Это было подло. Хуже Перл-Харбора. Это был абсолютно непростительный способ начать войну, хотя среднему американцу поначалу это показалось всего лишь фейерверком.
В ту ночь между своей машиной и крыльцом дома очень средний американский гражданин по имени Даг Следецки остановился и уставился в небо.
— Ты только посмотри, а, дорогая? — заметил он жене.
Его жена, Айрин, не ответила. Она не разговаривала с мужем. Причина была в том, что, по её мнению, Даг Следецки слишком долго проторчал на кухне с рыжей хозяйкой летней вечеринки Ассоциации домовладельцев — дважды замужней, к сожалению, ныне разведённой и вполне доступной. С вечеринки они только что ушли. Впрочем, она всё-таки посмотрела.
Посмотреть стоило. Чистое ночное небо было ослепительно забрызгано ярко-синими и белыми вспышками. Не было слышно ни звука грома. Огни не вытягивались в полосы или штрихи, как молния. Они были ослепительными точечками, как ракеты на Четвёртое июля за миг до того, как те рассыпаются разноцветным дождём. Но Четвёртое июля давно прошло.
— В шестичасовых новостях про грозу ничего не говорили, — проворчал Следецки, отпирая дверь.
— Это не молния, — сказала его жена, нарушив молчание, чтобы поставить его на место.
Следецки вздрогнул от её тона. Он не ответил, потому что не хотел снова слышать этот ледяной контральто, а в гостиной, когда он автоматически включил телевизор, чтобы узнать последние новости, он не смог сдержать возгласа.
— Опять этот чёртов кабель вырубился, — пожаловался он.
Последних новостей не было. Не было даже картинки. Не было ничего, кроме белого снега помех — ни единого изображения.
Итак, когда Следецки раздражённо потащился наверх в постель, заснуть ему удалось не сразу. Отчасти из-за мороза с той стороны кровати, где лежала Айрин. В основном из-за нарушения привычного уклада. Впервые за много лет он пытался заснуть без последних новостей, которые убаюкивали его, — если не считать случаев близкого личного общения с Айрин. Последний такой эпизод был довольно далеко в прошлом... хотя, вполне возможно, если бы он уловил сигналы Айрин, следующий мог бы быть и не таким далёким.
Даг Следецки ещё не знал, что его страна подверглась акту войны.
Его страна узнала об этом довольно быстро. По крайней мере, самая важная её часть — та, что жила в выдолбленной в скале горе в Колорадо, и там никто не ложился спать. Напротив, всё было наоборот. Дежурный генерал в Командовании положил руку на золотой телефон.
— В Вашингтоне сейчас довольно поздно, Хэнк, — заметил он своему начальнику.
Начальник мрачно обвёл взглядом дисплеи по всему помещению, все мигающие сигналами тревоги.
— Мне плевать, который час, — рявкнул он. — Разбуди его!
В ту ночь во всём небе над Америкой были полярные сияния и фейерверки. Сонные домовладельцы моргали, глядя на них из своих панорамных окон. Копы высовывались из патрульных машин, чтобы поглазеть. Никто не понимал, что видит. То, на что действительно стоило посмотреть, находилось слишком далеко: в двадцати двух тысячах четырёхстах милях прямо над головой.
Из крупных вспышек ближайшая к Дагу Следецки была двухтонным куском металла прямо над точкой в Тихом океане примерно в тысяче двухстах милях к западу от Кито, Эквадор. Это был спутник связи, и таких, более или менее похожих на него, было ещё больше двадцати, нанизанных вдоль экватора, и каждый был виден то из одной, то из другой части США. Вдобавок к ним на разных орбитах находилось ещё больше сотни других, но все они делали примерно одно и то же, хотя с совершенно разными целями и результатами. Одни ретранслировали телефонные сообщения и кабели. Другие заглатывали новости, спорт и шоу Джонни Карсона и выплевывали их обратно на Землю. Третьи изучали земную поверхность в различных видах оптического и радиоволнового диапазона и отправляли собранную информацию обратно; другие слушали тщательно закодированные строки двоичных цифр и передавали их как приказы ракетным базам, атомным подводным лодкам и всем прочим военным машинам. Большинство из них размером были примерно со стиральную машину, если вы можете представить стиральную машину с гроздьями спутниковых тарелок и электрических вентиляторов, приделанных к бокам. Некоторые из тарелок и вентиляторов принимали сигналы с передатчиков внизу. Другие отражали те же сигналы обратно к месту назначения. Они отлично справлялись и работали бы дальше, пока их геостационарные орбиты не сошли бы на нет, — если бы не появились те яркие перехватчики
Теперь все спутники были мертвы.
