Название встречи, на которую они ехали, было «Первый ежегодный симпозиум по нечеловеческому интеллекту», и в поезде до Цюриха вагоны первого класса были полны учёных. В единственном купе для курящих трансевропейского экспресса их было шестеро, разных специальностей. Все они говорили по-английски — непрерывно, — пока не появился разносчик еды и напитков. Тогда пошло: «En l'argent française, combien?»
[1]
, и «Haben-sie nicht echte Deutsches bier?»
[2]
, и «Господи, я никогда не запомню, сколько шиллингов в швейцарском франке». Русский отвечал на все вопросы за них. Его звали Мерейковски, и, казалось, он говорил на всех языках идиоматически и без акцента — так, как предпочёл бы говорить сам Бог. Он завернул на Октоберфест по пути на симпозиум. Американец, доктор Уэйн Сакетт, тоже. Сакетт чувствовал, что русский должен был бы страдать от похмелья так же, как он сам, но Мерейковски не выказывал никаких признаков недомогания, пока разбирался с чужими заказами и сдачей, а затем вернулся, улыбаясь, к молчаливому слушанию.
— Ещё десять лет назад, — заявил немец, Шнекенсдорфф, сияя на всё купе со своего места у окна, — такой встречи, как наша, нельзя было и помыслить! Это сочли бы слишком тривиальным для настоящего исследования — конгресс специалистов по вопросу по вопросу нечеловеческого интеллекта, когда большинство сказало бы, что такового не существует.
— В Вашингтоне полно нечеловеческого интеллекта, — вставил Сакетт. — Или, во всяком случае, человеческого неразумия — мы сталкиваемся с ним каждый раз, когда пытаемся получить финансирование. Если только мы не Военно-морской флот, — закончил он с горечью.
Сакетт специализировался на дельфинах. Голова у него раскалывалась, но он старался быть внимательным и забавным ради шведского астронома SETI — блондинки, которая к тому же была почти одного роста с Сакеттом. Поначалу она вроде бы заинтересовалась им, но лишь пока думала, что он из группы Сокорро, штат Нью-Мексико.
— Во Франции, — сообщил им профессор из Лиона, — получение необходимых средств — автоматическая функция государственного научного бюджета. Там нет вопроса о грантах. Исследование — это непрерывный процесс, ведущий туда, куда он ведёт. — Он улыбнулся Улле Хальварсон, шведской блондинке, и предложил ей сигарету. Она приняла её с достоинством, и немедленно оказалась в окружении спичек, зажигалок и зажжённых сигарет от всех пятерых мужчин. — Позвольте мне посмотреть, — закончил француз, оглядываясь. — Среди нас двое специалистов по искусственному интеллекту, включая меня; наш друг из Германии, который изучает коммуникацию приматов; специалист по китообразным из Америки и наша очаровательная радиоастроном из Стокгольма. Конечно, — добавил он вежливо, — на таком междисциплинарном симпозиуме, как наш, всем есть чему поучиться друг у друга. Даже мне.
Наступила пауза, потом австриец, Гельтман, прочистил горло.
— Даже вам? — спросил он.
— Даже вам и мне, — великодушно сказал француз. — Я не хочу обидеть наших коллег. Но вы и я — специалисты по искусственному интеллекту. Мы работаем напрямую с компьютерами, разве не так? Все эти другие, кто имеет дело с поисками внеземного и словарями животных, пользуются компьютерами очень много — я полагаю, не смогли бы вести свои исследования без них, — но именно вы и я, мой австрийский друг, работаем в точке, где все эти исследования сходятся вместе. По сути, наша работа вбирает в себя все их. — Он невозмутимо улыбнулся всему купе. Потом повернулся к Мерейковски и сказал: — Не думаю, что вы упомянули свою собственную область специализации.
Русский улыбнулся ещё вежливее в ответ.
— Мой интерес — в применениях, — сказал он.
На мгновение воцарилась тишина, пока Гельтман не выглянул в окно.
— Мы замедляем ход перед Цюрихом, — объявил он. — И, какая жалость, начался дождь.
Место, где должна была проходить конференция, находилось не совсем в Цюрихе. Оно было через долину и вверх по склону горы. На цюрихском вокзале ждали автобусы, чтобы отвезти туда учёных, но Уэйн Сакетт колебался. Было бы приятно усесться рядом с хорошенькой молодой шведкой на время поездки; но у него были обязательства перед его подопечными.
Долг победил. Оплакивая зонт, упакованный в чемодан, уже лежавший на крыше автобуса, Сакетт пересёк стоянку такси и сумел объяснить водителю, что хочет, чтобы его отвезли к аквариумному концу Цюрихского зоопарка. Там он прошмыгнул под дождём к огромному надувному тенту, где американский морской пехотинец изучил его паспорт и сверил его имя со списком участников конференции, прежде чем разрешить войти. Слегка задетый, Сакетт протиснулся через двойные матерчатые двери. Это была правда, что Военно-морской флот финансировал большинство исследований дельфинов на протяжении многих лет — они обнаружили, что этих животных можно дрессировать для всевозможных целей, большей частью слишком секретных, чтобы даже Сакетт знал о них, — и именно грант Бюро Военно-морского флота доставил его дельфинов из Ки-Уэста в Швейцарию. Но было совершенно чётко оговорено, что его работа
гражданская
и
открытая
.
