выставляет напоказ свою скучную подругу, какое мне дело? Я останусь ее преданной поклонницей. Но, увы! увижу ли я ее когда-нибудь снова?

Грохочущая карета скрылась из виду. Она исчезла...

Уроки никогда еще не казались мне такими бессмысленными, а мадемуазель - такой скучной. Во время чаепития она обнаружила, что из-за дырки в кармане у нее пропал кошелек. В сильном волнении она объявила, что мы должны вернуться по своим следам в надежде найти пропажу.

Безразличная, я согласилась. Для меня все тропинки в этом огромном и бессмысленно прекрасном лесу были теперь одинаково неинтересны. С момента отъезда леди прошло уже почти четыре часа. Без сомнения, она уже давно была в Париже, в центре всего того блеска и веселья, которые предполагала ее личность.

Я попыталась сосредоточиться на прилежных поисках потерянного кошелька. Мадемуазель пообещала мне половину выходных в качестве награды, если я найду его, но мне эти каникулы были ни к чему. Мы шли, опустив головы, со скоростью улитки, прогулка казалась бесконечной, и только когда мы оказались в десяти ярдах от поворота, ведущего к месту пикника, мадемуазель с радостным криком заметила свой кошелек, лежащий там, где он упал, прямо посреди тропинки. Ее беспокойство улеглось, и она стала мучительно ощущать мозоли, из-за которых, как постоянно жаловалась, она была "настоящей мученицей".

- Ах! - воскликнула она. - У меня горят ноги! Я сниму ботинки и отдохну несколько минут.

Я сказала ей, что прогуляюсь дальше и вернусь через две минуты. В моем подавленном состоянии движение было, по крайней мере, предпочтительнее, чем неподвижность. Сделав несколько вялых шагов, я подошла к повороту. В поле зрения показался знакомый дуб, я остановилась как вкопанная и уставилась на него в изумлении. Я буквально протерла глаза, потому что пейзаж оказался не таким пустынным, как я ожидала. Там, прислонившись спиной к широкому дереву и поддерживая на согнутой руке яркий зонтик, все еще сидела та, о ком я привыкла думать, как о "другой леди". Цветы и половинка апельсина по-прежнему лежали у нее на коленях, рядом с ними лежала свободная рука.

Она была точно в том же положении, что и тогда, когда я видела ее в последний раз! Как странно! Я вспомнила, что прелестная леди явно хотела успеть на ближайший поезд. Неужели она так и не смогла найти свою подругу? Возможно, она все еще тщетно искала ее в лесу? Она может быть совсем близко. Возможно, я увижу ее снова. Но представить себе, что ее подруга проспала все эти часы... А она, должно быть, спала, иначе почему все еще была в той же позе? Это была точно та же поза. Я вспомнила, что обратила внимание на острый угол, под которым был согнут локоть руки, держащей зонтик.

Конечно, для спящей это была непривычно неудобная поза. И какой долгий сон! Мы с мадемуазель шли так медленно, пока искали кошелек. Да ведь прошло, должно быть, целых шесть часов с тех пор, как я видела ее в последний раз.

Теперь я с удивлением заметила, что она была с непокрытой головой; а где же маленькая изящная шляпка с крылышками? Ее нигде не было видно.

Глядя на неподвижную фигуру, я почувствовала странный шум в ушах, а дыхание участилось и стало довольно болезненным из-за того, как колотилось мое сердце.

Мои мысли едва ли могли подавить одолевавшие меня опасения. Все, что я тогда знала, - ни за что на свете я не приблизилась бы ни на шаг к этой неподвижной фигуре, освещенной косыми лучами вечернего солнца.

Неопределенный ужас перед моими собственными полуоформившимися мыслями охватил меня. Меня охватил ужас - но нет! нет! нет! Я отгородилась от этого.

Мой внутренний голос подсказывал, что мадемуазель ни в коем случае не должна видеть того, что видела я.

Я должна как можно быстрее вернуться в отель. Да, именно это и нужно было сделать - вернуться. Без сомнения, в отеле я найду какое-нибудь простое объяснение. Все должно было закончиться хорошо, не так ли? Конечно! В любом случае, я хотела уйти как можно быстрее - прочь, подальше от этой тошнотворно неподвижной фигуры. Я не могла допустить, чтобы мадемуазель увидела мое лицо. Пробормотав, что ужасно хочу пить, я прошла мимо нее как раз в тот момент, когда она застегивала ботинки. Слабо протестуя против моего стремительного шага, она последовала за мной.

Я молча двигалась дальше, и, несмотря на свои мозоли, преданная женщина некоторое время умудрялась не отставать.

Мысли мои путались, и последнюю четверть мили я бежала, добравшись до отеля за пять минут до прихода мадемуазель.

Как только я вбежала во двор, то услышала цокот лошадиных копыт, и фиакр, которым управлял толстяк с повязкой на одном глазу, загрохотал по булыжной мостовой.

Если не считать кое-какого багажа на заднем сиденье, фиакр был пуст.

Бросив поводья на спины лошадей, кучер спрыгнул с козел и заковылял в гостиницу. Я последовала за ним в контору, где он на своем неграмотном французском, пожимая плечами и жестикулируя, поведал свою странную историю. "Местная смуглая леди" с багажом велела ему подъехать к определенному перекрестку в лесу. Там она вышла, сказав, что пойдет за подругой, которую оставила недалеко от подъездной дорожки, и вернется самое большее через десять минут, и тогда они отправятся на вокзал. Он рассказал, как ждал и ждал, сначала терпеливо, а потом потерял терпение. Пять часов он оставался без еды и питья, но леди так и не вернулась. Он не осмелился оставить лошадей и пойти поискать ее. Он кричал и кричал, но ответа не последовало. Что же ему теперь делать? спросил он себя, а как же его еда и потраченный впустую день? Ему не нравились такие клиенты! Нет, спасибо!

