Северин Кранецкий - Seweryn Kraniecki aka Ultima Thule
September 05, 2026
Саундтрек: Nest - The Silvershade Lynx
---
Что-то случилось со мной. Я разучился ходить по лесу.
Всего-то хотел прогуляться, дойти до третьего озера, оно же Большое Поршнево. Километра четыре по хорошо знакомой тропе. Взял с собой камеру и собаку. На биостанции жили тогда три лайки, летом они были общие - кто в лес идёт, тот и хозяин. Переправился через Узкую салму, вытащил лодку и пошёл. Эти тропинки здесь продолжали существовать, хотя по некоторым из них люди не ходили десятилетия. В северной карельской тайге мох вытаптывается легко, а растёт медленно. И никогда нет уверенности, что тропа всё ещё ведёт к тем, кто её протоптал. Например, старинное село Кереть не существовало уже с полвека, всё, кроме кладбища, давно было разобрано и вывезено, а его тропы остались. Некоторые шли неизвестно куда, на десятки километров, теряясь на каменных лбах или в болотах, возможно, они вели к жилью, которое тоже давно исчезло. Дороги из ниоткуда в никуда.
Что-то сегодня было не так. Началось ещё до первого озера: я вдруг осознал, что замедляюсь и меня часто тянет оглянуться. И ещё хуже - начал останавливаться и прислушиваться. Собака вначале вела себя беззаботно, то убегала далеко вперед, то носилась по кустам вокруг. Но потом она начала прижиматься ко мне, путалась в ногах, часто останавливалась и всматривалась в лес.
Лес тут был молчаливый. Птички не чирикали. А сегодня пасмурная тишина давила ватным мешком, до звона в ушах. Появилось неприятное ощущение тяжёлого чужого взгляда в спину. Так, борясь с собой, я добрёл до второго озера и присел перекурить. Только тут я заметил, как колотится сердце.
"А если будешь тут прислушиваться - рано или поздно что-нибудь услышишь. Быстро и шумно ходить, конечно, плохо. Но ходить тут медленно и тихо, поверь, ещё хуже" - Так меня когда-то учили. Чёрт, а ведь даже местные боялись "что-нибудь услышать..."
Что?
Нет, если я сейчас вернусь, то как потом? И я разозлился, вскочил и пошёл дальше.
Вышел на третье озеро, к нашему кострищу. К четырём брёвнам, лежащим квадратом. Это было наше элитное бухместечко, сколько раз мы ходили сюда на рыбалку. Это озеро было очень богатое на рыбу, здесь жили выдры.
Но присесть на бревно я не успел.
Собака, опустив голову, подошла к воде, прижала уши, подняла шерсть на загривке и, оскалившись, зарычала на что-то на озере. Но там ничего не было, совершенно спокойная вода, только метрах в двадцати было пятно лёгкой ряби, как будто ветерок касался там воды. Противоположный берег был далеко.
А потом она, поскуливая, покрутилась на одном месте и завыла на озеро!
Вот этого я уже не выдержал.
Обратно шёл очень быстро, почти бежал. По запарке прошёл свой поворот и ушёл почти до Плакс, по старой тропе на Кереть. Лишний километр.
Вернулся на биостанцию. Успокоился. Что, к чёртовой матери, это было? Что за паника? Здесь, в моём любимом лесу? Недосып, работа по ночам? Сбой биоритмов в полярный день? Нет, этого мало. Просто предательство какое-то... Как мне теперь гулять тут?
А собака? Как объяснить такое поведение бесстрашной карельской лайки?
Вечером я был зван на день рождения к Марьяне. К неформальной хозяйке острова и биостанции. Она работала тут со дня основания. Одна из всего двух человек, официально постоянно живущих и даже прописанных на биостанции МБС ЛГУ. Крупная, сильная, симпатичная женщина, похожая на добрую медведицу. Марьяна устроила отличный стол, раздобыла у местных солёную сёмгу, и я с удовольствием как следует выпил, чтобы успокоить нервы. Я сидел рядом с зоологом Лёшей, мы не виделись с ним неделю, с нашего рейса на Черемшиху. И он тоже своего не упускал. Расслабившись, я рассказал ему про свой сегодняшний позор в лесу.
- А зачем тебя вообще понесло одного на третье озеро? Ты хоть в дежурке отмечался?
- Отмечался, конечно. Но я там люблю гулять. Сколько лет уже.
- Один?
- Один, а что? Мне одному нравится. То есть, нравилось раньше, до сих пор.
- А мишки?
