Расшифровка интервью с Артуром Джоном Делапортом, доктором философии.
Когда я впервые встретил Джереми Бурскина, я был учителем естественных наук в школе Бакингем в Уорике, штат Массачусетс. Он был одним из моих учеников. Мне было двадцать девять лет, и я недавно женился. Брак не продлился долго — Мэдж развелась со мной пару лет спустя, — но в то время я чувствовал, что мне нужна эта работа. Вы, наверное, знаете Бакингем. Это элитная школа, где папаши записывают твоё имя на следующий день после твоего рождения. За большую часть из ста сорока лет своего существования Бакингем специализировался на классике. Греческий убрали из программы только десять лет назад, а учителя естественных наук до меня там вообще никогда не было. Но у нас появился новый директор, преподобный Джон Э. Абернети, и он был новой метлой, решившей мести по-новому.
На последнем собеседовании он объяснил мне свои намерения.
— К тому времени, как наши ребята поступят в университеты, я хочу, чтобы они были полностью готовы к технологическому миру, в котором им предстоит жить, Делапорт. Я хочу, чтобы они свободно владели числами и были научно грамотны. Вы тот человек, который может это сделать?
— Думаю, да, директор, — сказал я.
Он вытащил трубку из подставки на столе и начал ковырять её инструментом для чистки; раздался мерзкий скрежет, как от ногтей по классной доске. Он посмотрел на меня с вызовом.
— Я не хочу, чтобы вы ограничивались азами старомодной классической науки, рычагами и пробирками и всем таким. Я хочу, чтобы вы взяли наших ребят на передний край. Я договорился с нашим новым учителем математики, и он понимает, что его программа не должна заканчиваться алгеброй и геометрией. Полагаю, он уже вложил основы анализа в наших шестиклассников, а к началу пасхального триместра его классы будут заниматься фракталами и теорией хаоса. Я проследил, чтобы их всех обеспечили компьютерами.
Когда он сделал паузу, я подумал, что лучше что-нибудь сказать.
— Звучит очень мудро, директор.
— Я и не ожидаю от вас меньшего. Относительность, квантовая механика, космология, рекомбинантная ДНК — возможно, мне следует упомянуть, что я сам подписчик и на Scientific American, и на Natural History, — я хочу, чтобы каждый ученик Бакингема понимал принципы, лежащие в основе всех этих вещей. О, не как узкий специалист, конечно; они ведь всего лишь дети. Но я настаиваю, чтобы у них было основание в азах. Достаточное, чтобы они могли задавать вопросы, Делапорт. Достаточное, чтобы они начали. Через тридцать лет я хочу видеть по крайней мере одного выпускника Бакингема лауреатом Нобелевской премии — наряду с другими нашими выпускниками, которые прославят нас как лидеры промышленности, главы великих университетов и, весьма вероятно, как государственные деятели, которые поведут нашу страну. Я рассчитываю на вас, чтобы это стало возможным, Делапорт. Вот в чём ваша главная задача здесь, хотя вы, конечно, также будете нести обычную вахту, тренируя спортивные команды, присматривая за спальнями и ведя утреннюю молитву. Добро пожаловать в Бакингем.
Я, конечно, не мечтал о преподавании прыщавым подросткам, когда работал над докторской по физике. Просто это было лучшее, что я мог получить, когда мой постдок закончился, а денег на постоянную должность не было.
Но у Бакингема были свои преимущества. Одно из лучших — коттедж, который прилагался к должности. Он очаровал Мэдж, по крайней мере поначалу, так что я действительно изо всех сил старался удержаться на работе. Думаю, у меня это довольно неплохо получалось, хотя на самом деле невозможно научить всему, чего хотел директор, кучу семнадцатилетних подростков, которые раньше никогда не изучали естественные науки. Я подошёл близко, правда. Я стащил пару идей из программы «Тройного А», разработанной для детей из гетто, чьи школы были никуда не годными, например, электрофорез с полосками мокрой газетной бумаги и разноцветными М&М — мне пришлось покупать М&М на свои деньги, потому что бюджета на «экспериментальные материалы» не было. Я объяснял корпускулярно-волновой дуализм. Я показывал им, как Эйнштейн доказал, что свет состоит из частиц, — тем, как фотон выбивает электроны из нужного металла — это основа фотоэлектрической ячейки, — а потом я показывал им, как они сами могут убедиться, что это ещё и волна. (Способ такой: держите два пальца очень близко друг к другу на расстоянии дюйма от глаз; вертикальные линии, которые вы видите между костяшками, — это интерференционные полосы, которые, конечно, возможны только для волн.)
Думаю, ребятам это нравилось. Они, казалось, наслаждались занятиями; они даже делали домашнюю работу. Когда мы с Мэдж приглашали их на чай каждое второе воскресенье — это была ещё одна идея директора; полагаю, он слишком часто смотрел «До свидания, мистер Чипс» в молодости, — они очаровывали Мэдж своим хорошим характером и свежим юношеским задором. Это было хорошо, потому что облегчало и мне задачу очаровать её, по крайней мере какое-то время. Всё, казалось, шло прекрасно, пока прямо перед рождественскими каникулами ко мне в конце урока не подошёл староста класса, не коснулся козырька своей фуражки и не сообщил, что директор будет мне признателен, если я зайду к нему в кабинет, когда мне будет удобно.