Персонал отеля многословно выразил свое удивление, но я не стала задерживаться, чтобы услышать что-нибудь еще. Я бросилась наверх и, чтобы выиграть время, заперлась в ванной.

Я не могла встретиться с мадемуазель лицом к лицу, но в то же время мне было невыносимо оставаться наедине со своими мыслями. Могла ли дама с прекрасным голосом не найти дорогу к своей подруге? Это было возможно. Но тогда, конечно, она могла бы вернуться к своему экипажу? Едва ли кто-нибудь мог не заметить широкую подъездную аллею для экипажей. Возможно, она была больна, как и ее подруга? Возможно, они обе были больны?

Я сослалась на головную боль и рано легла спать. Мадемуазель заказала ужин на подносе и больше не спускалась вниз, поэтому не слышала никаких сплетен в отеле. Горничная, которая принесла ужин, могла бы что-то сказать, но, увидев, что я лежу с закрытыми глазами, промолчала. Крепко зажмурив глаза, я избегала любых разговоров с мадемуазель и лишь невнятно хмыкнула, когда она сказала: - Слава Богу, что, по крайней мере, сегодня вечером здесь будет спокойно, теперь, когда две дамы с их бесконечной болтовней, к счастью, уехали.

Спокойно? Мои уши все еще слышали их "болтовню", так же отчетливо, как и прошлой ночью. Их болтовню? Да, их болтовню и их поцелуи...

Невозможно описать последующие дни и то, как моя пошатнувшаяся уверенность в себе постепенно просачивалась сквозь все усиливающийся поток ужаса. Трудно отличить то, что я думала в то время, от того, что, как мне кажется сейчас, я, должно быть, думала. На следующее утро я долго не могла встать из-за сильной головной боли и подсознательного страха перед новостями. Когда я, наконец, осторожно спустилась по лестнице, то увидел в холле двух жандармов. Их окружал весь персонал отеля. Множество голосов говорили одновременно, пронзительно и возбужденно, и создавалось впечатление, что все они взволнованы. Когда я почти добралась до нижней ступеньки, мадемуазель с бледным и напряженным лицом отделилась от жестикулирующей группы и бросилась ко мне. Сказав, что я выгляжу ужасно больной, она потащила меня обратно в спальню и продержала там весь день.

Рано утром следующего дня мы покинули отель. Мне не дали никаких объяснений по поводу нашего поспешного отъезда, и со мной постоянно обращались как с маленьким ребенком. Невозможно передать, до какой степени этот заговор молчания усугублял мои страдания. Если бы кто-нибудь откровенно рассказал мне о тайне, преследовавшей меня, уверена, мои кошмарные страдания были бы менее мучительными и продолжительными.

Но на все мои расспросы мадемуазель, - фактически, на любое упоминание о двух парижанках, - я получал в ответ только "замолчи".

Мне стало казаться, что я сама совершила преступление, настолько меня преследовали мысли как наяву, так и во сне. В моих снах у всех были рыжие волосы, а поцелуй означал смерть. И всегда перед моими глазами стояла эта напряженная фигура, так ярко одетая, такая пугающе неподвижная. - До свидания, дорогая. До свидания.

Упрашивая горничных, чтобы они приносили мне газеты, и расспрашивая всех, с кем я встречалась, так часто, как только мне удавалось ускользнуть от бдительности мадемуазель, я постепенно собрала воедино фрагменты мелодрамы, из-за которой отель на некоторое время стал самым обсуждаемым в Европе. Я повторю эту историю не в той последовательности, в какой она дошла до меня, а по мере того, как события следовали одно за другим.

Вечером, когда возмущенный кучер вернулся в наш отель, лесоруб, возвращавшийся домой со своей работы в лесу, заметил элегантно одетую даму без шляпки, прислонившуюся к дереву. Это было после захода солнца, и ему показалось немного странным, что она держит в руках зонтик. На следующее утро, идя на работу по той же тропинке, он был поражен, увидев ту же фигуру в точно такой же позе. У него возникли подозрения, он подошел и обнаружил, что женщина мертва. Он немедленно сообщил в полицию. История кучера о пропавшей пассажирке подсказала, в какой отель следует обратиться, еще до полудня сенсация распространилась со скоростью лесного пожара, и каждый служащий в отеле купался в лучах славы.

Расследование показало, что убитую женщину накачали наркотиками с помощью апельсина, половина которого лежала у нее на коленях нетронутой, а затем проткнули левый висок, вероятно, шляпной булавкой.

Инициалы на носовом платке и нижнем белье погибшей дамы не совпадали ни с одним из имен, под которыми две парижанки были зарегистрированы в гостиничной книге.

Выяснилось, что другая дама указала выдуманные имена.

На оставленном багаже не было никаких имен; он был просто помечен как адресованный на один из главных вокзалов Парижа, и его содержимое не давало никаких указаний на принадлежность. На вокзале не было обнаружено никаких следов темноволосой дамы в бежевом пальто и маленькой синей шляпке.

Несколько месяцев спустя, по чистой случайности, в очень густой, непроходимой части леса были найдены черный парик, маленькая синяя шляпка и бежевое пальто.

Несмотря на то, что в день убийства билеты купили семьсот пассажиров, человек, который их выписывал и мог вспомнить поразительно красивую рыжеволосую женщину в элегантной шляпке с крылышками, не вспомнил ее. На перекрестном допросе он заявил, что помнит около двадцати красивых дам с черными волосами и бровями.

Носильщики также не заметили ни одной темноволосой женщины, путешествовавшей без багажа.

О чем бы я ни думала, с моих губ не слетело ни одно упоминание о "рыжих волосах". В течение многих лет после этого я едва могла слышать эти два слова, не вздрагивая. Это стало настоящим испытанием.

Выйдя из экипажа, прекрасная леди, без сомнения, направилась прямиком на переполненную станцию и уехала первым же поездом. Нет, не в прямом смысле. Должно быть, сначала она сняла шляпку с крылышками с головы своей умершей подруги. Она не могла путешествовать в маленькой голубой шляпке, в которой ее видели выходящей из отеля.