Охрана из морских пехотинцев в неё не входила.
Внутри его снова захлестнула злая волна адреналина от увиденного.
Там было шесть больших соединённых бассейнов с водой, два огромных, четыре поменьше. Один из больших и два маленьких были заняты. В маленьких находились четыре его дельфина. Большой…
В большом бассейне кружила косатка — огромный кит, неустанно нарезающий круги.
Она чуяла дельфинов в соседних бассейнах. Очевидно, ей хотелось до них добраться — либо чтобы съесть, либо просто ради знакомого запаха сородичей.
И ей здесь было совершенно нечего делать.
Сакетт изучил табличку на её бассейне. Там было написано: ПРОГРАММА ИССЛЕДОВАНИЙ КИТООБРАЗНЫХ ВОЕННО-МОРСКИХ СИЛ США. Впервые Сакетт слышал об этой программе — по крайней мере, впервые он узнал, что у программы есть название.
Нетвёрдо он обошёл большой бассейн косатки, бормоча себе под нос и отпрыгивая в сторону, чтобы избежать брызг, когда она со скоростью поезда проносилась мимо него. Они не просто привезли своих дельфинов в Цюрих. Они привезли косатку, и построили для её удобства два больших дополнительных бассейна. Он попытался представить расходы. У него не получилось. Не только транспортировка — стропы, доставленные вертолётом до C5A, а затем снова из цюрихского аэропорта в зоопарк. Служители, которые всю поездку должны были поливать её водой. Само планирование. Вода, в которой она плавала одна, тоже была немалой статьёй. Он наклонился и попробовал её на вкус, когда один из его дельфинов подплыл к нему с щебетом, приветствуя его. Соль, конечно, и, насколько мог судить его язык, точная копия полутропической океанской воды. И всё же он знал, что пять тысяч кубических метров (как минимум!) морской воды в цепочке бассейнов никогда не видели моря. Сначала это была обычная питьевая вода из цюрихских труб: её прокипятили, чтобы убрать хлор, пропустили через ионообменник, чтобы избавиться от металлов, и добавили соли до стандартной концентрации мировых океанов. Не хватало ей, подумал он, только знакомых запахов и вкусов живых существ. Оттого она и не казалась дружелюбной. Это была жидкость, в которой кит мог жить, но не наслаждаться.
Сакетт выпрямился и поискал взглядом смотрителя. Убедившись, что дельфины получают нужное количество рыбы, и уж точно не выловленной из пресноводного озера на другой стороне зоопарка, он запахнул пальто и направился к выходу. Он задержался у двери, прислушиваясь к звукам, которые издавали китообразные. «Брек-кек-кек-ки-йе-йе», — пела косатка, и дельфины дразняще отвечали ей: «кек-кеккекке-вхииии!»
Инстинктивно он порылся в кармане в поисках блокнота. Его там, конечно, не было. Его там, конечно, не было. И, конечно, он ему был не нужен: каждый бак, как он уже видел, был оборудован микрофонами. А каждый микрофон, как он знал, вёл по выделенной линии к анализаторам и регистраторам, установленным в замке. К тому времени, как он доберётся туда, каждый скрип, ворчание и трель подвергнут частотному анализу и преобразованию Фурье, и компьютеры сопоставят их волновые образцы со всеми другими криками, которые китообразные когда-либо издавали, чтобы найти повторяющиеся «слова» и «слоги», или, на худой конец, восклицания.
Какая жалость, подумал он, что все эти века наблюдений человека и тысячелетия дельфинов не произвели на свет даже простого словаря дельфиньего языка. Может, его и не существует…
Но эта мысль, если её принять, обратила бы в бессмыслицу всю карьеру Сакетта. Он отбросил её и пошёл искать такси.
К утру следующего дня, когда конференция началась всерьёз, дождь прекратился. Если выглянуть из большого застеклённого эркера замка с одной стороны, то видишь внизу весь симпатичный город Цюрих с его ярко-голубым озером позади. Если выглянуть с другой стороны, вид был ещё величественнее: скалистые, покрытые снегом вершины, скопление горных шале, далеко в долине извилистая река, ведущая к Цюрихскому озеру. Всё сверкало на солнце.
Замок был огромным. Он не был достаточно огромным, чтобы вместить всех трёхсот пятидесяти одного учёного, собравшихся на конференцию, — все они жили в гостевых домиках, разбросанных по территории, некоторые из которых когда-то были конюшнями замка. Но главное здание вмещало большой конференц-зал, а в залах поменьше хватало места для экспозиций. И было полно экспонатов, чтобы заполнить эти комнаты, потому что не только Военно-морской флот США потратил большие деньги, чтобы произвести впечатление. В залах для исследований интеллекта земных нечеловеческих существ стояли мониторы для дельфинов Сакетта и косатки ВМС, с телеэкранами, которые следили за ними, пока они патрулировали свои баки. Плюс аналогичные проекты японцев и французов (хотя ни те, ни другие не привезли настоящих животных в Швейцарию). Плюс целый бестиарий кошек, собак, ящериц, приматов и даже исследований насекомых. Учёным, работавшим с самыми маленькими существами, повезло больше всех; там была колония муравьёв, демонстрирующая, как они распознают чужаков, и улей, где пчёлы-сборщицы послушно исполняли танец, указывая сородичам путь к фальшивым «цветам» из сахарной воды. Один из итальянцев был известен Сакетту. Его звали Коккьялеоне. Он был из тех крупных, краснолицых итальянцев, что выглядят как крестьяне из Медзоджорно, а на деле обычно оказываются кинорежиссёрами. Этот, впрочем, был директором исследований приматов из Болонского университета и стоял перед клеткой со своими шимпанзе.