Директор не сидел. Рядом с ним, перед камином, сидел доктор Фабиан, школьный капеллан, и выглядел недовольным.
— Садитесь, Делапорт, — сердечно сказал директор. — Чаю? Я заварю. Вы ведь с двумя кусочками и без молока, если я правильно помню?
То, что они пили чай, означало, что это будет беседа, а не казнь. Едва моя чашка встала на колено, директор заговорил.
— Это юный Бурскин, — сказал он. — Доктор Фабиан говорит, что он делает атеистические замечания. Некоторые другие мальчики принимают их всерьёз.
— Боже мой, — сказал я.
Капеллан сверлил меня взглядом.
— Он винит в этом вас, — сказал он. — Он говорит, что вы научно доказали, что Бога нет.
— Не может быть! Уверяю вас, в моём классе никогда не было ни малейшего обсуждения религии...
— Конечно, не было, — примирительно сказал директор. — Если бы было, вы бы ясно дали понять, что религия — это вопрос вдохновенной веры, а наука — вопрос измеримых фактов. Это две совершенно разные области, и между ними нет конфликта, не так ли? Да, мы согласны в этом, но я не могу допустить, чтобы родители приходили ко мне с опасениями, что Бакингем распространяет сомнения. Вам лучше поговорить с Бурскиным.
Хотя Бакингем был весьма традиционным во многих отношениях, он не допускал телесных наказаний. Иногда я об этом жалел. Это означало, что когда мне приходилось вызывать мальчика за какой-то проступок, он знал, что худшее, что может с ним случиться, — это сотня лишних строк или, в крайнем случае, оставить его в школе на выходные.
Когда я провёл Бурскина в коттедж, выражение его лица было серьёзным, но не испуганным.
— Сэр? — сказал он. — Вы хотели меня видеть?
Я сел, но он остался стоять. Это был не светский разговор, и я перешёл прямо к делу.
— Почему ты сказал МакИлврату и Горману, что я доказал, что Бога не существует?
— Но вы ведь это сделали, сэр, разве нет? Я имею в виду, я не думаю, что понял это неправильно. Это было, когда вы рассказывали нам о принципе неопределённости Гейзенберга. Вы говорили о кошке мистера Шрёдингера — той, что в ящике? С каким-то ядовитым газом, который мог или убить, или не убить? И тогда вы сказали, что пока кошка сидит в закрытом ящике, она может быть либо живой, либо мёртвой, но как только кто-нибудь её наблюдает, она должна быть или той, или другой. Я тогда записал это, вы назвали это «коллапсом волновой функции». Разве не так?
Я знал, что Мэдж слушает из спальни. Это заставило меня быть строже, чем я мог бы быть.
— Не вкладывай слова мне в рот, Бурскин. Ты прекрасно знаешь, что я вообще ничего не говорил о Боге.
— Нет, сэр, — согласился он, — не прямо. Но вы сказали, что это верно для всех частиц. Как для электрона. Вы сказали, что пока электрон выглядит как волна, он может быть где угодно — вот что имел в виду мистер Нильс Бор, разве нет? Я имею в виду, я понял это правильно, разве нет, сэр? Но как только электрон наблюдают, он становится частицей и находится только в одном определённом месте, потому что тогда волновая функция должна коллапсировать.
— И?
— Но они ведь не все коллапсировали, правда, сэр?
— Конечно, нет.
— Ну, сэр, судя по тому, как это выглядит для меня, они должны были. Они были наблюдаемы, если то, что говорит нам капеллан, правда. Я имею в виду, наблюдаемы Богом, сэр. Он ведь должен наблюдать всё, разве нет, даже падение воробья? Он всеведущ, так говорит капеллан. Так что если бы Бог действительно был, он бы наблюдал все эти волновые функции, и они бы давно коллапсировали, разве нет? Только они не коллапсировали. Я просто сделал логические выводы.
Расшифровка интервью с Франклином Р. Бурскиным, доктором медицины.
То, что я был старшим братом Джерри, не значило, что мы были близки. Между нами было шесть лет разницы. К тому времени, как он пошёл в детский сад, я уже учился в Бакингеме, а когда он попал в Бакингем, я был на первом курсе Гарварда.
Конечно, я слышал о том, как он вылетел из Бакингема, но не придал этому большого значения. К тому времени я уже третий год учился в медицинском. Мне удалось выбраться домой на выходные во время весенних каникул, пока Джерри был там. Мама изо всех сил старалась забыть обо всей этой истории. Папа — нет. Ему пришлось поехать в Бакингем, чтобы умолять директора, и он всё ещё злился из-за этого.
