Фредерик Пол
Золото на конце звездной радуги

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:

0x01 graphic

Фредерик Пол

Золото на конце звездной радуги

Конститьюшн 1

  
   Журнал подполковника Шеффилда Н. Джекмана, USAF, командира звездолета США "Конститьюшн", день 40-й.
   Все хорошо, друзья. Спасибо Центру управления полётами за пачку личных сообщений. Нам понравился концерт, который вы нам транслировали, мы даже записали большую часть, чтобы можно было прокрутить снова, когда связь станет прерывистой.
   Мы приближаемся к шестинедельной отметке нашей экспедиции к Альфе Центавра, планете Алеф, и теперь, когда мы преодолели самое дальнее расстояние от Земли, на котором когда-либо находился человек, мы действительно начинаем чувствовать, что мы в пути. Наша последняя навигационная проверка подтверждает расчеты Центра управления полётами, и, по нашим оценкам, мы должны пересечь орбиту Плутона примерно в 16:31 по судовому времени 40-го дня, то есть сегодня. Лецки следит за эффектом замедления времени, который начинает становиться значимым теперь, когда мы движемся со скоростью около 6 процентов от скорости света, и говорит, что у вас в Центре управления полётами сейчас примерно без четверти два ночи. Мы проголосовали за то, чтобы считать это отметкой "прибрежных вод". С этого момента мы оставим Солнечную систему позади и, таким образом, станем первыми людьми, вышедшими в бездну межзвездного пространства. Мы планируем провести церемонию. Лецки и Энн Беклунд подготовили американский флаг для выброса в этой точке, что мы и сделаем через обзорный люк номер три, месте с заготовленной табличкой из нержавеющей стали с текстом речи президента при вводе корабля в эксплуатацию. Мы также добавляем кое-какие личные вещи от каждого из нас. Я отдаю свой перстень выпускника ВВС.
   Мало что изменилось со времени предыдущих отчетов. Мы вполне втянулись в рутину. Закончили все послестартовые проверки еще несколько недель назад, и, как предсказывал доктор Кнефхаузен, время начало тяготить нас. Между настоящим моментом и прибытием на планету Альфа-Алеф не так уж много дел, которые были бы жизненно важны для управления кораблем. Поэтому мы согласились на предложенный Кнеффи график отдыха, используя рабочие тетради, подготовленные отделом летной подготовки и управления персоналом NASA. Сначала (думаю, ребята в Индианаполисе уже достаточно взрослые, чтобы узнать об этом!) это встретили, мягко говоря, прохладно. Общее мнение сводилось к тому, что все это изучение теории чисел и исчисления высказываний, которое нам подсунули для начала, - полная чушь. Мы решили, что еще не настолько отчаялись, поэтому возились с другими вещами. Энн и Уилл Беклунд много играли в шахматы. Дот Лецки начала писать стихотворное переложение "Войны и мира". Остальные копались в оборудовании, вели астрономические наблюдения и болтали. Но все это начало приедаться довольно быстро, как и говорил Кнеффи на инструктажах. Мы обсудили его идею о том, что лучший способ скоротать время в космическом корабле - это научиться интересоваться математическими задачами: никакой массы для транспортировки, никакого духа соперничества, накаляющего обстановку, и все такое. В этом появился смысл. И вот теперь Лецки уже десятый день пытается найти формулу для простых чисел, а моя дорогая Фло пытается доказать проблему Гольдбаха с помощью теории сравнений. (Это девушка, которая два месяца назад не могла сложить счет из прачечной!) Время это определенно убивает.
   С медицинской точки зрения мы все в норме. Я приложу подробные данные о нашем кровяном давлении, пульсе и т. д., а также ленту с показаниями ракетных и навигационных систем. Доложу снова по графику. Берегите Землю для нас - мы с нетерпением ждем встречи с ней снова через несколько лет.

