Frederik POHL, Introduction (Yesterday's Tomorrows)
Последняя встреча Ассоциации Исследований Научной Фантастики (SFRA) проходила в Лейк-Тахо, и я присутствовал там. SFRA — это академическое крыло научной фантастики, и лишь немногих писателей-фантастов приглашают участвовать, но среди присутствовавших знаменитостей был Джек Вэнс. Вэнс — писатель, которого я очень уважаю. Когда я был редактором «Galaxy», я с гордостью опубликовал множество его работ. Немного найдётся рассказов, которые я рад был опубликовать больше, чем «The Moon Moth» и «The Dragon Masters». Но, так или иначе, наши пути не пересекались лет десять или около того, и наша вступительная беседа прошла примерно так:
— Привет, Фред.
— Джек, это правда ты?
— Да, Фред, и я всё ещё считаю, что ты был абсолютно неправ, когда вырезал эпиграфы перед всеми главами в моей истории.
Итак, Джек Вэнс — человек не неразумный, и если он держал это в уме десять лет, это кое-что значит. А значит это вот что: отношения между автором и редактором уходят глубоко.
Когда писатель пишет, он на самом деле ведёт своего рода односторонний разговор с Читателем Где-То Там. Именно читателя он хочет видеть, когда работа закончена, именно для него он и пишет. Но чтобы читатель смог получить доступ к писателю, нужно пройти через запертую калитку, и единственный, у кого есть ключ — это редактор, или кто-то ещё, у кого он есть. Более того, то, что писатель хочет сказать читателю, — это ровно те слова, которые он написал на бумаге; но тут на пути стоит редактор, потому что он может изменить эти слова, прежде чем они уйдут в печать. Писательство — самое личное из искусств. Писатель раскрывает о себе больше, чем любой композитор или художник; он обращается напрямую к своей аудитории, больше, чем актёр или драматург. Фактически, между душой писателя, когда он решает её обнажить, и глазом читателя нет ничего.
Кроме редактора.
Все писатели это чувствуют, не только Джек Вэнс. Я и сам это чувствую. Я могу процитировать вам дословно те слова, которые Esquire использовал, возвращая мне стихотворение, когда мне было восемнадцать лет (не говоря уже о множестве других отказов). Я могу сказать в точности то, что Гораций Голд сделал в моём рассказе в 1956 году, и почему ему не следовало этого делать. И при этом я, вероятно, на удивление толстокож для писателя. Я не похож на одного известного мне писателя: возьми я по экземпляру каждого журнала с моим рассказом и встань у газетного киоска с карандашом в руке, и я бы восстановил каждую изменённую запятую. Одна из последних вещей, которую я сделал как редактор «Bantam Books», — это загубил дружбу с писателем, которого всегда ценил, отклонив роман, которым он особенно гордился. Он мне до сих пор этого не простил. Возможно за исключением рецензирования книг, редактирование — это самый лёгкий способ нажить врагов.
При всём этом, почему кто-то вообще хочет быть редактором?
Не ради денег, хотя иногда они бывают неплохими.
Не ради славы, потому что её нет — по крайней мере, вне очень узкого круга профессионалов.
Не ради лёгкой работы. Это нелегко. Особенно в крупном издательстве: все часы с девяти до пяти уходят на совещания, а значит, всё «редактирование» делается сверхурочно, по вечерам и на выходных.
Не по какой-либо из этих причин. Остаётся только гламур, возбуждение, шанс поиграть в Бога. Страж редакторских врат владеет Ключами от Царства... и он это прекрасно знает!
Думаю, мне следует объяснить, что я имею в виду под словом «редактор». Это слово почти так же избито, как «писатель».
Лучшее определение, которое я когда-либо слышал, было в романе Элмера Дэвиса под названием «Friends of Mr. Sweeney». Я не держал экземпляр этого романа в руках десятилетиями — он давно вышел из печати, — но, насколько я помню, оно звучит так: «Редактор — это человек, который умеет объяснить устройство противоселевого сооружения археологу и египетские погребальные обычаи инженеру-гидравлику».
Редактор — это посредник. Он стоит между издателем и автором в вопросах денег и прав; между автором и читателем в вопросах мастерства и стиля. Ему не нужно знать очень много о чём-либо, в сущности. Но он должен уметь сказать об этом писателю. Ему не нужно уметь писать запоминающиеся строки самому, но он должен уметь заставить писать других. Это минимально необходимые навыки.
Конечно, «редакторы» бывают разные. Если вы возьмёте любой журнал, вы увидите там список сотрудников: управляющего редактора, редактора, главного редактора, редактора-копирайтера, дюжину внештатных редакторов — список ограничен только изобретательностью тех, кто его составляет. Многие из них выполняют функции, которые обычно не считаются редакторскими. Внештатный редактор не редактирует. Он вносит вклад — в смысле, пишет для издания более или менее регулярно или по крайней мере намеревается. Управляющий редактор часто является человеком, который контролирует поток материалов из одного отдела в другой; он не покупает, не пишет, не читает. Редактор-копирайтер читает, но в первую очередь для того, чтобы исправить орфографию, пунктуацию и стиль. (Иногда он доходит до того, что решает улучшить чужой текст, заменяя его своим, что, как правило, скорее портит его.) Тот, кто улаживает права на произведения искусства и цитаты, иногда называется «редактором по разрешениям», хотя его единственная функция — писать письма и проверять чеки.
В крупнейших издательствах количество редакторских должностей растёт, а личное участие каждого отдельного редактора уменьшается. На переднем крае этой груды стоит «редактор по приобретениям», но вы не должны думать, что он лично участвует во всём, что приобретает. Большую часть времени он даже не читал их. Он приобретает их, потому что редакционный совет издательства проголосовал за это. На таком совещании избирательный комитет будет состоять из десятков людей, но очень немногие из них будут читать книги, которые они обсуждают. Большинство из них будут полагаться на «читательские» отчёты, иногда внештатные, чаще всего написанные кем-то, кто живёт на ферме в Пенсильвании и приезжает в издательский офис только раз в неделю, чтобы сбросить кипу отчётов и забрать новую кипу книг для чтения дома. Если книга одобрена, после того как редактор по приобретениям сделал своё дело, она затем переходит к редактору-копирайтеру, чтобы подготовить её к набору, корректору, чтобы вычитать гранки, управляющему редактору, чтобы контролировать её путь к производству, и чёрт знает скольким другим «редакторам» того или иного рода, чтобы сделать всё остальное, что должно быть сделано, прежде чем она достигнет вашего районного магазина. Специализация приносит свои преимущества. Но личная причастность уходит.
Это не универсально. Даже в крупнейших компаниях есть отдельные редакторы, которые проложили себе путь к праву принимать собственные профессиональные решения и, по крайней мере, контролировать — если не выполнять самому — все остальные этапы. Но именно так всё устроено. Все эти отдельные специалисты компетентны, а некоторые очень хороши, но они фрагментированы. В сегодняшнем мире не осталось многих Максвеллов Перкинсов. Разговор на среднем редакционном совещании мало чем отличается от разговора между партнёрами брокерской конторы, торгующей фьючерсами на свинину, и просто чудо, что так много хороших книг всё-таки не забываются.
Но они не забываются.
И отчасти причина в том, что, несмотря на внушительные размеры «редакционного» штата и резкие различия в полномочиях в формальной структуре организации, обычно есть один человек, которому не всё равно.
Почти любой в издательской компании может «привести книгу» — секретарша, корректор, художник, редактор отдела рекламы или коммивояжёр. Если он (или, как это часто бывает, она) очень молод или далёк от обычной редакционной цепочки командования, книга может быть отобрана у него и передана «настоящему» редактору для обработки. Если он (или она) уже «настоящий» редактор, то редакционный совет превращается в обычную формальность, разве что ему ограничат, сколько он может потратить.
Понимаете, редакционный совет прислушивается ко всему этому разговору о расчётах P&L, сметах и прибыли и убытках, но на самом деле он ждёт, чтобы кто-то заговорил с энтузиазмом. Любовь побеждает всё.
И именно такого человека, способного на такую любовь, я имею в виду под словом «редактор».
Редактор может быть довольно неприятным человеком. Даже если он не такой, он наверняка делает неприятные вещи. Он будет отклонять работу, которую писатель хочет опубликовать, иногда требовать правок, которых писатель не хочет. Это его работа — делать эти вещи, и никакое количество мастерства или обаяния не может сделать его приятным для всех писателей.
Но он должен обладать способностью принять чужую работу как свою собственную — заботиться о ней — бороться за неё в трудную минуту — гордиться ею, когда она опубликована; а затем сразу же переключить свою любовь и преданность на какую-то другую работу и проделать то же самое снова.
Когда дети остаются сиротами, государственные учреждения иногда помещают их к приёмным родителям. Я знал нескольких приёмных родителей, и мне всегда казалось, что у них чертовски трудная жизнь. Для редактора это во многом то же самое. Вереница детей проходит через его жизнь. Более или менее долгое время он меняет им подгузники, учит их ездить на велосипеде, сидит на их школьных спектаклях — а потом они уходят.
Ни редактор, ни приёмный родитель не могут делать своё дело хорошо без любви. И у него ничего не выйдет без мастерства и справедливости. Каждый из детей (или работ), проходящих через его руки, заслуживает по крайней мере справедливости, и того лучшего, что он может им дать, помогая им пробиться в большой внешний мир.
Однако я думаю, что даже самый справедливый из приёмных родителей, оглядываясь на череду прошедших через его жизнь детей, будет вспоминать некоторых с большей нежностью, чем других. Это не обязательно самые способные или лучшие, но те, которые каким-то образом запечатлелись в его памяти или тронули его сердце.
Вот о чём эта книга.
Я начал свою редакторскую жизнь в почти самом крошечном масштабе и закончил её почти в самом крупном. Первым, что я редактировал, был фэнзин — размноженный на мимеографе крошечный журнал научно-фантастической группы, к которой я принадлежал. Последним был «Bantam Books». «Bantam» — большая шишка. Из пяти крупнейших американских издателей покетбуков «Bantam» имеет треть валовых продаж и половину валовой прибыли всех пяти вместе взятых. Существуют издательские конгломераты и побольше, но я не знаю ни одного отдельного издателя, который был бы настолько крупным. Между этим я провёл четыре года в дешёвых журналах «Popular Publications», около десяти лет редактируя «Galaxy» и сопутствующие ему журналы, и часть года в качестве исполнительного редактора серии «Ace paperback»; я также редактировал несколько десятков антологий-переизданий и серию оригинальных научно-фантастических книг «Star». (Это только научная фантастика, не считая трёх лет работы редактором книг для «Popular Science» и разных прочих редакторских обязанностей.)
Конечно, всё это время я также писал — опять же, не только научную фантастику. Но в основном её. С Сирилом Корнблатом — «The Space Merchants» и восемь или девять других книг. С Джеком Уильямсоном — семь романов на данный момент. Самостоятельно — «Man Plus», «Gateway», полдюжины других научно-фантастических романов и достаточно рассказов, чтобы заполнить десять или двенадцать сборников.
Совмещение карьеры писателя и редактора усложняет жизнь — по крайней мере, мою. В этом есть немного счастливой синергии. Я думаю, что многому научился в писательском деле, работая редактором; и у меня нет сомнений, что я лучше работал редактором, потому что был и писателем, и поэтому мог сопереживать всему, что публиковал. Но есть и неприятные конфликты. Будучи редактором «Galaxy», когда я публиковал рассказ моего собственного сочинения, то я неизбежно вытеснял чей-то чужой рассказ, и это всегда казалось мне немного несправедливым.
Есть также серьёзная практическая проблема: писательство и редактирование требуют одних и тех же навыков. Если бы я был писателем, которому нужна работа, чтобы поддерживать себя, пока я выкладываю свои рукописи по вечерам, я не думаю, что искал бы редакторскую работу. Или работу в рекламе, или в газете. Разве можно весь день возиться со словами, а потом возвращаться домой и возиться со своими собственными со свежими силами или с чувством перемены — это не так просто. Я, наверное, искал бы какую-нибудь работу, не связанную со словами: официант, продавец обуви, таксист, или вице-президент корпорации. И когда я выходил бы из электрички, я смотрел бы на свою пишущую машинку как на желанную перемену.
Но я этого не сделал.
Что я сделал, так это совместил и то, и другое на протяжении почти тридцати девяти лет — с осени 1939-го до лета 1978-го, и я бы не пропустил это ни за что на свете — несмотря на всё, что я тут говорю.
Как мне описать удовольствие быть редактором? Дело не просто в том, чтобы к тебе приходили люди, желающие что-то продать, и в обедах за счёт заведения. Это больше. Это радость открытия новых писателей — публикация первого рассказа Ларри Нивена, работа с Рэем Брэдбери до того, как он стал Р*
Э*Е*М Б*Р*Э*Д*Б*Е*Р*
И, или предоставление сотням писателей их первой публикации, и наблюдение за тем, как некоторые из них добиваются успеха. Это предложение писателю, что ему следует написать, и наблюдение, как это прекрасно работает; подсказка в первом коротком рассказе Фреда Саберхагена, который положил начало всей саге о Берсеркерах; брошенная мимоходом идея в рассказе «The Little Black Bag» Корнблата, которая стала его самым широко переиздаваемым рассказом «The Marching Morons»; новая астрономическая странность, которую Ларри Нивен воплотил в «Neutron Star», своём первом рассказе, получившем Хьюго. Это сочинение рекламного текста на обложку, выбор нужного иллюстратора — даже упаковка рассказа необычным способом, как с Джеком Вэнсом «The Dragon Masters». Я не знаю, что было бы без иллюстраций Джека Гахана, которые художник и я спланировали так тщательно, но с ними он получил «Хьюго». (И отдельные иллюстрации принесли ему номинацию, насколько я знаю, единственный раз в истории премии, когда такое случилось для конкретного набора иллюстраций, а не для общей работы художника.) В смысле изысканного тщеславия, возможно, величайшее удовольствие — это сделать что-то, чего никто не видел, и заставить это работать: рассказ Росса Роклинна «Into the Darkness», отвергнутый всеми журналами научной фантастики, пока я не опубликовал его в «Astonishing Stories», и он стал классикой; роман Сэмюэла Р. Делани «Dhalgren», отвергнутый всеми, а затем прошедший через десяток изданий как бестселлер «Bantam».
Холодный разум подсказывает мне, что некоторые из этих рассказов, без сомнения, не так уж хороши. Редактору легко преувеличить свою важность. Большинство писателей делают то, что они делают, потому что они такие, какие есть, и любой редактор может внести лишь мельчайший вклад в их успех или провал. Но некоторые из них действительно хороши, и все они забавны. Просто приятно находиться в положении, где ты можешь провести много времени с этими колючими, талантливыми, чудаковатыми людьми, которые составляют класс писателей-фантастов. За более чем четыре десятилетия у меня была та или иная редакторская связь почти с каждым писателем-фантастом, живущим и пишущим на английском языке, от Азимова до Желязны, и они — изумительная компания. (Помня, что некоторые из этих изумительных людей совсем не забавны.)
Но я не думаю, что кто-то должен быть редактором вечно. Радости уходят. Раздражители накапливаются. Вызовы начинают казаться слишком большой морокой. Когда это перестаёт быть забавным, пора уходить и дать кому-то другому покрутиться в этом колесе. Я действительно считаю, что есть конфликт между редактированием и писательством, и после нескольких десятилетий нерешительности я наконец решил, кем хочу стать, когда вырасту, и редактирование проиграло.
За десятилетие, когда я редактировал «Galaxy» и другие журналы, я прочитывал около четырёх тысяч рукописей в год. В каждый из моих шести лет как научно-фантастического редактора «Bantam» я прочитывал около двухсот пятидесяти-трёхсот книг. Прибавьте к этому, что я читал для «Astonishing Stories» и «Star» и всех остальных, сложите всё вместе, и получается, что я прочитал профессионально около пятисот миллионов слов научной фантастики. Как редактор я опубликовал около двух процентов этого — в том или ином виде. Что всё равно составляет около десяти миллионов слов. И из этих десяти миллионов около двух процентов всё ещё застревают в моей памяти по той или иной причине... и эти рассказы — в этой книге.
Надеюсь, они вам понравятся.
— Фредерик Пол,
Нью-Йорк,
Июнь 1980
Фэнзины: 1933–1939
Frederik POHL, The Fanzines: 1933-1939
Как начать редакторскую карьеру?
Есть несколько путей. Целеустремлённый путь — это взять прицел на издательство или издательский дом и попросить работу. Не обязательно редакторскую. Половина редакторов, которых я знаю, начинали с чего-то другого — если они умели правильно писать, печатать и расставлять знаки препинания, то становились секретарями; если нет — мальчиками на побегушках. (Или девочками.) При быстрой текучке среди редакторов — «время пребывания в должности» на любой конкретной работе редко превышает восемнадцать месяцев — вакансии открываются постоянно, и переход с должности необученного работника на должность вице-президента по редакционной работе, как известно, занимал меньше десяти лет.
Путь «случайного успеха» — это болтаться там, где есть вакансии, пока на тебя не свалится одна. То есть тебе нужно быть на виду в редакционных офисах в каком-то качестве — писателя, агента, чего угодно, — пока не откроются те или иные вакансии, и тогда ты там.
Путём случайного успеха был мой путь, но я должен признать, что он был настолько случаен, что я даже не знал, что иду по нему, пока всё почти не закончилось. Есть небольшая проблема с этой случайностью. Она зависит от того, где ты находишься. Мне повезло жить в Большом Яблоке, которое тогда было столицей издательского мира. Я не имел к этому никакого отношения. Нью-Йорк был местом, где жили мои родители. Если бы они вместо этого решили остаться в Олбукерке или северном Техасе, я думаю, вполне возможно, что я мог бы захотеть стать редактором, когда достаточно подрос, чтобы думать о таких вещах. Но я не представляю, как я мог бы туда попасть.
И всё же, это могло бы сработать, потому что я на самом деле делал в те годы — до того, как началась моя карьера, — это пытался и находил, где интересно провести время, — то есть редактировал и публиковал фэнзины. Если бы я был целеустремлён и нацелен на редакторскую жизнь, я, думаю, делал бы то же самое, только делал бы это с заранее обдуманным холодным расчётом — и теперь мог бы заявить об успешном достижении великого замысла.
Различия между редактированием фэнзина и редактированием, скажем, «The New Yorker», — это лишь вопрос масштаба и экономики. Вы выполняете одни и те же четыре основных процесса:
вы какое-то время смотрите в пустоту, придумывая вещи, которые могут заинтересовать читателей.
затем вы их приобретаете.
затем вы готовите их к публикации.
затем вы их публикуете.
Конечно, эти различия в масштабе и экономике имеют существенные последствия. Если вы редактор фэнзина, «приобретение» чего-то для публикации, вероятно, означает, что вы пишете или рисуете это сами. Когда вы готовите это к публикации, вы не передаёте это копирайтеру и производственному отделу. Вы набираете это на трафарете для мимеографа. «Публикация» этого осуществляется путём прокрутки ручки «Гектографа», а затем раскладки всех страниц на большом столе, пока вы ходите вокруг стола, беря по странице из каждой стопки и скрепляя их вместе. Этот процесс называется «подборкой». Если у вас есть несколько славных друзей, вы можете заманить их в компанию по подборке, что делает это намного приятнее. Но это не обязательно. Весь процесс может сделать один человек в углу своего подвала. Обычно так и бывает.
Самое лучшее в редакторе фэнзина, или в чём-либо ещё с нулевым бюджетом, — это то, что у вас есть только два человека, которых нужно радовать: вы и читатель. И вам не нужно радовать читателя целиком. Вы ведь не он, в конце концов, и он тоже многого от вас не требует. Большинство фэнзинов это понимают.
Я открыл для себя фэнзины в 1933 году, когда мне было тринадцать лет. Я сразу понял, что это место, где я хочу быть. Держа в руках отпечатанные страницы первых фэнзинов, я видел, что стандарты не были возмутительно высокими. Они были в пределах досягаемости даже для такого неопытного новичка, как я.
Это оказалось не совсем правдой, потому что мои собственные попытки печати на тот момент все оказались крайне неудачными.