- А что мишки? Сейчас сезон черники, они ходят сытые. Ну опасаюсь, конечно. Иду, палкой постукиваю, чтоб не было внезапных встреч. Сам знаешь, они избегают. И тем более, я был с собакой. А она сегодня как раз и нагнала на меня страху. Чуть бегом оттуда не убежал, когда она завыла.
- Неизвестно, кто на кого нагнал. Хорошая собака, чтоб ты знал, слышит, как у тебя бьётся сердце. И сразу знает по запаху, когда у тебя паника и выброс адреналина. Давай ещё по чуть-чуть, и рассказывай, что с нервами?
- Ну сбой биоритмов, недосып. А что ещё? Черемшиха? Вот она никак не идёт из головы. Даже снятся эти кучи камней.
- Что тебе снилось, ну-ка конкретнее?
- Те каменные кучи... и ледяная вода по колено... А почему ты спросил?
- А поляна у Летней, а кровать?
- Что? Откуда ты знаешь?
Но Лёша торопливо допил свой стакан и отвернулся к сёмге.
---
Неделю назад у нас с Лёшей был большой поход. Я вывозил на Нектохете* его студентов на полевую зоологическую практику на остров Луда-Черемшиха.
На причал пришли четырнадцать студентов, плюс напросились двое посторонних. Почти во все выходы в море на катер просились какие-нибудь незанятые люди с биостанции, просто покататься.
Шестнадцать, да Алексей, да я, всего восемнадцать.
Я зашёл в дежурку отметить выход. Дежурка эта стояла над главным причалом. Здесь круглые сутки скучала дежурная студентка. Все её орудия труда были - вахтенный журнал и часы. Вот туда она и должна была поглядывать. Все, кто уходил в моря, обязаны были записаться в этот журнал - куда идёшь, на чём, сколько человек, когда вернёшься. Там была раньше ещё одна графа - цель выхода. Но потом решили убрать её. Чтобы не врали и не прятались. Пьянка так пьянка, рыбалка так рыбалка, неважно. Пиши правду - куда идёшь. Иначе можно тут до зимы искать пропавших, в этом лабиринте островов.
Если судно не возвращалось в контрольный срок, студентка поднимала тревогу и немедленно начинались поиски по маршруту.
Лёша планировал сперва заняться прямым делом, его студенты должны были обыскать остров на предмет следов жизни животных, собрать образцы. К вечеру планировался шашлык. Студенты приехали совсем недавно из Питера, привезли замаринованный шашлык, и к нему несколько бутылок Саперави. Ждать дольше шашлык уже никак не мог. Пересидев у костра светлую северную ночь с двумя гитарами, планировалось к утру отправиться обратно на станцию. Часа два ходу.
Наконец мы вышли.
До Черемшихи добежали без происшествий, погода была хорошая, солнце и тепло. Я подошеё к берегу в обычном нашем месте, вывесил два кранца, упер катер носом между двумя известными камнями, не выключая двигателя, высадил людей. Потом я остался с одним студентом, отошёл от берега метров на двести и встал на якорь посреди протоки между островами Луда-Черемшиха и Седловатая. Мы спустились в пластиковую Пеллу, которую всегда таскали на буксире, и на веслах вернулись на Черемшиху.
Студенты пошли работать, двое экскурсантов получили задание собирать дрова, а я погулял и прилёг поспать. Сон был тяжёлый. Тени сместились, и я оказался на самом солнцепёке. Но снилось всё наоборот - вода, холод, какая-то беспокойная дрянь.
Меня разбудили эти двое. Они тоже были студенты, один из них постарше, после армии, там он был радистом на корабле. Какой-никакой моряк. Второй тоже выглядел серьёзным. Они просились взять Пеллу и сгонять к "каньону", снять его на цветную немецкую плёнку. Скальный остров Черемшиха был разрезан широкой трещиной, там обнажилась жила розового кварцита и всё это эффектно блестело на солнце, особенно когда мокрое. Это и называлось "каньон". В прилив туда в эту расселину можно было проникнуть на лодке. Я сказал ребятам, чтобы они поторапливались, максимум через час чтобы были обратно, а то начнется отлив и сильное течение.
Студенты тем временем возвращались с находками. Лёша расстелил клеёнку, надел резиновые перчатки и устроил конкурс. Тут были клочки шерсти, птичьи перья и гнезда, скорлупа яиц, змеиные выползки, кости, помет. Победила девушка, нашедшая целый череп нерпы. Причём в центре острова, далеко от воды. Видимо, его принёс какой-то хищник, нашедший дохлую нерпу на берегу. Там были ещё кости, похоже, оленьи рёбра.