Вашингтон 1

   На той неделе в городской партизанской войне в Вашингтоне наступило затишье. Вертолет смог опуститься прямо на Южную лужайку Белого дома - ни снайперов, ни ракет с тепловым наведением, ни даже швыряния камней. Доктор Дитер фон Кнефхаузен подозрительно посмотрел на кучку изнуренных пикетчиков на их разрешенных пятидесяти ярдах пространства вдоль периметра. Они не выглядели воинственно - вероятно, "Гей-либерация" или, кто знает, может, любители натуральной пищи или сторонники единого налога; во всяком случае, камней от них не прилетело, только немного нестройного улюлюканья, когда вертолет приземлился. Кнефхаузен сардонически поклонился Хэрру Омнесу, ловко выпрыгнул из вертолета и отскочил в сторону, когда тот снова взлетел, что произошло немедленно. Он не утруждал себя бегом к Белому дому. Он прогуливался. Он не боялся этих простых людей, даже если их боялся пилот вертолета. К тому же он не очень-то горел желанием идти на встречу с Президентом.
   Адъютант, обыскавший его, не улыбнулся. Ординарец, проводивший его на Западную террасу, не заговорил. Никто не облегчил его ношу, не забрал портфель со слайдами и бумагами, хотя тот был тяжелым. Сразу можно было понять, когда ты в опале, подумал он, пригибая голову от потока воздуха от ротора, пока пилот кружил над Белым домом, чтобы набрать высоту, прежде чем решиться лететь обратно над раскинувшимся городом.
   В старые добрые времена все было иначе, подумал он с некоторой ностальгией. Он помнил каждую минуту тех дней. Именно здесь, на этом портике, он стоял перед мировой прессой и фотографами, рассказывая им о проекте "Альфа-Алеф". Он видел свое фото рядом с президентским на всех первых полосах, видел себя в теленовостях, рассуждающим о Новой Земле, которая даст Америке целую планету для колонизации в четырех световых годах отсюда. Он помнил запуск на Канаверал, с полутора миллионами приглашенных гостей со всего мира: иностранные государственные деятели и ученые, сгорающие от зависти, американские лидеры, сияющие от гордости. Тогда ординарцы козыряли как миленькие. Его гонорары за лекции взлетели до небес. Ходили даже разговоры о том, чтобы сделать его кандидатом в вице-президенты на следующих выборах - и это могло бы случиться, если бы выборы были прямо тогда и если бы не проблема его рождения в другой стране.
   Теперь все было иначе. Его подняли на служебном лифте. Не то чтобы Кнефхаузен переживал за себя, убеждал он себя, но как разнеслась весть, что возникли неприятности? Неужели только из газетных статей? Была ли утечка?
   Морской пехотинец один раз постучал в большую дверь зала заседаний кабинета, и ее открыли изнутри.
   Кнефхаузен вошел.
   Никаких "Входи, Дитер, дружище, присаживайся". Никакого Президента, вскакивающего, чтобы схватить его за руку и похлопать по спине. Его приветствием были тридцать безмолвных лиц, повернутых к нему: одни сдержанные, другие откровенно враждебные. Здесь был весь кабинет, а также полдюжины глав департаментов и личные советники президента по оперативным вопросам, и самым враждебным лицом за большим овальным столом было лицо самого Президента.
   Кнефхаузен поклонился. Атавистическая тяга к юнкерским шуткам заставила его подумать о том, чтобы щелкнуть каблуками и поправить монокль, но монокля у него не было, и он не поддался подобным импульсам. Он просто занял место, стоя в торце стола, и, когда Президент кивнул, произнес:
   - Доброе утро, господа и дамы. Полагаю, вы хотите видеть меня по поводу той глупой лжи, которую русские распространяют о программе "Альфа-Алеф".
   - Руба-руба, - забормотали они друг другу.
   Президент сказал своим резким тенором:
   - Так вы считаете, что это просто ложь?
   - Ложь или ошибки, господин Президент, какая разница? Мы правы, а они нет, вот и все.
   - Руба-руба-руба.
   Госсекретарь вопросительно посмотрел на Президента, получил кивок и сказал:
   - Доктор Кнефхаузен, вы знаете, что я долгое время был в вашей команде и не хочу не соглашаться с любым вашим заявлением, но вы так уж в этом уверены?
   - Они ложны, господин секретарь.
   - Ах, ну что ж, доктор Кнефхаузен. Я, возможно, и склонен поверить вам на слово, но другие - нет. И не только смутьяны, доктор Кнефхаузен, но и добрые, порядочные люди. Есть ли у вас какие-нибудь доказательства для них?
   - С вашего позволения, господин Президент?
   Президент снова кивнул, и Кнефхаузен отпер свой портфель и вытащил тонкую пачку слайдов. Он передал их майору морской пехоты, который посмотрел на Президента в ожидании одобрения, а затем сделал то, что велел Кнефхаузен. Свет в комнате погас, и после некоторой возни с фокусом над головой Кнефхаузена спроецировался первый слайд. На нем был запечатлен огромный массив Y-образных металлических столбов, уходящих вдаль на фоне мрачного, пыльного ландшафта.
   - Это наш радиотелескоп на Обратной стороне Луны, - сказал он. - Его никогда не видно с Земли, так как эта часть лунной поверхности постоянно отвернута от нас, по какой причине мы и выбрали ее в качестве площадки для телескопа. Там нет никаких электрических помех. Инструмент состоит из 33 миллионов отдельных дипольных элементов, выровненных с точностью до одной миллионной. Его фактический размер - это круг диаметром примерно восемнадцать миль, но благодаря тщательному позиционированию его эффективность эквивалентна телескопу диаметром около двадцати шести миль. Следующий слайд, пожалуйста.
   Щелчок. Изображение огромного РТ-массива исчезло, и его сменила другая, похожая, но заметно меньшая и более убогая конструкция.
   - Это русский инструмент, господа. И дамы. Он примерно в четыре раза меньше нашего по диаметру. В нем менее одной десятой количества элементов, и наши отчеты - они засекречены, но я проинформирован, что собравшиеся имеют допуск к этому материалу? Да - наши отчеты указывают на то, что юстировка очень грубая. Даже ужасная, можно сказать.
   - Разница между двумя инструментами в способности сбора информации составляет примерно сто к одному в нашу пользу. Свет, пожалуйста.
   - Это означает, - продолжал он плавно, улыбаясь по очереди каждому из присутствующих за столом, - что если русские говорят "нет", а мы говорим "да", ставьте на "да". Нашему радиотелескопу можно доверять. Их - нет.