Большинство людей, публиковавших аккуратные фэнзины, как я обнаружил, были людьми, которые искренне наслаждались физическим процессом публикации. Я — нет. Набор шрифта на ручном печатном станке пачкал пальцы чернилами и колол их. Перепечатка копий на мимеографе была просто скучной работой, даже когда всё шло хорошо. Когда не шло, это было ужасно. В основном, не шло. Машина могла схватить два листа сразу. Или чернила на одной странице могли отпечататься на обратной стороне следующей. Или трафарет мог порваться. Или любой из сотни других бедствий мог случиться, чтобы испортить копию. Я не мог даже прокатить листы на гектографе или прогнать краску через шелковый экран без того, чтобы всё не поплыло, не потекло или не сморщилось.
Но были и те, кто мог, и некоторые из тех, кто мог, и получал от этого удовольствие, оказались готовы делать это для меня. Джон Б. Майкл был одним из моих самых близких друзей, и он делал всё это с большим мастерством. И он был готов разделить работу. Я был рад печатать трафареты для Джонни; он прогонял их через машину; наше производство процветало.
Что мы публиковали в наших фэнзинах? Ну, не так уж много, что стоило бы сохранить. Первыми, в которые я был вовлечён, были клубы, и то, что они публиковали, было новостями клуба. Мы сплетничали о том, что происходило в мире научной фантастики, и рецензировали каждый новый выпуск «Wonder Stories», «Amazing» и «Astounding». Когда большинство моих близких друзей увлеклись политикой, наши фэнзины тоже обратились к политике. Когда мы начали экспериментировать с писательством, наши фэнзины экспериментировали.
Большинство наших фэнзинов не интересовали никого, кроме нас самих, но были и исключения. В Лос-Анджелесе Рэй Брэдбери публиковал свои рассказы наиболее удобным для себя способом, в своём собственном фэнзине. Неизвестный тогда парень по имени Дэймон Найт опубликовал критическое эссе о А. Э. ван Вогте в фэнзине; сорок лет спустя ван Вогт всё ещё обижается на то, что был изображён в этом эскизе, а эссе укрепило репутацию Найта как критика. (И злого критика.)
Издатели научной фантастики узнавали о талантах из фэнзинов, или, по крайней мере, о некоторых из талантов. Когда Хьюго Гернсбек понадобился редактор для «Wonder Stories», он обратился за помощью к редакторам фэнзинов и нанял Чарльза Дэрбина Хорнинга. Мои добрые друзья Роберт Лоундс и Дональд Уоллхейм, редакторы фэнзинов в 1930-х, получили профессиональные журналы для редактирования к 1940 году. Сэм Московиц, Ричард Уилсон и Уолтер Кубилус, представители того же поколения, обратились к пожизненной редакторской карьере в сферах, отличных от научной фантастики. Даже в наши дни, при запуске «Isaac Asimov's Science Fiction Magazine», издатель предложил возглавить новый журнал Джорджу Скитерсу, который получил награду за свой фэнзин «Amra».
В 1939 году это случилось со мной.
Я не совсем уверен, что Гарри Стигер, президент сети дешёвых журналов «Popular Publications», знал что-либо о моих фэнзинах, когда нанял меня на работу. И я точно никогда не осмеливался показать ему свои фэнзины. Но я был в нужном месте, и эта работа свалилась на меня. В девятнадцать лет я был редактором двух научно-фантастических журналов, «Astonishing Stories» и «Super Science Stories». Плата была ужасной — целых десять долларов в неделю, плюс всё, что я мог наскрести, написав рассказы для собственного журнала. Но я был уверен, что смогу это выдержать. И единственное, что заставило меня думать, что это возможно, была редакторская работа над фэнзинами, которую я уже проделал.
Палп: 1939-1943
Frederik POHL, The Pulps: 1939-1943
Мне нужна была вся уверенность, какую я только мог найти, потому что я прекрасно, пугающе ясно осознавал тот факт, что мне девятнадцать лет. Мне как-то предстояло убедить людей, намного старше, мудрее и увереннее в себе, чем я, делать то, что я от них хотел. В этом не было ничего обнадеживающего.
И ситуация не давала мне особых поводов для уверенности. Журналы были низкобюджетными изданиями. Я платил авторам полцента за слово, а художникам — еще меньше. Единственным моральным утешением было то, что я был самым низкооплачиваемым из всех — настолько низкооплачиваемым, что мне приходилось лгать о количестве отработанных часов, чтобы не навлекать на Popular Publications проблемы с новыми законами о минимальной оплате труда.
Однако были и компенсации. Боже мой, да! Я был первым парнем в квартале, у которого были собственные журналы. То, что мне платили копейки, не имело значения; если бы я мог найти деньги, я бы с радостью платил Гарри Стигеру каждую неделю за такую привилегию. У меня был собственный офис, со столом и пишущей машинкой, и скрипучим деревянным стулом для посетителей, на котором я сидел, пока читал им лекции о том, как для меня писать.
Я был самым молодым редактором в Popular, но там не было никого, кого можно было бы назвать старым. Палп-журналы были молодежной индустрией. Среди сотрудников Popular, я не думаю, что был хоть один старше сорока пяти, даже сам Гарри Стигер. Средний возраст был где-то в около тридцати пяти.
Писатели были еще моложе. За исключением одного-двух, вроде Малкольма Джеймсона и Рэя Каммингса, которым было за пятьдесят, большинству писателей было меньше тридцати. И это было не случайно. Тогда, как и сейчас, молодые люди были более авантюрными, изобретательными, гибкими — и дешевыми.
Дешевизна учитывалась очень высоко, потому что издавать палп-журналы означало иметь дело с дробями пенни, как мясник с тушами. Каждый месяц гигантские прессы в типографии Cuneo в Чикаго выдавали десятки тысяч экземпляров каждого из двадцати или тридцати журналов Popular Publications. Когда они попадали на прилавки, около пятидесяти процентов были сметены и оплачены. Остальные быстро превращались в макулатуру, и прессы начинали печатать следующий месяц.
Качество историй в каждом журнале, без сомнения, имело значение — по крайней мере, хочется так думать, — но это не имело большого значения. Важно было то, что журналы дешевы. Едва ли какой-либо писатель получал больше пенни за слово. Многие писали за гораздо меньшую плату. Полцента, которые я платил за каждое написанное слово, были привлекательны, но это была не самая низкая ставка в отрасли. Один из авиационных палпов Popular был написан целиком одним человеком по контрактной цене — пятьдесят тысяч слов в месяц за сто пятьдесят долларов. Были даже несколько журналов, которые вообще ничего не платили своим писателям. Не деньгами, во всяком случае. Что писатель получал в обмен на свою бесплатную историю, было торжественным обещанием, что, абсолютно вне всяких сомнений, редактор обязательно купит огромные количества по высоким ставкам у тех писателей, которые помогли ему в трудную минуту, — как только журнал начнет показывать прибыль. Но я не припоминаю, чтобы это когда-либо случалось.
Конечно, и жизнь была дешевле. Можно было снять приличную квартиру за сорок долларов в месяц, а картошка стоила девять центов за фунт. Можно было содержать семью и жить выше уровня бедности на двадцать пять или тридцать долларов в неделю.
Но на десять долларов этого сделать было нельзя. Я в этом уверен, потому что я пытался.
Не считая того, что деньги были очень скудны, я был так счастлив на этой работе, как только возможно для человека. Поймите меня правильно. В течение десяти лет — половину моей жизни! — я читал каждую научно-фантастическую книгу или историю, которая попадала мне в руки, и платил за эту привилегию. Теперь я читал еще больше, и мне платил Гарри Стигер.
Правда и то, что большинство прочитанного мной было очень плохим. Оно приходило из «самотёка».
«Самотёк» — уничижительный термин, но его синонимы в издательской индустрии — «непрошенные», «сверх-нормы» и т.д. — не намного лучше. Это место, куда приходят все авторы тем или иным путем. Но, как и любое другое место, куда мы все приходим, это не предмет для благоговейного разговора.
И все же писатели, чьи работы вливаются в этот объем непрошенного материала, называемого «самотёком», — не самые плохие писатели в мире. Или, по крайней мере, не все из них. Как минимум, они достаточно серьезно относятся к тому, что делают, чтобы закончить историю, вложить ее в конверт и отправить редактору. Уже одно это ставит их намного выше среднего начинающего писателя, который только собирается когда-нибудь взяться за ум.
Так что я читал самотёк с большим прилежанием. Это было разумно с моей стороны, потому что я обнаружил довольно много интересных историй среди мусора.
Я подсчитал, что если мне удастся получить больше самотёка, я найду еще больше сокровищ, и поэтому я написал всем авторам журналов, чтобы убедиться, что они включили в свои рыночные списки Astonishing и Super Science. Это оказалось не очень умно.
Видите ли, есть самотёк и самотёк. Джон Кэмпбелл тоже поощрял самотёк, но делал это правильно; он писал редакционные статьи и рекламные объявления, приглашая своих читателей попробовать свои силы в письме. Отличная идея! Поскольку большинство авторов НФ начинают как читатели НФ, он искал золото там, где оно было. Я должен был подражать ему в этом, как и во многом другом. Вместо этого я попытался найти претендентов, которые еще не были отмечены в общей массе начинающих писателей, которые добросовестно изучают каждый рыночный список в печати. Там золота нет. То, что я получил, было лишней дюжиной рукописей в неделю для прочтения, но ни одной для печати. Я вполне уверен, потому что истории из рыночного списка было легко узнать. Большинство из них не имели никакого отношения к научной фантастике. Большинство из них, очевидно, рассылались снова и снова по всем журналам на английском языке; их складывали и перекладывали так много раз, что при извлечении из конверта рукопись, как правило, распадалась на две или три части. И большинство из них, как я понял уже через пару недель, были от одних и тех же десяти или двенадцати вечных надежд.
Я старался поощрять писателей продолжать подавать заявки, написав пару личных слов на отклоненных рукописях. В историях из рыночного списка сказать было особенно нечего. Я обнаружил, что пишу все меньше и меньше заметок, и на какое-то время, примерно через шесть месяцев после того, как я начал редактировать для Popular, я вообще перестал это делать.
Видите ли, вы никогда не знаете, кто будет на другом конце этой связи. Он может быть трудолюбивым, благодарным за предложения и быстро все понимающим. Или он может быть не таким. То, что вы имеете в виду как полезный, отеческий совет, он может воспринять как обязательство. Он даже может принять это как оскорбление. У меня начались неприятности из-за этих маленьких строчек внизу листов с отказами; и потом у меня был один случай, который полностью взорвал мне мозг. Я не помню имя этого человека, но он был одним из самых плодовитых в самотёке. Он не пропускал ни недели. И он был ужасен. После шести месяцев этого я решил попробовать новый подход: откровенность. Я написал ему письмо.
«Уважаемый сэр!
В течение шести месяцев вы присылаете мне рассказ каждую неделю, и ни один из них даже близко не подошел к тому, что я мог бы опубликовать.
Вы тратите впустую свои почтовые расходы и мое время, и я хотел бы сделать вам одно предложение. Почему бы вам не сделать перерыв на пару недель? Подумайте, действительно ли писательство — это то, чем вам стоит заниматься».
Я подписал письмо, прикрепил его к его рукописи и отправил; и обратной почтой получил его ответ.
«Уважаемый мистер Пол!
Я хочу поблагодарить вас от всего сердца. Я пишу по рассказу в неделю уже почти семь лет — это более трехсот рассказов — и я отправлял каждый из них как минимум десять раз.
Вы первый редактор, который когда-либо дал мне хоть какой-то личный ответ.
Вы не представляете, что это для меня значит. Это придает мне мужества продолжать. С этого момента я буду писать по два рассказа в неделю».
И он это сделал.
Год или два спустя часть очарования работы редактором улетучилась, а счета становились все более обременительными. Я решил, что мне нужно больше денег. Я их не получил. Я стал безработным. Я до сих пор не совсем уверен, что произошло в офисе Гарри Стигера — меня уволили или я уволился? Но я больше не работал на Popular Publications.
Так что я вернулся домой и провел несколько месяцев, работая внештатно, с переменным успехом. Затем Олден Х. Нортон, один из редакторов-выпускников Popular, попросил меня вернуться в качестве его помощника. Это выглядело как понижение, но с повышением зарплаты на семьдесят пять процентов, и это выглядело довольно привлекательно, так что я согласился. Еще полтора года (пока я не ушел в ВВС весной 1943 года) я работал в редакционном штате Нортона.
Олден стал для меня большим разочарованием. Он возглавил Astonishing и Super Science, когда я ушел, и я искренне ожидал, что он их угробит. Он этого не сделал. Если что, он их улучшил.
Единственная настоящая ошибка Олдена как редактора научной фантастики заключалась в том, что до того, как он взял журналы в руки, он никогда не читал ни строчки в этом жанре. Это оказалось меньшим недостатком, чем я предполагал. Олден редактировал Astonishing так же, как он редактировал спортивные и авиационные журналы: он покупал лучшие из доступных ему историй. Олден Нортон был гораздо более зрелым и опытным в издательском деле, чем я, и обладал бесконечно большим чутьем. Это означало, что он смог добиться существенного увеличения бюджета и тем самым привлечь некоторых писателей, которые ускользали от моих сетей.
Я многому научился у Олдена Нортона, и с ним было исключительно приятно работать. На самом деле, мне понравились все люди в отделе — через пару лет я даже женился на одной из них. При обычном ходе событий я, возможно, остался бы там надолго. Но шла война. В День дурака 1943 года я был призван в вооруженные силы, и это стал конец Popular Publications для меня.
Предисловие
Ross Rocklynne. Into the Darkness
Редактировать Astonishing Stories было работой на полставки за гроши, предполагавшей заискивание перед заказчиками ради наличных и безрассудную смелость, заменявшую мудрость. Теперь я это знаю, а тогда не знал, и эта смелость лучше мудрости. Слишком много — это слишком много, даже в хорошей вещи. Читатели скучают. Читатели хотят разнообразия. Это не значит, что они придут в восторг от любой новинки, какой бы глупой или странной она ни была. Есть много вещей, которые никогда не делались просто потому, что их не стоило делать. Это значит, что стоит идти на риск.
Я не знал этого, когда «Into the Darkness» лег на мой стол — у меня не было опыта, чтобы понять это, и это меня напугало. Конечно, Росс Роклинн был особенным писателем. Я с большим нетерпением читал «The Men and the Mirror» и все остальные его вещи, которые он писал для Astounding Джона Кэмпбелла. Я хотел заполучить его на свои обложки почти так же сильно, как когда-то мечтал заполучить под них определенных кинозвезд, и с примерно такими же шансами. Но этот рассказ! В нём даже не было людей!
Он не пришёл из кучи неразобранных рукописей. Он прибыл в папках первого настоящего литературного агента, специализировавшегося на научной фантастике, Джулиуса Шварца (который позже пошёл на более крупные дела и стал одним из редакторов, создававших «Супермена»), но у него был совершенно непрезентабельный вид, как у хлама. Очевидно, эта рукопись была отвергнута Джоном Кэмпбеллом. Но ко мне попала не сама отвергнутая копия. Судя по виду рукописи, заляпанной отпечатками пальцев, кофе и прожжённой, её отклонило по меньшей мере двадцать других редакторов. И, как я подсчитал, почти все редакторы, которые в те годы работали в научной фантастике. Я мог понять, как один редактор совершил ошибку. Даже Кэмпбелл. Но все?
С другой стороны... мне это понравилось.
Итак, я расправил плечи, стиснул зубы и купил его. И, в общем-то, он стал самым популярным рассказом, когда-либо напечатанным в Astonishing
Предисловие
James Blish. Emergency Refueling
Как и многие другие авторы в этой книге, Джеймс Блиш начал как фэн и состоял в Футурианцах. Он издавал свои фэнзины и писал для многих других, пока учился своему ремеслу. У него также была пожизненная страсть к музыке — и он вполне мог бы стать музыковедом, причем, скорее всего, бескомпромиссным. Его первой книгой стала Music the Hard Way, что даёт вам представление (она так и не была опубликована. Похоже, не было спроса на книгу, доказывавшую, что слушание музыки требует не меньше усилий, чем исполнение). И, конечно же, в итоге он стал одним из лучших писателей-фантастов середины двадцатого века.
В первый период карьеры Блиша я часто публиковал его. Я опубликовал его первый рассказ, написанный им, когда ему ещё не было двадцати. В течение нескольких лет около 1950-го — когда он писал Surface Tension и первую повесть A Case of Conscience — я был его литературным агентом. Как внештатный консультант Ballantine в середине 1950-х меня пригласили быть редактором проекта некоторых книг, которые, казалось, требовали более личного внимания, — The Fourth R Джорджа О. Смита была одной из них; повесть-версия A Case of Conscience — другой. А в 1960-х, как редактор Galaxy и If, я опубликовал большинство его романов в виде сериалов. Так что на протяжении первой четверти века карьеры Джима Блиша мне часто приходилось участвовать в ней профессионально; и рассказы, которые я не прочитал как редактор или агент, я, скорее всего, прочитал как один из его фанатов.
Мы с Джимом не теряли связь, пока он не переехал в Англию. Последнее десятилетие своей жизни он провёл там, и когда он умер, его похоронили в Оксфорде, в окружении некоторых из величайших литературных героев Англии.
Предисловие
Leigh Brackett. The Halfling
Пару лет назад в ноябре я был Почётным гостем на конвенте научной фантастики в Денвере, штат Колорадо... или, во всяком случае, я был одним из них. В Денвере умеют делать вещи с размахом, соответствующим горам за городом. Нас было двое, и моим со-почётным гостем была Ли Брэкетт.
Я был поклонником Брэкетт уже сорок лет. Хотя наши пути время от времени пересекались, это всегда были быстрые встречи — час на вечеринке в конференц-зале калифорнийского отеля, немного светской болтовни в Нью-Йорке. Конвент в Денвере подошёл идеально. Он был меньше, более непринуждённым — и чрезвычайно счастливым, потому что у Ли были захватывающие новости. За день до начала конвента она подписала контракт с Джорджем Лукасом на сценарий для Империя наносит ответный удар, продолжения Звёздных войн.
Лучшего выбора и быть не могло! Звёздные войны были чистым, славным космическим приключением, и именно в этом Брэкетт всегда была сильна, еще с тех времен, когда писала для журналов Planet Stories и Astonishing (где впервые появился и «The Halfling»). Звёздные войны также были крупным кинособытием, а опыт Брэкетт в этой области восходил к тем временам, когда она писала сценарий для Богарта и Бакалла в The Big Sleep.
The Big Sleep стал пропуском Брэкетт в мир кино. Все мы желали ей удачи там, но была и оборотная сторона. На протяжении нескольких десятилетий она писала очень мало научной фантастики. Она и её покойный муж, Эдмонд Гамильтон, ещё один старый ветеран эпохи журналов Wonder Stories и других, всё ещё читали научную фантастику, всё ещё поддерживали дружеские отношения в этой области, но ни от одного из них давно не было новых текстов. Потом Ли начала новую серию романов с Тинджером Старом, а затем люди из Звёздных войн пригласили её написать сценарий продолжения, и это выглядело очень хорошей новостью. В течение нескольких месяцев после того ноября 1978 года, Ли написала черновик сценария и сдала его... и тут, очень внезапно и неожиданно, она умерла.
Кому-то другому пришлось делать окончательную правку сценария для Империя наносит ответный удар. Но никто другой не может занять её место.
Предисловие
Robert Heinlein. Let There Be Light
В одной из своих книг по музыковедению Леонард Бернстайн тратит много слов, пытаясь определить, что именно делает Людвига ван Бетховена не только величайшим из симфонических композиторов, но и тем, кто определяет само понятие величия в этой области. Дело не в его оркестровке, уверяет Бернстайн. Другие делали это лучше. Другие изобретали лучшие тембры. Другие отваживались на более захватывающие новые гармонии. Другие делали всё, что можно придумать, лучше Бетховена. Так что же было в нём? Только одно, решает Бернстайн. Лучше, чем любой другой композитор за всю историю, Бетховен всегда точно знал, какой должна быть следующая нота.