— Поговори с братом, — приказал он мне. — Возьми мою машину. Отвези его выпить газировки. Убери его с моих глаз.
Джерри был рад выбраться из дома. Я взял упаковку из шести банок в «Севен-Элевен», и мы сидели в папиной машине с работающим двигателем и включённым кондиционером, потягивая пиво.
— Ты был чертовски близок к тому, чтобы тебя выперли, — сказал я ему. — Это довольно глупо. Ты же знаешь, у папы проблемы с бизнесом. Ему сейчас не нужно это от тебя.
Он бросил на меня наглый взгляд.
— Расслабься, старший брат. Я всё уладил.
— Чушь. В Бакингеме не держат атеистов.
— С чего ты взял, что я атеист? В Бакингеме — нет. Даже старый осел Фабиан взял свои слова обратно, когда я ему всё объяснил.
— Тогда объясни мне.
Он открыл ещё одну банку и сделал глоток. Или попытался. Я не особо разбирался во всей этой квантовой штуке, но когда он рассказал мне, как сидел с капелланом и директором и с этим новым учителем естественных наук, Делапортом, мне пришлось признать, что у парня есть наглость.
— Я просто сыграл на словах директора, — сказал он. — Религия — это вопрос веры, наука — вопрос наблюдения. И тут меня осенило. Я сказал, что Богу незачем заглядывать в атомное ядро, чтобы увидеть, что делают частицы — чёрт, он же создал их в первую очередь, так? Так что проблема наблюдателя не имела значения.
— И они на это купились?
— Директор купился. Он хотел купиться. Это вписывалось в то, как он вёл школу.
Я обдумал это.
— То есть ты хочешь сказать, что Бог своего рода близорук?
Он замер, зажигая сигарету; хотя кондиционер работал, я уже опустил стёкла, чтобы дым не оставался в папиной машине.
— С чего ты это взял?
— Ты сам сказал. Он видит всё, что происходит, кроме действительно маленьких вещей, которыми Бог не утруждает себя.
— Ну, это один способ посмотреть на это, — сказал он через мгновение. Потом надолго замолчал. — Я не знаю. Как думаешь, может, это я подал ему идею?
Как бы то ни было, я счёл, что выполнил свой долг перед семьёй, и пиво закончилось. Когда он докурил сигарету, я собрался уходить.
— Съешь пару этих мятных конфет, чтобы перебить запах, — приказал я и направился домой.
Я уехал на следующее утро. Это была долгая дорога до Флориды, и я не собирался тратить все весенние каникулы дома.
Что ж, потом у папы случился инсульт, и дела пошли плохо. Папа не умер сразу. Были все эти недели в интенсивной терапии, а потом он был дома с круглосуточной сиделкой. Естественно, бизнес тоже полетел под откос, а после похорон выяснилось, что денег почти не осталось.
От чего-то нужно было отказаться. Мы не могли попросить маму отдать дом, а мне нужно было закончить медицинский, иначе всё было бы потрачено впустую. Так что Джерри всё равно пришлось покинуть Бакингем в конце рождественского триместра, и тогда просто не осталось достаточно денег, чтобы платить за Гарвард и юридическую школу, как планировал папа. Парень остался сам по себе.
Мама расстроилась, когда он поступил в ту маленькую конфессиональную школу в Техасе — я даже не помню, как они себя называли, но, конечно, наша семья всегда была епископальной. К тому времени я проходил ординатуру. Тридцать шесть часов подряд, без сна — я никак не мог вырваться домой и поговорить с ним. Я изо всех сил старался успокоить её по телефону. «По крайней мере, он получает высшее образование, — сказал я ей, — и оно бесплатное. Не волнуйся о Джерри. Он о себе позаботится».
Что ж, он позаботился, не так ли? Я был прав насчёт этого.
Признаю, я был чертовски зол, когда впервые услышал о Святой Церкви Квантового Искупления. Я к тому времени уже ушёл из медицинской страховой компании и начинал частную практику. И для новоиспечённого врача, который только вставал на ноги, было бы настоящим позором, если бы выяснилось, что у него есть брат, возглавляющий секту религиозных фанатиков. И всё же, должен сказать, в каком-то смысле я был почти горд за этого маленького засранца.
Расшифровка интервью со Стейси Кребсом.
На момент моего обращения я был охранником в «Гардене». Это означало, что я патрулировал лестницы и проходы со своими двумя немецкими овчарками; мне нужны были две, потому что Слэппи был обучен вынюхивать огнестрельное оружие, а Мо — наркотики. Обе собаки были обучены, но мне ни разу не пришлось натравливать их на кого-либо. Как только они начинали рычать, показывать зубы и дёргать поводок, даже пьяницы успокаивались.