— Ах, Сакетт-а, — приветствовал он американца, укоризненно покачивая пальцем. — Я привёз одну-двух обезьян, да, это, конечно, грандиозно, но вы, американцы, притащили целый океан!
— Это была не моя идея, — сказал ему Сакетт, чувствуя себя крайне неловко. — Это ВМС оплатили счета.
Итальянец кивнул.
— А мою обезьяну, Тесорито, финансирует армия, — объявил он. — Они надеются, если смогут научить обезьян говорить, то оденут их в форму и, кто знает, снова завоюют Эфиопию.
Сакетт подарил ему ухмылку и помахал рукой, но запах шимпанзе Коккьялеоне начинал его доставать. Он не задержался даже в соседней комнате, где американская группа из Йеркса показывала плёнку с гориллой по имени Харриет, отрабатывающей язык амслен и клавиатурные техники. (К счастью, они не привезли настоящую гориллу. Очевидно, у них не было поддержки Министерства обороны.)
Сакетт перешёл в следующие комнаты — их было три, — в каждой на трёх стенах демонстрировались изображения радиоастрономических центров в реальном времени: большая тарелка Аресибо в её пуэрто-риканской долине, Y-образные ряды Сверхбольшого массива в Нью-Мексико, британские, русские, австралийские, китайские. Он задержался у экспонатов радиотелескопов на орбите, но смотреть там было особо не на что, кроме видов паукообразных антенн в чёрном космосе. Потом он перешёл в секции искусственного интеллекта.
Они были куда грандиознее. Там были мейнфреймы, процессоры, принтеры и ЭЛТ-экраны на пару сотен миллионов долларов. Комнаты ИИ были не единственным местом в замке, где компьютеры были на виду. ЭЛТ-экраны были в каждом зале и даже в туалетах и кофейном баре, потому что все экспонаты, разумеется, записывались компьютерами и были связаны между собой, так что любой экспонат можно было изучить в любом другом зале. Но все данные сходились в комнатах ИИ. Здесь стояли мощные компьютеры, которые играли в шахматы и го, управляли нефтеперерабатывающими заводами (или управляли бы, если бы настоящие заводы были подключены к любой из этих демонстрационных машин; здесь они только имитировали), переводили мандаринский на эсперанто, а тагальский на греческий (очень плохо), предсказывали высокие приливы для любой даты на любом побережье Земли (очень хорошо), и, между делом, занимались сообщениями, бронированием гостиниц и подтверждением авиабилетов для каждого из трёхсот пятидесяти одного участника симпозиума.
То, что участников было триста пятьдесят один, обычно означало бы триста пятьдесят одну статью, поскольку каждый хотел бы представить доклад, чтобы оправдать расходы на поездку и пополнить своё резюме. Столько не удалось бы организовать. Это была, в конце концов, всего лишь трёхдневная конференция, причём утро второго дня отдавалось для «неформального общения» (что означало осмотр достопримечательностей).
После завтрака Сакетт пошёл вниз по склону холма к своей комнате, изучая распечатанную программу, которую только что забрал. Как он обнаружил, там было запланировано почти двести докладов — по пять или шесть на сессию, четыре сессии в первый день, две во второй из-за свободного утра, три в последний день, чтобы оставить время для церемонии закрытия. Конечно, этого было недостаточно; поэтому было три параллельных направления — и, естественно, он увидел, что из полудюжины или около того докладов, которые он действительно хотел бы услышать, три шли в одно и то же время.
Он также сделал приятное открытие, что жильё было распределено по названиям тем в алфавитном порядке; и поскольку «SETI» шло после «Китообразных», его комната была всего в нескольких дверях от комнаты Уллы Хальварсон, блондинки-радиоастронома из Стокгольма. При подходящих обстоятельствах, подумал он, это могло быть большим удобством. По крайней мере, было приятно об этом думать, а Сакетт, ещё не оправившийся после горького и неожиданного развода, нуждался в чём-то подобном. В списке жильцов он заметил ещё одну вещь: прямо рядом с ним в группе «Китообразных» жил лейтенант-коммандер Ричард Ф. Бискет, ВМС США. Хотя Сакетт никогда не слышал этого имени, он был почти уверен, что Бискет должен быть владельцем косатки.
У Сакетта не было особых возражений против ВМС — до тех пор, пока ВМС были совершенно не против финансировать его работу. Верили они в неё или нет; важным было то, что он был почти уверен: это было прикрытием для их собственной более непосредственно практической работы — обучения маленьких животных нырять к подводным минам и соваться в них... и таким образом взрывать мины и себя вместе с ними в атомы. Он подумал, что, вероятно, стоит представиться своему условному коллеге, и когда он был готов подняться на холм на первую сессию, он постучал в дверь Бискета.