   Собравшиеся беспокойно заерзали на стульях. Они так же сильно хотели верить Кнефхаузену, как он хотел их убедить, но они не были уверены.
   Представитель Белден, председатель комитета Палаты представителей по путям и средствам, высказал общее мнение:
   - Никто не сомневается в качестве вашего оборудования. Особенно, - добавил он, - так как у нас все еще синяки от того, как мы за него платили. Но русские сделали категоричное заявление. Они сказали, что у Альфы Центавра не может быть планеты диаметром более тысячи миль или ближе полумиллиарда миль к звезде. У меня здесь копия релиза ТАСС. В нем признается, что их оборудование уступает нашему, но у них есть заявление, подписанное двадцатью двумя академиками, в котором говорится, что их оборудование не могло пропустить никакой объект больше или ближе тех, что я назвал, или любое тело любого рода, которое было бы достаточно большим, чтобы предоставить место для высадки наших астронавтов. Вы знакомы с этим заявлением?
   - Да, конечно, я читал его...
   - Тогда вы знаете, что они твердо заявляют: планеты, которую вы называете "Альфа-Алеф", не существует.
   - Да, именно это они и заявляют.
   - Более того, заявления авторитетов из Парижской обсерватории и Астрофизического центра ЮНЕСКО в Триесте, а также от британского Королевского астронома - все говорят, что они проверили и подтвердили их цифры.
   Кнефхаузен бодро кивнул:
   - Это верно, представитель Белден. Они подтверждают, что если наблюдения соответствуют заявленным, то выводы, сделанные советской станцией в Новом Брежневграде на Обратной стороне Луны, вытекают естественным образом. Я не подвергаю сомнению арифметику. Я лишь говорю, что наблюдения сделаны на неадекватном оборудовании, и, таким образом, советские астрономы пришли к ложному выводу. Но я не хочу испытывать ваше терпение бездоказательным заявлением, - поспешно добавил он, когда конгрессмен открыл рот, чтобы снова заговорить, - поэтому я расскажу вам все, что можно рассказать. То, что говорят русские, - это теория. То, что должен сказать я, - это факт. Я знаю, что Альфа-Алеф там есть, потому что я видел ее! Снова свет, майор! И следующий слайд, пожалуйста.
   Экран засветился и показал ослепительно белую пустоту с вкраплениями черных пятен, похожих на пыль. Одно крупное появилось в самом центре экрана, а еще дюжина поменьше были рассыпаны вокруг него. Кнефхаузен взял световую указку и навел ее маленькую стрелку на центральную точку.
   - Это фотографический негатив, - сказал он, - что означает, что он черный там, где реальная сцена белая, и наоборот. Эти объекты - астрономические. Снимок был сделан с нашего спутника "Бриарей-12" вблизи орбиты Юпитера на его пути к Нептуну четырнадцать месяцев назад. Центральный объект - звезда Альфа Центавра. Она была сфотографирована специальным прибором, который отфильтровывает большую часть света от самой звезды, электронным по своей природе и чем-то похожим на коронограф, который используется для фотографирования протуберанцев на нашем собственном Солнце. Мы надеялись, что таким образом нам удастся фактически сфотографировать планету Альфа-Алеф. Нам это удалось, как вы видите.
   Световая указка поместила свою маленькую стрелку рядом с ближайшей маленькой точкой к центральной звезде:
   - Это, господа и дамы, Альфа-Алеф. Она находится именно там, где мы предсказывали по данным радиотелескопа.
   За столом снова поднялся гул. В темноте он был громче, чем прежде. Госсекретарь резко воскликнул:
   - Господин Президент! Разве мы не можем опубликовать эту фотографию?
   - Мы опубликуем ее сразу после этой встречи, - сказал Президент.
   - Руба-руба.
   Затем председатель комитета:
   - Господин Президент, я уверен, раз вы говорите, что это та планета, которая нам нужна, значит, это она. Но другие за пределами этой страны могут задаться вопросом, ведь все эти точки выглядят для меня одинаково. Мне интересно, не мог бы Кнефхаузен удовлетворить любопытство мирянина. Как мы узнаем, что это Альфа-Алеф?
   - Слайд номер четыре, пожалуйста, а номер три оставьте в каретке. - Та же сцена, едва уловимо иная. - Заметьте на этом снимке, господа, что этот один объект, вот здесь, находится в другом положении. Он переместился. Вы знаете, конечно, что звезды не показывают заметного движения. Он переместился, потому что эта фотография была сделана восемью месяцами позже, когда "Бриарей-12" возвращался после пролета Нептуна, и планета Альфа-Алеф повернулась по своей орбите. Это не теория, это доказательство; и добавлю, что оригинальные ленты, с которых была сделана фотопечать, хранятся в Голдстоуне, так что вопрос о подделке не возникает.
   - Руба-руба, - но уже в более высоком и возбужденном тоне. Удовлетворенный, Кнефхаузен закрепил успех:
   - Итак, майор, если вы теперь вернетесь к слайду три, да... И если вы будете переключать туда-сюда между третьим и четвертым как можно быстрее... Благодарю вас.
   Маленькая черная точка под названием Альфа-Алеф запрыгала туда-сюда, как теннисный мяч, в то время как все остальные звездные точки оставались неподвижными.
   - Это то, что называется процессом на блинк-компараторе, как видите. Я замечу, что если то, на что вы смотрите, не планета, то это, простите меня, господин Президент, самая чертовски странная звезда, которую вы когда-либо видели. Кроме того, она находится именно на том расстоянии и именно с тем орбитальным периодом, который мы указали на основе данных РТ. Теперь, есть еще вопросы?
   - Нет, сэр!
   - Это здорово, Кнеффи!
   - Ясно как божий день.
   - Думаю, на этом всё.
   - Это покажет этим комми.
   Голос Президента перекрыл их всех.
   - Думаю, теперь можно включить свет, майор Мертон, - сказал он. - Доктор Кнефхаузен, благодарю вас. Я был бы признателен, если бы вы задержались поблизости на несколько минут, чтобы присоединиться к нам с Мюрреем в кабинете для проверки текста нашего объявления перед тем, как мы опубликуем эти снимки. - Он кивнул своему главному научному советнику в знак официального отпуска, а затем, увидев счастливые лица членов своего кабинета, не забыл радостно улыбнуться.