У меня есть точное ощущение того же самого в отношении Хайнлайна. Я прочитал каждый научно-фантастический рассказ, который он когда-либо написал, и всё же мне трудно сказать, что именно делает их такими великими. Другие изобретали более диковинные будущие устройства, обладали более тонким слухом к звучанию английского языка, были более правдоподобными, более изобретательными и даже более склонными к экстраполяции. Так что же такого было у Хайнлайна?
Думаю, я знаю. Хайнлайн — это Страдивари.
Вы знаете, что никто так и не построил скрипку такую же прекрасную, как те, что делали в Кремоне столетия назад. Дело не в том, что инструменты, технологии и материалы не улучшились. Они улучшились. Объяснение в чём-то другом. Думаю, что Страдивари настолько идеально осознавал возможности струн, натянутых смычком, что любое отклонение от этого казалось ему шагом назад. Любое отклонение от Хайнлайна тоже кажется шагом назад. Вот что определяет лучшую научную фантастику.
Когда Хайнлайн услышал, что я хочу включить «Да будет свет» в этот том, он запротестовал, утверждая, что написал лучше. И он был прав. Он также опубликовал лучше — «Луна — суровая хозяйка», например, которую я считаю, пожалуй, лучшей его вещью, — но, к сожалению, это слишком много, чтобы включить сюда. И в любом случае мне очень сильно понравился «Да будет свет», когда я впервые опубликовал его... и мне он нравится до сих пор!
Предисловие
Isaac Asimov, Strange Playfellow
Было время, когда добрый доктор Айзек Азимов не был всемирно известным автором, рассказчиком, телезвездой и дамским угодником, которого мы все знаем и любим сегодня. Он даже не был доктором. Он был всего лишь студентом колледжа, робко взирающим на огромный внешний мир в поисках своего места.
Но, по крайней мере, он искал в правильном месте. Между занятиями он писал научно-фантастические рассказы. В основном он писал их для Astounding Джона Кэмпбелла, но время от времени один из них проскальзывал сквозь щели, и я мог его купить — по моему очень высокому тарифу, который составлял тогда целых пять восьмых цента за слово.
«Strange Playfellow» не проскользнул. Джон Кэмпбелл пронесся сквозь него. Меня там не было, но я могу представить себе сцену. «Азимов», — говорит Джон, наклоняясь, чтобы прикурить сигарету от зажигалки, и прячет свою рулонную столешницу, чтобы секретарь не увидела никаких личных бумаг, — «у вас здесь есть потенциально интересная идея, но вы ее не продумали. Позвольте мне сказать вам, что вы имели в виду, если бы подумали об этом». И затем он изложил молодому Азимову первый план того, что в итоге стало знаменитыми Тремя Законами Робототехники.
Это был первый пример знаменитого «взгляда через плечо» Кэмпбелла (о котором я расскажу чуть позже), и именно так я смог опубликовать то, что на самом деле является первым рассказом о роботах Азимова. Мне он понравился. Так что я опубликовал его. Но я больше не мог получить ни одного из них, потому что все они ушли к Джону Кэмпбеллу. В конце концов, он платил мне целых три восьмых цента за слово.
Я также изменил название Айзека, которое было «Robbie».
Я сделал это. Иногда вдохновение приходит, и я придумываю действительно хорошее название. Иногда я должен признать, что не чувствую, что «Strange Playfellow» было хорошим названием. Но заголовок журнального рассказа должно выполнять как минимум несколько определенных функций: это должно быть своего рода рекламой для рассказа, заставляющей вас захотеть его прочитать. Оно должно в некотором смысле описывать рассказ, чтобы вы могли вспомнить его позже. И, если это вообще возможно, оно должно быть умным. Насколько я мог судить, из возможных трех пунктов «Robbie» набрал ровно ноль.
Конечно, я так и не убедил Айзека. Как только я опубликовал рассказ, он изменил название обратно, и с тех пор он переиздавался под названием «Robbie» каждый раз, без исключения...
До сих пор!
Предисловие
"Bob" Tucker. Interstellar Way Station
Давным-давно, когда мир был ещё совсем новым, а единственная научная фантастика была в дешёвых журналах, существовали Фэны. Существовали также и обычные фанаты с маленькой буквы, вроде меня и вас; это они, войска, заполняли ряды сражений, но над и превыше всех них были генералы и суперзвёзды. Форрест Дж. Аккерман. Дональд А. Уоллхейм. И Боб Такер.
В то время фанаты, и даже Фэны, не сильно отличались от нынешних. Не то чтобы они всё воспринимали слишком серьёзно — на самом деле всё было очень серьёзно. Вы поверите, что одним из главных разногласий 1930-х годов были скрепки? Именно так. Те самые маленькие штучки. Все фэны разделились на две стороны в Великой битве за скрепки. Дон Уоллхейм был за них. Форри Аккерман был благожелательно нейтрален. А Артур Уилсон «Боб» Такер стал демиургом сил, требовавших их отмены; он был президентом SPWSSFTM, Общества по предотвращению использования скрепок в научно-фантастических журналах.
Что ж, это было давно и неправда. Боб жил в то время в штате Иллинойс — и там не было никакой ближней группы фанатов, состоящей из борющихся талантов, чтобы усилить его и подтолкнуть к профессиональному писательству, как LASFS делали для Ларри Нивена и других, а Футурианцы — для многих других. Он зарабатывал себе на жизнь как киномеханик в кинотеатрах. И он продолжал читать научную фантастику.
Пришло время, когда Такер почувствовал себя готовым расправить крылья и попытать счастья в качестве профессионального писателя. Удача ему сопутствовала. Под своим настоящим именем — ну, почти настоящим, под именем Уилсона Такера — он написал серию детективов, а затем и научно-фантастические романы. Они были хороши. Один из них, в частности, The Year of the Quiet Sun, был настолько хорош, что в 1976 году судьи международной премии имени Джона В. Кэмпбелла пропустили все романы года и вернулись на полвека назад, чтобы вручить приз.
Карьера Боба Такера — это долгая литературная карьера, и она всё ещё продолжается. Все карьеры начинаются с одного рассказа, и я рад, что опубликовал первый рассказ Такера. Вот он.
Антологии
Frederik POHL, The Anthologies
Каждый раз, когда я редактирую антологию переизданий, кто-нибудь с хорошей памятью цитирует мне мои же слова. А именно: «Редактирование антологии — это чистое воровство».
На сегодняшний день это не совсем верно, хотя всё ещё далеко от полной неправды. Большинство антологий делят доход в пропорции пятьдесят на пятьдесят между редактором и авторами. В создание антологии, безусловно, вкладывается определённый труд, но я не думаю, что кто-либо станет утверждать, что это лишь половина той работы, которую требует написание книги. Так что половина мне кажется переплатой редактору, и всё же это гораздо меньше, чем брали многие редакторы антологий в старые времена. В прежние плохие времена ряд редакторов антологий покупали разрешения у оригинальных журнальных издателей (которые, в ещё более плохие времена, покупали у авторов «все права»). Они платили пошлину в размере пенни за слово или около того журналу, и всё, что оставалось сверх этого, они оставляли себе — если антология приносила двадцать тысяч долларов (а в ранние времена зарабатывали и больше), тысяча уходила на оплату рассказов, а девятнадцать тысяч — редактору. Как только журнальный издатель забирал свою долю от этой тысячи, писателям доставалось ещё меньше — иногда полцента за слово, а зачастую и того меньше. Некоторые из ранних редакторов учебников по научной фантастике — которые на самом деле были очень похожи на любые другие антологии, за исключением того, что они должны были использоваться в аудитории и поэтому обычно имели больше вводного материала, — получали ещё больше выгоды. Воспитанные в академической традиции, где авторы не ожидают оплаты — поскольку «публикация» добавляет бонусные баллы к их надеждам на повышение и должность, — они вообще ничего не платили своим авторам.
Хотя всё изменилось существенным образом, трудно понять, почему антологист заслуживает половину всего пирога — за исключением одной вещи.
Фактическая механика составления антологии переизданий вряд ли потянет на полную рабочую неделю. Вообще говоря, человек, который редактирует антологию, — это тот, кто уже проделал большую работу по чтению в своей области, — иначе он вряд ли нашёл бы издателя, чтобы выпустить её в свет. Ему редко приходится делать много дополнительного чтения; рассказы, которые выделяются в его памяти, предположительно, и есть лучшие, так что большую часть он может сделать по памяти, так быстро, как только сможет напечатать оглавление. Ему нужно получить разрешения авторов, но большинство из них нетрудно найти. На то, чтобы напечатать стандартную форму разрешения, уходит двадцать минут, ещё пара часов — чтобы сделать на ксероксе двадцать или тридцать копий и разослать их. Небольшое введение, которое нужно написать, возможно, краткие заметки о каждом рассказе, если он чувствует прилив энергии, — и вуаля, работа сделана.
И это всё... кроме той «одной вещи», упомянутой выше. То есть поиска издателя для её публикации. Вот это — трудная часть. Нет в мире издателя, которого бы непрерывно не заваливали предложениями антологий. Вряд ли найдётся издатель, который не обжёгся, опубликовав одну из них. Следовательно, редакторы книг тратят уйму времени, придумывая причины для отказа в антологиях. Процент принятия незаказанных рукописей романов очень низок, но это не идёт ни в какое сравнение с процентом принятия незаказанных антологий.
Таким образом, чтобы антологию опубликовали, редактор должен иметь: (а) отличный маркетинговый ход — новую «тему», громкое имя для подписи, что угодно, или (б) превосходные навыки продаж и неутомимую настойчивость, или (в) удачу.
Это была (в) удача, думаю, что она помогла мне получить мою первую антологию для редактирования — плюс небольшая услуга, которую я оказал одному джентльмену, который никогда не забывал об ответных услугах на протяжении многих лет. Этим джентльменом был Уолтер И. Брэдбери из Doubleday, которому где-то в 1948 году я оказал небольшую услугу, помогая начать их новую научно-фантастическую серию. Брэд попросил Роберта А. Хайнлайна отредактировать для него антологию. Хайнлайн отказался. Он не возражал против написания введения или даже против того, чтобы его имя было на книге, но он не хотел заниматься отбором и выбором одного автора за другим — там было слишком много способов нажить врагов. Хорошо, сказал Брэд, просто подпиши контракт, и мы найдем кого-нибудь, чтобы сделать отбор за тебя. Итак, Боб Хайнлайн подписал, а Брэд спросил меня, не хочу ли я стать этим «призраком». Я сказал, что с удовольствием, при условии, что смогу разделить эту работу с Джуди Меррил, чудесной женщиной, на которой я тогда был женат. Брэд согласился; то же сделала и Джуди; и вот Боб Хайнлайн, и мы начали собирать рассказы для того, что вскоре появилось в книжных магазинах под названием Tomorrow, the Stars. Джуди и я согласились проделать всю работу анонимно, но Боб Хайнлайн тоже джентльмен; он не стал прибегать к таким уловкам и настоял на том, чтобы упомянуть нас в своем введении. Так что секрет, который должен был храниться в тайне, перестал быть секретом почти сразу же.
Хотел бы я сказать, что редактирование антологии вместе с Джуди было сплошным удовольствием, но я бы соврал. В конце концов, к тому моменту было уже много научно-фантастических антологий. Надо было перелопатить огромное количество старых рассказов. Моя идея заключалась в том, чтобы сделать то, что я описал выше, и выбрать первые двенадцать произведений, которые придут мне в голову в быстром темпе, пока я иду по памяти. Джуди этого не хотела. Она настаивала на том, чтобы копаться в самых неясных источниках ради самых неизвестных авторов, расспрашивала всех, кого знала, о рекомендациях, перепроверяла каждый рассказ, который я предлагал, — она работала. Хуже того. Она заставила работать и меня. В том виде, в котором том вышел, примерно половина отобранных произведений принадлежала мне, другая половина — Джуди. Не думаю, что сейчас легко определить, что чье. Но кто-то, должно быть, сделал что-то правильно — она до сих пор получает роялти за Tomorrow, the Stars, спустя более чем четверть века, и все, кто к ней причастен, тоже.
Поскольку Tomorrow, the Stars хорошо продавалась, я был первым кандидатом на должность следующей антологии, которую Doubleday захотел отредактировать пару лет спустя. Это потому, что Doubleday начала свою собственную «пожарную» серию в мягкой обложке — не «paperback», а именно «paperpack». Они были ламинированы в пластик и назывались Paperpacks.
Издательская индустрия одновременно проще и сложнее, чем кажется снаружи. Для писателя, который предлагает свой новый рассказ или роман, она кажется прочной и монолитной. Изнутри она держится на честном слове. Вот почему (в) удача так важна. В 1950 году я пришел слишком поздно, чтобы стать первым антологистом, собравшим книгу научно-фантастических рассказов, — Хили, Маккомес, Конклин и еще с полдюжины других были там до меня. 1950 год был слишком ранним, чтобы у меня было имя, способное продать книгу, — на самом деле, до того, как мое имя, мое настоящее имя, появилось на какой-либо научно-фантастической истории, оставалось еще пару лет (это произошло со The Space Merchants). Я писал и издавал научную фантастику уже пятнадцать лет, но всегда под псевдонимами. Вышло так, что огромный, неопределённый долг, который я нажил в руководстве Doubleday, случайно совпал с потребностью в книгах для новой серии Paperpacks, что породило предложение о научно-фантастической антологии... и я оказался в нужном месте. Так родилась Tomorrow, the Stars.
К счастью, она хорошо продавалась, так что в следующем году я отредактировал Beyond the End of Time. Которая тоже хорошо продавалась. Настолько хорошо, что руководство Doubleday решило выпустить следующую мою антологию в твердом переплете и мягкой обложке, пригласив для твердого переплета другую дочернюю компанию Doubleday, Hanover House. Это была одна из работ, указанных в Assignment in Tomorrow. На тот момент план изменился в результате очередного решения. Doubleday продала Paperpacks другой компании, и она исчезла, не оставив следов. В мягкой обложке Assignment in Tomorrow так и не появилась.
Это было серьезным ударом по моему кошельку. Каждая антология приносила мне тысячу долларов или около того, плюс роялти — немаловажный элемент моего бюджета в те годы. Теперь ручей иссяк. Это было не самое худшее. Я подсчитал авансы, причитающиеся авторам, на основе как твердого переплета, так и мягкой обложки, и выплатил их им соответственно. По условиям контракта издатель имел право вычесть любую неполученную часть аванса из моих роялти по другим моим книгам — что он и сделал; так что прошло много времени, прежде чем я вернул эти деньги. Хи-хо. Это была рана, полученная давным-давно. Но временами она всё ещё даёт о себе знать.
В общей сложности я отредактировал три или четыре десятка антологий переизданий — может быть, и больше. Я не знаю точного числа. Я даже не знаю, где это можно выяснить, — главным образом потому, что всё зависит от того, что вы называете «антологией переизданий».
На днях я навестил Харлана Эллисона в его доме в Лос-Анджелесе. Табличка на двери гласит: «Страна чудес Эллисона», и это действительно страна чудес: в ней есть качающиеся полки, с раздвижными ящиками, это кроличья нора, через которую можно пролезть, и, кроме того, над всем этим — огромная библиотека. Харлан — коллекционер. Он утверждает, что у него есть почти все мои книги — и это так, или почти так: у него есть почти каждая книга с моим именем на обложке, или даже с узнаваемым псевдонимом. Но есть по крайней мере дюжина, а может, и больше, которых нет ни у него, ни у меня.
Они появились под впечатлением от Popular Science и Outdoor Life в конце 1940-х и начале 1950-х, когда я (среди прочего) был редактором книг для этой издательской компании.
«Не трать зря — не будешь нуждаться» — вот был девиз издательской компании Popular Science. Ценность статьи о ловле рыбы нахлыстом или ремонте автомобиля не заканчивалась с её публикацией в одном из журналов. После выхода каждого выпуска кто-то перелистывал каждую страницу, вырезая параграфы и столбцы и склеивая их вместе в самодельные книги. Пять или шесть лет я и был этим человеком. Я делал это не без посторонней помощи. Пока я работал в офисе, у меня была секретарша или помощник, выполнявший физическую работу. Позже, будучи внештатным сотрудником, у меня была Мэррил Зиссман, моя падчерица, когда я был женат на Джуди Мэррил. Мэррил было тогда лет десять, и она очень хорошо управлялась с ножницами и клеем. Я платил ей пенни за страницу, таким образом, книга на 192 страницы стоила мне $1,92 в виде прямых затрат. Конечно, все основные решения принимал я, и мне приходилось нести расходы на бумагу, ножницы и клей… так что у меня оставалось около $498,18 чистыми с тех пяти тысяч долларов, которые заплатила мне PopSci, — факт, который Мэррил до сих пор мне иногда припоминает.
Даже если не считать безымянные антологии Popular Science/Outdoor Life, количество всё равно довольно внушительное. Пока я был редактором Galaxy, If и остальных журналов группы, я отредактировал несколько антологий, составленных из рассказов, взятых из журналов. («Не трать зря — не будешь нуждаться» работает и для научно-фантастических журналов, как и для Popular Science.) Но там были и дюжины достойных упоминания романов.
The Expert Dreamers был удачной идеей, чьё время ещё не пришло. В каком-то смысле это была попытка легитимизировать научную фантастику, показав, что кое-что из написанного было создано настоящими учёными. (В 1950-х легитимизация научной фантастики всё ещё казалась хорошей идеей. Научная фантастика не была так уважаема, как сейчас.) К несчастью, я мешкал с поиском издателя, а потом слишком долго собирал книгу, и тем временем Грофф Конклин выступил с той же идеей. Его Science Fiction by Scientists вышла раньше моей. Забавно то, что, хотя мы делали одно и то же, мы пришли к совершенно разным спискам рассказов, чтобы это доказать.
Nightmare Age была дешёвой поделкой. Её продали за один тираж, и больше о ней никто не слышал, но она по-прежнему остаётся антологией, которой я горжусь. Мне кажется, я первым в мире заговорил об эволюции в научной фантастике, особенно в 1950-х, но на самом деле это возвращение к научной фантастике как таковой.
Юпитер, который я редактировал в соавторстве с моей тогдашней женой, Кэрол Пол, был первой из серии антологий, каждая из которых должна была иметь дело с другой планетой. Мне до сих пор кажется, что это хорошая идея для серии, но, похоже, она не пришла в голову никому другому, и, так или иначе, я сомневаюсь, что когда-нибудь вернусь к ней. (Впрочем, мы с Кэрол позже отредактировали три другие антологии вместе, для Ace и Bantam.)
А в 1953 году я начал редактировать серию Star Science Fiction для Ballantine. Star началась как разовая книга, как своего рода услуга Иэну Баллантайну. Я хотел заставить писателей научной фантастики, которых он знал, захотеть написать для него книги. Я предположил, что лучший способ заставить писателя узнать, что вы живы, — это послать ему чек, и лучшим предлогом для этого было опубликовать антологию рассказов, написанных всеми писателями, которых вы хотели привлечь. Хорошо, сказал он. Только не переиздания. Давайте оригинальные рассказы.
Мне это было удобно, так как я был в то время литературным агентом, и временами около половины всех научно-фантастических произведений писались моими клиентами. Это облегчало задачу получить половину рассказов; Это облегчало задачу получить половину рассказов; и поскольку у меня был свой круг авторов, большинство остальных писателей были рады появиться в компании с Лейбером, Корнблатом, Шекли, Уиндемом.
Star выходила в общей сложности восемь выпусков: шесть томов Star Science Fiction, один том Star Science Fiction Novels и один том Star Science Fiction Magazine, — неудачная попытка превратить серию в обычный периодический журнал. Я думал, что это сработает, и до сих пор так думаю. Но не сработало.
Star была первой попыткой объединить гибкость и высокие темпы публикации в мягкой обложке с лояльностью читателей и личной идентификацией журнала. Все остальные антологии оригинальных научно-фантастических произведений в большей или меньшей степени моделировались по образцу Star. Но Star, конечно, моделировалась по образцам из-за пределов научно-фантастической сферы. Star была хорошим продуктом. Рассказы оттуда до сих пор переиздаются каждый год в антологиях, а сами тома переиздавались не один раз.
Но через некоторое время она начала выдыхаться.