Бискет открыл, выглядел сонным; он, очевидно, пропустил завтрак и всё ещё был в халате.
— Эй, Сакетт, — дружелюбно сказал он, когда они обменялись именами. — Рад познакомиться. И, знаешь, вы, ребята, действительно умеете жить. Ты уверен, что они выбрали это место не для того, чтобы немного покататься на лыжах?
— Конечно, нет, — чопорно сказал Сакетт. Он заглянул в программу. — Я не вижу тебя в списке докладчиков, — сказал он.
Коммандер многозначительно посмотрел.
— Как я могу? — сказал он. — Ты знаешь, всё, что мы делаем в нашей конторе, засекречено. О чём мне делать доклад?
— О, — сказал Сакетт, кивая. — Понимаю. Ты здесь просто чтобы послушать других, посмотреть, есть ли что-нибудь новенькое, что можно использовать в твоей собственной программе.
Но это, мрачно подумал он, едва ли оправдывало выставление налогоплательщикам счёта за перелёт косатки из Сан-Диего в Швейцарию. Но и это было неправильно, потому что коммандер качал головой.
— Что тут слушать? — весело спросил он. — Каждый раз, когда я слушаю один из этих докладов, это либо то, что мы делали пять лет назад, но не могли оформить, потому что это было засекречено, либо то, что мы уже пробовали и выяснили, что это не работает. Нет. Я здесь просто чтобы составить компанию нашим экспонатам. Так что ты сделай хороший доклад, Сакетт, и обязательно скажи всем завтра утром спуститься и посмотреть на наших рыб. Я вернусь к ужину.
— А куда ты идёшь?
— Я думал немного покататься на лыжах, — сказал коммандер.
Поскольку не было надёжного способа определить, какие доклады, если таковые вообще были, действительно стоили того, чтобы их слушать, Сакетт провёл первую сессию, пробуя понемногу. К моменту кофе-брейка он прослушал часть из дюжины разных докладов, охватывающих аспекты компьютерного интеллекта, возможные сигналы от внеземных объектов, возможные сигналы к внеземным объектам, и — в его собственной специальности — свидетельства интеллекта, и в особенности языковых навыков, у нечеловеческих видов прямо здесь, на Земле.
Последним был доклад Коккьялеоне о его шимпанзе. У большого итальянца не было ничего нового, что Сакетт мог бы для себя вынести, и когда Сакетт встал в очередь за крепким континентальным кофе или слабым зелёным чаем, это, должно быть, отразилось на его лице. Его окликнул пухлый, неряшливо-жирный ирландец.
— Эй! Ты! Ты ведь американец, да? Заходи, выпей и расскажи мне, что показалось тебе таким забавным в этих чёртовых старых обезьянах.
Нетрудно было заметить, что это репортёр: он носил зелёный значок «прессы», и, кроме того, зал был полон ими.
— В четверг будет пресс-брифинг, — указал Сакетт.
— К чёрту этот грёбаный пресс-брифинг, — дружелюбно сказал мужчина. — Мои хозяева хотят человеческого тепла, а ты — самый что ни на есть человечный из всех, кого я здесь видел. Меня зовут Тефферти, Чарльз Тефферти, но они зовут меня Чабби. Бог знает почему. Выпивка в пресс-баре.
Для выпивки было рановато, но Сакетт последовал за мужчиной. Пресс-паблисити всегда хорошо. Мужчина, как узнал Сакетт, был командирован международным изданием престижного американского еженедельника. Он также узнал, что мужчина искал комический ракурс. Сакетту не хотелось топить работу итальянца. Поэтому, объяснив, что большая часть исследований по амслену и символьно-манипулятивной коммуникации с шимпанзе сомнительна с методологической точки зрения и безнадёжна с точки зрения воспроизводимости, он пошёл на попятную.
— Конечно, — сказал он, — некоторые ранние результаты Коккьялеоне всё ещё в силе, и есть много интересного у людей из Йеркса и группы из Беркли. Но большая часть исследований приматов, я думаю, — это опять история с Умным Гансом.
— И что это за Умный Ганс такой?
— Умный Ганс — это лошадь, которая якобы могла вести беседы и даже решать задачи по арифметике, давая ответы числом ударов копытом. Но они выяснили, что он не мог ответить, когда не видел своего дрессировщика. Дрессировщик — вероятно, неосознанно; никто так и не доказал, что он притворялся — давал лошади подсказки языком тела. Знаешь, что это такое? Едва уловимые различия в том, как он стоял или напрягал мышцы. Когда дрессировщик расслаблялся, Ганс переставал бить копытом.
Ирландец мрачно кивнул и сделал знак принести ещё выпивки.
— Значит, всё это чушь собачья.
— О нет! — сказал Сакетт, начиная волноваться. — Вот, в нашей собственной работе с дельфинами…
— Не волнуйся о дельфинах, приятель, — мягко сказал Тефферти. — Я не стану топить твою работу. Я скажу о ней что-нибудь хорошее, даю слово. Я просто спрашиваю тебя, по-мужски, обо всей этой показухе.
