Аннотация: Порой отчаяние - наше самое острое оружие.
В палату вошел адвокат. Ира не шелохнулась. Взгляд в пустоту, в серую мглу. На лице и руках, там где не было бинтов, видно, что синяки и ссадины начали заживать.
- Ира, привет. Говорить можешь? Тишина.
- Хорошо, зайду ещё. Но если ты меня слышишь, соберись. Ситуация не в нашу пользу совсем. Делаю что могу. Ну, выздоравливай. Он уходил спиной к двери, не отрывая взгляда от Иры. Надеялся хоть на какую-то реакцию. Напрасно.
Соседки по палате обсуждали её не стесняясь, будто её и нет тут. Она сама превратила себя почти в пустое место - не отвечала на вопросы, не поддерживала разговор. Отстали от неё довольно быстро.
- Даже в газеты попала, знаменитость теперь. Про нас в газетах не пишут. А эта уже звезда. Как надо ребенка ненавидеть, что бы его из машины вышвыривать на полном ходу. Злая дура, одно слово. Это женщина в углу, после аварии. Имен их Ира не запоминала, сейчас в голову ничего лишнего не помещалось. Только Чермагин и Сима. Одного ненавидит, другого любит и не знает как спасти, как помочь. О себе она перестала думать совсем.
- Да не швыряла она никого, не наговаривай. Вся остановка на Марьинке видела, она сама из машины на ходу вывалилась, а ребенок на руках. Хорошо, светофоров там полно, не так быстро машины ездят. А то бы задавили, точно задавили. Ужас-то какой. Соседка справа, с ногой в гипсе. Иногда, почему-то тайком, поправляла ей одеяло.
Снова из угла: - Я газетам верю а не тебе Верка и какой-то там остановке. Возятся ещё с ней, лечат. Адвокат, ишь, шмыряет тут в галстуке. Я таких бы сразу в тюрьму, что бы лекарства не переводить. Странно, что она вообще тут не под арестом. Учудит чего, мы что делать будем?
- Муж у неё шишка, говорят, какая-то, со связями. Отмажет, без проблем ваще. Что-то только его не видать тут. Наверное костюмчик бережёт. Молодой голос, совсем девчонка ещё с разукрашенными цветными фломастерами, от безделья или по какой другой причине, бинтами.
Прошел месяц. Уныло, тяжело, душно. Только Симка оживил один раз палату своим приходом. Его привезла на коляске бабушка. Он долго сидел у кровати мамы, играя любимой машинкой, тихо булькая и рыча под нос. Казалось он не замечал грустного, сосредоточенного только на нём взгляда матери, полностью увлёкся игрой. Но стоило бабушке заторопить его домой, он ещё плотней прижался к постели, к маме, обхватил её руку. Из палаты выехал в слезах.
Чермагин не показывался, но Ира понимала, ждать осталось надолго. Не знала только как приготовиться, что делать, как защитить сына. Чермагин же не торопится, придет когда будет уверен, что ей будет некуда от него деться. Ни к подруге, ни к маме, ни к чужим людям, ни даже на асфальт загруженной трассы, никуда.
Врачи разрешили вставать, делала небольшие походы по комнате. С соседями общалась мало, ограничивалась жестами. Та что в углу решила, что Ира изображает немую, что бы "отмазаться".
Ещё через две недели пришел муж. Ира застонала только услышав его голос за дверью, отвернулась к стене, сунула руку под подушку. Павел Чермагин вошел в палату стремительно, будто в офис, уверенным шагом, почти с улыбкой на лице, на ходу захватив какой-то стул, поставил его прямо перед кроватью жены. Ира резко вскочила, никто здесь и не помнил её такой шустрой.
- Не волнуйся Ирка, мы тебя вытащим отсюда! Я построю их всех, ментов, адвокатов, судей, всех достану. Не обращая на жену внимания, закинул на стул огромный пакет с продуктами, начал забивать ими в тумбочку. - Подключил всех, кого смог. А то заладили "сумасшедшая, сумасшедшая". Мы их ещё самих с ума сведем, да Ирочка? - он наконец повернулся посмотреть на жену, больше для зрителей, чем по своей воле.
- Сидеть! Ира сказала зло, но спокойно, прямо в лицо, это ненавистное, ненавидимое ей, уже с первой сединой лицо когда-то любимого человека. В руках у неё дрожал скальпель прямо перед его глазами. Скальпель она стащила, когда ходила на перевязку. Её едва не заметили, когда она судорожно обыскивала кабинет в поисках хоть чего-нибудь, похожего на нож. Нашла, спрятала под мышку больной руки, даже порезалась, но повезло, не сильно. Соседи не должны были увидеть лишнюю кровь.