Редактирование антологии раз в год — не такая уж большая трата времени по сравнению с редактированием ежемесячного журнала. Вам не нужно читать столько рукописей, потому что вы не получаете такого объёма самотёка. Но вам нужно прочитать почти столько же профессиональных текстов, а плюсы от того, что вы не имеете дела с самотёком, перевешиваются тем, что вы не открываете новых талантов в самотёке. Кроме того, крупные писатели не обязаны подчиняться вам, так что вам приходится гораздо больше работать, чтобы заполучить рассказы, которые вы хотите. Отчасти это можно компенсировать, переплачивая по рыночным меркам. Обычно — нет. Что бы ни говорили писатели, они пишут не только ради денег, и высокие расценки сами по себе не дадут вам того, что вам нужно.
Так что для меня, как редактора, Star стала немного обузой. Хуже того, продажи начали падать. До некоторой степени это могло быть моей виной, из-за моей неспособности обеспечить качество, — отчасти потому, что после первых трёх выпусков я сократил бюджет, а это всегда болезненно — писатели не любят, когда им сообщают, что за рассказ, за который год назад вы заплатили бы двести долларов, теперь вы заплатите только сто. Но отчасти такова уж природа вещей. Все серии, которые я знаю, в научной фантастике и вне её, показывали лучшие продажи в первых нескольких томах, а затем медленный и неумолимый спад. Я думаю, один фактор здесь механический. Дилеры не обращают пристального внимания на такие тонкости, как номера томов, и, вероятно, заказывают меньшее количество каждого последующего тома, и они вряд ли будут повторно заказывать тот же том. (Дилеры, которые ведут хороший учёт, к несчастью, более склонны делать это, чем все остальные, — их записи покажут, что они продали пятьдесят экземпляров № 1 и только двадцать пять экземпляров № 6, поэтому они закажут больше копий № 1.)
Так что после выхода шестого тома Иэн Баллантайн и я по взаимному согласию отказались от неё. Я сожалел об этом, но не так сильно, как вы могли бы подумать. К тому времени Гораций Голд испытывал трудности с продолжением работы в качестве редактора Galaxy, и я удовлетворял свою потребность время от времени редактировать, помогая Горацию.
Предисловие
Kurt Vonnegut Jr., The Report on the Barnhouse Effect
В среде писателей-фантастов, которая отличается крайней индивидуальностью, Курт Воннегут настолько выдающийся индивидуалист, что даже отрицает, что он вообще к ней принадлежит. Отчасти причина в отцовской преданности. Он не хочет, чтобы его детища называли научно-фантастическими рассказами, потому что не хочет, чтобы с ними обращались так, как критики, дилеры и библиотекари обращаются с научной фантастикой — взгляд, которого придерживается и много смущённых НФ-писателей. Но есть и нечто большее. Много лет назад Воннегут совершил одну осторожную вылазку в научно-фантастический мейнстрим. Вы можете посмотреть, что он сделал из неё в нескольких своих романах, где в сцену действия введён практически конференция писателей-фантастов в Милфорде, населённая персонажами, которые очень уж напоминают неприглядные стороны некоторых известных писателей-фантастов.
Не беда. Воннегут слишком хороший писатель, чтобы ему отказывали в любых идиосинкразиях, которые ему угодны. Что бы там ни говорил человек, и даже оставляя в стороне тот факт, что некоторые из его ранних работ (хотя и не эта) изначально были опубликованы в Galaxy и If, рассказы говорят сами за себя.
Поскольку Воннегут не разделяет научно-фантастическую тусовку, я встречался с ним всего лишь раз или два. Тот раз, который я помню лучше всего, — это когда он и я, вместе с дюжиной других писателей, были приглашены дать показания перед объединённым сенатским комитетом по тогдашнему пересмотру закона об авторском праве. Барбара Тачман красноречиво описала, как постыдно несправедливо обращались с американскими авторами по сравнению с теми, кто жил в остальном цивилизованном мире. Арт Бухвальд дал вашингтонским инсайдерам взгляд на политику изнутри. Я зачитал несколько историй о писателях, чьи наследники поставили под угрозу свои авторские права или вовсе их потеряли из-за неспособности соответствовать требованиям старого, хитрого законодательства. А Воннегут устроил трёхминутный стендап. Он заставил комитет покатываться со смеху — остальных свидетелей тоже, — и, знаете, я думаю, что он сделал для нашего дела больше, чем любой из нас.
Предисловие
Paul R. Ehrlich, Eco-Catastrophe!
(Появился в Nightmare Age)
Когда вышла «Безмолвная весна» Рэйчел Карсон и стала бестселлером, миллионы людей по всему миру осознали, что океан, в котором мы все плаваем — окружающая среда, — в опасности из-за того, что мы сами с ней делаем. Как и со многими другими технологическими, научными и социальными событиями последних ста лет, единственными людьми, которые не были по-настоящему удивлены, узнав об этом, оказались читатели научной фантастики. Угроза экологии была постоянной темой в научной фантастике на протяжении многих лет, задолго до того, как она привлекла внимание академического сообщества. На самом деле, справедливо будет сказать, что движение за спасение экологии зародилось в научной фантастике.
По этой причине меня ничуть не удивило, узнав, что многие из лидеров «Друзей Земли», «Гринпис» и так далее выросли на научной фантастике. (Некоторые из них до сих пор глубоко в ней — японский руководитель движения за спасение китов Сакиё Комацу, например, является одним из ведущих японских писателей-фантастов.) Но пока я не начал собирать антологию научно-фантастических рассказов на экологические темы для Иэна Баллантайна, он не обратил моего внимания на небольшую вещь, написанную Полом Р. Эрлихом, и я не понял, что некоторые из самых известных защитников природы в Америке до сих пор используют приемы научной фантастики, чтобы донести свое послание до мира.
Предисловие
Arthur C. Clarke. The Nine Billion Names of God
(Появился в Star Science Fiction Stories № 1)
Время от времени я застреваю на непосильно сложной задаче, и одна из самых трудных — представить Артура Ч. Кларка. Как это сделать? Что сказать, если не говорить о том, что сказал автор «Конца детства», человек, которому приписывают изобретение спутников связи, Первый гражданин Шри-Ланки? Репутация заслоняет его, мешает увидеть человека.
Мне приятно сообщить, что за всеми этими телекамерами и вентиляторами скрывается очень милый человек. Некоторые из моих любимых воспоминаний о Кларке связаны не с его писательством, а с тем, как он укрывался от ливня в японском придорожном ресторане, когда у нашего автобуса спустило колесо; как мы ехали вшестером или всемером, втиснувшись в чей-то субкомпакт, где Вернер фон Браун сидел у меня на коленях, а Артур — у кого-то из астронавтов, по пути на рыбалку на окуня в Джорджии. Этот парень не просто знаменит. Он — душа компании.
Но, конечно, прежде всего он писатель. На самом деле, он Артур Ч. Кларк. Как и любой писатель, достойный перечитывания, он говорит своим собственным голосом; он пишет из своих собственных восприятий и на своем собственном языке. За тридцать один год писательства он выучился и вырос. И тот же голос, который вы слышали в «Спасательной команде», его первом рассказе, — это тот же голос, который вы слышите в «Фонтанах рая», который, по его словам, будет его последним. (И Бог знает, он может передумать!) Конечно, весь мир знает лучше всего Артура Ч. Кларка за его долю в «2001: Космической одиссее», которая до сих пор многими считается величайшим научно-фантастическим фильмом всех времен.
Трудно отрицать, что сотрудничество Кларка и Кубрика было хорошей вещью. Но у него была и цена. Эта цена — то, что Артур Кларк отошел от художественной литературы на годы, когда находился на пике формы. Потом издатели начали ухаживать за ним с мешками долларов, и так или иначе, требования к его времени стали такими, что он писал очень мало рассказов. Жаль. Он написал несколько очень хороших рассказов, но ни одного лучше, чем «Девять миллиардов имен Бога»
Предисловие
Horace Gold. The Man with English
(Появился в Star Science Fiction Stories № 1)
Почти каждый, кто писал научную фантастику в 1950-х годах или даже читал её, знает о Г. Л. Голде немало. Он был человеком, создавшим Galaxy. Он расширил границы научной фантастики, поднял её стандарты, привёл множество блестящих новых писателей и переделал нескольких хороших старых. Есть несколько редакторов, которые оставили в этой области более крупный или более яркий след, и о них не скоро забудут.
Но до того, как Гораций Голд стал редактором, он был писателем. Его короткие рассказы украшали Astounding и Unknown Джона Кэмпбелла на пике Золотого века — среди других журналов — и это были очень хорошие рассказы. Один из тех, что мне нравятся больше всего, — None But Lucifer. Он появился под совместным псевдонимом с Л. Спрэгом де Кампом, и это была восхитительно захватывающая, правдоподобная история о том, что ад действительно существует, и это Земля, и все мы живем на ней. None But Lucifer — это полноценный роман. Втиснуть его в антологию было бы непросто, но не это мешает мне включить его сюда. Несчастный факт заключается в том, что я никогда не имел удовольствия опубликовать его, даже в качестве переиздания. Что ещё более прискорбно, чтобы не сказать невероятно, так это то, что он не выходил в печатном виде ни в какой форме вот уже сорок лет.
Однако я опубликовал «The Man with English». Он был в первом выпуске Star Science Fiction Stories. Помимо того, что это был рассказ первого сорта, он доставил мне особое наслаждение.
Видите ли, Гораций был редактором, которого я редактировал. Он менял вещи — названия, фразы, иногда даже смысл рассказа. В то время это было обычной практикой, но писателям это не нравилось — мне не нравилось, и моему другу и коллеге Сирилу Корнблату тоже.
Поэтому, когда «The Man with English» прибыл, я сделал одну копию для наборщика, а другую для проверки. Сирил и я взялись за проверочную копию и отредактировали её — о боже, как мы её отредактировали! Мы сделали всё, в чём Гораций когда-либо был обвинен, — не только без всякого ума, мудрости или смысла, но и внесли изменения, которых он бы никогда не осмелился сделать. А затем я передал отредактированный вариант наборщику…
Предисловие
Fritz Leiber. Space-Time for Springers
(Появился в Star Science Fiction Stories № 4)
Время от времени я возвращаюсь к бесконечной борьбе между писателями и редакторами из-за названий. В этой войне я проиграл много сражений. Но сейчас я выиграл одно.
Лучший способ победить в схватке — получить то, что хочешь, без необходимости заставлять другую сторону признать поражение. И лучший способ, который я для этого знаю, — сменить название на то, что соответствует собственным словам писателя. Конечно, это работает не всегда. Некоторые авторы просто не создают коротких, убедительных фраз. Те авторы, с которыми это работает лучше всего, — это Фриц Лейбер, Кордвейнер Смит и еще несколько человек в научной фантастике, обладающих необычайным даром к языку.
Мне повезло опубликовать почти все, что написал Кордвейнер Смит с 1960 года до его смерти. Джеймс Блиш однажды написал, что одна из вещей, которые ему больше всего нравились в Смите, — это его неподражаемые, в высшей степени индивидуальные названия рассказов, и он был крайне озадачен, обнаружив, что я изменил почти каждое из них. Но Блиш был прав: пусть названия и не совпадали с теми словами, что Смит писал вверху первой страницы каждой рукописи, каждое из них было взято из его же текста.
И вот, когда мне попался этот рассказ Лейбера, мне понравилась история, но название мне не понравилось (и я уже не помню, каким оно было), — но я понял «Space-Time for Springers» выпрыгивает на меня из текста.
Фриц никогда не говорил, что был против этой смены. Думаю, он бы и не стал, потому что, помимо того, что он на редкость многогранный писатель Фриц Лейбер — эссеист, семинарист, не менее шекспировский актер, бывший редактор научно-фантастического журнала, — он примерно так же добр, мудр и обходителен, как только может быть человек.
Он также один из самых заядлых любителей кошек в мире. Но вы сами это увидите.
Предисловие
Lester del Rey. The Monster
(Появился в Tomorrow, the Stars)
Весной 1953 года Лестер дель Рей и его жена, Эвелин, приехали провести выходные в моем доме в Ред-Бэнке, штат Нью-Джерси, и остались, прожив по соседству семнадцать лет. Конечно, они не проводили все время в комнате для гостей. Через какое-то время они переехали в свой собственный дом, вниз по кварталу. Но мы провели много времени в компании друг друга за все эти годы, и поразительно то, что мы все еще остаемся друзьями.
Это не так просто, как вы могли бы подумать, потому что Лестер — один из «гневных людей» Божьих. Не просто перец, а чистый халапеньо; Лестер пылает во имя дела истины и справедливости — одного из величайших природных катаклизмов, вроде землетрясения или извержения вулкана. Так что мы много спорили, но умудрялись воздерживаться от человекоубийства. По большей части.
Много лет Лестер отзывался о себе как о писателе, который иногда баловался редактированием. Иногда он действительно баловался им — например, в начале 1950-х он редактировал четыре журнала под четырьмя разными псевдонимами для одного издателя. Иногда он делал это просто ради забавы, как, например, когда пришел работать в Galaxy Publishing Corporation в то время, когда я там всем заправлял, чтобы взять на себя наш журнал фэнтези. Очевидно, редактирование фэнтези пошло ему на пользу
В 1970 году Эвелин дель Рей погибла в автокатастрофе, а год или два спустя Лестер женился снова. Невеста была еще одной выпускницей Galaxy, печально известной Джуди-Линн Бенджамин. Они не просто женатая пара, но и мощный редакционный тандем; фактически они и есть Del Rey Books, крупное импринтное издательство в научной фантастике и фэнтези. Джуди-Линн занимается научной фантастикой и сделками с остальной издательской компанией. Лестер заведует фэнтези. Это хороший способ провести жизнь, но у него есть один большой недостаток. Он не оставляет Лестеру много времени, чтобы писать такие рассказы, как «Монстр».
Предисловие
A. E. Van Vogt. The Rull
(Появился в Science Fiction, the Great Years: Volume II)
А. Э. ван Вогт был одним из самых ранних и самых ярких открытий Джона Кэмпбелла и одним из самых надолго запоминающихся. У ван Вогта есть некоторые уникальные черты. Он принадлежит к числу самых популярных в мире писателей-фантастов, а в некоторых странах — во Франции, например, — его работы обходят по продажам всех остальных. Он единственный писатель-фантаст, о котором я знаю, чья работа стала предметом специального исследования, порученного целому аналитическому центру, с целью каталогизации всех его предсказаний будущего. И он единственный писатель-фантаст, создавший серию учебных пособий, способных обучить вас любому языку, включая китайский.
Ван, канадец по рождению, живет в Калифорнии большую часть своей жизни. Это стиль, который ему подходит. Его литературная продуктивность была огромной, даже в невероятно плодовитом жанре, хотя в середине карьеры он сделал перерыв лет на десять. И на фоне многих эксцентричных индивидуалистов в этой области Ван выделяется как один из самых упрямо верных себе.
Никто другой не может написать рассказ ван Вогта. Это было очевидно с самого начала. В своих самых ранних работах — «Черный разрушитель» и «Разлад в багровом» — он сделал то, чего не делал ни один другой писатель. Многие другие рассказывали нам о пришельцах. Начиная со Стэнли Дж. Вейнбаума, другие тоже делали их персонажами, такими же, как вы и я, но по-другому не такими, как вы или я. Ван пошел на следующий шаг и поместил нас внутрь разума пришельцев, так что мы восприняли абсолютную странность их бытия. Затем он пошел на инновации в других областях — «Слэн», «Мир Нулл-А» и т.д., — и в 1960-х годах мне посчастливилось снова убедить Вана вернуться к написанию научной фантастики для моих журналов. Но я всегда любил его нечеловеческих, ориентированных на другое пришельцев, и именно поэтому для этого тома я выбрал «Рулл».
Предисловие
Donald A. Wollheim. The Embassy
(Под псевдонимом Мартин Пирсон)
(Появился в Beyond the End of Time)
Когда-то, когда мир был намного моложе, существовал своего рода «Камелот для бедняков» под названием «Футурианское общество Нью-Йорка». Футурианцы были клубом фанатов научной фантастики, который начал свою деятельность в конце 1930-х годов. От большинства других он отличался тем, что многие его члены горели желанием стать профессиональными писателями-фантастами и редакторами. В его состав входили Айзек Азимов, Джеймс Блиш, Дэймон Найт, К. М. Корнблат, Роберт А. У. Лоундс и Джудит Меррил, среди прочих, так что вы можете видеть, что из этого вышла неплохая компания.
Как и все писатели-фантасты, будучи еще птенцами, футурианцы были слишком сознательно независимыми, чтобы следовать за одним лидером. Но если кто-то из них и был близок к лидерству, то это был Дональд Уоллхейм. Все футурианцы были яркими. Дональд был чуть ярче остальных. У всех футурианцев были какие-то таланты — либо к писательству, либо к редактированию. У Дональда было и то, и другое. Я был первым из футурианцев, кому повезло урвать, выпросить или уговорить для себя место редактора научной фантастики, но Дональд был всего на пару месяцев позади меня, а затем переходил от одного журнала к другому, и еще к одному. Дон Уоллхейм, давний редактор серии Ace Books, был единственным, кто нес ответственность за превращение научно-фантастической серии в одну из самых впечатляющих в отрасли. Когда он ушел из Ace, чтобы добиться успеха в качестве редактора, он начал издавать книги под своим именем как «DAW» (для Дональда А. Уоллхейма) «Books». Он, безусловно, лучший из ныне практикующих редакторов научной фантастики. Это история достойного успеха — но это также история, которая не давала ему писать на протяжении последних сорока лет.
Дональд был так же ярок как писатель, как и редактор, с особым талантом к самому сложному виду письма — короткому рассказу с «идеей». Как и «Посольство». Если он был так хорош в 1942 году, кем бы он стал к настоящему времени, если бы вся эта редакторская работа не встала у него на пути?
Предисловие
Jack Williamson. Guinevere for Everybody
(Появился в Star Science Fiction Stories № 3)
Хотя научная фантастика — явление всемирное, она вращается в довольно узком мире. В мире, на всех языках, всего около тысячи или около того писателей-фантастов, и ее практики постоянно сталкиваются друг с другом в разных местах и, если остаются в ней достаточно долго, играют разные роли.
Одна из вещей, которая сделала мою жизнь в научной фантастике удовольствием — ну, большей частью удовольствием, — это то, что многое в ней связано с Джеком Уильямсоном. Мы познакомились как друзья в 1939 году и снова столкнулись друг с другом на базе ВВС в Чануте-Филд, штат Иллинойс, в 1943 году. Когда я был литературным агентом, 1947–1953 или около того, Джек был одним из моих первых и лучших клиентов. Как активисты в научной фантастике, мы передавали эстафету друг другу; я по очереди был президентом Ассоциации писателей-фантастов Америки в 1974–1976 годах, а Джек принял ее в 1978–1980 годах. Мы оба преподавали научную фантастику, иногда вместе, на одних и тех же курсах в одной и той же школе. И мы сотрудничали более чем в полудюжине научно-фантастических романов... пока что!
Джек Уильямсон (который в другом своем воплощении, академическом, является Заслуженным профессором в отставке Джоном Стюартом Уильямсоном, доктором философии) всегда был одним из моих любимых писателей. Как фанат я прочитал его «With Folded Hands» и «And Searching Mind». Когда я стал агентом, я получил шанс прочитать их снова, упаковав и продав их как его первый роман, The Humanoids. И годы спустя, как редактор, я добился того, чтобы неугомонные любители чтения уговорили его продолжить историю для меня — для всех! — в долгожданном продолжении, The Humanoid Touch. Редактирование, по большому счету, занятие острое и неблагодарное, но в нем есть свои радости — и заполучить писателя, с которым действительно приятно работать над рассказом, — одна из них!
Годы Galaxy и If
Frederik POHL, The Galaxy and If Years: 1960-1969
Galaxy был успешным предприятием, когда попал мне в руки. Журнал основал в 1950 году Гораций Голд, который быстро сделал его одним из лидеров в этой области.