Конститьюшн 2

   Журнал Шеффилда Джекмана. Звездолет "Конститьюшн". День 95.
   По словам Лецки, сейчас мы движемся со скоростью около 15% от скорости света, почти 30 000 миль в секунду. Термоядерная тяга работает гладко и исправно. Кривые расхода топлива, энергии и жизнеобеспечения строго соответствуют оптимуму. Никаких проблем ни с кораблем, ни, вообще говоря, с чем-либо еще.
   Релятивистские эффекты начали проявляться, как и предсказывалось. Спектральные исследования Джима Барстоу показывают, что звезды перед нами смещаются в синюю область, а Солнце и другие звезды позади нас смещаются в красную. Без спектроскопа, правда, многого не увидишь. Бета Центавра выглядит немного странно, пожалуй. Что касается Солнца, оно все еще очень яркое - Джим зафиксировал его величину как минус шесть несколько часов назад - и так как я никогда не видел его в таком ракурсе, я не могу сказать, кажется ли цвет ярким или нет. Оно определенно не золотисто-желтое, каким я привык считать тип G0, но и Альфа Центавра впереди нас тоже не такая, и я не вижу особой разницы между ними. Думаю, причина просто в том, что они настолько яркие, что цветовые впечатления вторичны по отношению к впечатлениям от яркости, хотя спектроскоп, как я уже сказал, показывает различия. Мы все по очереди смотрели назад. Вполне естественно, я полагаю. Мы всё ещё можем разглядеть Землю и даже Луну в телескоп, но это чистая удача. Ски вчера едва не ослеп, поймав Солнце на полной апертуре, потому что визуальное разделение сейчас составляет всего около двенадцати угловых секунд. Через несколько дней их будет не разделить.
   Так, что еще?
   Мы отлично проводим время за развлекательной математической программой. Энн вцепилась в двоичную арифметику как утка в воду. Она занята чем-то, что я принимаю за своего рода статистические эксперименты (мы не слишком лезем в дела друг друга, пока человек сам не созреет об этом поговорить), и - надо же такому случиться - она потребовала, чтобы мы нашли монеты для подбрасывания. Ну, естественно, никто из нас не взял с собой денег! Кроме двоих, как выяснилось. У Ски был серебряный русский рубль, который дядя его матери дал ему на удачу, а я нашел в кармане старый филадельфийский жетон на проезд. Энн отвергла мой жетон как слишком легкий и ненадежный, так что теперь она проводит счастливые часы, подбрасывая рубль, "орел" или "решка", и записывая результаты в виде серии шестизначных двоичных чисел, где "орел" - это 1, а "решка" - 0. Спустя примерно неделю мое любопытство пересилило, и я начал намекать, чтобы выяснить, чем она занимается. Когда я спрашиваю, она говорит вещи вроде: "С помощью легкого и простого мы постигаем законы всего мира". Когда я говорю, что это мило, но что именно она надеется постичь, подбрасывая монету? - она отвечает: "Когда законы всего мира постигнуты, в этом заключается совершенство". Так что, как я уже сказал, мы не давим друг на друга, и я оставил эту тему. Но это помогает коротать время.
   Кнеффи гордился бы собой, если бы видел, как наши развлечения держат нас в тонусе. Никому из нас пока не удалось доказать Великую теорему Ферма или что-то в этом роде, но в этом, конечно, и есть весь смысл. Если бы мы могли решить эти задачи, мы бы использовали их до конца, и что бы мы тогда делали для развлечения? Программа работает именно так, как и задумывалось. Она поддерживает в нас ментальную бодрость в этом долгом и по сути своей довольно скучном плавании.
   Личные отношения? Просто блеск, ребята, просто блеск. Намного лучше, чем любой из нас надеялся там, на инструктажах по личной гигиене в Центре управления полётами. Девочки принимают полосатые таблетки каждый день до момента за три дня до начала цикла, потом они пьют зеленые таблетки четыре дня, потом делают перерыв на четыре дня, а затем снова возвращаются к полосатым. Сначала было немного неловких шуток на этот счет, но теперь это строгая рутина, как чистка зубов. Мы, мужчины, принимаем наши красные таблетки каждый день (Ски окрестил их "стоп-сигналами"), пока наши девочки не говорят нам, что собираются сделать перерыв (ну, вы понимаете, о чем я, каждая из наших девочек лично говорит своему мужу), тогда мы принимаем "Синий дьявол" (так мы называем антидот) и чертовски круто проводим время, пока девочки снова не переходят на полосатые. Знаете, никто из нас не думал, что всё это сработает. Но работает отлично. Я даже не думаю о сексе, пока Фло не поцелует меня в ухо и не скажет, что она готова, извините за выражение, войти в охоту, и тогда - просто вау. Так у всех. Кормовой отсек с хорошими широкими койками мы называем "Отель Медовый месяц". Он принадлежит тому, кому он нужен, и ни разу обе койки не использовались одновременно. В остальное время мы просто спим там, где удобно, и никто по этому поводу не парится.
   Извините, что перехожу на личности, но вы сами говорили, что хотите знать всё, а больше рассказывать особо нечего. Все системы остаются в оптимуме. Мы время от времени их проверяем, но ничто не доставило хлопот и даже не выглядело так, будто может задуматься о том, чтобы доставить хлопот позже. И снаружи абсолютно не на что смотреть, кроме звезд. Мы их уже все видели - гудит себе на наших ноль-целых-семидесяти-пяти Жэ. Мы его даже больше не слышим.
   Мы даже привыкли к системе рециркуляции. Никто из нас на самом деле не думал, что мы поладим с вакуумным туалетом, не говоря уже о зелено-коричневой растительной массе, которую мой отец обычно доставал из своей компостной ямы. Всё это в любом случае обрабатывается полуавтоматически, конечно, так что наш первый реальный контакт с системой происходит на кухне. Еда, которую мы едим, поступает в виде симпатичных красных помидоров, питательного рисового плова и тому подобного. (Мы немного скучаем по животному белку; замороженные запасы должны хватить надолго, поэтому каждый гамбургер - это особый пир, который случается раз в неделю или около того). Вода, которую мы пьем, на самом деле берется из воздуха, конденсируется осушителями в резервный запас, откуда мы ее и берем. Она прекрасно аэрирована, охлаждена и приятна на вкус. Конечно, в воздух она попадает в первую очередь благодаря тому, что испаряется из наших пор или транспирируется растениями (которые орошаются напрямую очищенным продуктом из регенерационных баков), и все мы знаем, если остановиться и подумать об этом, что каждая ее молекула уже раз сорок прошла через все наши почки. Но не напрямую. В этом-то и суть. То, что мы пьем, - это чистая сладкая роса. И если когда-то она была чем-то другим, разве нельзя сказать то же самое об озере Эри?
   Что ж. Думаю, я распространялся достаточно долго. Вы, вероятно, уже поняли идею: мы счастливы на службе и все благодарим вас за то, что вы подарили нам это удовольствие!