В один момент спутник над Тихим океаном транслировал лучшее вечернее шоу на телевизоры Дага Следецки и других зрителей внизу. В следующий миг вспыхнул ужасный ионный пожар. А ещё через миг не осталось ничего, потому что спутник ослеп.
Первый человек на поверхности Земли, узнавший об этом, находился в НОРАД, и они отреагировали немедленно. Если они ослепли, это было неприемлемо...
Если только другие парни тоже не ослепли.
Тогда ещё одна эскадрилья спутников-убийц вышла на позиции и взорвалась, испустив потоки ионизирующей радиации. Они уничтожили спутники связи остального мира — и все ослепли разом..
И все замерли, чтобы решить, что делать дальше.
На следующее утро для Дага Следецки были хорошие и плохие новости. Хорошая новость заключалась в том, что Айрин снова с ним разговаривала.
— Телевизор всё ещё не работает, — сообщила она; беда их сблизила.
Плохая новость заключалась в том, что она была права. В совершенно обычное утро среды, когда мир не имел никаких причин отличаться от того, чего ожидал бы любой средний американец, не было ни кабельного телевидения, ни сетевого вещания. Никакого «Today», никакого «Good Morning, America». Все станции, которым требовалась спутниковая трансляция, молчали, а местных дикторов выдернули из постелей, чтобы сообщить тем немногим, у кого ещё ловился сигнал с антенны на крыше, что они, в конце концов, счастливчики.
Им особо нечего было рассказать, потому что телетайпы новостных агентств тоже давно умолкли. Когда им надоело говорить, они перешли на «Багза Банни», а когда им надоело и это, они стали принимать звонки от зрителей. Всем было ясно, что это какая-то война. Первый вопрос, который был у всех на уме: «Кто побеждает?» И второй вопрос, который перевешивал: «Да чёрт с ним, кто побеждает, — кто враг?»
День прошёл без телевидения. В городке Язу-Сити, штат Миссисипи, восемьсот фунтов раков остались нетронутыми на благотворительной ярмарке баптистской женской общины. Уиллард Скотт не появился по телевизору, чтобы рассказать миру, что случилось, и никто не появился. Дошкольники хныкали у материнских юбок, требуя Берта и Эрни и Большую Птицу, но им всем включили повторы «Оставь это Бобру». В младших классах средней школы ученики, взбешённые перспективой отмены повторов «Звёздного пути», прогуливали уроки и заваливали викторины. Один сказал учительнице: «Слышь, а в чём фишка, мужик?» (Учительница была женщиной.)
В то утро американская публика, жалкая и совершенно неготовая к миру, побрела на работу. Помимо шока от открытия, что война — или что-то вроде войны — случилась, пока они спали, их жалким образом дезинформировали о природе реальности. Никто не появился на экране, чтобы рассказать им, какая будет погода. Никто и не мог, потому что метеоспутники тоже были сбиты. Так что почти никто из тех, кто ездил на работу, не знал, как одеться. В жару в Чикаго и Детройте они надевали плащи, ботинки и брали зонты. А в Денвере, в не по сезону холодную погоду, — рубашки с короткими рукавами и сандалии. Но нет худа без добра. Кинотеатры, например, надеялись на толпы зрителей, но не дождались. Без Сискела и Эберта публика не знала, какие фильмы ей положено смотреть. Миллионы американцев всю ночь ворочались в постели, измученные видеоклипами «Метс», «Джетс» или «Рэмс». Это был опасный момент. Той ночью мог бы начаться бэби-бум. Но миллионы американских женщин, лишившись „Дней нашей жизни“ и „Всех моих детей“, впервые за долгое время взглянули на реальность своей собственной жизни. Включая своих мужей.