Начали разжигать костёр. пошёл уже второй час, как ребята ушли на Пелле. Отлив разгонялся. Я решил пройтись по скале в сторону каньона, посмотреть, где они.
Поднявшись на гору с двумя студентами, я увидел такую картину. Внизу на Пелле изо всех сил гребут против течения эти двое. Гребут, как на гонках - и стоят на месте! Сообразили, сели на вёсла вдвоём, одному правое, другому левое. И всё равно не продвигаются. Отлив шёл вовсю, протока уже выглядела как река, якорный канат катера натянулся струной. Только бы не пополз якорь! Оставив студентов наблюдать за бедолагами, я вернулся к месту высадки. Теперь и ветер разгулялся, в ту же сторону, что и течение в протоке. Там дальше - Кандалакшский залив шириной километров пятьдесят. И посредине, я это видел с горы, уже всё белое, верных четыре балла и до пяти. Сломайся сейчас весло - и их понесёт прямо туда! Пелла прекрасная лодка, непотопляемая, но как там выжить в ледяной воде, когда её всю зальёт или перевернёт? И мы ничего не сможем сделать без катера. А если не выдержит якорь, то унесёт и его. А когда после контрольного времени нас придут спасать, разбитый катер будет уже валяться на камнях где-то в Умбе. Вместе с пустой Пеллой. Только подумал - бежит студент. У меня в глазах потемнело.
- Что там?
- Они развернулись и пошли по течению вдоль берега!
Ффух! Неплохо! Морячок, значит, понял, что бесполезно выгребать против течения. Хочет высадиться дальше, там действительно есть низкий берег. Лишь бы их мимо не пронесло.
Мы занялись, наконец, шашлыком. Через полчаса подошли наши гребцы-чемпионы. Мокрые, бледные. Радист правильно поступил. Но я-то хорош, разрешил лодку взять. Оставалось надеяться, что никто, кроме меня и двух гребцов, так и не понял, на каком волоске всё висело.
Вот так здесь среди полной пляжной безмятежности из двух-трёх роковых совпадений вдруг возникают трагедии. Это Белое море.
Ребята задержались у каньона на тридцать лишних минут, пытались пройти дальше в расселину, и вот... У Пеллы вёсла тонкие, изящные. Долго ли сломать, если так неистово грести?
Атмосфера катастрофы за шашлыком и Саперави быстро испарилась. Ребята пели под две гитары. Однако Лёша был какой-то напряжённый, много курил и не пел со студентами.
Пора было собираться домой. Но на клеёнке все ещё белели оленьи рёбра, хотя все остальные образцы были упакованы. Лёша тихо говорил со студентом, который их нашёл.
Я подошёл к ним.
- Случилось что-то?
- Да уж случилось. Это человеческие рёбра. Я не хотел говорить раньше, при всех, вечер портить. Пошли посмотрим, где Вадим их нашёл.
И мы пошли втроём. На западном краю острова студент показал место. Недалеко оттуда, за зарослями можжевельника мы нашли продолговатую кучу камней, выложенную когда-то людьми. Высотой метр-полтора и шириной три-четыре. И в длину этот вал был метров восемь. Я уже видел раньше такие кучи в этих местах и знал, что это могилы заключённых.
С одного края эта гора камней была то ли не закончена, то ли разорена зверями. Там из-под камней виднелись ещё кости. Лёша оглянулся. Подходили остальные студенты. Им стало интересно, куда это мы пошли с костями. Он достал из кармана резиновые перчатки и отвалил ещё пару камней.
- Ну всё ясно. Это братская могила заключённых. Копать тут невозможно, везде скала. Скала и мох. Поэтому складывали трупы на землю и закладывали камнями. Ориентировочно тридцатые-сороковые годы, судя по состоянию мха на камнях.
Все стояли и молча смотрели на кости. Лёша нашёл, чем заполнить это молчание, взял ребро и стал невозмутимо и нудно объяснять студентам, чем человеческое ребро отличается от ребра копытных. Молодец, сообразил. Чтобы не вникать в скользкую тему происхождения этой застарелой смерти. Как знать, сколько среди этих ребят стукачей? Не то чтобы разговоры о лагерях были опасны в начале восьмидесятых. Вовсе нет. Но скверно отразиться на карьере преподавателя это могло очень легко. Ведь каждое его слово сейчас перед студентами - это официальное выступление. Донесут начальству - иди знай, как откликнется.