У нас в «Гардене» были все виды представлений, какие только можно вообразить. Я принимал их как есть. Конечно, некоторые события были хуже других. У нас никогда не было проблем со спортивными болельщиками, и единственной головной болью с цирком было то, что запах животных сбивал с толку собак. Концерты были ужасны — все эти визжащие девчонки, пытающиеся швырнуть свои трусики на сцену, — и я особенно ненавидел политические съезды, потому что каждый, кто там был, считал себя VIP. И никогда не знаешь, чего ожидать от религиозных собраний пробуждения, потому что когда пятнадцать тысяч человек проникаются Духом Божьим, они не собираются просто слушать, как кто-то им указывает, что делать.
Вот чего я боялся, когда «Кванты» заняли «Гарден» на пятидневное пребывание, но они меня удивили. Хотя в первый вечер «Гарден» был набит битком, всё было совсем не так. Спекулянты на улице брали по сотне баксов за билет, но толпа внутри была самой дисциплинированной, какую я когда-либо видел. Один из проповедников говорил какое-то время, и они хлопали, а потом пели гимн или слушали какую-то органную музыку или хор, а потом снова были разговоры. Пока я патрулировал проходы, я не очень хорошо слышал, что происходит, но потом остановился у главного входа, где Энни Эспосито проверяла билеты. Все, кто мог войти, уже были внутри. Даже команда, управлявшая сканерами оружия, свалила за чашкой кофе, так что там было тихо. Вы могли слышать динамики, которые были установлены снаружи для тех, кто не смог попасть внутрь. Энни слушала.
— Как оно, детка? — спросил я её. Она не ответила, только сказала: — Тссс.
Мо подкрался под стойку, чтобы положить голову ей на колени, и она рассеянно почесала ему за ушами, пока слушала. Это было не очень хорошей идеей — так делать с боевой собакой, которая должна быть враждебной ко всем, кроме своего хозяина, но у нас с Энни был роман. Он был не идеальным. Чаще всего она обламывала меня до того, как мы добирались до постели, а когда у нас это получалось, может, раз или два в месяц, она вполне могла после этого начать плакать, потому что согрешила. Чего Энни действительно хотела, так это чтобы мы поженились. Я бы так и сделал, только у меня всё ещё была жена — где-то там. Она сбежала, и я никак не мог её найти, чтобы оформить развод.
То, что слушала Энни, не показалось мне религиозным. Это было больше похоже на лекцию. Какой-то человек объяснял, что у Бога есть целая вселенная, о которой нужно заботиться, и он не мог утруждать себя всеми деталями, поэтому ему пришлось использовать своих служителей, чтобы присматривать за ней. В этом был какой-то смысл, но потом он перешёл к разговорам обо всех остальных галактиках, о том, сколько их и как далеко они находятся. Я не видел в этом смысла. Потом он остановился, толпа вежливо похлопала, заиграл орган, и хор начал выводить «Старый честный крест».
— Следующий — преподобный Бурскин, — сказала Энни, впервые за всё время посмотрев на меня. — Он довольно вдохновляющий, Стейси. Он сам прошёл через то свидетельство.
Я подумал, что знаю, о чём она говорит, потому что видел маленькие будки по бокам аудитории, все они всегда были заполнены, и к ним стояли очереди. Я сказал:
— И что теперь, детка? Хочешь, чтобы завтра нам было в чём исповедаться?
— Не будь идиотом, — сказала она, но это не прозвучало как настоящее «нет». — К тому же у них нет исповедален как таковых. Разве ты не слышал, что они говорят?
Я пожал плечами. Об «Квантах» было много всякой всячины в газетах, но я никогда не забирался дальше спортивных страниц.
— Ну, они собираются оставить некоторые из этих будок открытыми после того, как публика уйдёт. Наверное, для любого из персонала, кто хочет засвидетельствовать. Думаю, я могла бы попробовать.
— Ох, — сказал я, — и зачем тебе это делать? — начал я, пытаясь отговорить её. Не то чтобы мне было дело до того, что она скажет какому-то проповеднику, но если мы уйдём оттуда слишком поздно, она заявит, что слишком устала для свидания. Но тут Слэппи начал тихо рычать: команда проверки оружия возвращалась, а это означало, что супервайзер вышел на охоту. Так что я чмокнул её и двинулся дальше с собаками.
Но потом я действительно попытался слушать. Время от времени я ловил проблеск преподобного Бурскина через открытые двери; он был моложе, чем я ожидал, и выглядел довольно внушительно в своих белых одеждах. Он рассказывал толпе, как чудесно будет в Раю и что никому из них не нужно беспокоиться об Аде. Всё, что им нужно, — это исповедаться перед слушающими.
Что за черт. Когда толпа начала расходиться, все они выглядели счастливее, чем любая публика, которую я когда-либо видел в «Гардене». Поэтому, когда бригада уборщиков начала собирать мусор, я встал в очередь к одной из будок, которая осталась открытой. Я не мог видеть человека по ту сторону экрана, но это был женский голос. Когда я назвал своё имя, она меня прервала.