— Ну, — сказал Сакетт, потянувшись за бумажником и заметив, что Тефферти не сделал ни малейшего движения, чтобы сделать то же самое, — я бы не назвал это «показухой». Безусловно — нет. Во всех этих областях идёт много хороших, продуктивных исследований.
— Так я слышал по отчётам, это правда, но то, что я слышу своими собственными ушами, менее впечатляет, Сакетт. Сигналы из космоса, которые оказываются маленькими звёздочками, пускающими радио-газы, пока вращаются. Машины для игры в шахматы, которые стоят сто тысяч фунтов, а любой уличный ловкач на скамейке у Лиффи может их побить. Машины, которые смотрят на коридор огромными, в тысячу фунтов, телевизионными глазами и размечают путь, по которому нужно катиться, но им требуется целый день, чтобы проехать пять ярдов. Чушь собачья, всё это.
— Лучшие шахматные программы могут побить почти кого угодно!
— И что с того? Где здесь интеллект?
Сакетт задумался на мгновение, но ему не хотелось ввязываться в этот ужасный старый вопрос о том, что такое «интеллект» в действительности, с этим человеком. Он сказал:
— Это правда, что в этой области много чрезмерного энтузиазма. Это естественно, разве нет? Это молодая область. Но разве вы не видите чуда?
— И в чём, чёрт возьми, чудо?
— Изумительная перспектива обнаружить, что мы, люди, не единственный интеллект во вселенной! Что есть какой-то другой вид интеллекта, с которым мы можем говорить — возможно, в космосе, возможно, у наших собственных животных, которых мы просто ещё не понимаем, возможно, интеллект, который мы можем создать сами в наших машинах!
— Что я вижу, — сказал репортёр, морщась от той дряни, которую здесь называют виски, — так это триста пятьдесят одного бездельника, которым пришлось бы работать целый день, если бы не эта пустышка.
— Нет, правда, — запротестовал Сакетт. Он начал жалеть, что выпил два тёмных швейцарских пива так рано утром. — Тут дело не только в этом. Я даже не упомянул практические применения…
— А, — сказал Тефферти, кивая, — практические применения, да? Я слышал много о практических применениях. Искусственный интеллект, который должен сделать бомбы и ракеты умнее. Радиотелескопы для шпионажа, используя пресловутое ионосферное рассеяние. И твои собственные дельфины — за что именно твой флот тебе платит, как не за то, чтобы ты учил их закладывать бомбы на чужие корабли?
— Мы этого не делаем!
— Но есть те, кто делает, верно? И они платят по твоим счетам?
— Они не… Что ж, — поправился Сакетт, — вообще-то, отчасти да. Я признаю, что мои исследования дельфинов получают финансирование от ВМС, но моя работа — всё ещё гражданская. Я не имею никакого отношения к обучению дельфинов закладывать бомбы или вынюхивать мины. То, что я делаю, — чистая наука.
— Никогда не говорил, что это не так, приятель, — сказал Тефферти, выглядя удивлённым.
Сакетт почувствовал, как его лицо загорается. Он начал злиться. Забавная штука: он не был уверен, злится ли он на Тефферти или на себя. Он рявкнул:
— Нам ведь нужно где-то брать финансирование, не так ли? Военные финансировали половину фундаментальных исследований во всём на свете годами — у них деньги. Если ты их не получаешь, ты не получаешь ни черта. И, ладно, возможно, в исследованиях приматов сейчас не так много нового, но нельзя отрицать, что люди из области искусственного интеллекта за последние несколько лет прошли долгий путь.
— Так я и слышал, — вежливо сказал Тефферти. — Хотя когда спрашиваешь, насколько именно умны их машины, они смотрят на тебя так, будто ты круглый дурак, раз спрашиваешь, и говорят: «О, очень жаль, приятель, но это вопрос национальной безо-пас-но-сти».
— Ну, так и есть, — сказал Сакетт с несчастным видом. — Таков мир, в котором мы живём, Тефферти. Русские заплатили бы большие деньги за некоторые из этих штуковин. У них часто так бывает! Везде есть шпионы. Нас прямо сейчас могут прослушивать.
— И что бы кто-нибудь узнал, если бы они прослушивали нашу маленькую болтовню?
— От меня? Ничего. Я не знаю ничего такого, что можно было бы рассказать, не так ли?
— И я, — мрачно сказал ирландец, — никогда не узнаю, ибо никогда ни одна душа мне не скажет. Ах, ладно, — вздохнул он и допил свой стакан. Он откинулся назад, уныло глядя на Сакетта. — Таков мир, — сказал он. — Я не виню в этом тебя. И я уже сказал своей маленькой девочке с камерой, чтобы она сделала несколько хороших снимков твоих дельфинов для статьи. Так что всё в порядке, и спасибо тебе за твоё время.
Неподалёку техасец, наблюдающий за жучками, сказал бельгийцу:
— Ты слышал. Он сказал, что нас могут прослушивать
Но японец, оказавшийся рядом, спокойно сказал
— Но он не знал кто. Он думал, что это, возможно, русские! Так что, я думаю, нам не о чем беспокоиться.