Так что позже я сам рассказал студентам общеизвестное. Какой с водителя спрос?
Километрах в пятнадцати от Черемшихи, на материке, там, где речка Летняя вытекает из озера Летнего, был лагерный пункт. По лесосплаву. До сих пор там было видно вырубленный участок. А на нём прямоугольники, густо заросшие иван-чаем, четко показывали места, где раньше стояли бараки.
На поляне, где был лагпункт, было разбросано множество ржавых железяк после лагеря, дырявые миски, гнутые поломанные инструменты, битое стекло.
Но главным артефактом была массивная ржавая кровать начальника лагеря, стоявшая над речкой. Единственная железная кровать - все остальные, и заключённые, и охрана, спали на деревянных нарах. Циклопическую эту кровать выковал из бесформенного железа неизвестный лагерный кузнец, он грубо нарубил зубилом много железных полос, искусно согнул их, сплёл и склепал самодельными заклёпками, чёртова уйма работы.
Здесь была местная аттракция - поспать на этой кровати на слабо.
И я тоже в прошлом году на ней спал, когда ходили на Летнюю рыбачить. Даже не на слабо - просто на ней удобнее, чем на камнях. Нарвал побольше осоки, постелил на кровать, сверху спальник. Ничего такого не чувствовал, спалось хорошо.
От озера до моря по речке Летняя заключённые сплавляли лес. Валили по озеру и выше, сплавляли до плотины, копили лес и воду. Затем плотину открывали и спускали брёвна по Летней до моря. Местами над речкой до сих пор сохранился лесосплавной жёлоб, сколоченный скобами из брёвен. Всё это требовало невероятного количества тяжёлого труда, учитывая, что вдоль Летней такой рельеф, что не пройдёт ни лошадь, ни техника. Местами по той тропе надо было карабкаться на четырёх. Значит, заключённые всё таскали на себе, четыре километра вверх от моря до озера.
Точно такие продолговатые каменные кучи я видел в лесу на правом берегу Летней в районе лагеря. Все знали, что это могилы. И тем более знали местные. Население ближних поселков Чупа, Пулонга, Хетоламбина, Плотина и Чкаловский как раз и состояло в значительной степени из потомков заключённых, оставленных на поселении или расконвоированных и пустивших здесь корни. Потомки вохры тоже были. Многим охранникам после закрытия лагерей тоже не особенно было, куда уезжать отсюда. За пару прошедших поколений они перемешались и уже никто не увидел бы разницы, кто чей потомок. Да её и не было. Одни и те же советские люди.
Но что заключённые могли делать на Черемшихе? Лес тут не валили, его тут было мало.
В устье Летней и других сплавных рек брёвна связывали в плоты и дальше тащили буксирами на лесозавод "Карелдрев номер 10", то есть, на наш остров, на Средний. Биостанция как раз и стояла на руинах этого лесозавода, закрытого в шестидесятые годы.
Возможно, их заставляли тут ловить брёвна из рассыпавшихся при шторме плотов?
Как бы там ни было, они тут жили, умирали и были похоронены.
Лёша положил к общей куче те кости, которые были у него в клеёнке, мы получше завалили их камнями, вернулись в лагерь и начали собираться. Настроение у всех было мрачное. Сначала эта беда с лодкой, потом кости.
Пошёл прилив. Я решил сам сходить к лодке с теми же двумя студентами, чтобы поскорее попасть на катер. Хорошо, что нас было трое, выдернуть якорь из грунта после вчерашнего отлива оказалось нелегко, он глубоко зарылся. Нам пришлось выбрать канат до панера, закрепить его и выдергивать якорь катером, попеременно вперед-назад. Это место будто не хотело нас отпускать.
А когда всех забрали на катер, мы с Лёшей никак не могли сосчитать народ по головам. Путались, проверяли и начинали заново. Пока не сошлось точно - восемнадцать.
Наконец мы вернулись на станцию. Я первым делом зашёл в дежурку, закрыть выход. Написал время, пришло: написал "18", и уже выходил, когда дежурная меня остановила.
- А почему ты исправил?
- Что я исправил?
Но я уже видел, что - в журнале стояло "19". Девятка была жирно обведена поверх моей восьмёрки.
- Вы что, кого-то привезли?
Я оцепенел от этих её слов.
- Нет... Не бери в голову. Это ошибка. Дрогнула рука. Досталось нам в этот выход. Но пришли точно все, претензий не будет, не волнуйся.
И я выкинул эти цифры в журнале из головы. Текущие дела всё вытеснили.