— Пока ничего не говори, Стейси. Позволь мне сначала объяснить, что здесь происходит. Видишь ли, я рукоположенный служитель в Святой Церкви Квантового Искупления. Думай обо мне как о телефонной линии к Богу. Он не собирается обращать особое внимание на то, что ты делаешь большую часть времени, но когда ты говоришь со мной, ты говоришь прямо с Ним. Так что расскажи мне точно, что ты хочешь, чтобы Он знал о тебе, хорошо? Начни с хороших дел. Ты делал что-нибудь, чем гордишься в последнее время?
— Ты имеешь в виду, — я заколебался, пытаясь придумать что-нибудь, — ты имеешь в виду, например, давать деньги бедным?
— Это хорошее начало. Или предложить кому-нибудь руку помощи. Или просто быть другом, когда кому-то нужна помощь. Не бойся хвастаться. Бог хочет любить тебя, Стейси. Работай с Ним здесь, хорошо? Просто дай Ему доказательства, которые Ему нужны, чтобы спасти тебя, вот и всё, что требуется.
— А как насчёт, ну, плохих вещей?
— Стейси, — вздохнула она, — ты что, не слушаешь меня? Если ты хочешь, чтобы Бог знал о плохих вещах, это твоё право. Но то, что попадает в Божий святой список, — это только то, что ты мне здесь говоришь, так что сам решай, что хочешь сказать.
Вот так я и примкнул к «Квантам».
Я и так не очень ладил с отцом Грациано, а «Кванты» просто сделали мне предложение получше. Мы с Энни начали ходить в их церковь на 47-й улице, и дела у нас пошли на лад. На самом деле, она перестала плакать, и две недели спустя она переехала ко мне.
Расшифровка интервью с Артуром Джоном Делапортом, доктором философии.
Я хочу внести полную ясность: я никогда не держал зла на Джереми Бурскина. У меня не было причин. Он не был виноват в том, что меня уволили с должности учителя естественных наук в Бакингеме: когда попечители наконец устали от новшеств директора и вышвырнули его, они вышвырнули и всех его назначенцев. На самом деле, я многим обязан Джерри, хотя в первый раз, когда он меня разыскал и сделал своё предложение, я наотрез отказался. Сначала.
— Чёрт, Арти, — сказал он, уговаривая меня, — что ты, чёрт побери, теряешь?
— Работу?
— Точно. Работу. Работу учителя-заменителя в государственных школах, где половина детей отсутствует, а другая половина носит с собой пушки.
— Я никогда не говорил, что это здорово, но это оплачивает аренду.
Он не ответил прямо, просто закатил глаза, оглядывая студию, в которой я жил. Что ж, место было так себе. Но Мэдж к тому времени давно ушла, и мне много не надо было.
— Что я предлагаю, — сказал он, — так это шанс войти в дело на начальном этапе самой быстрорастущей индустрии в Америке. Я говорю о реальных деньгах. Я говорю о религии.
— Я не был внутри церкви с тех пор, как меня выперли из Бакингема.
Он покачал головой.
— Нет, нет, Арти, ты меня не слышишь. Я не зову тебя в свою паству. Я зову тебя в управление. Мне нужен настоящий учёный рядом со мной. У тебя есть диплом. Остальное я возьму на себя — рукоположение, для начала. Как звучит преподобный Артур Джон Делапорт?
Я сказал:
— Бред.
— Арти, — сказал он со вздохом, — если ты настаиваешь на том, чтобы упустить лучший шанс в своей жизни, не подумай, что это сорвёт все мои планы на успех. Вокруг тысячи других докторов наук, которым нужна работа. Я пришёл к тебе, потому что именно ты дал мне старт — даже если ты не хотел — и я не забываю друзей. Ты боишься, что нарушишь закон? Ни малейшего шанса. Я сам рукоположен…
— Фабрикой дипломов быстрого обслуживания Джо Боба в Лаббоке, штат Техас.
— Из полностью аккредитованного религиозного университета, признанного в каждом штате Союза. И моя церковь тоже. Позвони государственному секретарю и проверь сам; мы легитимны. Слушай, у меня завтра вечером намечается сходняк в Камдене. Приезжай, посмотри сам. Тебе не нужно ничего делать, просто проверь — хотя, конечно, если ты решишь, что готов прочитать небольшую лекцию про корпускулярно-волновую штуку и проблему наблюдателя, я заплачу за твоё время. Скажем, сотню баксов. Наличными. Прямо на месте.
Что ж, я не мог упустить сотню баксов. Я поехал. И остался. Мои дела тоже пошли очень хорошо. После Джереми Бурскина я был вторым по рангу человеком в церкви, и Джерри не соврал. Деньги потекли рекой.
Место, где мы по-настоящему взлетели, — это когда мы выступили в «Гардене» в Нью-Йорке. Мы записали двадцать три тысячи прихожан за пять дней, а то, что они заплатили — билеты на вход и дары верующих, — составило в среднем пятьдесят четыре доллара с человека. Если хочешь увидеть, как выглядят миллион долларов, умножь это сам.