Когда Гораций основал журнал, он был человеком, о котором в мире научной фантастики знали мало. Я встречал его раз или два на частых собраниях нью-йоркского сообщества писателей-фантастов, и я знал его имя, как и все, — как автора нескольких отличных фэнтези из Unknown Джона Кэмпбелла. Трудно было предсказать, каким редактором научной фантастики он станет, но я желал ему удачи. Я был тогда литературным агентом с большим акцентом на фантастов в списке клиентов. Новые рынки всегда приветствовались. Особенно если они были готовы платить высокие ставки, как Гораций, и особенно если они были хороши, блестящи. Гораций Голд был всем этим — а также вкрадчивым, требовательным и зачастую очень забавным в общении. До того, как я стал агентом, я снабжал Горация большей частью того, что он публиковал. (Как и с Analog, Doubleday и большинством других лучших рынков. Это позволяет мне понять, как я умудрялся зарабатывать этим на жизнь, но это уже совсем другая история.) Гораций знал, что я хорошо умею писать, и поощрял меня делать это для него. Я и делал. В любом случае, я уставал от работы литературным агентом. По причинам, которые мне тогда были неясны — впрочем, они и сейчас не стали яснее, — я обнаружил, что очень трудно сводить концы с концами в качестве агента, и что никто больше не хочет быть агентом. После того, как я закрыл агентство в начале 1950-х, я писал все больше и больше, и за десятилетие редакторства Горация стал самым частым автором Galaxy. Когда Гораций заболел (с множеством симптомов, ретроспективно диагностированных позже как следствие треснувшего позвоночника), я помогал ему с редакторскими обязанностями. И когда ему пришлось в конце концов оставить пост, я занял его место.
Я от всей души сочувствовал Горацию в его несчастье... но, Боже мой, как я был рад за себя! Если не считать создания большого кинофильма, то, я думаю, редактирование научно-фантастического журнала — самое веселое занятие, какое можно себе представить, и за это еще и платят.
О, это было не все веселье. Редактирование журнала включает в себя массу черновой работы. Крупные издательские компании нанимают специалистов и помощников, чтобы делать такого рода вещи. Но поначалу у меня ничего этого не было.
Если предположить, что редакторская работа занимает сорок часов в неделю — упаси Бог, сколько времени, по-вашему, редактор тратит на выбор рассказов для печати? Двадцать часов в неделю? Десять?
В фирме, где всё держится на одном человеке (а Galaxy поначалу была для меня именно такой), ответ — около двух. И за эти два часа я должен был решать судьбу в среднем восьмидесяти восьми рукописей в неделю, совокупно около полумиллиона слов. Получается 120/80 = один и одна четверть минуты на рукопись.
Вы удивляетесь, как редактор при таких условиях может дать честный шанс заявкам неизвестного, но многообещающего молодого писателя — скажем, вас самих? Вы, возможно, удивляетесь, есть ли у нового писателя честный шанс? Или хоть какой-нибудь шанс вообще?
Я обещаю вам, что шанс есть; но если вы посмотрите на статистику, то можете прийти к выводу, что шансы настолько плохи, что трудно понять, как это возможно. Восемьдесят восемь рукописей в неделю — это около четырех тысяч в год. Когда Galaxy был моим единственным журналом и выходил только шесть раз в год, я покупал меньше пятидесяти историй из этих четырех тысяч. Хуже того, двадцать пять или тридцать из этих пятидесяти были заказаны или написаны известными именами, так что реальные шансы любой истории из самотёка быть принятой были ближе к двумстам к одному.
Поэтому я читал входящие рукописи, особенно самотёк, очень быстро и обычно не полностью — иногда лишь взглядом на пару страниц. Фактически, я сомневаюсь, что на большинство из них у меня уходило больше девяноста секунд. Пятнадцати секунд часто было достаточно.
Я знаю, что это кажется небрежным и бессердечным, но, честно говоря, я не думаю, что кому-либо был нанесен ущерб. История, которая не делает себя достаточно интересной для редактора, чтобы прочитать ее всю, не будет интересна и для читателей. И много самотёчной прозы, которая явно безнадежна с первого взгляда. Все, что имеет хоть какие-то достоинства, заслуживает более тщательного прочтения и получает его. За эти годы я, вероятно, опубликовал так много неизвестных авторов, как ни один другой редактор научной фантастики (возможно, за исключением всегда исключительного Джона Кэмпбелла), включая Айзека Азимова, Рэя Брэдбери, Р. А. Лафферти и Джо Холдемана, среди прочих, когда они только начинали. И все они пришли из самотёка.
Так куда же уходит все остальное время? Почему бы не провести все сорок часов, положив ноги на стол, жуя яблоко и просматривая предложенную прозу строка за строкой?
Во-первых, рукопись нужно подготовить к набору, и это требует времени. Принтеры так же грамотны, как компьютерные программы. Они делают то, что им говорят. Они не делают того, чего им не говорят. Им нужно объяснять, насколько длинный тире должен быть, где оставить пробел в тексте, где вставить большую прописную букву и какой она должна быть, когда перенос слова в конце строки рукописи нужно сохранить, даже если он попадает в середину строки набора. Что ж, в типографии по крайней мере каждый наборщик должен объяснять это печатнику. Обычно это требует больше времени. Это также требует внимания к орфографии, пунктуации и «стилю». Правильно ли слово «goodby», «good-by», «goodbye» или «good-bye»? Все ли они «правильны»? Но если журнал должен быть последовательным, следует использовать одно написание.
Затем возникает вопрос «редакторских правок». Большинство редакторов считают себя вполне компетентными для улучшения письма в большинстве рукописей. Иногда они бывают правы, но мало кто из писателей в это верит.
Из этих тридцати тысяч часов, которые я, по моим подсчетам, провел в качестве редактора научно-фантастических журналов, я бы сказал, что около пятнадцати тысяч были потрачены на редактирование рукописей. Некоторые я редактировал очень легко. К некоторым я едва прикасался, потому что авторы были добросовестны в вычитке своих собственных текстов — и вносить правки в то, что уже сделано другими, довольно легко. И некоторые я чуть не переписывал заново.
В нашу эпоху это звучит как признание в смертном грехе, настолько страшном, что даже Пургин накажет его изгнанием. Писатели стали довольно щепетильны в отношении того, чтобы редакторы грубо вмешивались в их прозу. Они правы в этом. Большую часть времени они правы. Чтобы пересмотреть чью-то чужую работу, нужно уметь проникнуть в нее — то есть думать о ней как о своей; знать не только то, что хочет сказать автор, но и то, что он имеет в виду. Даже то, что он имел в виду, если бы подумал об этом. Это не дар, данный каждому, и даже те, кто им обладает, не всегда имеют на это время. Я признаю, что за эти годы были истории, которые были бы лучше, если бы я позволил автору написать их самому. Мое единственное оправдание в том, что они изначально не были особенно хорошими историями, — и я не думаю, что таких было много, — но это мое личное мнение, и я могу назвать довольно много авторов, которые со мной не согласятся.
Что дает редактору право указывать автору, как должна быть написана его история, или даже изменять ее без уведомления или согласия?
Джон Кэмпбелл однажды попытался объяснить это, сказав: «Послушай, Фред» (или Айзек, или Док, или Боб), «ты знаешь о себе больше, чем я когда-либо буду знать, но есть часть тебя, которую я знаю лучше, чем ты. Это задворки твоего разума. Я вижу это. Ты не видишь. То же самое с этой историей». И, как это часто бывает, остроумие Джонни было довольно точным. Писатель может настолько увлечься своей историей, что не видит очевидного. Я знал это — и со мной такое бывало. Редакторы, такие как Джон и Гораций Голд, часто заставляли меня удивляться, стоя у меня за спиной и видя то, что скрыто от автора на задворках его собственной истории. И этот внешний взгляд редактора может дать писателю то, что писатель не может дать себе сам.
К сожалению, автор не всегда хочет этого — даже когда редактор прав, а редактор не всегда прав. Может, полдюжины раз писатели благодарили меня за изменения в их историях. Может, полмиллиона раз решительно не соглашались. Когда я осознавал, что писатели сильно против правок, я либо следовал их желаниям, либо не покупал у этих рассказ. Обычно это решало проблему, но не всегда. Боб Хайнлайн был одним из писателей, которые возражали против редакторской правки; он был совершенно не против вносить изменения, но хотел делать их сам. Когда я купил у него сериал, он показался мне слишком длинным; я получил разрешение сократить, или думал, что получил, и с энтузиазмом взялся за дело. Роберту не понравился результат, и именно поэтому в каждой копии книжного издания Farnham's Freehold есть небольшая заметка на странице с авторскими правами, в которой говорится, что журнальный вариант этого произведения был сильно искалечен неким Фредом Полом.
Так что редактирование рукописей занимает у редактора массу времени — возможно, час на рассказ, по крайней мере, чтобы подготовить его к отправке в типографию... и зачастую гораздо больше времени на то, чтобы умилостивить автора за ваши правки.
И это еще не все, конечно. Вам нужно писать аннотации. Вам нужно оформлять подписку на журнал. Вам нужно разбираться с почтой читателей и запросами; вам нужно пытаться поддерживать хоть какое-то подобие отношений с большинством авторов, которых вы больше всего цените. Однажды я подсчитал, что на дела, которые я действительно должен делать в Galaxy, уйдет около двухсот пятидесяти часов в неделю. К сожалению, ни одна из моих недель не набирала больше ста шестидесяти восьми часов.
Один из способов решить эту проблему — нанять больше людей.
Это не всегда целесообразно по религиозным причинам — то есть в универсальной религии всех издателей есть догмат о том, что дополнительный персонал не нужен — никогда.
Но больше персонала также не очень хорошо работает на практике. Два редактора не делают вдвое больше работы, чем один. Два редактора взаимодействуют друг с другом, и это требует времени. Они тратят часть своего времени на разговоры друг с другом — скажем, двадцать процентов — и еще десять процентов на то, чтобы передавать друг другу телефонные сообщения или спрашивать друг друга, не было ли каких-либо сообщений. Так что каждый редактор делает только семьдесят процентов работы одного; два редактора равны одному и четырем десятым редактора. По мере роста числа эффективность падает. С четырьмя редакторами вы достигаете этапа, когда появляются вечеринки по случаю дня рождения и долгие обеды для сотрудников: эффективность падает, возможно, до пятидесяти процентов. С шестью редакторами вам нужно начать нанимать менеджера, чтобы держать остальных пятерых в узде. На этапе десяти редакторов вы погружаетесь в еженедельные редакционные совещания, свадьбы и софтбольные турниры. Двадцать человек — и начинаются интриги в офисе. Вы теряете, возможно, два или три послеполуденных часа в неделю на секс, и в среднем около часа на истерику.
Есть издательские дома с действительно большими редакционными штатами. Я не знаю точно, сколько индивидуальной работы производит, скажем, двести человек в одном офисе. Но моя догадка — около шести (человек).
Когда я получил Galaxy, журнал уже несколько сдал позиции. Не по своей вине; в конце 1950-х произошел серьезный спад в научно-фантастических журналах, отчасти из-за радикальных изменений в схемах распространения, отчасти по другим, не столь очевидным причинам. Бог его знает почему. Galaxy добился достаточного успеха, чтобы выжить, когда десятки других ушли в небытие. Но он выходил всего раз в два месяца в 1960 году, и его когда-то солидный бюджет был серьезно урезан.
В нем сохранился запас хороших историй, которые купил Гораций, лояльное руководство и уважение многих первоклассных авторов. Мне ничего не мешало продолжать покупать хорошие истории, кроме денег. Поэтому я экономил каждую копейку, чтобы заманить лучших писателей, и мало-помалу сумел поднять ставки обратно.
Получать хорошие истории недостаточно. У писателей есть плоть и кровь, и они стекаются в одних и тех же направлениях. Бывают времена, когда хорошая научно-фантастическая история, или хорошая юмористическая история, или просто хорошая любая история просто не существует. Мне всегда казалось, что работа редактора — балансировать журнал, предлагая самые разные сорта историй.
Однажды Джона Кэмпбелла спросили (рассерженный и знаменитый) писатель, почему он отклонил конкретный рассказ на том основании, что он слишком мрачный, когда в то же время печатал явно более слабую работу кого-то другого, — назовем его “Писатель Икс”. Джон ответил: “Икс — это такой подлый, ноющий человек, что я скажу ему все, что угодно. Я использую его, чтобы заполнить пробелы в моем журнале разнообразием историй, которые мои читатели вправе ожидать. Даже если это не очень хорошо — но от вас я ожидаю больше!” Я никогда не нанимал ни одного из тех подлых, ноющих людишек. Или, возможно, я сам был таким. Когда я понял, что не получаю достаточно нефантастических статей, я написал “The Martian Star-Gazers” и “Earth Eighteen” в свой же журнал; научно-фантастическое приключение, “Under Two Moons”; космическую оперу, “The Starchild”, романы с Джеком Уильямсоном. Я испытывал неловкость от того, что пишу для себя: выходило, что редактор отбирает место у писателей, а это несправедливо. Но издатель поставил условием: я буду писать для любого научно-фантастического журнала, который мне дадут. Я не хотел переставать писать научную фантастику, поэтому я приглушал слабые угрызения совести тем оправданием, что писал в основном для того, чтобы заполняя пробелы в портфеле журнала.
Galaxy был не единственным журналом, который я унаследовал от Горация. Был еще If, который, как я понял, был нацелен на менее искушенную, возможно, более молодую аудиторию; а еще были Worlds of Tomorrow, Worlds of Fantasy, International Science Fiction и еще одно-два более рискованных предприятия. Ни один из новичков в этой компании особенно не блистал, но Galaxy и If шли достаточно хорошо, чтобы получить бюджеты, поставить их на ежемесячную основу, показать скромную прибыль для издателя... и выиграть несколько наград. Предприятие росло. Еще через какое-то время у меня был секретарь, потом помощник. Было трудно найти подходящее сочетание талантов, пока не присоединилась Джуди-Линн Бенджамин (ныне Джуди-Линн дель Рей, из Del Rey Books). После первых двух недель было очевидно: она здесь надолго
А время шло.
Пять лет — хороший срок, чтобы задержаться на месте редактора. Десять лет, думаю, слишком долго. Даже при самом лучшем отношении к миру трудно сохранить к сотому выпуску тот же задор и энтузиазм, как и в первом.
В этом смысле у меня был один пример перед глазами — Джон Кэмпбелл, — но на этот раз не тот, которому стоит следовать. Джон был, пожалуй, лучшим редактором научной фантастики. Но он редактировал Astounding/Analog тридцать четыре года — с юных лет и до седин, и большую часть этого времени ему не следовало этого делать. Ему было скучно. Это было видно. И по журналу тоже. Джон был слишком умён, чтобы не замечать, что происходит. Но это всё равно случилось. Джон был слишком умён, чтобы вечно скучать, и, думаю, в судьбе журнала видна медленная синусоида, отражающая его интерес в каждый конкретный момент — периоды, когда он редактировал журнал вполсилы, а ум его витал в мечтах о хобби вроде фотографии и радиолюбительства; затем пробуждение его внимания обратно к Analog. Он придумывал себе новые игрушки — Unknown, затем Air Trails and Science Frontiers; затем дианетику/сайентологию, затем астрономию, затем Дин Драйв, политику — кто его знает. Каждый стимул работал какое-то время. Потом останавливался. Редактору нужен — если не новая работа, то хотя бы существенный стимул время от времени. И худшее, что можно сказать о Джоне Кэмпбелле (при том, что чистой похвалы в его адрес много), — это то, что тридцать четыре года он брал отпуска, не отходя от работы.
К 1967 году мне начало казаться, что я делаю то же самое. Проекты, которые можно было легко довести до конца, не бросали особого вызова. Проекты, которые казались по-настоящему стоящими, грозили обернуться чёртовой прорвой работы
Если, как я говорил, нельзя сделать всё, что действительно должен делать редактор, то у этой медали есть и другая сторона: никто толком не определит, когда вы халтурите. Могут заметить, что журнал не очень-то увлекателен. Но вряд ли скажут, почему.
Редактору легко пойти по пути наименьшего сопротивления. Вы можете решить написать редакционную статью, на что может уйти целый день. Или вы можете снять трубку и заказать «гостевую редакционную статью» у кого-то другого. Вы можете потратить целую неделю, редактируя новый роман начинающего автора, чтобы добавить в него те навыки, которых у него ещё нет. Или вы можете отправить его обратно и вместо этого купить пару хороших рассказов от постоянного автора — не блестящих, но и не плохих. Каждое утро, в течение десяти минут за первой чашкой кофе, вы думаете о сорока полезных вещах, которые можно было бы сделать для журнала. Если вы трудяга, вы их делаете. Если нет, никто и никогда не узнает, если вы просто немного вздремнёте вместо этого.
Себя легко оправдать, в том числе и тем, что сделать всё невозможно. Если вы решите не писать редакционную статью, потому что можете потратить это время с большей пользой на редактирование романа, — это разумное распределение времени. Но если вы решите не делать ни того, ни другого, это застой; и именно это со мной начинало происходить. Я обнаружил, что всё больше и больше перекладываю дела на Джуди-Линн, что я всё меньше и меньше выискивал новые истории, — короче говоря, я начинал скучать.
И вот, вернувшись из короткой поездки в Рио-де-Жанейро, я обнаружил, что, пока меня не было, Боб Гуинн продал журналы Арни Абрамсону. Я пару дней раздумывал, хочу ли я остаться в деле, — и пришёл к выводу, что на самом деле не хочу. Я получил от журналов столько удовольствия, сколько мог. Теперь была очередь кого-то другого.
Предисловие
Robert Silverberg. The Pain Peddlers
Помимо литературных достоинств, многие рассказы в этом сборнике включены сюда потому, что имеют для меня личное значение — обычно потому, что в каком-то смысле они представляют собой поворотный момент в карьере автора или, по крайней мере, что-то интересное. Беда в том, что если я начну вам об этом рассказывать, всё это слишком часто звучит как хвастовство.
Что ж, в некоторой степени я хвастун. Я не настолько утратил рассудок, чтобы думать, будто никто из этих писателей не добился бы успеха без меня. Я не был единственным редактором в научной фантастике. Если бы не я, на моём месте наверняка был бы кто-то другой. Или, возможно, нет. Возможно. Что ж, по крайней мере, был некоторый шанс... Так или иначе, когда Боб Силверберг начал свой стремительный взлёт в начале 1960-х, у меня было по меньшей мере столько же общего с тем, что это случилось именно так и именно тогда, как если бы меня там не было.
Силверберг начал писать ещё в юном возрасте. Он быстро добился успеха и был невероятно плодовит. Он занялся научной фантастикой, потому что любил её, но вскоре обнаружил, что есть способы писать проще, и за это платят немного лучше. Он писал каждое утро и почти каждый день всю свою юность и ни разу не сбавил темп. Одна из шуток того времени состояла в том, что у Боба случился серьёзный творческий блок — во вторник; он начался в четверть двенадцатого утра и продлился почти до обеда. А лет через десять после этого он, конечно же, обнаружил, что ему вовсе не обязательно больше писать фантастику.
Тем временем я решил напечатать в Galaxy рассказ Силверберга, который по сложным причинам долго не публиковался. Боб уже несколько лет не появлялся в научной фантастике. Люди говорили ему, как хорошо было бы снова его увидеть, и однажды он проснулся и решил, что так и сделает. Поэтому он попросил меня об услуге. Если он напишет для меня новые рассказы, не могу ли я гарантировать, что приму каждый сразу по получении, даже не взглянув? И я мог бы отказаться от сделки после любого рассказа. Но до тех пор я ни разу не отклонял ни одного его рассказа. Его избаловали, признался он, гарантированные продажи в других областях. Он хотел писать НФ, правда хотел. Но не мог заставить себя делать это без такой гарантии.
И я сразу согласился. Это зажгло фитиль ракеты, и «The Pain Peddlers» стали одной из первых искр.
Предисловие
Philip K. Dick. Oh, To Be a Blobel!
Филип К. Дик нравится не всем. Однако он совершенно безошибочно узнаваем. Невозможно представить, чтобы Филип Дик соединил десять слов и при этом они не были бы бросающеся в глаза его работой, а не чьей-то ещё — черта, которую он делит максимум с двумя-тремя другими авторами в этой области: Р. А. Лафферти, Кордвейнер Смит — и кто ещё?