Была распространена фотография погибшей женщины. Это и ее инициалы вскоре позволили установить ее личность.

Для меня это опознание стало вторым потрясением, последствия которого я едва ли смогу описать.

В том возрасте мое воображение было полностью захвачено молодым поэтом удивительной красоты, чей не по годам развитый и своеобразный гений недавно покорил читающий мир. Я дам ему псевдоним Леон ле Руа. Его музе, озаренной лунным светом, не суждено было пережить дневной свет потомков. Сейчас о нем давно забыли. Но в то время он покорял и критиков, и школьниц, и его романтические черты были так же хорошо знакомы обожающей публике, как сейчас известны черты самых популярных кинозвезд. Я сама хранила не менее трех его фотографий, и моя память была забита его сонетами, которые я старательно заучивала наизусть. Мне никогда не приходило в голову поинтересоваться его личной жизнью. Для меня он был скорее лучезарной эманацией, чем простым человеком - "духом красивым и стремительным", а не французом, который завтракает, носит шляпы и, должно быть, либо женат, либо холостяк. Представьте себе мои чувства, когда стало окончательно ясно, что бедная убитая в лесу женщина была его женой! Это бледное, заурядное создание - избранница Леона ле Руа! И он, кумир моего воображения, оказался в ослепительном свете рампы отвратительной мелодрамы!

Никаких объяснений так и не было выдвинуто, не было обнаружено и тени мотива. Поэт уехал из своего дома в Париже навестить мать в какой-то отдаленной провинции. Когда он вернулся, слуги сказали ему, что жена уехала на день или два, оставив письмо. Давая показания, он сказал, что в этом письме ему сообщалось, она уехала, чтобы сменить обстановку, и вернется самое позднее в день его возвращения. Она назвала пункт назначения, но не отель, который, по ее словам, она выберет по прибытии. Он отрицал, что ему что-либо известно о том, кто мог быть ее спутником, и настаивал на том, что она не упоминала о том, брала ли кого-либо с собой.

Когда его попросили предъявить письмо, в котором говорилось о планах его жены, он выразил сожаление по поводу того, что уничтожил его до того, как услышал ужасную новость. Он заявил, что не может припомнить ни одного друга своей жены, который соответствовал бы описанию, данному свидетелями из отеля. Ни у кого из ее немногочисленных близких знакомых не было темных волос. Она вышла из дома и поехала на станцию одна.

"Преступление в лесу", как его называли, стало одним из самых сенсационных нераскрытых преступлений.

Детективы тогда, возможно, были менее грозными, чем стали с тех пор. В любом случае, тайна осталась нераскрытой. Никто так и не был арестован. Еще один убийца остался безнаказанным.

Постепенно лихорадочный интерес угас, и "Преступление в лесу" осталось в прошлом.

Излишне говорить, что каждый аспект трагедии остался в моей памяти. Меня все еще преследовала исчезнувшая дама. Я могла слышать ее чарующий голос, видеть ее мерцающую красоту, вспоминать ее лучезарную веселость.

Я также могла видеть эту тошнотворно неподвижную фигуру, прислонившуюся к дереву. "До свидания, дорогая. До свидания".

Постепенно мои впечатления, возможно, и поблекли бы, но этому не суждено было случиться.

У моего опыта было продолжение. Какое влияние оказало на меня это продолжение, я предоставляю воображению читателя. Однажды летним днем, примерно через два года после описанных событий, я прогуливалась по Булонскому лесу. Проходя мимо скамейки, на которой сидела женщина и читала вслух, я была поражена ее голосом. Возможно ли, чтобы было два таких голоса? Мое сердце бешено колотилось, я повернулась и уставилась на читательницу. Я увидела молодую женщину ослепительной красоты. Сброшенная шляпа лежала у нее на коленях, и солнце, пробиваясь сквозь густую листву, освещало красно-золотое великолепие ее волос. Ее сияющую красоту невозможно было описать. Если у нее и были недостатки, то, пожалуй, брови и ресницы казались слишком светлыми, но даже это придавало ее сказочному облику какую-то воздушность.

У ее ног, обхватив колени руками, сидел молодой человек и, запрокинув темноволосую голову, смотрел на нее снизу вверх.

Его прекрасное лицо было знакомо мне, как свое собственное.

Это был знаменитый поэт Леон ле Руа!

Я чуть не лишилась рассудка от испуга и едва сдержала крик, но все же поспешила пройти мимо. В своем первом замешательстве я ощутила только одно побуждение - скрыться из виду на случай, если она перестанет читать, поднимет глаза и увидит меня и выражение моего лица.

Она могла узнать меня.

Не знаю, что могли бы сделать другие девушки. Знаю только, что мысль о том, чтобы предпринять какие-либо шаги в этом запутанном деле, ни на секунду не приходила мне в голову. Видит Бог, я была достаточно обеспокоена, но не вопросом о моей собственной ответственности. Мне это и в голову не приходило...

С возрастом человек часто задается вопросом: "А стоит ли все это того? Стоит ли жизнь и ее потенциальное счастье неизбежных страданий? Получает ли человечество хоть десятую часть того, за что оно платит болью? Даже если оставить в стороне вопрос о возможностях, равна ли способность человека радоваться его способности страдать?" Одно или два воспоминания заставляют меня ответить: "Да, это того стоит". Среди всех свидетельств человеческого блаженства, свидетелем которых я была, самым красноречивым было выражение, которое я до сих пор вижу в глазах того поэта, когда он смотрел на лицо той женщины.

Что бы ни случилось, для него жизнь, должно быть, стоила того. Для него игра стоила свеч. Я никогда не забуду выражение его лица. Восторг и умиротворение встречаются так редко...

Остается рассказать еще только об одном. Вскоре после того, как я увидела эту счастливую пару в Булонском лесу, мы с мамой навестили друзей в Париже.