Местная телефонная связь ещё действовала. Междугородние линии, что шли по радиорелейным каналам или подземным кабелям, тоже. Конечно, все коммутаторы были забиты, так как все звонили всем, чтобы узнать, так же ли всё плохо у них, как и дома. И всё же дальняя связь ещё работала, и на стол каждого конгрессмена в Вашингтоне обрушилась лавина сообщений с требованием хоть что-нибудь сделать.
Ни один из конгрессменов не нуждался в этих сообщениях, потому что они уже получили весть. Они были так же взвинчены, как любой избиратель, собравшись на внеочередную сессию в Капитолии и ожидая, когда президент скажет им, что происходит.
Им пришлось долго ждать, потому что у президента было своё внеочередное заседание. Кабинет был полон — вместе с самим Кабинетом, Объединённым комитетом начальников штабов и сотрудниками аппарата, политическими советниками и специалистами, и потным, встревоженным человеком из космического агентства, — пока президент просил у своих советников совета.
Председатель Объединённого комитета начальников штабов сказал с гордостью:
— Господин президент, наши варианты открыты. Мы установили связь с большей частью подводных сил «Трайдент» через спутник-ретранслятор, и, конечно, все базы B-52 и наземные силы в защищённой радиосвязи. Я бы предложил удар. «Минитмены» первыми, потому что они наиболее уязвимы.
— Или потому что вы хотите запустить их, пока ещё несколько не взорвалось в шахтах? — спросил министр внутренних дел. — Так или иначе, вы упустили важную часть. По кому мы ударим? По России? Это, наверное, Россия. Единственное объяснение — если это Россия. Но мы не знаем, Россия ли это, верно?
Четырёхзвёздный генерал из НОРАД сказал с несчастным видом:
— Господин президент, хронология, э-э, неубедительна. Это были российские АСАТ, которые уничтожили наши спутники, верно, но не они начали это. Что-то уничтожило три их спутника, затем их собственная система отреагировала автоматически.
— И что это было за «что-то»? — потребовал президент.
— Вот этого мы точно не знаем, — сказал генерал. — Это выглядело почти как один из наших, только это невозможно.
— Конечно, невозможно, — прошипел председатель Объединённого комитета начальников штабов. — Значит, ограниченный ответный удар прямо сейчас...
Президент хлопнул кулаком по столу.
— Ни один американец не погиб! — крикнул он. — Ни один дюйм американской земли не затронут! Я не могу оправдать ядерный удар при таких обстоятельствах!
Наступила тишина. Затем робко человек из космического агентства прочистил горло.
— Господин президент, есть одна вещь, которую мы могли бы попробовать. У нас запланирован рутинный запуск ещё одного спутника связи на завтра. Мы могли бы запустить его и посмотреть, что произойдёт.
— Какой в этом смысл? — потребовал президент, но министр обороны наклонился вперёд.
— Не спорю, господин президент, но, возможно, это неплохая идея.
— Но они ведь просто уничтожат и этот тоже?
— Скорее всего, — согласился министр, — но, может быть, на этот раз мы увидим, кто это делает.
— И тогда, — сказал председатель Объединённого комитета начальников штабов, и глаза его заблестели, — бах.
Но они не получили своего «бах».
Новый спутник связи спокойно вышел на орбиту. Он развернул свои антенны. Он включился в рабочий режим. Он начал ретранслировать сигналы, и ни один вражеский АСАТ не причинил ему вреда. Ни в тот час, ни на той неделе, ни когда-либо ещё.
Что бы там ни уничтожало спутники, оно сдалось.
Когда Даг Следецки в то утро включил телевизор по привычке — и о чудо! — там была Конни Чанг, сообщавшая, что NBC снова стала настоящей телесетью.
— Айрин! — крикнул он с таким восторгом, что Айрин выскочила из душа посмотреть.
Она стояла, таращась и дрожа.
— Надо же, — сказала она наконец. — А он чёрно-белый.
На самом деле было хуже. Изображение бледное и мерцающее — единственный маленький спутниковый луч растянули на всю страну. Но оно было.