Творчество Дика отмечено множеством особых, повторяющихся тем. Это почти так, как если бы он на протяжении четверти века писал одно огромное сочинение, отсекая от него куски и публикуя их время от времени отдельными романами. Он проделывает хитрые штуки со временем — ускоряет его, замедляет, даже заставляет идти вспять, когда захочет. Он играет и с более странными вещами, и это выглядит впечатляюще. Это, знаете ли, верный знак плохого научно-фантастического писателя — он подстраховывается, так что вы никогда не знаете, что он хочет, чтобы вы приняли за «реальное» — по крайней мере, для целей рассказа — или за дикие и беспорядочные полёты бреда или фантазии персонажа, в чём бы они ни заключались, и автору за это держать ответ не нужно. Но это и признак по-настоящему превосходного писателя — что он может нарушить табу, попрать правила, совершить непростительные грехи — и всё же сделать свою историю захватывающей и запоминающейся.
Нет сомнений, что Филип К. Дик — превосходный писатель. Суть его работы — это пространные поиски ответа на вопрос: «Что такое реальность, в конце концов?» — попутно заглядывая в вопросы «Кто такой я?» и «Есть ли в этом смысл?». Горько говорить, что больше не будет ответов Филипа Дика на эти вопросы. Когда эта книга была в печати, он перенёс инсульт, протянул ещё чуть-чуть и умер. Его не заменишь.
Предисловие
Cordwainer Smith. The Ballad of Lost C’Mell
Одно из главных удовольствий от редактирования научной фантастики — встреча с писателями. Что ж, с некоторыми писателями. В сообществе научной фантастики, как и везде, есть несколько человек, с которыми не так-то просто поладить. Но есть и такие, как Кордвейнер Смит. Рассказы Смита сложны, уникальны и восхитительны. Так что, собственно, именно таким человеком он и был.
Его настоящее имя было Пол М. А. Лайнбарджер. В той части своей жизни, что не была связана с научной фантастикой, он был профессором политических наук в Университете Джонса Хопкинса. Есть много других писателей, которые являются университетскими профессорами и даже политическими учёными, но Пол Лайнбарджер был чем-то особенным. Помимо того, что он был выдающимся академиком, он был консультантом Государственного департамента по Ближнему Востоку и восточным вопросам, и его знания о том и о другом были получены из первых рук. Он родился в Китае. На стене его гостиной в доме, прямо у Рок-Крик-парка в Вашингтоне, висела огромная золотая и алая каллиграфическая грамота, написанная его крёстным отцом, Сунь Ятсеном, основателем Китайской Республики. Время от времени Государственный департамент вызывал Пола, чтобы тот объяснил внешнюю политику иностранным дипломатам. Он говорил скромно: «Причина, по которой они это делают, в том, что я могу поговорить н-а-м-н-о-г-о м—е—д—л—е—н—н—е—е, в отличие от кого-либо ещё вокруг, так что они меня понимают». Но я не думаю, что причина была в этом.
Как редактор Galaxy, я опубликовал почти каждый рассказ, который Пол Лайнбарджер написал до самой его смерти, и был этому очень рад. Но в других отношениях он меня восхищал. Вскоре после того, как он умер, я обедал с довольно странным человеком, который оказался американским послом в маленькой европейской стране, где я находился. Он был в высшей степени вежлив, но ему явно было трудно смириться с тем, что за столом сидит человек, который пишет эти безумные фантастические штуки. Поэтому я воспользовался случаем, чтобы описать рассказы Кордвейнера Смита — лакированные мозги мышей, норстралийская строма долголетия и всё такое. А потом я спросил его, слышал ли он когда-нибудь о Поле Лайнбарджере. Конечно, он слышал: Лайнбарджер был его наставником, когда он был ещё студентом. И тогда я выложил ему всё...
Предисловие
Cyril M. Kornbluth, Frederik Pohl. A Gentle Dying
Человек, совмещающий карьеру редактора и писателя, постоянно испытывает искушение опубликовать собственные работы. О, как часто мне это удавалось! И не всегда это была моя вина. Гораздо чаще, когда я редактировал журнал или книжную серию, издатель поощрял меня, иногда приказывал, и я это делал. Но признаюсь, с антологиями это было не так. Ещё ни один издатель не вручал мне контракт на антологию с указанием включить туда меня самого... но чаще всего я делал это и без указаний.
На этот раз я почти устоял перед искушением — но, как видите, не совсем.
«A Gentle Dying» — это рассказ, имеющий для меня особое личное значение. Это история, которую мы с Сирилом Корнблатом начали писать вместе. Мы оба тогда были в расцвете сил, а наши амбиции превышали наши возможности. Это должна была быть первая глава романа. После того как мы написали эту первую главу, нам стало очевидно, что мы не знаем, что делать дальше.
Поэтому мы забросили этот фрагмент и перешли к другим вещам. Мы написали кучу рассказов для журналов и других изданий в начале 1940-х годов, а затем семь или восемь романов, начиная с «Торговцев космосом», десятилетие спустя. А ещё через несколько лет после этого Сирил внезапно и трагически умер. Его вдова, Мэри, как-то раз передала мне стопку его бумаг, по большей части неоконченные завязки разных историй, и среди них я нашёл пожелтевший фрагмент.
Двадцать лет спустя я понял, почему роман из этого не получился: всё, что мы хотели сказать, мы сказали в первой главе. С небольшими изменениями он стал рассказом «A Gentle Dying», впервые опубликованным через пять лет после смерти Сирила.
Предисловие
R. A. Lafferty. Slow Tuesday Night
Причина, по которой я стал редактором Galaxy, заключалась в том, что здоровье Горация вынудило его оставить этот пост. А до этого было несколько коротких периодов, когда ему приходилось просить кого-то помочь ему с чтением и отклонением рукописей, а иногда и с покупкой, и часто этим кем-то был я. В один из таких случаев мне попалась рукопись человека, о котором я никогда не слышал, по имени Р. А. Лафферти. Я купил её сразу.
Первый рассказ Лафферти был не совсем похож на его более поздние работы — он был простоват и почти что зауряден, но в нём было то самое идиосинкразическое и странноватое восприятие мира Лафферти. Мне он очень понравился. Я почувствовал, что сделал открытие. Я настоятельно рекомендовал Горацию покупать у этого парня из Оклахомы, что тот и сделал с большой охотой, и я даже отправлял экземпляры рассказов по мере их выхода критикам, редакторам и прочим влиятельным фигурам в научной фантастике, приглашая их признать сильный новый талант.
Очень разочаровывает, когда ты наносишь удар, а в ответ — ни огонька. Сильные мира сего не ответили ни тем, ни другим. Читатели Galaxy тоже. Никто не жаловался на то, что эти рассказы были опубликованы, но никто и словом о них не обмолвился, что так же неприятно.
Так что пять или шесть лет, пока Гораций сидел в своей бочке, а затем и в первую часть моего срока, мы продолжали публиковать Лафферти. Почти никто больше этого не делал. Его тогдашний агент, отчаявшись получить хоть какую-то прибыль, посоветовал ему бросить научную фантастику и заняться написанием... дайте подумать... а как насчёт историй с местным колоритом? Лафферти пытался, но не смог пробиться.
Никакого «прорывного» рассказа у Рэя Лафферти так и не случилось. Он был как чёрная икра для гурманов. К нему нужно было привыкнуть. Всё, что произошло, — это то, что шли годы, всё больше и больше читателей и редакторов начинали узнавать и любить этот особый вкус, и со временем цифры стали впечатляющими.
Мне было трудно решить, какие рассказы Лафферти включить. Их было очень много, и очень многие были действительно хороши. Но у меня всегда была особая слабость к «Slow Tuesday Night», отчасти из-за названия — которое было моим.
Предисловие
Robert Sheckley. Street of Dreams, Feet of Clay
Вы не дошли бы до этого места, если бы не поняли, что многие рассказы в этой книге я выбрал по сугубо личным причинам, — в основном потому, что чувствовал: в тот момент, когда они проходили через мельницу, я был в ударе как редактор. «Street of Dreams, Feet of Clay» дала мне именно это ощущение — что в тот день я был в ударе.
Мы с Бобом Шекли пересекались на протяжении последних тридцати лет. Когда он был желторотым новичком-писателем, я был его литературным агентом. В начале 1950-х количество научно-фантастических журналов, публиковавших «серьёзную» литературу, достигло исторического максимума. Я заключил поразительное количество выгодных сделок для него — учитывая, насколько хороши были рассказы, с которыми мне приходилось работать; это чувство было примерно таким же захватывающим, как катание на спасательных шлюпках «Титаника».
Потом прошло полгода-год, или около того, когда я перестал быть агентом, но ещё не начал снова работать редактором, и наши пути пересекались лишь в светских кругах. Боб пустился странствовать по миру, и наши встречи в обществе случались всё реже. Хуже того, я заметил, что Шекли в книгах и журналах стал появляться всё реже.
Есть одно ужасное проклятие, которое поражает писателей. Оно бьёт сильнее всего по тем, кто этого меньше всего заслуживает, — по самым светлым, ярким и талантливым, но рано или поздно оно настигает нас всех. Это называется «писательским блоком». Я видел, как тонкие и плодовитые писатели проводили неделю за пишущей машинкой, не продвинувшись дальше первой страницы рассказа — рядом валялось множество других, выброшенных на пол страниц. Я видел рукопись, в которой автор переписывал одно предложение двадцать раз, прежде чем перейти к следующему, и бесконечные рукописи, в которых он не мог написать ни слова. У писателей есть всевозможные уловки и заклинания, чтобы защититься от этого недуга. Кому-то нужен нужный сорт пишущей машинки, кому-то — бутылка правильного пива. Причина блока редко лежит на поверхности. Он поселяется в голове, как часть процесса, в значительной степени скрытого от сознательного ума, — точно так же, как и само писательство. И всё это звучит нелепо и даже тривиально, кроме тех случаев, когда это происходит с тобой.
Как бы то ни было, в следующий раз, когда я увидел Боба, все его защитные баррикады рухнули. Он застрял. У него был наполовину написанный роман, и почти не оставалось надежды его закончить. Когда я попросил у него рассказ, его смех был натянутым.
Но этот полуроман существовал, и когда он позволил мне его прочитать, я понял, что одна из глав нуждается лишь в крошечных изменениях, чтобы стать самостоятельным рассказом. Когда я предложил это, Боб ушёл, уже потирая руки от нетерпения, и вернулся очень скоро с «Street of Dreams, Feet of Clay»… и это был один из хороших дней.
Предисловие
Larry Niven. The Coldest Place
Можно считать, что любитель научной фантастики — это личиночная стадия писателя-фантаста. Окукливаются не все любители. Некоторые так и остаются «гафиа»*, а очень многие просто до бесконечности остаются любителями научной фантастики. Однако очень немногие значительные писатели-фантасты приходили в фантастику, не побывав какое-то время любителями.
«
гафиа
» — глагол, означающий «уйти от активного интереса к сообществу любителей научной фантастики». Образовано от акронима
GAFIA
: «Getting Away From It All» («Уйти от всего этого»).
Ларри Нивен был членом одного из старейших в мире клубов научной фантастики — Лос-анджелесского Общества научной фантастики, — когда в 1964 году прислал мне «Самое холодное место». Это стало его первая продажей. Я не знал, что это был его дебют, когда покупал рассказ. Я, правда, сомневался, хотя в каждом выпуске If я всегда публиковал «первый» рассказ. Но я принимал каждый рассказ по его достоинствам и редко знал, что это был «первый», пока автор не отвечал на мой вопрос о нём в письме с предложением цены за рассказ.
Меня в Нивене привлекла способность управляться и с персонажами, и с наукой в коротком объёме — и удивлять меня. У меня всегда был особый интерес к историям, где обнаруживался какой-нибудь любопытный научный факт, о котором я никогда раньше не слышал, и парадокс, что самая горячая планета Солнечной системы содержала самое холодное место, сделал этот рассказ совершенно неотразимым... Кроме, разумеется, того, что всё это было неправдой. Это была не вина Нивена. Просто когда рассказ уже был готов, какой-то начинающий астроном-любитель выяснил, что вращение Меркурия не синхронизировано с его обращением вокруг Солнца, и поэтому никакого «самого холодного места» там нет.
Нивен сразу же предложил забрать рассказ, но я не позволил. Он мне слишком понравился. И до сих пор нравится.
Ещё одна вещь. В LASFS (Лос-анджелесском Обществе научной фантастики) была традиция: каждый раз, когда член общества совершал свою первую профессиональную продажу, LASFS вручало ему поздравительный обед. И только когда Ларри уже ел свой поздравительный обед, ему открыли подвох. Ему сказали, что ещё ни один член клуба, удостоенный такого обеда за первую продажу, не совершил второй.
Но Ларри Нивен их перехитрил.
Предисловие
Roger Zelazny. The Great Slow Kings
Роджер Желязны опубликовал один или два рассказа, не научную фантастику, в поразительно раннем возрасте в школьном журнале, но на самом деле он хотел заниматься научной фантастикой. Около 1960 года это не казалось разумным способом зарабатывать на жизнь. Итак, Желязны сделал то, что сделал бы любой правильно мыслящий начинающий писатель. Он стал искать способ субсидировать писательство доходом, который ему не пришлось бы зарабатывать.
Страхование по безработице было очевидным ответом. Чтобы убедиться, что ему не будут предлагать работу, которую он не хочет, Роджер указал свою профессию как психолог — что было вполне разумно, поскольку это была его специальность в вузе.
Многие другие молодые мужчины и женщины смогли благодаря таким стратегиям вести полноценную жизнь, но служба занятости его обманула. Они нашли ему работу в Гражданской Службе, и около десяти лет Роджер Желязны жонглировал цифрами для правительства весь день и писал только по ночам.
На самом деле, это хорошо для молодого писателя. Это снижает финансовое давление. Остаётся время бережно взращивать созревающий талант. Именно в тот период в Балтиморе Роджер Желязны написал «The Doors of His Face, the Lamps of His Mouth» и «A Rose for Ecclesiastes» и свои первые романы, а также этот рассказ и другие, написанные для меня. Необходимость в работе в Гражданской Службе больше не стоит так остро. Сейчас Желязны — профессиональный писатель, среди прочего автор очень успешной серии «Девять принцев Амбера». Его слава и богатство выросли, но мне всё ещё нравятся его изящные, заумные короткие рассказы, вроде «Великие медленные короли».
Предисловие
Fred Saberhagen. The Peacemaker
Совсем недавно я сидел в компании писателей-фантастов, и разговор зашёл о коллегах, которые так и не стали настолько известными, как следовало бы. Барри Молзберг назвал Фредерика Уоллеса. Кто-то предложил имя Уаймена Гвина. Я вставил имя Джозефа Сэмачсона, который под именем Уильяма Моррисона написал «Коровьего доктора», «Мешок» и кучу других первоклассных рассказов, так и не обзаведясь кругом преданных читателей, которого был достоин. А потом кто-то упомянул Фреда Саберхагена.
Фред Саберхагена — особый случай. Он успешный писатель с “продаваемым” именем, и некоторые его работы — в частности, его недавние романы вроде «The Holmes-Dracula File» — значительно расширили его репутацию и аудиторию. Но для большинства читателей «Фред Саберхаген» до сих пор означает только одно, и это «Берсеркер», и за это я чувствую некоторую ответственность.
Первый рассказ, который Фред продал мне, был о чём-то вроде межпланетных шахмат между человеком и разумной, неумолимой машиной. Мне понравилось то, как это написано, но шахматы меня не впечатлили. Меня впечатлила машина. Когда я купил рассказ, я настоятельно рекомендовал Саберхагену забыть про шахматы и дать нам больше историй про машины. Я спел ему ту же песню, что когда-то пел Киту Лаумеру: сильная серия — это быстрый путь к мгновенному признанию; сокровища Востока станут его, как только он сделает эти простые вещи.
И он сделал. И они получились; все вышло так, как я и описывал.
Однако была одна проблема. Есть два способа писать серию. В одном — линейном — вы просто отхватываете кусок от истории каждый раз; это «Ретиф», «Звёздный Путь» или «Я, Робот». В конце каждой истории все игроки возвращаются на исходные позиции, готовые к следующей установке, и вы можете продолжать писать эти истории вечно. Другой метод — экспоненциальный. Каждая история строится на предыдущей, как у Дока Смита со «Звездным Жаворонком» и Ленсменами. Через некоторое время они просто становятся слишком большими, чтобы с ними управиться. Это художественно более удовлетворительно, но само по себе ограничивает; и именно так развивалась серия о Берсеркерах.
Поэтому вряд ли будет много новых историй о Берсеркерах. Думаю, Фред Саберхаген не сильно расстроится — они заслонили собой всё остальное, что он написал. Но они мне всё ещё очень нравятся, и вот один из самых ранних.
Предисловие
Jerome Bixby. Old Testament
Джером Биксби начал писать научную фантастику лет двадцать назад и делал это довольно неплохо. А потом он уехал в Голливуд.
Все в мире писателей отпускают злые, язвительные шутки о Голливуде — «обители талантов, Городе Страшной Ночи, святом городе той религии, чья Первая Заповедь — "Бери деньги и беги"». И все эти шутки правдивы. Там есть по-настоящему хорошие писатели в Голливуде. И время от времени — как раз достаточно часто, чтобы подавать хоть какую-то надежду, — кто-то из них пишет что-то, что превращается в фильм или телешоу, и это заставляет ими гордиться.
Но так дела не делаются.
Писательство — не самая надёжная профессия. Всегда есть кто-то между вами и вашей аудиторией. Вы можете написать самый тонкий короткий рассказ, который когда-либо был написан, и пока не найдётся редактор, который его напечатает, он не существует по-настоящему, потому что никто не может его прочитать. С романами всё ещё рискованнее, потому что риски для издателя более ощутимы. Неудачный короткий рассказ забывают слишком быстро, чтобы он причинил настоящий вред, а неудачный роман — это чистый убыток.
А вот писателям-фрилансерам по крайней мере есть на что надеяться. Если каждый редактор в этом году отклонит вашу историю, то в следующем году будет полностью новый состав редакторов. Один из них его купит — или кто-то ещё через год. (Что на самом деле произошло с другими романами, которые хорошо себя показали в продажах, как «Далгрен» Сэмюэла Р. Дилэни и «Торговцы космосом» авторства меня и Корнблата).
А вот с Голливудом — нет. Почти всегда писатель пишет по контракту, и когда он заканчивает, это принадлежит не ему; это принадлежит продюсеру, звезде или студии. Хуже того. Шансы составляют один к десяти, что даже лучшие из сценариев никогда не будут реализованы, потому что продюсер умрёт, звезда выпадет из обоймы или финансирование сорвётся — или всё случится сразу — и тогда сценарий мёртв. Есть шкафы, забитые (буквально!) миллионами слов, написанных Рэем Брэдбери, Ричардом Мэтисоном, Харланом Эллисоном, Робертом Блохом и дюжиной других писателей, чьи аудитории хотели бы их прочитать, написанных на пике их возможностей и, по сути, несуществующих, потому что они никогда не увидят света дня. Это ужасная — я бы назвал её преступной — расточительность редкого товара, а именно великого писательского таланта. И среди всех этих слов немало принадлежат перу Джерри Биксби.
Даже когда мы видели Биксби на экране, это было всего лишь «Фантастическое путешествие», где его оригинальный сценарий был изрезан и пережёван ещё полутора десятками других писателей. И это позор!
Предисловие
Jack Vance. The Moon Moth
Джек Вэнс живёт в одном из тех архитектурно неправдоподобных домов, которые так любят строить на калифорнийских холмах. Комнаты, которые находятся под землёй, одной стороной выходят на двадцатифутовый обрыв. Ему это подходит. Одно из определений литературного стиля — это «решённая проблема». То есть лучший стиль — это наилучшее расположение слов, которое решает проблему передачи того, что автор хочет сказать. И как в обустройстве жилья, так и в писательстве решения Вэнса оригинальны, восхитительны и точны.
Джек Вэнс ходил в торговом флоте во время Второй мировой войны. Пойти в море дало многим людям возможность выяснить, писатели они или нет. При условии, что тебя не торпедируют, у тебя там долгие периоды праздности, и мало что отвлекает от писательства. Именно там Вэнс впервые попробовал свои силы в научной фантастике. Он сразу добился успеха. Сейчас он уже отпраздновал тридцать пятую годовщину своей профессиональной карьеры, и любой, кто читал его работы, согласится, что он очень особенный.