Нью-Йорк был только началом. За пять лет мы объехали почти все крупные аудитории страны, «Солджер-Филд», «Голливуд-Боул» — называй любое. Каждый раз, когда мы выступали в городе, мы набирали ещё десять или двадцать тысяч человек, и они оставались с нами. Мы открыли филиалы церквей в каждом городе, и мы почти никогда не теряли обращённого. Почему кто-то ушёл бы? У нас был лучший продукт, чем у любой другой конфессии в стране. Когда наши верующие умирали, мы объясняли им, что Бог, или, может быть, один из Его ангелов, заглянет в большую золотую книгу и посмотрит, что записано в записях, и на основании этого они будут спасены или прокляты. Спасён — что ж, значит, рай. Проклят — плохо. Но нельзя ожидать, что Бог будет следить за каждой последней душой каждую минуту каждого дня. Бог будет действовать по тому, что передали Ему его рукоположенные служители. Не только мы — такого мы никогда не утверждали. Мы никогда не заявляли, что Святая Церковь Квантового Искупления — единственная прямая линия к Богу. Мы были совершенно откровенны, говоря, что любой служитель, священник или раввин может передать слово Наверх.
Но мы были теми, кто поощрял свидетелей рассказывать нам хорошие вещи. Мы не спрашивали их о грехах. Мы оставляли это на их усмотрение. Мы также никогда не давали им ничего вроде детектора лжи, и если некоторые из них могли немного приукрасить правду о своих благотворительных пожертвованиях или количестве престарелых родственников, о которых они заботились, то это было их дело.
Я должен сказать, что много раз я думал, что я самый удачливый человек в мире, и этим я обязан Джереми Бурскину. Возможно, самым ярким моментом был третий год, когда Мэдж узнала, чем я занимаюсь, и появилась после служб однажды ночью в Олбани, вся сладкая и раскаявшаяся и готовая попробовать ещё раз посмотреть, сможем ли мы вернуть то, что у нас когда-то было.
— Арти, пожалуйста?
Я дал ей пару сотен на прощание, ради старых времён. Я не из тех, кто держит зло. Но я её всё-таки отослал. Кому охота быть привязанным к одной потасканной даме, когда вокруг столько свежих молодых?
Да, это был, безусловно, один из ярких моментов, но провалов не было… по крайней мере, пока Джерри не начал пить.
Расшифровка интервью с Элизабет Нейсман, она же Лилибет Ван Нейс.
Смена имени не имела никакого отношения к Церкви. Это была идея моего агента, задолго до того, как я обратилась, сразу после того, как мне сделали нос и силикон и поставили коронки. Он оглядел меня и сказал, что раз уж я зашла так далеко, то могу пойти до конца и получить совершенно новую личность, если действительно хочу попасть в кино.
Что ж, я так и сделала — придумала новое имя, обзавелась новым гардеробом, в котором было много ботфортов и топов без рукавов, сочинила целую семейную историю для биографии — но кино мною всё равно не заинтересовалось. Когда цирк преподобного Бурскина приехал в город, я работала танцовщицей в одном из заведений на Голливудском бульваре. Платили немного. Это было неважно; я и танцевала не очень хорошо, но благодаря небольшой помощи парня, с которым тогда встречалась, этого хватало на аренду. Парня звали Генри Гласс. Думаю, он сослужил мне хорошую службу, потому что именно Генри привёл меня на одно из собраний в мой выходной, решив, что это будет забавно. Остальное, как говорится, история.
Впрочем, история с Генри закончилась в ту же ночь. Я пошла на собрание с ним, но ушла со служителем будки, Ричи Маннерингом. И именно Ричи пришёл попрощаться, когда группа преподобного закончила выступать в Лос-Анджелесе, и именно Ричи сказал, что я хороший слушатель, приятна в общении и что я вполне подойду, чтобы вступить в церковь и записаться на курсы служителей будки в штаб-квартире в Колорадо.
Это звучало как хорошая идея — лучше всего остального, что у меня было на тот момент. Так я и сделала. Меня приняли с первой попытки, а курс не был трудным. Ричи был прав насчёт того, что я хороший слушатель, и это была половина всей подготовки. Другая половина — изучение всей этой истории с Гейзенбергом и квантовой неопределённостью, но с этим я тоже справилась — я всегда была хороша в том, чтобы впихнуть учебник в одну часть мозга на ночь перед тестом, а на следующий день выдать его правильно. В конце концов, я отказалась от стипендии при поступлении в аспирантуру Техасского университета, чтобы попытать счастья в Голливуде. Когда наши новоиспечённые служители будки устроили выпускную вечеринку в «Особняке» на вершине холма, я была второй в классе, и легко стала бы первой, если бы захотела чуть поднапрячься.
Так что вот я, двадцати трёх лет, полноправный служитель церкви, и, поверьте, жизнь была лёгкой. Нам хорошо платили — жалованье плюс комиссионные; именно тогда я начала откладывать немного денег в паевые фонды. Мы также повидали страну. Раз или два в месяц мы брали кампанию в новый город, а между ними нас могли отправить помогать открывать новую церковь где-нибудь ещё. Остальное время мы проводили в «Особняке» в Аспене, где нам нечего было делать, кроме как кататься на лыжах, плавать или загорать, или просто развлекаться. Каждая ночь была вечеринкой в «Особняке».