Вашингтон 2

   Ожидая приема у Президента, Дитер фон Кнефхаузен перечитывал коммюнике с космического корабля, весело посмеиваясь про себя. "Счастливы на службе". "Просто вау". "Кнеффи гордился бы собой" - и в самом деле, Кнеффи гордился. И гордился ими, этими маленькими чудесами там, наверху! Такими храбрыми. Такими сильными.
   Он гордился ими так, будто они были его собственными сыновьями и дочерьми, всеми восемью. Все знали, что проект "Альфа-Алеф" был детищем Кнефхаузена, но он старался скрыть от мира, что в своих мыслях он распространил свое отцовство и на экипаж. Они были цветом доступного мира, и именно он поместил их туда, где они находились. Он сделал это в то время, когда насилие черни делало всё возможное, чтобы погубить тех людей, благодаря которым мир вращался. Какими же глыбами они были там, снаружи, со своими длинными волосами и грязной моралью. Небеса принадлежали только ангелам, и именно Дитер фон Кнефхаузен отобрал этих ангелов.
   Именно он установил процедуры отбора (и если он совершил кое-что, о чём лучше не упоминать, чтобы процедуры сработали, - ну и что с того?) Именно он разработал и адаптировал чрезвычайно важный график отдыха и, прежде всего, он задумал весь проект и убедил Президента воплотить его в жизнь. "Железо" было ничем, всего лишь деньгами. Базовые научные концепции были известны; большинство компонентов лежали на полках; нужна была лишь воля, чтобы собрать их воедино. Воля не существовала бы, если бы не Кнефхаузен, который объявил об открытии Альфа-Алеф из своей радиообсерватории на Обратной стороне Луны (и дал планете это имя, хотя, как все понимали, он мог назвать ее любым именем по своему выбору, даже своим собственным) и продолжал борьбу за проект всеми доступными средствами, пока Президент не купил его.
   Это была тяжелая, ожесточенная борьба. Он с мужеством напоминал себе, что худшее еще впереди. Неважно. Чего бы это ни стоило, дело сделано, и оно того стоило. Эти отчеты с "Конститьюшн" доказывали это. Всё шло именно так, как планировалось, и...
   - Извините, доктор Кнефхаузен.
   Он поднял глаза, катапультированный обратно почти с расстояния в полсветового года.
   - Я сказала, Президент примет вас сейчас, доктор Кнефхаузен, - повторила секретарша.
   - А, - сказал Кнефхаузен. - О да, конечно. Я глубоко задумался.
   - Да, сэр. Сюда, пожалуйста.
   Они прошли мимо окна, и в нем промелькнуло смятение у ворот: транспаранты пикетов, используемые как боевые дубины, тонкое синее облако слезоточивого газа, звуки криков.
   - "Его величество народ" сегодня занят, - заметил Кнефхаузен.
   - Опасности нет, сэр. Сюда, пожалуйста.
   Президент был в своем личном кабинете, но, к удивлению Кнефхаузена, не один. Там был Мюррей Эймос, его личный секретарь, что еще можно было понять; но в комнате находились еще трое мужчин. Кнефхаузен узнал в них государственного секретаря, спикера Палаты представителей и, надо же, вице-президента. Как странно, подумал Кнефхаузен, ведь это должен был быть конфиденциальный брифинг только для Президента! Но он быстро взял себя в руки.
   - Простите меня, господин Президент, - бодро сказал он, - я, должно быть, неправильно понял. Я думал, вы готовы к нашей маленькой беседе.
   - Я готов, Кнефхаузен, - сказал Президент. Груз прожитых в Белом доме лет сегодня тяжело давил на него, критически отметил Кнефхаузен. Он выглядел очень старым и очень усталым. - Вы расскажете этим джентльменам то же самое, что собирались рассказать мне.
   - Ах да, я понимаю, - сказал Кнефхаузен, пытаясь скрыть тот факт, что не понимает ровным счетом ничего. Наверняка Президент имел в виду не то, что сказал; следовательно, нужно было попытаться понять его истинную мысль. - Да, разумеется. Вот кое-что, господин Президент. Новый отчет с "Конститьюшн"! Он был получен пакетной передачей через лунный орбитальный модуль в Голдстоуне всего час назад и только что вышел из комнаты декодирования. Позвольте мне зачитать его вам. Наши отважные астронавты справляются блестяще, в точности как мы и планировали. Они говорят...
   - Не читайте нам это сейчас, - резко оборвал Президент. - Мы это выслушаем, но сначала кое-что другое. Я хочу, чтобы вы изложили этой группе полную историю проекта "Альфа-Алеф".
   - Полную историю, господин Президент? - Кнефхаузен держался молодцом. - Понимаю. Вы хотите, чтобы я начал с самого начала, когда мы в обсерватории впервые осознали, что обнаружили планету...
   - Нет, Кнефхаузен. Не версию для прикрытия. Правду.
   - Господин Президент! - вскричал Кнефхаузен во внезапной агонии. - Я должен заявить протест против этого преждевременного раскрытия жизненно важных...
   - Правду, Кнефхаузен! - крикнул Президент. Кнефхаузен впервые слышал, чтобы тот повысил голос. - Она не выйдет за пределы этой комнаты, но вы должны рассказать им всё. Расскажите им, почему русские были правы, а мы лгали! Расскажите им, почему отправили астронавтов на самоубийственную миссию, приказав им высадиться на планете, о несуществовании которой мы знали всё это время!