---
Вот что за кучи камней мне снились. А теперь оказалось, что и Лёше.
И засыпанная лагерным мусором поляна и кошмарная кровать.
И всё вместе взятое вело к той девятке.
- Вот что, Лёш, надо нам сейчас сходить в дежурку, хочу тебе кое-что показать.
- Да что там может быть, в дежурке?
- Увидишь. Объяснение всему, возможно. Я же вижу, ты тоже не в себе. Ну что, сходим? Не боишься?
- Нет, но давай чайку сперва с тортом дождёмся. А то Марьяна обидится, она старалась. А после покурим и сходим. Дежурка не убежит.
В дежурке я попросил студентку погулять пять минут и показал Лёше эту жуткую девятку.
- Видишь? Я это не исправлял. Извини, звучит глупо, но выглядит, как будто мы кого-то привезли тогда. Скажи честно, тебе тоже стало тут страшно ходить одному?
Лёша закурил, помолчал.
- Давай сначала поймём, с чем мы имеем дело. Проблема внутри нас или снаружи?
Всё-таки Лёша был настоящий учёный-исследователь. С системным подходом.
- Вот что. Завтра продуктовый рейс. Привезёшь водку, три бутылки. Нет, лучше четыре. Деньги я дам. Смотаемся потом вдвоем на Пулонгу, поговорим с одним, Николаич его зовут. Он должен знать про Черемшиху.
Ох...
Ещё никогда я не управлял катером такой бухой! Мы втроём заканчивали третью бутылку, когда Николаич, неприятный старик с полным ртом железных зубов, начал наконец отвечать на наши вопросы:
- Нее, ребят! Никто их специально не расстреливал. Что вы! Рабсила дорога была, рабсилы и так не хватало. Мёрли, да, от болезней, от холода, от цинги. Дык, и у нас цинга была через одного. На зубы мои посмотри. Не стреляли. Ну разве если кто в злостный отказ пойдёт, это редко. А вот мёрли много.
Понятно, что наш собутыльник был бывший охранник.
- А, эти, на Черемшихе, говоришь? Ну это очень просто.
Командировки там были, контингент отправляли на эти командировки, треску ловить и сушить. Там и бараки были кой-где на островах, там эти бригады и ночевали. В войну со жратвой очень плохо было, вот заключённых и посылали треску ловить. Самоснабжение. А ещё они там морскую капусту заготавливали, тоже сушили. Её одно время приказали от цинги всем давать. И нам давали. Противная она. Но вроде помогает. Вот что эти, на Черемшихе, там делали. Ну и долго ли там загнуться? На эти командировки самых доходяг посылали. Не брёвна же им ворочать?
- Николаич, а скажи, чего им надо, мёртвым, как думаешь?
- Дык, ну ты спросил. Ясно чего мёртвым надо, чтоб о них хоть как помнили. Хоть табличку какую. Это я по себе сужу. Мне уже скоро туда. Я бы не хотел безвестно лежать, как они.
Лёша стоял рядом в рубке. Следил, чтобы я не сошёл с копыт. Сам тоже еле держался. Закуска была слишком скудная. Четвертую бутылку, слава богу, он оставил старику нераспечатанную. Надо было видеть, как дед в неё вцепился.
Нам было ясно, что делать.
Через день Лёша официально заказал выход на Черемшиху и в Летнюю губу. В журнал я записал - на Нектохете вышло трое. С собой у нас было кровельное железо, куски труб, проволока, доски и краска.
На железе мы написали кисточкой:
"Здесь лежат заключённые, погибшие в 1930х - 50х годах."
Когда вернулись, в журнале я записал: вернулось двое.
Так и осталось. Исправлений больше не было.
Тот, кого мы тогда привезли, ушёл восвояси.
Если он правда был...
===
- Лёш, привет. А я сегодня прогулялся на третье озеро.
- А... Ну и как было?
- Прекрасно. На первом озере купался. На третьем выдру видел.
- А собака?
- И собака в порядке. Так всё-таки, мы с тобой не выяснили: проблема была внутри или снаружи?
- И не надо выяснять. Это всё равно, разве ты ещё не понял?
* Нектохета - личинка морского червя рода Нереис, семейства Нереиды, класса Многощетинковые. Так назывался один из катеров биостанции.
(Катер "Нереис", впрочем, тоже был у нас)
Иллюстрации:
1) Карта района (подходы к губам Чупа и Кереть)
2) Однотипный с "Нектохетой" катер "Монча" в той самой протоке