Не хочу, чтобы вы думали, что там всё время были оргии. Ничего подобного не было. Люди иногда спали друг с другом — ну, довольно часто, на самом деле, — но что в этом удивительного? Мы все были молоды и здоровы, и мы никогда не делали этого на публике и не пугали добропорядочных граждан. Выпить было вдоволь для любого желающего, и время от времени было нетрудно найти какое-нибудь маленькое рекреационное заведение — ну, можно сказать, что и в общежитиях Техасского университета тоже. «Особняк» был очень похож на эти общежития. Там были видеоигры и записи каждого фильма, о котором вы когда-либо слышали, и около миллиона музыкальных записей с действительно хорошими системами для их воспроизведения. Там была библиотека на восемьдесят тысяч книг и все журналы мира. Там был крытый бассейн и открытый бассейн, и тренажёрный зал. Там были лошади для всех, кто хотел исследовать тропы вокруг горы — всё, что можно было купить за деньги, преподобный для нас приобретал. И, конечно, для себя, потому что он и сам любил хорошо провести время. И всё это было бесплатно.
Я имею в виду не только бесплатно с точки зрения денег. Я имею в виду и бесплатно с точки зрения вины, потому что в конце концов всё именно в этом и заключалось.
Видите ли, что делало эту работу лучшей, какую я могла себе представить, так это то, что мы помогали людям. Они приходили в мою будку испуганные и обеспокоенные, а я объясняла им, что Бог действительно хочет, чтобы они были спасены, и я приглашала их рассказать мне то о себе, что они хотели бы, чтобы Бог знал, и они уходили через двадцать минут с высоко поднятой головой, полные надежды и счастья.
Это описывает и всех нас. Не только персонал и служителей будки. Я имею в виду всех, вплоть до самых верхов: юристов, бухгалтеров, нашего научного гуру, преподобного доктора Артура Джона Делапорта и самого преподобного Джереми. Конечно, они были в основном старше нас, но это было единственное отличие. Я была довольно близка с некоторыми из них, так что знаю. Даже с доктором Арти. Он был самым старшим из всех и иногда казался чуть более сдержанным, но это не имело значения. На самом деле, я думала, что это хорошо. Я чувствовала, что могу поговорить с ним о более серьёзных вещах. Однажды, когда мы поздно ночью плескались в бассейне, и я была завёрнута в полотенца на краю крытого бассейна, он сказал что-то о своём возрасте, и я сразу же его успокоила. Я сказала: «Ты молод в том, что важно, милый. К тому же ты так много знаешь, и я должна сказать тебе, что меня в мужчине действительно заводит ум».
Я видела, что это ему польстило. Он приподнялся на локте, чтобы налить ещё немного шампанского, и поднял свой бокал, чтобы произнести тост.
— Тогда скажи, чем я могу с тобой поделиться.
— Да, ничего стоящего, — сказала я, зевая.
— Должно быть что-то, чего ты не знаешь, — настаивал он.
— Ну… — Я на минуту задумалась. — Ну, может, и есть. Например, куда девается вся вина.
— Что?
— Вина. Плохие чувства, с которыми люди приходят к нам. Когда они уходят из будки, их обычно уже нет, но куда они деваются?
Он рассмеялся.
— Почему она должна куда-то деваться?
— Не знаю. Просто я подумала, что должен быть какой-то закон сохранения вины, понимаешь? Как сохранение энергии и всё такое.
— Хм, — сказал он. Потом сказал: — Ты знаешь, что такое чёрная дыра? Вещи просто исчезают в ней — материя и энергия, всё. А потом их нет. Они больше никогда не появляются.
— У нас есть чёрная дыра?
— Если и есть, — сказал он, ухмыляясь, — то это, вероятно, сам преподобный Джереми. Тебе уже тепло? Может, пора подняться наверх?
Что ж, так и было, и на этом всё. Это был просто разговор во время свидания. Это ничего не значило. Только я не уверена, что не совершила ошибку, когда пару ночей спустя у того же бассейна я случайно упомянула об этом преподобному Джереми.
Расшифровка интервью с Артуром Джоном Делапортом, доктором философии.
На той неделе, когда начались настоящие неприятности, мы были в Фениксе, штат Аризона.
Это было действительно крупное дело: мы всегда хорошо работали в районах для пенсионеров, где у богатых стариков было полно времени, чтобы начать беспокоиться о том, что они сделали, чтобы разбогатеть. И всё же у Джерри было о чём подумать. Вышел Newsweek с их большой умной статьёй, с его фотографией на обложке и заголовком «Пророк Невнимательного Бога?» И мы тогда вели переговоры о том, чтобы заняться телеевангелизмом, и там было много телевизионщиков, которые пытались с нами договориться. В последний день в Фениксе мы пообедали с шестью из них в номере Джерри — у них было предложение насчёт создания собственного кабельного канала, — и мы открыли целую кучу бутылок вина. Когда мы избавились от телевизионщиков, а я пошёл вздремнуть перед вечерней сессией, я думаю, Джерри решил прикончить все оставшиеся бутылки. Его вырвало, пока костюмер помогал ему надевать одеяния, и пришлось переодеться в запасное. Он шатался и заплетался во время своей проповеди.