Конститьюшн 3

   Журнал Шефа Джекмана, день 130-й.
   Давненько не виделись, верно? Простите, что я такой паршивый корреспондент. Я был в середине шахматной серии из тринадцати партий с Евой Барстоу - она играла партии Бобби Фишера, а я играл в стиле Решевского - и Ева сказала что-то, что заставило меня вспомнить старого Кнеффи, а это, конечно, напомнило мне, что я задолжал вам передачу. Так что вот она.
   В свою защиту скажу, впрочем, что дело не только в том, что мы были заняты другими делами. Эти болтливые письмеца требуют уйму энергии. Некоторые из нас не уверены, что они того стоят. Чем дальше мы уходим, тем больше энергии нам нужно аккумулировать для передачи. Сейчас всё еще не так плохо, но, ладно, я могу с тем же успехом сказать вам правду, да? Кнеффи заставил нас пообещать это. Всегда говорите правду, сказал он, потому что вы часть эксперимента, и нам нужно знать, что вы делаете, всё до последнего. Что ж, правда в данном случае заключается в том, что у нас некоторое время был дефицит свободной энергии, потому что Джиму Барстоу потребовалось довольно много для исследовательских целей. Вы, вероятно, зададитесь вопросом, что это за исследования, но у нас есть правило: мы не критикуем и даже не обсуждаем то, что делает кто-то другой, пока он не будет готов, а он еще не готов. Я беру на себя ответственность за всё это, не только за расход энергии, но и за повреждение корабля. Я сказал, что он может продолжать.
   Мы сейчас идем довольно быстро, и невооруженным глазом звезды спереди и сзади сместились по спектру в синюю и красную области почти до полной невидимости. Забавно, но нам до сих пор не удалось пронаблюдать Альфа-Алеф, даже когда диск закрывает звезду. Теперь, с синим смещением, мы вероятно, вообще ее не увидим, пока не затормозим. Мы всё ещё видим Солнце, но, полагаю, то, что мы видим, у себя дома было ультрафиолетом. Конечно, релятивистские сдвиги частот означают, что нам нужна дополнительная компенсация мощности в наших передачах, и это еще одна причина, почему, в общем и целом, я не думаю, что буду писать домой каждое воскресенье в перерыве между завтраком и бейсбольным матчем, как следовало бы!
   Но миссия идет отлично. "Личные отношения" остаются просто великолепными. Мы провели там небольшое экспериментальное исследование, которого не было в программе, но всё в порядке. Никаких проблем. Получилось отлично. Пожалуй, я опущу некоторые подробности, но мы нашли несколько кайфовых способов делать разные вещи. О, черт, дам вам одну подсказку: Дот Лецки говорит, что я должен передать вам, чтобы ребята в Центре управления полётами вскрыли две полосатые таблетки и одну из "Синих дьяволов", смешали их с четвертью чайной ложки черного перца и примерно 2 кубиками кондиционирующей жидкости из системы рециркуляции. Подавать с оранжевым шербетом, и о боже. После того как мы попробовали это в первый раз, Фло отпустила шуточку о том, что это "семинально", что, как мне показалось, было нашей внутренней шуткой, но это всех просто порвало. Дот додумалась до этого сама несколько недель назад. Мы гадали, как она продвинулся так далеко и так быстро с "Войной и миром", пока она не посвятила нас в секрет. Тогда мы обнаружили, что это может дать вам, как в эмоциональном, так и в интеллектуальном плане: созидательный порыв, как говорится.
   Энн и Джерри Лецки израсходовали свои собственные развлекательные программы досрочно (совсем рано - они должны были длиться весь полет!), так что они обменялись микрофишами на том основании, что каждый интересовался областью интересов другого. Теперь Энн по уши в людях вроде Канта и Карнапа, а Ски злой как черт, потому что в гидропонном саду нет Achillea millefolium. Ему нужны стебли для исследований, говорит он. Он обходится тем, что подбрасывает свой рубль для генерации гексаграмм; на самом деле, мы все одалживаем его время от времени, но это неправильный путь. Честное слово, Центр управления полётами, он прав. Нужно было уделить внимание и другим нашим потребностям, помимо секса и теории чисел. Мы даже не можем использовать кости из кухонных отходов, потому что кухонных отходов нет. Я знаю, что вы не могли предусмотреть всего, но всё же... В любом случае, мы импровизируем как можем, и по большей части достаточно успешно.
   Так, что еще? Посылал ли я вам доказательство проблемы Гольдбаха от Джима Барстоу? Оказалось очень просто, стоило ему только разработать свой мультиплексный паритетный анализ. Но в основном мы больше не балуемся такими вещами. Нам надоела теория чисел после того, как мы проработали все забавные части, и если есть что-то одно, над чем мы все работаем (помимо личных интересов), то это, вероятно, исчисление высказываний. Мы не делаем этого систематически, только когда позволяет время от других занятий, но мы все вполне убеждены, что универсальная грамматика достаточно достижима, и довольно легко увидеть, к чему это ведет. Фло сделала больше большинства из нас. Она просила меня добавить, что Буль, Венн и все эти старики были на ложном пути, но она думает, что в идее Лейбница о "calculus ratiocinator" что-то есть. Ей нравится предложение Дж. У. Свонсона по мультиплексированию языков. (Джим оттолкнулся от него, разрабатывая свой паритетный анализ). Идея в том, что вы создаете язык с двойным словарем. Один набор значений передается, скажем, фонемами - то есть самой формой слов. Другой набор передается высотой тона. Это как петь сообщение: половина передается словами, другая половина - мелодией. Как рок-музыка. Вы получаете оба набора смыслов одновременно. Сейчас она работает над третьим, четвертым и n-мерным измерениями, чтобы передавать множество видов смыслов сразу, но пока это не очень плодотворно (за исключением использования полового акта как одного из средств коммуникации). Большинство доступных чувств слишком ограничены, чтобы передать много. Кстати, мы проверили все существующие "искусственные языки", насколько смогли - например, подвергли Уилла Беклунда гипнотической регрессии, чтобы восстановить эсперанто, который он учил в детстве. Но всё это тупики. Они не передают даже столько, сколько стандартный английский или французский.
   Медицинские сводки прилагаются. Мы все здоровы. Ева Барстоу провела нам медосмотр, чтобы удостовериться. У Энн и Ски были небольшие шероховатости на паре коренных зубов, так что она запломбировала их больше для практики, чем по необходимости. Я не имею в виду практику в пломбировании зубов; она хотела попробовать иглоукалывание вместо прокаина. Сработало отлично.
   У всех нас такое чувство, будто мы пишем папочке и мамочке из лагеря Тэнглвуд, и нам хотелось бы прислать вам образцы наших домашних поделок. Проблема в том, что их слишком много. У каждого есть что-то, чем он лично вполне доволен, вроде доказательства Барстоу для большинства классических математических проблем и моей мультимедийной адаптации "Sur le pont d'Avignon". Трудно решить, что именно отправить вам при ограниченной мощности, и мы не хотим тратить ее на чепуху. Поэтому мы проголосовали и решили, что лучше всего будет отправить стихотворный пересказ "Войны и мира" от Энн. Он довольно длинный. Надеюсь, мощности хватит. Я передам столько, сколько смогу...