- А вы молчать, иначе... Мне уже всё равно. Она окинула комнату грозным взглядом. Женщины примолкли. Та что в углу, забилась под одеяло, видны были только глаза. Молодая пыталась присвистнуть, на неё цыкнули.
Чермагин видимо ожидал чего-то подобного. Отреагировал спокойно, но она видела, как он напряг мышцы. Её он обмануть не мог.
- Ирочка, давай спокойно всё обсудим...
- Сидеть, козёл. Смотри на нож. Руки назад. Ты, - она показала на молодую, - иди сюда. Свяжи ему руки сзади. Простынь возьми у меня. Чермагин не сопротивлялся, уверенный, что как-нибудь выберется. Он тоже знал жену. Пару раз видел её вот такой, сильной, сопротивляющейся. Но надолго её не хватало.
- Ира, подумай о сыне. Что ты...
Скальпель удивительно легко нарисовал на его лбу красную линию. Чермагин было застонал, но скальпель снова был у его глаз. Он замычал, но уже не спокойный, а в той самой настоящей своей манере - зверь, настоящий зверь, полный злобы и презрения к своей жене. Кровь стекала по лицу, капала с носа, ресниц. Ира поняла, между ними только это маленькое блестящее лезвие на длинной ручке и больше ничего. Ничего, кроме её самой. Она решила стоять до конца.
- Сейчас ты мне всё расскажешь. Я не шучу. Сын - не сын, мне терять нечего. Живым ты отсюда не выйдешь, если не заговоришь.
Ты, - снова на молодую, - возьми мой телефон, вон там, включай камеру и снимай. Готова?
Чермагин рассказал всё и даже больше, чем она знала и ожидала. Сначала про свои издевательства над женой, потом про ребенка. "Ты ничего не докажешь, я знаю, это слова под давлением сумашедшей" - постоянно повторял он, но говорил всё больше и больше. Больные притихли совсем, не столько уже от скальпеля, сколько от ужаса услышанного, а когда в палату зашла сестра, ей дали сигнал молчать. Видя их напуганные лица, девушка так и застряла в дверях и стояла так до конца.
Когда Чермагин закончил, Ира подошла к напуганной девчонке, вырвала у неё из рук телефон, подошла к окну, швырнула скальпель в форточку.
"Сестра, я выписываюсь." - вышла из палаты и быстрым шагом, как могла, ушла из больницы.
На суде Чермагин перешел черту. Вначале Ирине казалось, что к нему вернулось "фирменное" самообладание. Но она ошибалась. Нахождение на скамье подсудимых, не сразу, но необратимо, подействовало на него сильнее острия скальпеля в сантиметре от глаз. Когда же суд добрался до просмотра видео с его признаниями в больнице, Чермагин расклеился совсем. Казалось он готов был признать что угодно, лишь бы поскорее всё закончилось. Очень толкового адвоката Ирине нашла и даже помогла оплатить её новая подруга, Анна Александровна, та самая женщина что лежала после аварии в углу палаты. Внимание журналистов и напористые, но грамотные действия её защитника, особенно во время допросов Чермагина, переломили ход суда. Ближе к концу Чермагин опомнился и пытался изменить показания, но было уже поздно. Тогда он сделал непоправимое - начал хамить и угрожать судье, разглядев в ней такую же "подлую стерву, как моя жена".
После приговора к Чермагину зашел его адвокат. Пытался успокоить его апелляцией, не всё, мол, ещё потеряно, нужно только держать себя в руках.
Чермагин, долго не обращавший на него никакого внимания, вдруг перебил его бормотание:
- Передай этой сучке, я вернусь. Буду сидеть все эти годы и думать только об одном - как я поставлю эту тварь на место. Верну злобную сучку в её клетку, где ей и место с её щенком.
От злости лицо его совершенно изменилось: "- пиши давай, я смотрю!" Адвокат спокойно записал только "Я вернусь. Чермагин", объяснив, что документировать собственной рукой хамства и угрозы клиента не будет. Это повредит ему, адвокату, не говоря уже о самом Чермагине. Юрист положил бумагу в папку и начал собираться на выход. "Кстати, простите, совсем забыл, у Чермагиной тоже для вас записка" - он вынул другую, совсем крохотную бумажку, сунул её в руку застывшему от неожиданности, Чермагину, вежливо попрощался и вышел. Когда осужденного вернули в камеру, он, убедившись, что надзирательское окно закрыто, повернулся для надёжности спиной к двери и достал уже помятую бумагу. На изломленном будто морщинами листе было написано черным цветом всего два слова: "Буду ждать". Их старательно подчеркнули тонкой линией красных чернил. В одном месте у линии торчала небольшая красная точка или клякса, напомнившая каплю. Мужчина невольно потрогал лоб с заживающим на нём шрамом задрожал от припрятанного уже страха и нарастающего гнева и завопил так, как никогда в своей жизни.