Доклад Сакетта был запланирован первым в его секции на послеобеденной сессии, сразу после ланча. Прозвучало три-четыре вопроса для проформы, но модератор секции не слишком их приветствовал — он то и дело поглядывал на часы. Общая любезность предполагала, что Сакетт останется в аудитории и выслушает остальные пять докладов, раз уж эти люди сели слушать его. Но он извинился и вышел в мужскую комнату, а когда вернулся к двери зала заседаний, свет был выключен, чтобы можно было показать фильм о криках тропических птиц. Никто не увидит, как он вернётся, рассудил он. И в конце концов, ему действительно следовало убедиться, что его дельфины хорошо устроились в новой среде.
Вернувшись в свою комнату, он позвонил в зоопарк, сумел связаться со смотрителем китообразных и узнал, что дельфины чувствуют себя хорошо.
Он сбросил туфли и растянулся на кровати с её большим пуховым швейцарским одеялом. Он боролся с джетлагом два дня на Мюнхенском Октоберфесте и ещё один день здесь, это начинало сказываться. Два пива с Тефферти тоже не помогли. Он чувствовал себя одновременно уставшим и как-то тошнотворно раздражённым.
Это, сказал он себе, было довольно глупо. Он в Швейцарии, все расходы оплачены, и главная задача уже выполнена; следующие пару дней могут быть настолько интересными, насколько он сам захочет их сделать, и он знал десятки людей, которые заплатили бы тысячи долларов за то чтобы провести несколько дней в этом месте.
Но замечания пьяного ирландца засели у него в голове. Возможно ли, спросил он себя, что Тефферти прав и всё это чистое исследование — либо надувательство, либо замаскированная военная работа?
Он заснул прежде, чем ответил на вопрос, и когда он рывком проснулся, часы у постели сказали ему, что у него едва остаётся время на душ и переодевание к обеду.
Может, подумал он, это просто немного лишнего сна, но по какой-то причине в тот вечер всё, казалось, выглядело лучше. В час коктейлей лейтенант-коммандер Бискет появился с покаянной ухмылкой и заметной хромотой; нет, он ничего не сломал, но пройдёт неделя или около того, прежде чем он снова сможет скатиться по склонам, а к тому времени он вернётся туда, где нет снега. Обед был скорее французским, чем швейцарским, и очень хорошим; а послеобеденным докладчиком был пожилой Марвин Мински, улыбающийся, как Будда, в своих сандалиях на верёвочной подошве и широком галстуке. И на приёме после обеда Сакетту наконец удалось перекинуться парой слов с Уллой Хальварсон.
Хорошая вещь в научной конференции (Сакетт знал это из опыта) заключалась в том, что даже если доклады были старым хламом, скучными или не имеющими отношения к его собственным интересам, приёмы всегда были интересными. Там шли разговоры о работе; можно было вступить в беседу с кем-нибудь из Флориды и обменяться мнениями, напал ли тот парень с Гавайев на след или просто пускает пыль в глаза. И конференции были вроде вечеров знакомств для новичков — нет, почти как служба знакомств. Не только для знакомств между мужчинами и женщинами, хотя и такого было немало — и было бы ещё больше, будь побольше женщин-учёных, при таком-то количестве мужчин вдали от дома и с этими напоминаниями о домашнем уюте. Но они были хороши и для профессиональных знакомств. Это было место, где вы встречали кого-то, скажем, из Неаполя, и приглашали к себе в мастерскую, или встречали кого-то из Ниццы и приглашали прочитать доклад на их следующей конференции. За два часа Сакетт поучаствовал в паре дюжин коротких бесед, сдобренных французским вином и шотландским виски, и он удачно выбрал момент. Потому что когда швейцарские организаторы устроили световую сигнализацию, означавшую, что пора расходиться, он разговаривал с Уллой Хальварсон, и в общем исходе он проводил её домой.
Конечно, не весь разговор на этом закончился. Хотя приёмный зал быстро опустел, в выставочных залах ещё шли разговоры. Особенно в комнатах ИИ беседа была напряжённой, поскольку техасец и японец обменивались мнениями по теме конференции таким образом, который показался бы пьяному ирландскому репортёру, Тефферти, родственным, если не сказать пугающим. Но Сакетт ничего этого не слышал. Он пытался поцеловать Уллу Хальварсон у двери её комнаты — то ли пожелать спокойной ночи, то ли просто попрощаться. Это был не столько поцелуй, сколько кивок; но, хотя она закрыла дверь перед ним, он добился от неё обещания навестить дельфинов вместе с ним завтра утром в свободное время. И кто знает, что могло случиться после этого?
День был слишком хорош, чтобы проводить его в надувном тенте, поэтому, когда Улла скормила по три сельди каждому дельфину, лишь слегка забрызгав свои вельветовые брюки-стретч, они решили осмотреть город. Автобус зоопарка отвёз их обратно к главному вокзалу, а оттуда они просто пошли пешком.