Вашингтон 3

  
   Вашингтоне весна была в самом разгаре. Вдоль Потомака начинали распускаться бутоны вишни, а в Рок-Крик-парке стояла нежная зелень новой листвы. Даже сквозь хлопки винта вертолета Кнефхаузен слышал время от времени треск стрелкового оружия со стороны Джорджтауна, а коктейли Молотова и слезоточивый газ из большого жилого комплекса "Уотергейт" у самой кромки реки застилали небо дымом и парами. Это никогда не прекращалось, раздраженно подумал Кнефхаузен. Какой смысл пытаться спасать таких людей?
   Это отвлекало. Он обнаружил, что его внимание разделено на три части: израненный, зеленеющий ландшафт внизу; эскорт из боевых вертолетов, кружащих вокруг его собственного; и бумаги на коленях. Всё это его раздражало. Он не мог сосредоточиться ни на чем. Что ему нравилось меньше всего, так это отчет с "Конститьюшн". Ему пришлось прибегнуть к помощи экспертов, чтобы перевести, о чем там вообще идет речь, и сама эта необходимость ему не нравилась, а результаты - еще меньше. Что пошло не так? Это были его дети, отобранные вручную. Не было ни намека, например, на "хипповость" ни в одном из них, по крайней мере, после двадцати лет, и даже тогда только у Энн Беклунд и Флоренс Джекман. Как они вляпались в эту чепуху с "И Цзин" и в это глупое дело с Achillea millefolium, более известным как обыкновенный тысячелистник? Какие "эксперименты"? Кто начал эту отвратительно антинаучную штуку с иглоукалыванием? Как они посмели отклониться от своей запрограммированной энергетической сметы ради "исследовательских целей"? И что это за "повреждение корабля"?
   Он набросал в блокноте:
   Немедленно прекратите эти глупости. У меня складывается впечатление, что вы все ведете себя как безответственные дети. Вы подрываете идеалы нашей