Вэнс создаёт странные, светящиеся, глубоко проработанные миры. Мне посчастливилось опубликовать два рассказа Вэнса, которые, на мой взгляд, находятся на вершине его формы. Один из них — «Хозяева драконов», который принёс Вэнсу его первую премию «Хьюго» в 1963 году. Другим был «Лунная моль».
Предисловие
James Tiptree, Jr.. The Last Flight of Dr. Ain
У рукописей из самотёка есть три общих качества со средней муниципальной канализацией: 1) время от времени в ней попадается жемчужина; 2) она полна ценного сырья — идей, характеров, кусочков бизнеса и так далее — которое можно было бы извлечь с прибылью и вернуть авторам для доработки. И, несмотря на пункты 1 и 2, пункт 3) — с ней чертовски неприятно иметь дело. Возможно, редакторы боятся, что часть её брызнет им на одежду. Я сторонник грубоватого стиля и в любом случае помню закон Фрэнка Манси: «Ни один журнал не переживёт ошибок более чем одного человека». Так что я никогда не пользовался предварительными рецензентами. И самотёк — это то, где я впервые увидел рассказы Рэя Брэдбери, Фреда Саберхагена, Р. А. Лафферти, Ларри Нивена, Барри Молзберга, Джо Холдемана... и Джеймса Типтри-младшего.
Первый рассказ Типтри заинтересовал меня, и я запросил биографическую информацию. Автор не был словоохотлив. В каждом письме было полно мелких воспоминаний. Типтри только что занимался ловлей лосося в Шотландии. Типтри ненадолго заглянул домой по пути из Парижа в Пакистан. Типтри явно вёл полную приключений жизнь, но когда вы складывали все эти мелочи вместе, ясной картины человека не возникало. По крайней мере, у меня. Проходили годы, псевдоним становился известным, и за ним закреплялась слава загадочной личности. Должно быть, это был секрет. В чём же был секрет?
И вот примерно в 1977 году я получил письмо от Типтри. Там был секрет, всё верно. По личным причинам она сочла нужным его хранить, но он вот-вот должен был раскрыться, и она хотела, чтобы я узнал первым. Это была женщина. Джеймс Типтри-младший — это Алиса Шелдон.
«Типтри» была не первой женщиной, писавшей научную фантастику под мужским именем. Но я правда не думаю, что это было необходимо в 1960-х — какой бы ни была ситуация в 1926-м. Или в наши дни? Вряд ли. Возможно, подавляющее большинство лучших новых фантастов — женщины, и нисколько этого не скрывают, и, кажется, никому от этого не плохо.
На самом деле, всего несколько лет назад, незадолго до того, как Типтри раскрыла себя, такой знающий человек, как Теодор Старджон, заметил, что из шести его любимых новых писателей пятеро были женщинами. А шестым был Джеймс Типтри-младший.
Предисловие
Mack Reynolds. Among the Bad Baboons
Большинство людей думают, что Максимилиан был единственным императором Мексики, но, оказывается, у этого поста есть и нынешний обладатель. Его зовут Мак Рейнольдс. Он владеет этим местом. Он сидит в Сан-Мигель-де-Альенде, где знает всех, и все знают его. Он стал туристической достопримечательностью для приезжающих американских писателей. Сначала вы смотрите пирамиды, затем Чичен-Ицу, а потом идёте навестить Мака Рейнольдса...
Что ж, всё не совсем так. Но довольно близко. Мак Рейнольдс — гражданин мира, если такой вообще существовал.
Впервые я встретил Мака в Лондоне в начале 1960-х. Он только что закончил делать то, что мало кто отваживается делать, — скитался по Советскому Союзу в кемпере, — и направлялся в Северную Африку, чтобы заняться тем же самым. Вряд ли на Земле есть много мест, где Мак Рейнольдса не было, — не на выходных в туристическом отеле, как вы или я, а в неутомимом, неприметном стиле большинства наших путешествий, который сводится к поездке к бабушке на Рождество. И вдобавок ко всему он пишет свою особую, очень привлекательную разновидность научной фантастики.
Я думаю, Мак Рейнольдс — самый последовательно недооценённый писатель в научной фантастике. Недооценённый, то есть, критиками и теми людьми, кто вручает награды. Но не читателями. Когда я редактировал Galaxy, я приложил немало усилий, чтобы выяснить, какие рассказы больше всего нравятся среднему читателю. Мы печатали ведущих авторов жанра, и наградных рассказов у нас было куда больше, чем следовало по справедливости... но писатель, чьи рассказы неизменно нравились читателям больше всего, не был из числа прославленных имён. Это был Мак Рейнольдс.
Предисловие
Stephen Goldin. Sweet Dreams, Melissa
Стивен Голдин — молодой восходящий писатель, но это лишь часть причины, по которой «Сладких снов, Мелисса» включён в этот сборник. Это рассказ, который я лично никогда не забуду. Я уже упоминал, что иногда совмещение жизни редактора и писателя вызывает конфликты. Мелисса конфликтовала со мной сильнее всего.
В 1960-х я проводил много времени в кругу компьютерных специалистов. Компьютеры тогда были в новинку, и, казалось, не было предела тому, что они могли делать. Они меня очаровывали. В МТИ Марвин Мински открыл для меня свои лаборатории искусственного интеллекта. В Институте научной информации в Филадельфии Юджин Гарфилд показал мне, как он учит компьютеры просматривать всю научную литературу и выбирать списки для чтения. На Лонг-Айленде Джин Леонард пригласил меня принять участие в коллоквиуме о машинном интеллекте; после него, в долгой поездке на поезде домой, я начал задумываться, каково это — быть компьютером. Когда я добрался до Ред-Бэнк, у меня в голове родилась история, и я её написал; она называлась «День из жизни Эйбл Чарли». Она мне понравилась, но я хотел дать рассказу немного полежать, прежде чем править его и отсылать, поэтому я отложил его на пару недель и вернулся к своим делам.
В этот сборник вошли рукописи из Galaxy. А ещё через несколько недель я вскрыл конверт, а там были «Сладких снов, Мелисса».
Что ж, это был сильный удар. История Стива была не той же, что моя. Но она была ужасно близка. Так что я какое-то время мучился этой проблемой, а потом проглотил горькую пилюлю. Я купил «Мелиссу» и опубликовал её, а бедного старого Чарли отправил в неактивный файл. (Он пролежал там десять лет, прежде чем я позволил его опубликовать где-либо, и более того он вышел не в научно-фантастическом, а в компьютерном журнале.)
Так что... «Мелисса» — хороший рассказ, но вы понимаете, почему я до сих пор думаю о нём с некоторой болью!
Предисловие
Keith Laumer. The Exterminator
Я не мог представить, что опубликую этот сборник без рассказа Кита Лаумера, но мне пришлось долго и упорно думать, какой именно выбрать.
Лаумер лучше всего известен серией о Ритифе — плутовскими приключениями своего находчивого и необычайно дипломатичного межзвёздного дипломата Джейма Ритифа. Я никогда не слышал о Лаумере, когда первый рассказ о Ритифе пришёл от его агента. Это не имело значения; я сразу понял, что в нём есть задатки именно того типа историй, которые я искал для журнала If.
Так что я сразу написал Киту длинное письмо, принимая рассказ и обещая золотые горы, если он будет писать мне по такому рассказу каждый месяц. Гонорары будут всё выше, говорил я. Читатели полюбят его рассказы. А серия почти сразу сделает его известным именем. Обратно пришло письмо из Англии, где Лаумер тогда служил офицером ВВС США, — любезное, даже восторженное, но, пожалуй, слегка озадаченное. Он всегда задумывал Ритифа как серию, сказал он. На самом деле (что я каким-то образом упустил из виду) это был второй рассказ в серии; первый уже был опубликован в одном из журналов-конкурентов.
Я понятия не имею, почему Кит не продолжил всю серию для другого журнала, но я не стал задавать вопросов; всё сложилось так, как я и планировал. Ритиф очень помог If, а публикация сделала «Кита Лаумера» известным именем почти мгновенно. Это тот парень, что пишет про Ритифа. И тогда мне пришло в голову, что я, возможно, оказал ему не такую уж большую услугу. Ритиф был забавным, но у Кита было куда больше, чем просто Ритиф.
Поэтому мне очень хотелось включить в книгу один из тех отчаянно ярких ранних рассказов про Ритифа. Но ещё больше я хотел показать читателю другого Лаумера — того, кто написал «A Bad Day For Vermin».
Книги в мягкой обложке (покетбуки): 1971-1978
Frederik POHL, The Paperbacks: 1971-1978
Когда я ушёл из Galaxy, я искренне намеревался вести жизнь праведника. Больше никакого редактирования. Только писательство — ну, разве что случайная антология. Это решение продержалось недолго. Джон Кэмпбелл умер примерно два года спустя, и мне вдруг пришло в голову, что было бы интересно попробовать примерить мантию святого Джона Божественного и редактировать Analog. Но Analog смотрел на это иначе, и, кроме того, я начинал получать больше удовольствия от того, что писал. Я начал роман под названием Man Plus. Несколько рассказов покороче, которые я написал в перерывах между главами романа, получали номинации на «Хьюго» и «Небьюлу» — «Золото на конце звездной радуги», «Шеффери среди бессмертных» и (тот, что на самом деле принёс мне первую премию за художественную литературу) законченный фрагментарный рассказ Сирила Корнблата, который он оставил после своей смерти, «The Meeting». Писательство выглядело довольно привлекательным занятием.
А потом зазвонил телефон.
На другом конце провода был человек по имени Барри Меркин. Он был президентом некой компании под названием Charter Communications, которой принадлежало издательство Ace Books. Мой приятель, футурианец Дон Воллхейм, был раньше главным редактором в Ace, но Дональд уволился, и им нужна была замена. Не хочу ли я прийти и поговорить об этом?
Я не был уверен. При Дональде Ace создал одну из величайших научно-фантастических серий в истории, но вокруг Ace ходили кое-какие сомнительные истории. Это они опубликовали Толкина и Эдгара Райса Берроуза без разрешения, каковой акт был законным (права на них принадлежали наследникам, насколько я понимаю), но не то чтобы достойным. У меня были свои проблемы с ними, когда они, как я счёл, воспользовались неспособностью автора понять, на что он подписал контракт, и продали некоторые рассказы из Galaxy. И Дональд ушёл от такого хорошего дела? Почему?
Всё же... У меня была назначена встреча за ужином в Нью-Йорке на следующий вечер, и, в конце концов, приехать на час раньше было не так уж сложно. Была пятница, и Барри Меркин остался поговорить со мной. Он был приятным человеком. Он сказал прямо, что у Ace серьёзные денежные проблемы. Он сказал, что Дональд уволился в ярости и внезапно, и он не был уверен почему. Возможно, из-за денег, предположил он. Но он не был уверен, потому что Дональд отказывался говорить с ним об этом. Барри обрисовал их разногласия и признал, что у Дональда, вероятно, были достаточно веские причины. Я задал Барри много острых вопросов, и он дал мне ответы, которые меня устроили. Если бы мне действительно было важно получить эту работу, я сомневаюсь, что стал бы так сильно на него давить. Но он сказал, что работа моя, если я её захочу, и почему бы мне не подумать об этом на выходных?
Я подумал. О да, ещё как подумал! Чем больше я об этом думал, тем заманчивее это выглядело.
Самое лучшее было в том, что это была не просто научная фантастика. Должность была исполнительным редактором, что, насколько я мог судить, означало, что я буду главной шишкой во всех отделах, а не только в чьей-то собственности — это, похоже, означало женские книги и вестерны, от которых я бы с радостью отказался. Казалось, это предлагало шанс возродить навыки, которые я не использовал со времён работы в Popular Publications и Popular Science и написания текстов для книжных клубов — не говоря уже о возможности заняться кое-какими вещами, которые я никогда не делал в качестве редактора. Ещё до утра понедельника я захотел эту работу. Я позвонил Барри так рано, как только счёл приличным. Он не изменил своего решения. Я мог начать уже на этой неделе. Ошибочных решений я принял немало, но ни одно из них, кажется, не было таким плохим.
Сложность была в том, что Ace переживал тяжелые времена. Он не оплачивал свои счета. Он разозлил многих писателей и агентов. Часть его лучших авторов и сотрудников уволились в поисках лучшей доли. Многие из тех, кто остался, искали способ уволиться вслед за ними.
Ace Books была прямым преемником сети бульварных журналов А. А. Уинна, и старик Аарон Уинн управлял ею точно так же, как управлял этими журналами. Покупай дешево. Выбрасывай книги на рынок. Получай быструю прибыль. Повторяй всё это снова и снова. Пока Аарон Уинн сам всем заправлял, бухгалтерия была полностью в черную, и все знали, с кем имеют дело. Потом Аарон Уинн умер. Его вдова не хотела иметь никакого отношения к управлению компанией и продала её консорциуму, финансируемому банком. Новые люди поставили своих людей управлять делами, и они мало что понимали в издательском деле. Их главным намерением было создать на основе Ace империю покетбуков — книг в мягкой обложке, — как у Pocket или Bantam. Но они просто не знали, как это сделать.
Одно из наблюдений, которое дает мне некоторую надежду на окончательное торжество правды и справедливости, заключается в том, что успешные издатели — это люди, которые читают книги. Часто случалось, что кто-то с миллионом долларов на руках, ищущий себе хобби, покупал издательский бизнес. Редко случалось, чтобы они надолго задерживались в нем. Именно сейчас этот эксперимент проводится в очень крупном масштабе, по мере того как огромные финансовые конгломераты приобретают издательские компании направо и налево. Некоторые из них, очевидно, не сработали; новые владельцы распродали свои активы и занялись какой-то другой диверсификацией.
В большинстве случаев присяжные все еще совещаются, но я действительно не думаю, что вердикт будет утешительным. Те, кто лучше всех справляется с издательским делом, — это люди, которые любят книги.
Худшее, что я могу сказать об Ace, — там почти не было людей такого сорта. Насколько я мог судить, там не было ни одного человека на руководящих постах, который выказывал бы хоть малейший признак того, что берет книгу в руки ради удовольствия.
Со своей стороны, я провел несколько лет в качестве внештатного лектора и консультанта крупных корпораций и управленческих групп. В ходе этого я понабрался кое-каких знаний по теории менеджмента. Насколько я мог судить, общепринятая теория утверждает, что менеджмент есть менеджмент, и неважно, чем вы управляете. Если вы менеджер, вы можете управлять туристическим агентством, пекарней, сетью ресторанов, US Steel — или издательской компанией. Навыки везде одни и те же... так, по крайней мере, говорят школы бизнеса; но я не верю этому ни на секунду. Что касается бизнеса в целом, я совершенно не компетентен это комментировать. Однако я не позволю этому помешать мне поделиться с вами своим подозрением, что эта философия имеет много общего с нынешним плачевным состоянием американской промышленности в борьбе за мировые рынки. Что касается издательского дела, у меня нет сомнений. Издатели имеют дело с книгами. Люди, которые не понимают книги, не понимают издательское дело.
В любом случае, каковы бы ни были причины, Ace был в беде. Это означало, что я тоже в беде. В течение первых трех месяцев я провел много хлопотных и продуктивных часов, налаживая отношения, возвращая ушедших авторов и пытаясь уладить старые обиды. Несколько месяцев спустя я понял, что работа превосходит мои силы. Я проводил большую часть своего времени на телефоне, извиняясь перед писателями и агентами за то, что их чеки до сих пор не пришли, независимо от того, какие обещания мне было позволено им дать; а другую часть своего времени я тратил на ксерокопирование каждого меморандума, проходящего через мой стол, и хранение копий в сейфе на случай, если возникнут какие-либо вопросы о том, чья в этом вина. Мне это не казалось хорошим способом жить. Я продержался там меньше года, работая в Ace.
Несколько лет спустя компания была продана Grosset, и новая команда была приведена в действие — на этот раз люди, занимающиеся изданием. Ничего из того, что я сказал выше, сейчас не соответствует действительности в отношении Ace; но я не мог ждать так долго.
Я вернулся к писательству и завершению некоторых из тех контрактов на книги, которые остались незавершенными, пока я тратил время, пытаясь смягчить бедствия в Ace. Затем Bantam решил расширить свою серию научной фантастики и предложил мне взять на себя ответственность за нее. Я принял это с удовольствием. На то было две причины. Во-первых, это была лишь работа на неполную ставку, консультирование, оставлявшее мне массу свободного времени для писательства. Во-вторых, и это главное, мне хотелось избавиться от привкуса Ace во рту.
В те далекие времена, когда мир был молод, а Bantam Books был ещё неоперившимся щенком, всё ещё вскармливаемым своими владельцами, выпускавшими книги в твёрдой обложке, у меня были кое-какие эпизодические связи с ним. Иан Баллантайн был его первым президентом; там я с ним и познакомился, до того как он ушёл, чтобы начать свою собственную линейку покетбуков. А одним из его редакторов была Джуди Меррил, которая в то время была моей женой.
Bantam сильно вырос за прошедшие годы. Всё было уже не так. У Bantam больше не было единого редактора, Арнольда Хано, с тремя или четырьмя помощниками. Теперь там были батальоны. Только главный офис Bantam занимал несколько этажей небоскрёба на Пятой авеню. Это был лишь один из дюжины складов, офисов и аутлетов по всей карте, и он уже трещал по швам. Действовала система без закреплённых рабочих мест. Не хватало столов, чтобы всех рассадить, поэтому первые несколько месяцев моего контракта я заходил в офис и бродил по комнатам, пока не находил тот, чей хозяин был в отпуске, в разъездах или вышел за чашкой кофе. Это было моё место — настолько, насколько я мог его удерживать. Большую часть своей работы я делал дома. Но работа лучше всего идёт, когда ты делаешь всю её сам. Она совсем не идёт, когда работа разделена между группами специалистов, с которыми тебе нужно взаимодействовать. И именно для этого было трудно найти место в офисе. Более того, мне было трудно найти свою почту. Несколько месяцев спустя Рон Буш оставил Bantam, чтобы стать президентом Ballantine Books, как когда-то Иан Баллантайн. Все в Bantam были огорчены, видя, как он уходит. Даже я — но не могу сказать, что сильно расстроился: как только он ушёл, я унаследовал его офис.
Bantam была именно такой, какой Ace хотел стать, когда вырастет, и мне понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к совершенно иному образу жизни.
Любая издательская компания — мелкая сошка по сравнению с General Motors или DuPont. По любым другим меркам, приличный издательский дом достаточно достаточно велик, чтобы справиться с любыми обычными задачами. Крупный издательский дом выпускает от трёхсот названий в год, а в тиражах — от пятидесяти тысяч до миллиона и более. Его годовой объём продаж — порядка сотни миллионов долларов. Его станки съедают три или четыре тысячи тонн бумаги в год, а лучшие полдюжины издателей вместе производят достаточно новых книг каждый год, чтобы дать каждому мужчине, женщине и ребёнку в Америке по книге или даже по две. Конечно, не каждый мужчина, женщина и ребёнок получает одну. Вы и я покупаем свою долю, или чуть больше, но большая часть населения не покупает вообще ни одной книги в год. Совокупный объём производства достаточен, чтобы заполнить полки всех тысяч книжных магазинов, газетных киосков и супермаркетов несколько раз за месяц.
Здесь есть проблема. На книжных полках просто не хватает места для всех публикуемых покетбуков. Любая данная книга может рассчитывать на примерно восемь дней пребывания на полках. По истечении этого времени, если она не продана, её отправят обратно. Так что лучшие книги для крупного издателя в мягкой обложке — это те, которые находят своих покупателей за восемь дней или меньше — те, что обладают настолько широкой и значительной привлекательностью, чтобы к ним может подойти и купить практически любой. Это бестселлеры. Книга, у которой есть постоянная аудитория, но не очень большое количество покупателей каждый день — скажем, «Гекльберри Финн» или роман Толстого или Пруста, или даже очень популярный научно-фантастический роман — обычно не окажется на самом видном месте в газетном киоске. Даже специализированные книжные магазины будут иметь её в наличии, только если продавец издателя случайно не догадался её протолкнуть или дилер не приложил особых усилий, чтобы держать её на складе. И даже тогда это не гарантировано. Покетбуки не задерживаются на складе долго, если только издатели не решат сохранить их на этом пути. Большинство книг у большинства издателей могут надеятся на переиздание раз в три-четыре года и это всё. Но и когда они находятся в магазинах, они не остаются там надолго.