Кровь бросилась мне в лицо, когда я услышала, как хозяйка, разливавшая чай, сказала моей матери:

- Представляешь, вчера я познакомилась с новой женой бедного Леона ле Руа. Она прелестнейшее создание.

- Да, - сказала сестра моей хозяйки. - Я помню, что видела ее однажды. Она произвела настоящий фурор, когда появилась в роли Медеи на костюмированном балу у мадам де Брюн. Я помню, люди говорили, что Медее не подобает иметь рыжие волосы, но я считала, что она поступила правильно, не став жертвовать чудесным цветом своих волос.

На следующий день в приемной моего врача я наткнулась на несколько очень старых номеров светской газеты. В одном из них был отчет о костюмированном бале мадам де Брюн, который состоялся два года назад. Я взглянула на дату. Бал состоялся 31 августа, вечером того самого дня, когда была убита первая жена Леона ле Руа.

ПРЕМЬЕРА

Она вяло снимала макияж. Слезы размывали крем для лица, когда она втирала его.

Генеральная репетиция. закончилась, она была в отчаянии. Ей выпал прекрасный шанс - сыграть главную роль в пьесе, которая, по ее мнению, была лучшей из когда-либо написанных. Ее обожаемый Клайв был продюсером, и только вчера он признался ей в любви. Все должно было быть идеально. Вместо этого в воздухе повисло ужасное ощущение надвигающегося провала. Раздраженная, совершенно обескураженная, она больше не могла бороться с чувством безнадежности.

Клайв, с напряженным взглядом и осунувшимся лицом, зашел спросить, готова ли она ехать домой. Увидев ее слезы, он поцеловал ее, но не сделал попытки успокоить.

- Да, моя милая, нас ждет провал, - сказал он как можно более бодрым тоном. - Разочарование в моей карьере. Наконец-то представился шанс поставить гениальную пьесу! - Он пожал плечами. - Бесполезно верить в удачу, и, конечно, я был категорически против этого театра. На нем лежит печать упадка! Провал за провалом, и некоторые из них чертовски громкие. Как ни странно, - продолжал он тем веселым, отрывистым голосом, который она так любила, - именно в этом театре чуть было не поставили эту злополучную пьесу вскоре после того, как она была написана около двадцати лет назад.

Сильвия спросила, что помешало этому. Он ответил, что постановку пришлось отложить, поскольку заболела незаменимая исполнительница главной роли, а до того, как она поправилась, умер человек, который занимался постановкой, так что весь проект провалился, и больше ни у кого не хватило духу его поставить.

- Это одно из величайших пятен на нашей театральной репутации, - сказал он. - Мне невыносимо думать о несчастном, разочарованном авторе. - Он вздохнул. - Десять лет мучений и страшных разочарований, предшествовавших его ранней смерти.

- Ты никогда не говорил мне, что бедняга умер в этом театре, - сказала Сильвия.

- Кто тебе это сказал?

- Моя бывшая костюмерша, которая, кажется, раз и навсегда отдала ему свое сердце. Она была здесь, когда это случилось. Почему ты не сказал мне, Клайв?

- Ну, мне это не показалось сколько-нибудь важным.

- От чего он умер, Клайв? Я полагаю, от разочарования?

- С медицинской точки зрения, он умер от кровоизлияния в легкое, - ответил продюсер. - И все же в твоем диагнозе кое-что есть. Разочарование и растущая безысходность могут снизить сопротивляемость к туберкулезу, как и ко всему остальному. Можешь ли ты представить себе разочарование, горькое разочарование? Потому что, видишь ли, он знал, насколько хороша его игра.

- Ты когда-нибудь встречал его, Клайв?

- Нет, но я однажды видел, как он играет - захватывающее зрелище. Он должен был играть главную роль в своей собственной пьесе. Он был бы великолепен.

Это дало Сильвии повод пожалеть о крайне неадекватном актере, на привлечении которого настояло проклятое руководство. Возможно, театр и преследовали какие-то злые чары, но, видит Бог, в них не было необходимости! Феликса Винга было достаточно, чтобы испортить любую пьесу. Он был безнадежен! Не только никудышный актер - ничто, кроме его внешности, нельзя было похвалить, - но и смертельно бездарный в глазах окружающих. На самом деле, она не могла с ним играть! Он постоянно ее подводил, заставлял чувствовать себя... как спичка, которой не обо что чиркнуть!

- Проклятый филистер, - согласился Клайв. - Он даже не понимает, насколько хороша пьеса!

Это принесло облегчение и продюсеру, и актрисе, и они продолжили осыпать Феликса Винга оскорблениями.

Прижав Сильвию к себе, защищая от ледяного ветра, Клайв поспешил усадить ее в свою машину. Что за ночь! Пронизывающий ветер, снежные вихри.

Пять минут спустя они уже сидели на корточках у электрического камина в ее маленькой квартирке. Затем, окоченевшими от холода руками, она приготовила кофе, не переставая яростно ругать актера. Она пожаловалась, что он даже не знал своей роли. Сегодня вечером он пропустил ее самую важную реплику и произнес совсем другую фразу. Неужели Клайв этого не заметил? Конечно, Клайв заметил, но самое странное заключалось в том, что вставленная строка или что-то очень похожее на нее было в переработанном машинописном тексте пьесы, который кто-то прислал ему после того, как роли были розданы, и он не мог понять, где Феликс мог ее видеть.

Горячий кофе привел их в чувство, и, глядя друг другу в глаза, они на несколько блаженных секунд забыли о злополучной пьесе, но, настояв на том, что ей нужно хорошенько отдохнуть, он вскоре ушел, оставив ее наедине с ее нервами.

Утро не принесло радости. Дул пронизывающий восточный ветер, за ночь снег сначала оттаял, а затем снова замерз, ходить стало очень тяжело. Это так воодушевляет театралов! Однако, чем меньше их будет, тем лучше, с сожалением сказала она себе.