— Станет лучше, — пообещал её муж.
Так и случилось: шли дни, и на орбиту спешно выводили всё новые и новые спутники связи. Тед Тёрнер снова заполучил свой «Погодный канал» и свои старые кабельные каналы, и вот уже американцы с тягой к зрелищам могли смотреть, как Палата представителей копается в своих голосованиях. Конечно, они не голосовали. Они говорили о том, что случилось, как и Конни Чанг, и Том Брокау, и все прочие.
Жаль, правда, что им было так мало сказать — кроме бытовых историй обычных людей, справочных материалов и забавных новостей. Что касается центральных вопросов кризиса — «Кто?» и «Как?» — они просто не знали.
Впрочем, никто не знал... по крайней мере, поначалу. Даже в Москве.
Но там начальник Главного разведывательного управления советского Генерального штаба вызвал ГРУ, и у ГРУ хотя бы появились подозрения. ГРУ передало свои подозрения в Политбюро, а Политбюро отдало приказ КГБ. ГРУ знало, что на окраине Москвы есть небольшая установка с очень большими тарелками антенн, где делалось нечто, что могло иметь отношение к расследованию. Но они не знали ни причины, ни, главное, того, кто это сделал.
У них были способы это выяснить. Они наводили справки и перерыли архивы. В конце концов расследование сосредоточилось на некоем младшем научном сотруднике по имени Виссарион Александреевич Мошкин, о котором было известно, что он работал над проблемой, как перехватывать американские спутники. Это делалось не с помощью террористов, вооружённых «Узи», а путём проникновения в командные коды, которые использовали американцы, и их переопределения, так что управление переходило от американских наземных станций к тем, кто перехватил сигнал.
Гэбэшники были уверены, что Мошкин — их человек, но его не было на рабочем месте. Не было его и дома. Его бывшая жена, которая развелась с ним много лет назад, сообщила, что не видела его и что никто из соседей его в тот день не видел. Но под кроватью в гостиной, которая служила Мошкину кабинетом (а также гостиной, спальней и кухней), гэбэшники нашли неотправленное письмо. Оно было адресовано Михаилу Горбачёву. Оно было без подписи, но в нём говорилось:
Дорогой товарищ Горбачёв!
Не пытайтесь установить мою личность. Я хорошо замел следы. Я действую от имени Социалистического Отечества, которое ваша политика разрушает.
Я имею в виду вашу так называемую «перестройку», которая противоречит учению Ленина и превратит наш святой Советский Союз в ещё одно загнивающее капиталистическое государство, управляемое потребительством и наживой.
Ясно, что вы намерены скопировать все пороки капиталистической Америки, вплоть до их рекламной индустрии — главного виновника, взрастившего безумный материализм их общества. Телевизионная реклама побуждает обезумевшие массы обеднять себя, чтобы они могли купить автомобили, стиральные машины, патефоны, телевизоры и всяческие загнивающие потребительские товары, в результате чего их производственные мощности получают самоубийственный стимул.
И вот теперь мы видим, как та же картина начинает складываться в нашем собственном социалистическом государстве! Я видел это своими глазами — в браке одного знакомого мне человека, чья жена была настолько одержима желанием заполучить кухонный комбайн и даже видеомагнитофон, что она ушла от своего достойного мужа в поисках богатства. Это нужно остановить!
Именно телевидение порождает эти болезненные влечения, и потому, чтобы остановить этот безумный марш к уничтожению, нужно перерезать запал. Телевидение должно быть уничтожено! Не просто в нашей стране, не только в одной Америке, но по всему миру — и, к счастью для человечества, средства сделать это у меня в руках!
Мошкин замел следы не так хорошо, как ему казалось, потому что найти тех немногих, у кого был доступ к перехватывающим передатчикам, оказалось довольно просто. И всё же его так и не поймали. Было слишком поздно. К тому времени, когда до него добралось КГБ, он уже вышел из-под их власти — в тот самый день, когда он погиб в давке в ГУМе, в очереди из двух тысяч москвичей, возбуждённых новостью о том, что что в продажу поступила партия автоматических тостеров.
Перевод по The Magazine of Fantasy & Science Fiction, October 1988