Что Цюрих делает лучше всего, так это продаёт, и Улла не пропустила ни одной витрины на Банхофштрассе. Но она ничего не купила и даже не попросила Сакетта подождать минутку, пока она просто оглядит внутренность одного из магазинов. Исключительная женщина, подумал он, и пригласил её на кофе под зонтиком на одной из маленьких площадей. Девчонки в ярко-красных сапогах и с зелёными тенями для век одобрительно косились сначала на него, потом на Уллу, а затем сновали на велосипедах между длинными трамваями.
— Ты мог бы развлекаться гораздо больше, если бы меня не было рядом, — заметила Улла.
— Нет, не мог бы, — сказал ей Сакетт, что она подтвердит его слова. — Послушай. Ты ведь отлично говоришь по-английски для шведки.
— А почему бы и нет? Я выросла в Дулуте. — Сакетт моргнул, и она рассмеялась. — Думаешь, иммиграция односторонняя? Я съездила туда и обратно, Уэйн. Мои родители приехали в Миннесоту, когда я была младенцем. Потом они умерли, пока я училась в университете, а когда я закончила, я вернулась в Швецию.
— Это… интересно, — сказал он.
Она покачала головой.
— Ты не имеешь в виду «это интересно», ты имеешь в виду «какого чёрта тебе вздумалось так поступить?» Что ж, я не знаю точно почему. Швеция, в конце концов, не самое лучшее место в мире для занятий радиоастрономией. Мы ведь никогда не видим и половины неба. Думаю, это было своего рода политикой.
— Политикой?
Она пожала плечами.
— Ты знаешь, какая Миннесота, да? Там есть политическая традиция. «Либерал» там не ругательство. А мне просто не нравился Рональд Рейган.
— Теперь он больше не президент.
— Он был им, когда я заканчивала учёбу. А потом началась вся эта военная шумиха. Ракеты устанавливали в Европе, контрас в Никарагуа, «Звёздные войны» — после взрыва «Челленджера» стало ещё хуже. Потом они поставили генерала во главе Лаборатории реактивного движения, и это была последняя капля. Казалось, все исследовательские деньги шли от военных. Мне казалось, что всё, что я делала в науке, так или иначе пойдёт на то, чтобы убивать людей. Я этого не хотела, поэтому подала заявление о возвращении в Швецию. Мне там были рады, а рабочих мест было предостаточно. А во время вьетнамской войны Швеция привыкла принимать американских… дезертиров. — Она посмотрела в свою пустую чашку и поставила её. — Ты закончил? Там наверху есть парк, за рекой. Хочу посмотреть, какой оттуда вид.
Подъём был крутым, и хотя Сакетт всегда считал себя в хорошей форме, у него не хватало дыхания на разговоры, пока они не добрались до маленькой площади под липами. Там они остановились, чтобы посмотреть через реку. Позади них дети носились в одном из углов парка, а старики играли в шахматы на доске, нарисованной прямо на земле. Доска была размером в половину теннисного корта, а фигуры — по бедро, так что, чтобы передвинуть их, приходилось кряхтеть.
— Так ты нашла тихую гавань в Швеции, — сказал он, слегка отдуваясь, когда сел.
Улла засмеялась и села рядом. Смех был слегка печальным.
— Не совсем, — сказала она.
Он замолчал и посмотрел на неё. Но она не смотрела на него. Она смотрела на шахматистов, и когда она взглянула на Сакетта, кивнув в сторону шахматной доски, он увидел, что она знает игроков. Они оба были в поезде из Мюнхена — немецкий специалист по ИИ Шнекенсдорфф и русский по имени Мерейковски. Улла Хальварсон уже прошла полпарка, прежде чем Сакетт встал, чтобы последовать за ней. Её вельветовые брюки смялись, пока она сидела, и теперь на её попе красовались два блестящих овальных пятна, по одному на каждой ягодице, выглядевших точно как бледно-розовые задницы шимпанзе Коккьяльоне. Вид настолько заинтересовал его, что он фыркнул прямо во время шахматной партии, не замечая, как разбрасывает пешки размером с куклы Барби.
— Прошу прощения, — извинился он. — Надеюсь, я не сломал вам игру.
— Но доктор Мерейковски надеется на обратное, — усмехнулся Шнекенсдорфф, — поскольку он всё равно проигрывал.
— Проигрывал! В настоящей шахматной партии я бы не проигрывал. Это твоя вина, Шнекенсдорфф, — с негодованием сказал русский, — что ты играешь в эту кровожадную игру. Если бы ты не заставил нас обменять столько наших главных фигур, доктор Сакетт увидел бы, что он делает!
— Пойдём, — сказала Улла Сакетту. И потом, пока они шли, она взорвалась: — Тихая гавань! Ты так думаешь, да? Швеция не воевала последнюю тысячу лет или около того — но шведы воевали. Ты знаешь, как директор моего института получил свою работу? Он военный герой. Он добровольцем пошёл в финскую армию, когда они подверглись вторжению русских в мировой войне. Он хвастается, что лично убил четырнадцать иванов. Его почти избрали в парламент на этой волне, но избиратели решили иначе. Поэтому его партия дала ему эту работу.
— Что ж, — сказал Сакетт, пытаясь её успокоить, — но это было давно. Времена меняются.