Так или иначе, безрадостный, долгий день все тянулся и тянулся, и наконец, с ощущением, что это дурной сон, от которого невозможно пробудиться, замерзшая и измученная, она посмотрела на свое отражение в зеркале театральной гримерной. Ее руки дрожали. Если бы она не была осторожна, то превратила бы свое лицо в ужасное месиво.

Держа во рту иголку и нитку, добрая, суетливая старая костюмерша суетилась на заднем плане, деловито прикалывая к ширме ироничные телеграммы с пожеланиями удачи премьеры. Она угостила свою подопечную глотком бренди. - Ничто так не придает мужества, дорогуша.

Задолго до того, как Сильвии предстоял выход, все, что могла сделать визажистка, было сделано. Уныло полируя ногти, она поймала себя на том, что смотрит на стрелки часов. Через полуоткрытую дверь - в комнате было душно - она почувствовала нарастающее напряжение; торопливые шаги и взволнованный шепот свидетельствовали о кризисе. Да, очевидно, что-то было не так. Что от нее скрывали? Она отправила пожилую леди на разведку. Ввалившись обратно в комнату, та сначала попыталась избежать расспросов, но затем сообщила, что Феликс Винг еще не появлялся. Его костюмер был в смятении. Через четверть часа он должен был выйти на сцену.

Сильвия уже почти начала надеяться на отсрочку. Может быть, спектакль отложат? Нет, конечно, дублеру придется заменить ее, а он еще более безнадежен. Выхода нет. Она должна пройти через это.

Звонок. Бегущие шаги. "Начинаем". Онемение сменилось странным холодным покалыванием. Как справится дублер?

Затем вошла старая костюмерша и сообщила, что тревога оказалась ложной. Она не знала, как это объяснить, но, вероятно, мистер Винг - он, должно быть, одевался дома - все это время был где-то в театре. Как бы то ни было, он был найден неподалеку от сцены, полностью готовым к своему первому выходу.

Через две минуты настанет черед Сильвии. Чувствуя слабость и головокружение, она прошла через заднюю часть сцены, чтобы занять свое место. Как раз перед тем, как добралась до него, она услышала взрыв необычно продолжительных аплодисментов.

Ожидая сигнала к выходу, она могла видеть артистов! Повернувшись к ней в профиль, Феликс был в центре своей "большой сцены" со своей матерью. Какое поразительное преображение! Его парик и борода не успели прибыть на генеральную репетицию, так что она никогда не видела его загримированным для этой роли. Подумать только, как сильно меняют внешность парик и борода! Он выглядел на удивление привлекательно, но в то же время довольно зловеще. И как удивительно хорошо звучал его голос, сильный и пластичный! Как бы невероятно это ни звучало, но презираемый актер играл превосходно. И в каком напряжении пребывал зал! Не было слышно ни ерзанья, ни шепота, ни покашливания. Да, аудитория была очень внимательной, и именно Феликс держал ее в руках.

В тот момент, когда Сильвия вышла на сцену, ее охватил трепет восторга, и она поняла, что все будет хорошо. Мать только что ушла, и теперь на протяжении восьми минут напряженного диалога два исполнителя главных ролей будут находиться на сцене одни. С первых же слов, которыми они обменялись, она поняла, что Феликс взял сцену на себя. Она осознала, что полностью и безоговорочно подчинилась его воле. Это было все равно, что добровольно сдаться - отдаться мастерству превосходного партнера по танцам. Как необычно чувствовать, что актер, которого ты считал таким презренным, буквально увлекает тебя на протяжении всей твоей роли. Почему он никогда не демонстрировал свою форму, а держал всю эту удивительную силу, рассудительность и технику в резерве?

Никогда прежде на сцене она не испытывала такого чувства абсолютной уверенности - уверенности в пьесе, в своем партнере, в себе и в зрителях.

Когда в конце первого акта опустился занавес, раздались оглушительные аплодисменты, каких Сильвия никогда не слышала по окончании спектакля. Выкрикивали их имена. Кто-то попытался поднять занавес. "Никаких выходов до финального занавеса", - крикнул Клайв. Тем временем Феликс ускользнул. Окрыленная, полная счастливых предчувствий, Сильвия была уверена, что он придет к ней в гримерку для взаимных поздравлений, но, к ее удивлению, он не появился. По мере того как проходил антракт, она чувствовала растущее разочарование и досаду. Осталось всего пять минут. Ах! приближающиеся шаги - быстрые, приближающиеся шаги. Он приближался!

В комнату ворвался сияющий Клайв.

- Абсолютный триумф! - воскликнул он с сияющими глазами. - Ты само совершенство, но только представь, что Феликс держал все это в секрете!.. В чем дело, дорогая?

О Боже! На ее лице отразилось то, что она, к своему ужасу, почувствовала - горькое, всепоглощающее разочарование от того, что пришел именно он, а не Феликс. Какой ужас! Похвала Клайва больше ничего для нее не значила. Она жаждала похвалы другого мужчины. Что на нее нашло? Как такое могло случиться менее чем за полчаса? Выдавив из себя улыбку, она сослалась на усталость.

Пять минут спустя она без колебаний вышла на сцену. Атмосфера накалилась. Вскоре она поняла, что это было лучшее выступление за всю ее карьеру. Она также знала, и это не вызывало у нее ни малейшего неудовольствия, что не из-за нее, а из-за него сотни людей, затаив дыхание, подались вперед на своих местах. В тот момент, когда он покинул сцену, она почувствовала, что напряжение спало. Это больше не было похоже на игру. Ее собственная сцена с матерью, сцена, которую она считала такой "сильной", казалась не более чем интерлюдией - почти дополнением.

И снова он и она остались вдвоем на сцене. Теперь они были готовы приступить к любовной сцене. С ужасом и чувством стыда она поняла, что страстно желает того момента, когда он заключит ее в свои объятия. Легкая дрожь пробежала по ее телу.

До сих пор они даже не прикасались друг к другу.