Связующим звеном между складом издателя и книжным магазином является торговый представитель. Каждый крупный издательский дом нанимает несколько десятков таких сотрудников, которые занимаются продажами. Каждый торговый представитель отвечает за объезд торговых точек в своём регионе каждый месяц, что означает не так уж много времени на одного дилера — к тому же средний дилер обычно может придумать гораздо более важные дела, чем выслушивать длинный список книг. Он будет слушать вас десять минут или около того, чтобы поднять на смех последние великие новинки, которые издатель собирается выпустить, а затем он захочет поговорить о плакатах, рекламе и о том, что его достали эти записки из кредитного отдела. Так что продавец должен быть предельно кратким: «В этом месяце мы получили "Звёздные войны" для вас». Или что-то в этом роде. Или какую угодно «большую книгу» на этот месяц. Он может продать вам «Звёздные войны», «Челюсти» или «Книгу рекордов Гиннесса». Продать вашу или мою книгу — тем более с той же настойчивостью, частотой и прибылью для себя — он не в состоянии.
Но я должен сказать, что по моему опыту, средний торговый представитель действительно старается. Я провёл время с несколькими из них, проделав путь в десяток тысяч квадратных миль, чтобы подсчитать копии, выслушать жалобы, навести порядок на стеллажах и незаметно всунуть свои собственные книги на стенды с другими книгами, устроить автограф-сессию, поболтать с покупателями и даже помочь клиентам пройти в соседний магазин. Но торговый представитель зарабатывает свой хлеб и масло на продаже тех книг, которые он может продать больше всего, и чья привлекательность может быть сведена к полудюжине слов. Средний неприметный роман — без известного имени на обложке и не про Уотергейт — просто хорош. Но продать его слишком трудно.
Конечно, если это научная фантастика — это особый случай. Категорийные книги можно продавать как категории. Торговый представитель говорит дилеру: «В этом году мы делаем сорок восемь научно-фантастических книг, я вам дам по двадцать пять на каждый тираж». И дилер отвечает: «Ну, а я возьму по шесть из них». И на этом всё заканчивается. Выдающаяся книга обычно получает какое-то особое отношение. Если вы — Артур К. Кларк или Роберт А. Хайнлайн, ваша научно-фантастическая книга будет продаваться как «новый Кларк» или «новый Хайнлайн», в любом случае. В основном всё будет продаваться как рядовой товар.
Я полагаю, большинство авторов предпочли бы продаваться как рядовой товар, чем не продаваться вообще. Но за это приходится платить. Книги для продажи должны соответствовать определённым стандартам единообразия. Спецификации необязательно включают высокое качество. Чтобы издатель покетбуков мог включить все свои научно-фантастические книги в список, скажем, конкретной сети супермаркетов (или чтобы издатель книг в твёрдой обложке включил их все в один большой пакет, годовой доход от системы библиотек), издатель должен пообещать, что в любой из них не будет «оскорбительного» содержания. Ему также, возможно, придётся пообещать, что они не будут стоить больше определённой суммы, что означает, что они не могут превышать определённый размер — что означает, что довольно хороший роман на девяносто тысяч слов, возможно, придётся сократить до шестидесяти пяти тысяч, и уже неважно, останется ли в нём смысл после этого. Многие хорошие писатели не будут жить в таких ограничениях; что означает, что многие из книг, упакованных и проданных таким образом, не являются хорошими.
Несмотря на всё, что я сказал, только новые книги получают публикацию. Качественные книги появляются на полках, и любой писатель с талантом и трудолюбием может быть совершенно уверен, что рано или поздно кто-нибудь даст ему известность. Любой читатель, которому нравится хорошая работа, может найти её, даже если ему придётся рыться в грудах посредственностей. Я уже говорил это раньше. Издатели книг — это люди, которые читают книги, и, что удивительно, они издают то, что считают хорошим, — как и то, что считают прибыльным. Часто они публикуют и то, и другое.
Позвольте мне привести вам конкретный случай. Я не хочу называть настоящее имя редактора, поэтому назовём её «Элис». Элис — поэтесса, и не очень хорошая, и она знает, что она не очень хорошая. Она благоговеет перед людьми, которые пишут. Она чувствует свою обязанность сделать так, чтобы они нашли свою аудиторию, поэтому она их публикует. К сожалению, книги не приносят много денег. По крайней мере, половина из них оборачивается для издателя чистыми убытками. Поскольку издатель занимается бизнесом, чтобы получать прибыль, вы бы подумали, что Элис скоро останется без работы. И это бы произошло. Но чтобы не потерять работу, сохранить свободу приобретать книги, которые она считает литературой, и протащить их в переполненный список издательства, она покупает и другие книги. Элис приложила руку к некоторым из самых тупых книг про летающие тарелки, которые я когда-либо читал. Она привносит в них всё своё мастерство и тяжёлый труд, которые она отдала бы Т. С. Элиоту, и эти чёртовы книжонки расходятся — иногда по полмиллиона экземпляров, а иногда и куда больше.
Так что у Элис всегда есть работа. Издатель знает, что он идёт на убытки, по крайней мере, от половины книг, которые приносит Элис, но он также знает, что заработает достаточно денег на другой половине, чтобы заставить акционеров улыбаться. И огромное количество некоммерческих талантов находит свою аудиторию.
Крупная издательская компания, выпускающая покетбуки, — это любопытная смесь. У каждой из них есть своя Элис, а иногда и несколько Элис. У них также есть целые отряды и взводы редакторов, которые всё время ищут золотые россыпи — Большие Бестселлеры. Они гоняются за ними точно так же, как крупные нефтяные компании гоняются за новыми буровыми площадками, и примерно тем же способом. Точно так же, как «Семь сестёр» (крупнейшие нефтяные компании) соперничают друг с другом за аренду участков в Балтиморском каньоне или на Северном склоне Аляски, издатели покетбуков соревнуются друг с другом за книги, которые принесут миллион с лишним.
Если вы читали газеты, то видели, что ставки за новые бестселлеры взлетели в стратосферу. Возможно, вы задаётесь вопросом, что это за «аукцион» и как книги доходят до этих телефонных авансов.
В принципе, всё просто. Кто-то владеет книгой, которую считает стоящей больших денег. Обычно это издатель книг в твёрдой обложке; но это также может быть литературный агент или даже сам писатель; или иностранный издатель; или продюсер кино или телевидения с новым проектом. Он рассылает экземпляры всем, кто, по его мнению, может заинтересоваться. Он назначает день, чтобы сказать, сколько они хотят. Возможно, он устанавливает некую минимальную цифру, с которой начнётся торг. Затем он садится и ждёт звонка.
Иногда торги идут долго. Если два или три крупных издательства покетбуков серьёзно заинтересованы, торг может стать яростным. Кровь закипает, вода становится всё горячее, лихорадка усиливается, и акулы кусают всё, что попало в поле зрения. Я был в офисе Bantam в тот момент, когда устанавливался один из рекордных авансов всех времен. Редакторы бродили по коридорам, строча цифры на клочках бумаги. В тот день было сделано не так уж много, и напряжённость мне не понравилась. Я ушёл пораньше.
Разумеется, до научно-фантастических книг такие миллионные авансы ещё не добрались — пока! Но были и солидные шестизначные цифры. Довольно много было и тех, что достигали четверти миллиона долларов. Это та цифра, которая меня заинтересовала исторически. Я проделал небольшую арифметику, когда впервые была объявлена эта цена. Оказывается, общая сумма, которую я выплатил каждому писателю — за тридцать три года, с 1939 по 1969, в качестве редактора Astounding Stories и Super Science Stories, редактора серии оригинальных антологий для Ballantine, редактора дюжины переизданных антологий, а затем и на протяжении десятилетия редактора Galaxy, If, Worlds of Tomorrow и других, — суммарно по всем выписанным чекам для всех, каждому автору, вместе взятым, за всё это время, вероятно, составляет примерно четверть миллиона долларов.
Конечно, за эти годы была большая инфляция, но не настолько большая. Что ещё важнее, весь издательский мир научной фантастики вырос на порядок или два.
Роль редактора изменилась. Он уже меньше похож на наставника, который подтягивает писателей. Скорее на упаковщика. Не столько одинокий волк вроде Горация Голда или Джона Кэмпбелла, сколько член команды.
Но у него всё ещё есть шанс время от времени внести что-то своё, личное — опубликовав стоящую вещь, на которую больше никто не отваживается, или создав книгу, которую он хочет увидеть изданной, от замысла до прилавка
Такие случаи бывают не каждый день. Но именно они делают работу стоящей.
Предисловие
Harlan Ellison. At the Mouse Circus
Дом Харлана Эллисона стоит прямо по ту сторону Малхолланд-драйв, на холмах, которые ловят смог в Лос-Анджелесской котловине. Поначалу это было жилище довольно скромных размеров. Оно всё растёт. Думаю, я знаю, почему Харлан продолжает делать пристройки к своему дому: ему нужно место для своих наград. В последний раз, когда я их считал, у Харлана было около семи с половиной «Хьюго» и три «Небьюлы». Один только вес всех этих металлов, красного дерева и пластика способен утянуть весь дом с холма прямо в долину, но Харлан, похоже, не волнуется. Безрассудно, но он их приобретает.
Я опубликовал первый сборник Харлана, получивший награды. Однажды, за кухонным столом в чьём-то доме, он вручил мне рукопись под названием «Repent, Harlequin!» Said the Tictockman. Возьмётесь ли вы это напечатать? Ну, конечно, сказал я, довольно разумно добавив, что, поскольку название слишком длинное, чтобы уместиться в колонтитулы журнала, его придётся сократить.
Вот насколько я разбирался. Несколько месяцев и часы трансконтинентальных телефонных разговоров спустя рассказ появился с тем самым названием, которое Харлан дал ему с самого начала, и он выиграл свой первый «Хьюго».
Это был удачный год для Galaxy и If. Мы выиграли их все. Поэтому я решил опубликовать специальный «Выпуск победителей "Хьюго"» со всеми лауреатами; и Харлан выдал то, что у него было — «У меня нет рта, а я должен кричать», — и, конечно, это тоже выиграло «Хьюго».
Я долго думал, включать ли Эллисона в этот том, и неохотно отказался от обоих этих рассказов — они оба переиздавались так много раз, что вряд ли найдётся хоть один грамотный человек, который не читал их. Но годы спустя я смог использовать его блестящий короткий рассказ «В цирке мышей» в антологии — и вот он.
Предисловие
David Ackerman Kyle. Excerpt from Dragon Lensman
(По серии созданной Э. Э. «Доком» Смитом, доктором философии)
(Отрывок)
Много послеобеденных часов моих подростковых лет было проведено за чтением рассказов Дока Смита о Космическом Жаворонке и Ленсменах. Мне никогда не надоедало. Как одно из преимуществ работы редактором, у вас появляется шанс воплотить свои фантазии; я потратил на это много времени — больше четверти века, — уговаривая Дока написать продолжение.
Док не был самым сговорчивым человеком. На самом деле, у него была воля из хромованадиевой стали; но после того как я стал редактором Galaxy и If и заставил его понять разумные доводы, он внял мне в своей берлоге — на самом деле, в его передвижном доме во Флориде — и убедил себя, что саге о Жаворонке нужен ещё один последний сериал, чтобы достойно её завершить. Я даже дал ей название; и несколько месяцев спустя, о чудо!, «Skylark DuQuesne» лёг на мой письменный стол.
Немногие вещи, которые я опубликовал, доставили мне больше удовольствия. Я с нетерпением ждал десятилетие или около того, когда Ричард Боллинджер Сейтон и Кимбалл Киннисон будут сновать по страницам моих журналов к удовольствию и наслаждению моих читателей. Этого не случилось. «Skylark DuQuesne» всё ещё лежал на складе, когда мне позвонила Верна Смит Трестрейл, дочь Дока, и сообщила, что больше ничего не будет. Док умер накануне.
Он был замечательным человеком и оставил по себе добрую память. Не могу сказать, что мы были близкими друзьями. Между нами была большая возрастная разница, не говоря уже о разнице в оставшихся подростковых годах. Но он был очень дорогим человеком.
Однако, хотя Док умер, Киннисон и Сейтон — нет. Док признал в своей письменной инструкции, что нужно сделать по крайней мере ещё две истории в серии о Ленсменах, одну о жуткой и непостижимой Надрек с Палаина VII, другую — чтобы рассказать историю Его Королевского Змеинства, драконоподобного Ворсела с Велантии.
Мне казалось, что можно найти писателя, достаточно погружённого в чудеса Ленсменов, чтобы продолжить серию. И это было нелегко, но возможно — и первым стал «The Dragon Lensman», отрывок из которого здесь представлен.
Предисловие
Samuel R. Delany. Dhalgren
(Отрывок)
«Далгрен», как говорит Чип Дилэни, — его главный труд. Он отдал шесть с половиной лет жизни на то, чтобы его написать... и переписать... и переписать заново. Тем не менее, когда рукопись была представлена в Bantam, на старте было три обстоятельства против неё. 1) Я знал, что её отвергло большинство крупных издательств. 2) Я и сам на самом деле был одним из отвергнувших — по крайней мере, отрывок из ранней версии был предложен мне в Galaxy, и я отклонил его очень быстро. 3) И рукопись была чертовски огромной. Две коробки, набитые рукописью до отказа — более тысячи страниц!
Согласно правилам, три обстоятельства против — это конец, но потом я её прочитал.
У меня не было сомнений, что «Далгрен» заслуживает публикации. Это странная книга, отнюдь не на любой вкус. Она манерная, с подвохом, грубо и причудливо сексуальная и часто непристойная. На каждой странице я думал: «Чёрт, я бы так не написал!» Но потом, глядя в лицо фактам, мне пришлось признать: «Чёрт, я не мог бы так написать».
Поэтому я заказал контракт и запустил эту огромную массу бумаги в производство.
Обычно книга доходит до печати за год, и по мере того, как месяцы шли, слухи начали расползаться по офису. Они называли её «Бреднями Фреда». Время от времени, по четвергам после обеда — единственное время, когда я был в офисе Bantam, — люди подсаживались на край моего стола и говорили: «Ну, мы не ставим под сомнение ваше решение, но, э-э, что именно вы публикуете?» У меня было два ответа. Первый: настолько важный проект настолько талантливого писателя нельзя оставлять без публикации. Второй:со времён «Истории О» это первая книга, которая научила меня чему-то, чего я не знал о сексе.
Но я немного нервничал. Поэтому я надавил на Марка Джаффе, чтобы он пришёл на ежегодную конференцию по продажам. На подобных сборищах полагается продавать всю вашу годовую линейку. Я этого не делал. Я просто показал им рекламный экземпляр «Далгрена» и сказал: «Вас никто заранее об этом не известил. Она выходит в следующем месяце. Но если вы просто зайдёте и возьмёте несколько экземпляров в книжные магазины ваших клиентов, читатели их купят. Многие из них. Даю вам слово».
И пару месяцев спустя, когда «Далгрен» уже разошёлся сотнями тысяч экземпляров и продолжал набирать обороты, Марк Джаффе зашёл ко мне в кабинет и сказал: «Знаешь, теперь у тебя большой авторитет среди торгового персонала».
Предисловие
Gustav Hasford. The Short-Timers
(Отрывок)
Незадолго до того, как я ушёл из Bantam, почта принесла рукопись от человека по имени Гус Хэсфорд, с которым я познакомился за год или два до того на семинаре по научной фантастике в Милфорде. Роман мне не понравился. Поскольку я знал Хэсфорда, я написал ему более откровенное письмо, чем обычно. Это была та самая пустая болтовня, которую, казалось, поощряли милфордские семинары, сказал я. Всё же он писал хорошо. Если он когда-нибудь напишет что-то, что будет ему дорого, я бы хотел это увидеть.
Итак, обратной почтой (казалось, даже быстрее) пришла рукопись «The Short-Timers». Вот это мне дорого, гласило вложенное письмо, и можно было представить, как он по-боевому выпятил нижнюю губу.
Что ж, я прочитал первые несколько страниц — и тут же прочитал всё.
Затем встал вопрос: что мне с этим делать?
Очевидным делом было бы заключить контракт и опубликовать. Но я был специалистом по научной фантастике в Bantam. «The Short-Timers» не совсем подходили. На самом деле, это не подходило совсем. Это было так же близко к «Далгрену», как только возможно. Но обстоятельства были другими. У Дилэни уже была сложившаяся аудитория в научной фантастике. У Хэсфорда её не было. Это была его первая книга.
Но это был замечательный роман. Его нужно было опубликовать. Не мной. Но не каким-нибудь бестактным редактором-проходимцем тоже; он нуждался в ком-то, кому было бы не всё равно. Поэтому я собрал всю свою власть. Я пришёл к Марку Джаффе и сказал ему, что у меня есть эта книга, и я не знаю, хороша ли она, но я был уверен, что она отличная, и Bantam следует её опубликовать ради всех нас. И, благослови его Бог, он это сделал. Он спросил, не хочу ли я разделить редакторские заслуги с Тедом Солотароффом, который прочитал книгу и так же быстро согласился. Тед был почти Максвеллом Перкинсом — настолько, насколько таких вообще можно встретить на Мэдисон-авеню или Пятой авеню в наши дни, так что я быстро уступил ему и оставил всё ему. Два редактора — это слишком много.
Редакторы делают много неприятных вещей. Иногда они ничего не могут с собой поделать. Я не могу передать вам, как приятно сделать что-то, что кажется тебе правильным, потому что это правильно.
Одно предупреждение. Когда Хэсфорд впервые прислал «The Short-Timers», в них было много элементов сюрреалистической фантастики. Сложность была в том, что сама война во Вьетнаме была настолько сюрреалистичной и невероятной, что фантастические элементы мешали силе истории. В результате кропотливой построчной работы с Тедом они все исчезли. То, что осталось, — крайне крепкое чтиво. Я не советую читать этот отрывок, если вы чувствуете тошноту.
Послесловие к сборнику “Вчерашние Завтра”
Frederik POHL, Afterword (Yesterday's Tomorrows)
Надеюсь, вам понравились эти рассказы. При их выборе было принято множество очень непростых решений — включение каждого из них означало, что какой-то другой рассказ придётся оставить за бортом, и как мне теперь смотреть в глаза тем милым, уважаемым и высоко ценимым мной писателям, которых здесь нет? Не знаю. Но так уж вышло.
Мне приходит в голову, что некоторым читателям, возможно, захочется получить несколько рекомендаций для дополнительного чтения. Разумеется, у каждого из этих писателей есть своя обширная библиография, и если кто-то из них прежде был вам незнаком, вы найдёте в любом книжном магазине или библиотеке гораздо больше.
Я написал более подробный отчёт о некоторых рассказах в этой книге в своей автобиографии The Way the Future Was. Два интересных источника о ранних днях фэндома (примерно 1940 год) — это The Futurians Дэймона Найта и The Immortal Storm Сэма Московица; в обоих случаях факты, кажется, почти совпадают, хотя я не во всём согласен с интерпретацией ни одного, ни другого автора. Если вам интересен давно исчезнувший мир ранних бульварных журналов, лучшие книги, которые я знаю, — это Pulpwood Editor Гарольда Херси и биография Фрэнка Манси Forty Years, Forty Millions. Боюсь, обе давно не переиздаются; но их стоит разыскать.
Более поздних редакторских мемуаров, особенно в научной фантастике, существует не так уж много. Хьюго Гернсбек так и не написал автобиографию. Не написал её и Джон Кэмпбелл, но том его переписки с писателями под редакцией Перри Чапелайна сейчас готовится и должен выйти как минимум ограниченным тиражом.
Было удовольствием — по большей части удовольствием — отбирать эти рассказы за тридцать девять лет работы редактором, точно так же, как в своё время было в основном удовольствием редактировать их все, и я могу лишь надеяться, что результат (по большей части) радует и вас.