Что ж, это не имело значения. Никто не заметил. Только когда я наконец уложил его в постель, он посмотрел на меня и сказал:
— Ты когда-нибудь думал, что мы можем привлечь внимание к себе?
— Именно для этого у нас есть пиарщики.
— Нет, я имею в виду внимание Бога. Ко мне.
Пьяные, конечно, говорят разные вещи. Я почти не сомневался, что одна из девушек с ним говорила, и я даже довольно точно знал, какая именно — Лили. Она была славной девчонкой и довольно умной, но с умом, который скорее мешал, чем помогал. Она всегда думала о вещах, которые не имели никакого отношения к итоговой прибыли.
Я не особо об этом волновался, потому что на следующее утро Джерри был в порядке. Позже в том же месяце мы были в Оклахома-Сити, потом в Атланте, и хотя я знал, что он прикладывается к бутылке, он в основном делал это после работы. Но когда мы добрались до Нового Орлеана, он снова напился на сцене. Это начинало выглядеть как тенденция, поэтому после этого я отвёл его в отель и отпаивал чёрным кофе, пока он не смог связно сказать мне, что происходит.
— Я боюсь, — сказал он просто.
— Да ладно, Джерри. Ты беспокоишься о комитете Конгресса? Они никогда до нас не доберутся.
— К чёрту комитет Конгресса. Я боюсь Бога.
Это меня ошарашило. Мы никогда, никогда не говорили о Боге вне служебных обязанностей. Он увидел выражение моего лица и отодвинул чашку с кофе.
— Ты не видишь проблемы, да? Что мы говорим клиентам, — сказал он, — так это то, что мы — телекамеры Бога. Он видит только то, что происходит, через наши глаза, потому что мы — Его рукоположенные служители.
— И?
— Значит, Он видит нас, Арти. Мы привлекаем Его внимание. Мы — станции, на которые Он настроен. Разве тебя не беспокоит, что Он может увидеть в тебе — и во мне, особенно во мне? Потому что меня это беспокоит, Арти. Я собираюсь умереть однажды. Мы все умрём, рано или поздно. И я беспокоюсь о том, что может быть дальше.
Но переубедить его мне так и не удалось.
Я никогда не видел человека, который бы так разваливался, как Джереми Бурскин. Нам пришлось отменить Детройт. Мы пустили слух, что он на духовном уединении — на самом деле, в клинике Бетти Форд. Когда он оттуда вышел, он больше не пил, но и не мог заставить себя снова выйти на сцену.
Поползли слухи. Хуже того, пострадала наша собственная организация. Нам пришлось отложить остаток тура. Джерри стал обузой.
Я видел только один способ спасти операцию, и я его применил.
К тому времени Джерри был заперт в своём частном доме в Аспене, в паре миль от «Особняка», с охраной, чтобы не подпускать любопытных. Я присоединился к нему. Несмотря на возражения доктора, я привёз ему подарок — бутылку тридцатилетнего шотландского виски, — и пока я снимал крышку, сказал:
— Джерри, у меня есть идея. Ты боишься Божьей кары после смерти, и, может быть, ты прав. Есть способ это обойти. А что, если тебе вообще не придётся умирать — в буквальном смысле?
Не знаю, согласился бы он, если бы был трезв, но я не дал ему протрезветь снова. Ни в ту ночь, ни в нашем чартерном рейсе в Лос-Анджелес, ни во время всех приготовлений, которые я для него устроил.
Так что бизнес снова пошёл довольно хорошо. Признаю, без Джерри это уже не то. Конечно, доходы у нас несколько упали. Но я научился сам произносить эту речь — с помощью пары тренеров по актёрскому мастерству. И мы никогда не упускаем случая помянуть нашего покойного лидера на каждой сессии. У меня есть его большая увеличенная фотография в одеждах, с видом святого, — я использую её как задник за главным алтарём. И когда в конце каждого выступления я оборачиваюсь, чтобы попросить его благословения, зал обычно взрывается аплодисментами.
Думаю, в каком-то смысле Джерри гордился бы мной — если, конечно, он в состоянии иметь мнение о таких вещах из своей криогенной капсулы.
Жаль, что он начал верить в собственный пиар. Я не совершаю ту же ошибку.
Пока не совершаю, во всяком случае. А если когда-нибудь дойдёт до этого — что ж, может, и я сам встану в очередь в морозилку. Тогда я буду уже не совсем живым, но, может, и не настолько мёртвым, чтобы бояться Страшного суда
Иллюстрация из Asimov's Science Fiction, April 1994