Но когда их руки встретились, она чуть не вскрикнула от потрясения. Холод от этого прикосновения был таким неописуемым! Он болен? Ей следовало бы смотреть ему прямо в глаза, но она не смогла удержаться и опустила взгляд, чтобы посмотреть, какого цвета может быть такая ледяная кожа. Еще одно потрясение! Как странно, она никогда не замечала, что у него не хватает верхнего сустава на безымянном пальце правой руки. Ей была невыносима мысль о том, что он инвалид. Безмерно расстроенная, она обнаружила, что не может отвлечься от мыслей о его бедной поврежденной руке. Как это случилось? Почему ее не было рядом, чтобы утешить его?

Но она должна, обязана контролировать свои мысли, иначе потеряет контроль над своей ролью. Через секунду она должна заговорить. Что он сказал сейчас? Совсем не то, что она ожидала услышать. Нет, это снова была вставленная реплика. Он пропустил ее реплику! Сбитая с толку, она начала бояться, что не будет знать, с чего начать свою роль. На какую-то ужасную долю секунды ей показалось, что она полностью отключилась; затем, как будто кто-то другой воспользовался этим, она услышала свой собственный голос, произносящий несколько слов, которых не было в той части, которую она выучила. Это было так, словно они были безмолвно переданы ей - удивительно выразительные реплики. Сцена приближалась к своей кульминации. Она великолепно играла свою роль, но на самом деле чувствовала себя не более ответственной за это, чем кукла чревовещателя. И хотя все это время она жаждала его прикосновений, каждый раз, когда их руки действительно соприкасались, ей приходилось подавлять крик из-за невероятно пугающего холода.

Теперь они были уже не одни. Вскоре их окружил весь актерский состав. Словно музыканты, вдохновленные замечательным дирижером, все они играли на пределе своих возможностей. Было даже несколько очень удачных, неожиданных эффектов.

В течение нескольких секунд после окончания спектакля стояла напряженная пауза, прежде чем разразилась буря аплодисментов. Они продолжались, становясь все громче. После того, как занавес несколько раз был поднят, и труппа собралась в полном составе, на сцену один за другим вышли артисты, сначала вчетвером, а затем парами. Наконец все остальные ответили на вызовы, и Сильвия, одновременно испытывая желание и содрогаясь от прикосновения ледяной руки, ждала, когда он выведет ее вперед, чтобы получить свою долю оваций. Но где же он? Его нигде не было видно! Почему он ускользнул? Долгое, тревожное ожидание. Он так и не появился. Клайв бросился на поиски, но вскоре вернулся, качая головой. Он повелительным жестом велел удрученной Сильвии выйти в одиночестве. Обиженная, покинутая, она нерешительно двинулась вперед, чтобы в одиночестве предстать перед шумной публикой. Аплодисменты были щедрыми, но все выкрикивали его имя. Однако он так и не вышел. Протестуя, съеживаясь, она была вынуждена выходить снова и снова. Это было унизительно! В какой-то момент казалось, фанаты вот-вот ворвутся на сцену. "Феликс Винг! Феликс Винг!" - кричали они. Наконец Сильвия, уже готовая расплакаться, наотрез отказалась выходить, и занавес в последний раз опустился. Даже тогда разочарованная публика не унималась, но постепенно даже самые настойчивые аплодисменты стихли, и зал медленно опустел.

Ошеломленная, Сильвия вернулась в свою гримерную. Сияющий, жизнерадостный Клайв ждал ее с распростертыми объятиями. Она вырвалась из его объятий. В ослепительном сиянии самоанализа она поняла, что он больше не волнует ее. Нет, она бы не возражала, если бы он умер!

- Где он? - выдохнула она, отворачиваясь.

- Феликс? Его не могут найти. Странный парень. Должно быть, сбежал домой. Чертовски грубый. Но сейчас я готов его простить. Несколько выдающихся поклонников выстроились в очередь, чтобы увидеть тебя, дорогая. Готова к драке?

- Дай мне пять минут, - взмолилась Сильвия.

- Хорошо, я скажу им. Вернусь через минуту.

Вернусь через минуту? Она надеялась на пятиминутную передышку. Но, в конце концов, что могут сделать пять минут? Она отпустила разгоряченную костюмершу.

В мгновение ока Клайв снова оказался рядом с ней, со скучным восторгом рассказывая о ее выступлении и своей любви.

Стук в дверь. Какое облегчение! Она услышала, как назвали незнакомое имя: "Доктор Грэхем".

- Мистер Лейн? - сказал незнакомец с застенчивым поклоном. - Я сам решил вас увидеть. Мистер Винг очень хотел, чтобы я это сделал. Он только что пришел в сознание. Неприятный несчастный случай.

- Несчастный случай?

- Да, поскользнулся на льду. Перелом ноги и сотрясение мозга. С ним все будет в порядке, но, конечно, сегодня вечером он в ужасном состоянии. К сожалению, при нем не было никаких документов, удостоверяющих личность, поэтому я не мог сообщить вам об этом раньше.

- Сообщить мне раньше? Но вы же не заставили себя долго ждать, - сказал Клайв.

Доктор взглянул на часы.

- Ну, прошло уже три часа.

- Что?

- Да, это случилось, когда он спешил сюда. К счастью, я увидел, как он упал, и сразу же отвез его в больницу. Едва придя в себя, он пришел в ужас от того, что подвел вас. Никогда не видел человека в таком состоянии.

- Но тогда кто?.. - запинаясь, пробормотала Сильвия в безумной догадке.

- О чем вы говорите? - воскликнул Клайв.

- Надеюсь, дублер справился, - сказал доктор, удивленный его манерой поведения. - Извините, мисс Страйт, вы плохо себя чувствуете?

Ответа не последовало. Она застыла, словно статуя. Оправившись от удивления, Клайв заверил доктора, что его пациент, должно быть, либо сумасшедший, либо самозванец. Феликс Винг был здесь все это время и играл просто великолепно. Доктор Грэхем был поражен. Он сказал, что пострадавший был очень убедителен. Но, конечно, о таких случаях известно. Несомненно, кто-то сказал странному пациенту о его поразительном сходстве с актером.