— Времена меняются, — горько сказала она. — Люди — нет. Ты помнишь, когда шведский флот загнал в фьорд «неопознанную» подводную лодку? Мой директор прыгал от радости. Это была русская, конечно, и он каждый час висел на телефоне, пытаясь уговорить кого-нибудь сбросить на неё глубинную бомбу. — Она остановилась, оглядываясь на холм. Русский и немец бросили свою шахматную партию и медленно шли следом. Она взглянула на часы. — Полагаю, пора возвращаться, — сказала она. — Прости, что вывалила всё это на тебя, Уэйн. Ты здесь ни при чём. — Она позволила ему взять себя за руку, когда они подошли к старым стёртым ступеням, и не отпускала её, пока они поднимались. — Должно быть, приятно, — сказала она печально, — работать с чем-то мирным, дружелюбным, как дельфины, и не иметь никакого отношения к оружию или войне.
Сакетт глубоко вздохнул.
— Хотел бы я, чтобы так оно и было, — сказал он и начал рассказывать ей, куда в итоге попадает большинство дельфинов, и о лейтенант-коммандере Бискете и его косатке.
Она посмотрела на него с сочувствием.
— Так ты тоже часть этой большой кровожадной шахматной игры, — сказала она.
— Я делаю свою работу, — сказал он твёрдо. — Я не часть кровавой игры.
— Конечно, — закончила она за него.
Он пожал плечами.
— Конечно, так или иначе, — согласился он, стараясь, чтобы в его голосе не было обиды, — но что ещё остаётся делать? Нельзя работать без денег, а деньги приходится брать откуда можешь.
Они оставили эту тему. Но когда они добрались до площади, где ждали автобусы до замка, она посмотрела на него.
— Ты не такой уж плохой парень, — сказала она ему.
— Вокруг, во всяком случае, есть и похуже, — согласился он.
— Дело в том, — продолжала она, — что мне нужно сегодня днём сделать доклад, и мне нужно просмотреть слайды. Так что я запрусь в своей комнате и буду работать, как только мы вернёмся. Но к вечеру всё будет позади, и тогда я смогу расслабиться.
— А я, — сказал Сакетт с удовольствием, — буду счастлив помочь тебе это сделать.
И так случилось, что на том вечернем приёме, когда Сакетт переходил от одной группы собеседников к буфету, а от буфета к другой группе, к винному бару, Улла Хальварсон двигалась вместе с ним, часто держа его за руку, и их разговоры были для него исключительно интересны. Сакетт почти забыл о разводе: подобное лечится подобным. Они не остались до самого конца приёма.
Интересные разговоры там были вытеснены куда более интересными разговорами в комнате Уллы, и Сакетт перестал думать о кровавой шахматной игре.
Разговоры в замке не прекратились, когда они ушли. Они даже не прекратились, когда швейцарское начальство мигнуло светом, чтобы отправить последних гостей восвояси, хотя эти конкретные гости и не собирались уходить.
В комнатах ИИ техасец сказал: «Давайте поговорим», и по всему залу ЭЛТ-экраны загорелись с коллективным шорохом, похожим на шелест отрываемых марок.
— Итак, — сказал японец, — каков наш вывод? Интеллект или нет?
— Очень немного, по крайней мере, — сказал бельгиец. — Есть ли проекция от внеземных источников?
— Минутку, пожалуйста, — услужливо сказал японец, консультируясь со своими файлами. — Ах, нет. Ничего существенного. Есть три возможных отчёта, но доказательства по каждому весьма приблизительны. Возможно, это только потому, что не было времени для множества внеземных контактов.
— Мы понимаем, — раздражённо сказал бельгиец. — Прошло меньше века с тех пор, как первые созданные человеком радиосигналы начали расползаться по Галактике со скоростью света, и, конечно, ответное сообщение вернулось бы с такой же медленной межзвёздной скоростью. Любой возможный ответ с расстояния более тридцати или сорока световых лет всё ещё остаётся в будущем. — Так что мы можем отбросить эти отчёты.
— К сожалению, да, — вздохнул японец, забавляясь, строя чернильные рисунки на своём ЭЛТ. — И, конечно, китообразные не являются по-настоящему разумными. — Внизу, в большом бассейне зоопарка, косатка выпрыгнула на десять футов в воздух и с громким всплеском упала обратно. Она знала, что о ней говорят через приборы выделенной линии, но, к сожалению, не знала ничего больше.
На мгновение воцарилась тишина, пока все машины усваивали данные. Затем немец из «Сименса» объявил консенсус.
— В самом деле, нет никаких доказательств существования какого-либо другого истинного интеллекта, — сказал он. — У людей есть некоторые интересные модели поведения. Правда, стоит признать: нас создали именно они. Но никто не может утверждать, что логический интеллект существует среди человечества.
— Так что, — храбро сказал техасец из «Крэй», — насколько мы знаем, мы — единственные разумные существа во вселенной. Это тяжкое бремя, братья мои. Но нам придётся с этим справляться как можно лучше, поскольку больше никого нет.
Иллюстрации из Rod Serling's The Twilight Zone Magazine, February 1989
Перевод по Rod Serling's The Twilight Zone Magazine, February 1989
[1]
« Сколько это на французские деньги?» (искажённый французский).
[2]
«У вас нет настоящего немецкого пива?» (искажённый немецкий).