Один согнётся под грудой тел,
второго в сердце ножом не проймешь.
А третий - взгляду и вовсе скала,
незыблемей даже чем наземная твердь,
- но и он сорвётся однажды с цепи,
сорвётся, чтобы сгореть.
У каждого свой предел
и свой испытательный срок на боль.
Кого-то в мясо рвал лютый зверь,
кому-то слово страшней, чем вой.
Иным и палец дано проткнуть,
а в небо ринется смертный плачь...
Но есть такие, кого бедой судьбе не дано достать,
кто смеётся, ведя похоронный строй,
кто поёт, когда надо орать.
И рубашка скроет дыру в нутре,
протравленную виной,
но всё в порядке, беда с тобой,
и только злоба горит в глазах.
Таким, как они, всё вода в лицо,
но жить страшнее, чем умирать.
У каждого свой предел
и тому повезло, кто его не знал.
Ибо если однажды под свистом стрел
ты стоял и холодную руку сжимал.
Если видел хоть раз как несётся смерть,
в железной коробке на тормозах.
Если чуял гром, но тугая сеть
ни за что не пускала тебя со дна.
Если матери лгал, выбирая слова,
чтобы веры совсем не отнять.
Если с десятком других стариков
могил сыновьям не копал.
Если ни разу не стравливал кровь,
не клялся не отпускать...
Тому повезло, кто свой предел
никогда не начнёт понимать.
Кто-то согнётся под грузом лет,
кого-то и память не сможет сломать.
Таким, как они, всё вода в лицо -
- но жить страшнее, чем умирать.