Взяв у Клайва сигарету, доктор сказал, что, как ни странно, он сам должен был присутствовать в зале. По его словам, его пригласил знаменитый хирург сэр Леонард Холм. Он ужасно сожалел, что пропустил спектакль.

Как раз в этот момент дверь открылась, и вошли несколько избранных, приглашенных Клайвом "зайти через задний вход". Главным среди них был сэр Леонард Холм.

Поздравив Сильвию, представительный пожилой мужчина сказал доктору Грэхему, как он сожалеет, о полученном от него сообщении по телефону, и как ему стыдно, добавил он, поклонившись Клайву, что в такой торжественный день ему пришлось задержаться.

- Ужасно жаль, что вы пропустили это, Грэхем, - сказал он, поворачиваясь к молодому врачу. -Потрясающая пьеса! Я был совсем не разочарован, и все же никогда еще мне так сильно не хотелось увидеть какую-то конкретную пьесу.

- Почему вам так хотелось ее увидеть? - заинтересованно спросил Клайв.

- Потому что бедняга, который ее написал, произвел на меня незабываемое впечатление.

- Вы его знали?

- Да, это мой пациент, я его оперировал. Ему раздробило палец на военном заводе, и мне пришлось удалить верхний сустав.

Доктор Грэхем подоспел как раз вовремя, чтобы подхватить Сильвию, когда она упала.

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ

Миссис Мид, которую медсестры называли "наша сердечница", в течение трех недель находилась в больнице с болезнью сердца, и ее врач, которому она рассказала о том ужасе, который ее преследовал, в конце концов убедил ее проконсультироваться со знаменитым психоаналитиком, доктором Стоуном. Она с трепетом ожидала его визита. Было бы нелегко рассказать ему о своих фантастических переживаниях - "галлюцинациях", как это называл ее собственный врач.

За четверть часа до того, как должен был прийти доктор Стоун, раздался стук в дверь.

- Я немного рановато, миссис Мид, - раздался из-за ширмы голос с приятными модуляциями, - и, - продолжил он с легким осуждающим смешком, - я должен попросить у вас прощения за мой маскарадный костюм - я был неосторожен со спиртовкой и вынужден на некоторое время надеть маску.

Когда он приблизился к ее кровати, миссис Мид увидела, что лицо ее посетителя было полностью скрыто черной маской с двумя маленькими отверстиями для глаз и прорезью для рта.

- Итак, миссис Мид, - сказал он, усаживаясь в кресло рядом с кроватью, - у меня был долгий разговор с вашим врачом, и я хочу, чтобы вы рассказали мне все об этой загадочной болезни, которая, как полагают, влияет на ваше физическое здоровье. Пожалуйста, будьте со мной предельно откровенны. Когда началось это - должен ли я сказать "наваждение"? - и что именно это такое?

- Хорошо, - начала миссис Мид быстрым ровным голосом, - я попытаюсь рассказать вам всю историю. Это началось много лет назад, когда я переехала жить в Риджентс-парк. Однажды днем я была крайне неприятно поражена видом мужчины, который бродил без дела неподалеку от станции метро "Бейкер-стрит". Не могу передать, какое сильное, какое ужасное впечатление он произвел на меня.

- Не торопитесь, миссис Мид. Не торопитесь, - вставил заинтересованный слушатель. - Можете ли вы объяснить, почему это первое впечатление было таким сильным?

Было ли в его голосе сочувствие? Ей хотелось видеть его лицо. Заставив себя говорить медленнее, она продолжила.

- Могу только сказать, что в его лице было что-то отталкивающее, с его дерзкими, злобными глазами - глазами без ресниц, изучавшими меня, как яркие незатененные фонари. Он, казалось, искоса посмотрел на меня, как бы говоря: "Так вот ты где!" - и, что самое странное, хотя я, насколько мне известно, никогда раньше его не видела и, как уже сказала, его появление повергло меня в шок, все же это не было полной неожиданностью.

- Что вы имеете в виду, миссис Мид?

- Ну, я не знаю, как это выразить, но в том сильнейшем отвращении, которое я испытывала к нему, был слабый элемент - должна ли я сказать, подсознательного узнавания? - как будто он напомнил мне о чем-то, что мне когда-то снилось или что мне мерещилось. Я не знаю! Смутно помню, что заметила, на нем была черная шляпа с широкими полями, а галстука не было, только что-то вроде зеленоватого шарфа на шее. В остальном он был одет как обычно. Хотя и без каких-либо явных пороков развития, он почему-то производил впечатление уродца. Его лицо было ужасным - влажно-бледным, как поганка! Это ужасно! Я не могу его описать. Могу только повторить, что отвращение, которое он во мне вызвал, было необычайно сильным. Пробегая мимо него и спускаясь по ступенькам, я чувствовала на себе его пристальный взгляд и с огромным облегчением скрылась в лифте, а потом меня унесло в метро. Хотя в тот день у меня было много дел, я никак не могла полностью выбросить его из головы, а когда поздно вечером я возвращалась на метро, для меня стало ужасным потрясением обнаружить его притаившимся на верхней ступеньке лестницы, как будто он ждал меня. На этот раз не было никаких сомнений в том, что он определенно искоса посмотрел на меня, и мне показалось, будто он слегка покачал головой. Это было так, словно он хотел напомнить о чем-то забытом, что произошло между нами, каком-то соучастии. Я поспешила пройти мимо него. Вскоре у меня возникло ужасное ощущение, что за мной следят, и я оглянулась через плечо. Конечно же, он был там - всего в нескольких шагах позади! И когда я повернулась, он слегка приподнял шляпу. Я почти побежала домой и не могу передать, какое облегчение испытала, услышав, как за мной захлопнулась входная дверь. Я увидела его на следующий день, и через день, и стала видеть практически каждый день. Отвращение, с которым я узнавала его, превратилось в настоящую дрожь, и с каждым разом его циничный взгляд, казалось, становился все более дерзким. Несколько раз он провожал меня до моего дома, но никогда до самой двери. Я навела справки в маленьких магазинчиках возле станции метро, но, похоже, никто его не заметил. Страх встречи с ним превратился в настоящую навязчивую идею. Вскоре я перестала ездить на метро и стала делать большие крюки, чтобы избежать этой части Бейкер-стрит.

- Но вы все равно продолжали думать о нем, не так ли?

- Да.

- Продолжайте, не позволяйте мне вас перебивать.

- Некоторое время, - продолжила миссис Мид, - я его не видела, а потом произошел ужасный инцидент. Однажды, возвращаясь с прогулки по парку, я обнаружила у ворот довольно большую толпу. Сбили маленькую девочку. Санитар "скорой помощи" нес ее маленькое безжизненное тельце, а полицейский и несколько женщин оказывали помощь обезумевшей матери. Среди всех этих потрясенных и исполненных жалости лиц я вдруг увидела одно мерзкое, насмешливое лицо, чьи знакомые черты были ужасно искажены злорадной ухмылкой. С явным ликованием он указал на мертвого ребенка, а затем повернулся и уставился на меня.

После этой ужасной встречи, можете быть уверены, я избегала Верхней Бейкер-стрит, но однажды, едва я вышла на прогулку в парк, начался самый сильный дождь, какой я когда-либо видела, поэтому я бросилась к такси в конце улицы и вскочила в первое попавшееся.. В надежде получить пенни, маленький мальчик открыл мне дверь, и, чтобы не намочить шляпку, я сказала ему адрес, который нужно было сообщить водителю. К моему удивлению, мы тронулись с места с потрясающей скоростью. Я подняла глаза и увидела невысокую, слегка сгорбленную спину и зеленоватый шарф. Скорость, с которой мы ехали, была безумной, и я забарабанила в стекло. Водитель обернулся. Представьте себе мой ужас, когда я увидела, что это был тот ужасный человек. Да, страшное лицо злобно смотрело на меня через стекло! Одному Богу известно, почему мы не разбились сразу. Вместо того, чтобы следить за дорогой, существо на переднем сиденье продолжало оборачиваться, ухмыляясь и злорадно глядя на меня. Мы все быстрее и быстрее неслись сквозь поток машин. Меня так замутило от ужаса, что, несмотря на ужасающую скорость, я во что бы то ни стало хотела выпрыгнуть, но, как ни старалась, не могла повернуть ручку. Кажется, я кричала, кричала и кричала. Меня швыряло из стороны в сторону. Наконец я испытала ужасный шок.

Я помню только звон бьющегося стекла и ужасную боль в голове, а затем на меня нахлынула темнота.

Когда я пришла в себя, я была в больнице, где несколько часов пролежала без сознания из-за сотрясения мозга. Я начала задавать вопросы, но смогла узнать только, что меня вытащили из-под обломков такси, которое врезалось в ограждение, и это чудо, что я не погибла. Что касается водителя, то он необъяснимым образом исчез до прибытия полиции, и никто его не видел. На такси не было номера, и его невозможно было идентифицировать. Полиция была совершенно сбита с толку.

После этого я настояла на том, чтобы уехать из этого района, и уговорила своего мужа снять дом в Челси.

Прошел почти год. Я начала надеяться, что больше никогда его не увижу; но заболела, и после бесконечных консультаций было решено провести очень серьезную операцию. Все было организовано, и вечером накануне назначенной даты я поехала в больницу с естественным для этого случая чувством упадка сил. Я позвонила, и дверь тут же открыл невысокий мужчина. Я чуть не вскрикнула. Несмотря на нелепую ливрею, это был он! Он стоял передо мной - болезненно бледный, как всегда, и с этой ужасной, злой улыбкой!

В дикой панике я отскочила от двери и села в такси, которое ждало меня с моим багажом. Как только я вернулась домой, я отменила операцию. Несмотря на все мнения на Харли-стрит, я выздоровел. Операция оказалась ненужной.

Миссис Мид прервала свой рассказ. Заговорил слушавший.

- Значит, можно сказать, что это существо - кем бы оно ни было - в данном случае оказало вам добрую услугу? - спросил он.

- Да, - ответила миссис Мид, - возможно, но это не заставило меня бояться его меньше. О, какие ужасные сны мне снились! - что мне сделали наркоз, и я думала, что потеряла сознание, но это было не так; я не могла пошевелиться и видела, как подошел хирург, и когда он склонился надо мной, его лицо было тем самым лицом! - Со вздохом изнеможения она откинулась на подушки.

- Вы когда-нибудь видели его снова, миссис Мид?

- Извините, - поспешно ответила пациентка, - я не могу рассказать вам о следующей встрече. Это все еще невыносимо. Есть вещи, о которых нельзя говорить. Это было тогда, о Боже! когда я поняла, почему он указал на мертвого ребенка и злобно уставился на меня своими маленькими мерзкими глазками. Это было давно, но страх остался со мной. Видите ли, у меня был еще один ребенок... я всегда боюсь увидеть то, чего так боюсь. Я никогда не могу выйти из дома, не ожидая увидеть его. Что, если однажды я встречу его у себя дома?

- Не думаю, что это когда-нибудь случится, миссис Мид.

- Я полагаю, вы считаете, что все это иллюзия, доктор Стоун? В любом случае, я не думаю, что мне удалось составить какое-либо представление о том, на что похоже это существо, - вздохнула миссис Мид.

Слушавший поднялся со стула и склонился над больной.

- У него такое же лицо? - спросил он и, говоря это, сорвал с себя маску.

Никто из тех, кто это слышал, никогда не забудет крик миссис Мид.

В палату ворвались две медсестры, за ними последовал доктор Стоун, который, как всегда, пришел вовремя.

На кровати лежала мертвая женщина.

Больше в палате никого не было.