Кнефхаузен

   Пробежав небольшое расстояние от вертолета до входа, он сунул записку курьеру из Центра сообщений для немедленного кодирования и передачи на "Конститьюшн" через Голдстоун, лунный орбитальный модуль и базу на Обратной стороне Луны. Им просто нужно напоминание, убеждал он себя, и тогда они успокоятся. Но он все равно волновался, вглядываясь в зеркало; он пригладил волосы, поправил усы кончиком пальца и представился главному секретарю президента.
   На этот раз они спустились вниз, а не поднялись наверх. Кнефхаузен направлялся в подземную камеру, которая последовательно была бассейном Франклина Рузвельта, пресс-центром Белого дома, телестудией для записи весёлых маленьких совместных кадров с Президентом и конгрессменами и сенаторами для показа избирателям на родине, а теперь - тяжелобронированным бункером, в котором любой, оказавшийся в Белом доме в случае успешной атаки из города снаружи, мог продержаться несколько недель, за которые Четвёртая бронетанковая дивизия непременно сможет отбить территорию со своих баз в Мэриленде. Это была не самая удобная комната, но зато безопасная. Помимо защиты от атак, она была настолько же звуконепроницаемой, шпиононепроницаемой и герметичной, как любая камера в мире, не исключая Подкремлёвских убежищ или базы НОРОМ в Колорадо.
   Кнефхаузена впустили и усадили, пока Президент и еще пара человек вели приглушенный шепот в одном конце комнаты, а несколько десятков других присутствующих вытягивали шеи, чтобы поглазеть на Кнефхаузена.
   Через мгновение президент поднял голову.
   - Хорошо, - сказал он. Он отхлебнул воды из хрустального бокала, выглядя сморщенным, усталым и разочарованным тем, как обернулась его детская мечта: президентство оказалось не таким, каким виделось из Манси, штат Индиана.
   - Мы все знаем, зачем мы здесь. Правительство Соединенных Штатов выдало информацию, которая не соответствует действительности. Сделало это сознательно и преднамеренно, и нас на этом поймали. Теперь мы хотим, чтобы вы узнали подоплеку, и поэтому доктор Кнефхаузен объяснит проект Альфа-Алеф. Приступайте, Кнефхаузен.
   Кнефхаузен встал и неспешно подошел к маленькой трибуне, установленной для него в стороне от президента. Он разложил свои бумаги на трибуне, задумчиво изучил их мгновение, поджав губы, и произнес:
   - Как уже сказал господин президент, проект Альфа-Алеф - это камуфляж. Некоторые из вас узнали об этом несколько месяцев назад и тогда называли это другими словами. "Обман". "Подделка". И тому подобное. Но если позволите выразиться по-французски, это ни то, ни другое, это законная военная хитрость. Не хитрость против наших политических врагов или даже против тупых детишек на улицах с их коктейлями Молотова и кирпичами. Я имею в виду не эти войны, я имею в виду войну против невежества. Видите ли, были определенные знаки - определенные вещи, которые мы должны были знать ради науки и прогресса. Альфа-Алеф был задуман, чтобы выяснить их для нас.
   - Сначала я расскажу вам о худшем, - сказал он. - Номер один: такой планеты в системе Альфа-Алеф не существует. Русские были правы. Номер два: мы знали это с самого начала. Даже фотографии, которые мы представили, были подделками, и в конечном счете остальной мир узнает об этом, и они узнают о нашей военная хитрость. Я могу только надеяться, что они узнают не слишком скоро, ибо, если нам повезет и мы сохраним секрет какое-то время, то, надеюсь, мы сможем представить весомые результаты, чтобы оправдать содеянное. Номер три: когда "Конститьюшн" достигнет Альфы Центавра, им негде будет приземлиться, не будет возможности покинуть космический корабль, никаких источников сырья, которые они могли бы использовать для изготовления топлива для возвращения, ничего, кроме звезды и пустого космоса. Этот факт имеет определенные последствия. "Конститьюшн" был спроектирован с запасом водородного топлива достаточным для полета в один конец плюс маневровый резерв. Его не хватит, чтобы они вернулись, а источника, который они надеялись задействовать, а именно планеты Альфа-Алеф, не существует, так что они не вернутся. Следовательно, они там умрут. Это те печальные вещи, в которых я должен признаться.
   В аудитории послышался вздох. Президент рассеянно хмурился. Кнефхаузен терпеливо ждал, пока лекарство будет проглочено, а затем продолжил.
   - Вы спросите: зачем же мы это сделали? Обрекая восемь молодых людей на смерть? Ответ прост: знание. Иными словами, мы должны обладать фундаментальными научными знаниями, необходимыми для защиты свободного мира. Вы все знакомы, я полагаю, с тем известным фактом, что фундаментальных научных достижений за последние десять с лишним лет было крайне мало. Много исследований и разработок. Много технологий. Много приложений. Но в годы после Эйнштейна или, точнее, после Вайцзеккера - почти ничего фундаментального.
   - Но без новых фундаментальных знаний новая технология скоро перестанет развиваться. Она выдохнется, понимаете ли. Теперь я должен рассказать вам одну историю. Это подлинная научная история, а не анекдот; я знаю, что сейчас вам не до анекдотов. Был такой человек по имени де Боно, мальтиец, который хотел исследовать процесс творческого мышления. Об этом процессе известно не очень много, но у него была идея, как можно кое-что выяснить. Итак, он подготовил для эксперимента комнату, в которой не было никакой мебели, с двумя дверями, одна напротив другой. Вы входите в одну дверь, проходите через комнату, выходите в другую. У входной двери он положил кое-какой материал - две плоские доски, несколько веревок. А в качестве испытуемых он взял маленьких детей. И сказал детям: "Итак, мы сыграем в игру. Вы должны пройти через эту комнату и выйти в другую дверь, вот и все. Если сделаете это - вы победили. Но есть одно правило. Вы не должны касаться пола ни ногами, ни коленями, ни любой другой частью тела или одеждой. У нас тут был один мальчик, - сказал он, - который был очень спортивным и прошел на руках, но его дисквалифицировали. Вам так делать нельзя. Теперь идите, и тот, кто сделает это быстрее всех, получит шоколад".
   - Так он увел всех детей, кроме первого, и один за другим они пробовали. Их было десять или пятнадцать, и каждый делал одно и то же. Одним требовалось больше времени, чтобы сообразить, другие догадывались сразу, но это всегда был один и тот же трюк: они садились на пол, брали доски и веревки, привязывали по доске к каждой ноге и шли через комнату, как на лыжах. Самый быстрый сообразил сразу и пересек комнату за несколько секунд. Самому медленному потребовалось много минут. Но у всех был один и тот же трюк, и это была первая часть эксперимента.
   - Затем этот мальтиец, де Боно, провел вторую часть эксперимента. Она была точно такой же, как первая, с одним отличием. Он не дал им две доски. Он дал им только одну доску.
   - И во второй части каждый ребенок тоже придумал трюк, но это, конечно, был другой трюк. Они привязали веревку к концу единственной доски, встали на нее и начали подпрыгивать, дергая за веревку, чтобы тянуть доску вперед - прыжок и рывок, продвигаясь по чуть-чуть, и каждый из них преуспел. Но в первом эксперименте среднее время пересечения составляло, скажем, сорок пять секунд. А во втором эксперименте среднее время составляло, скажем, двадцать секунд. С одной доской они справились быстрее, чем с двумя.
   - Возможно, теперь некоторые из вас понимают суть. Почему никто из детей первой группы не додумался до этого более быстрого способа передвижения по комнате? Все просто. Они посмотрели на материалы, которые им дали, и - они такие же, как все мы, - захотели использовать всё. Но им не нужно было всё. С меньшим количеством они могли справиться лучше, иным способом.
   Кнефхаузен сделал паузу и оглядел комнату, наслаждаясь моментом. Теперь они у него в руках, он это знал. Все было точно так же, как с самим президентом три года назад. Они начинали понимать необходимость содеянного, и бледные, обращенные к нему лица уже не были столь враждебными, лишь озадаченными и немного испуганными.
   Он продолжил:
   - Итак, вот в чем суть проекта Альфа-Алеф, дамы и господа. Мы отобрали восемь самых умных людей, которых только смогли найти - здоровых, молодых, жаждущих приключений. Очень творческих. Мы сыграли с ними злую шутку, это верно. Но мы дали им возможность, которой не было ни у кого. Возможность думать. Думать десять лет. Думать над фундаментальными вопросами. Там, в космосе, у них нет лишней доски, которая могла бы их отвлечь. Если они хотят что-то узнать, они должны дойти до этого сами.
   - Чтобы сделать это возможным, мы прибегли к обману, и это будет стоить им жизни. Да, это трагично, согласен. Но если мы забираем их жизни, то даем им взамен бессмертие.
   - Как мы это делаем? Снова хитрость, дамы и господа. Я не говорю им: "Вот, вы должны открыть новые фундаментальные подходы в науке и рассказать их нам". Я закамуфлировал цель, чтобы даже это их не отвлекало. Мы сказали им, что это развлечение, чтобы помочь им скоротать время. Это тоже военная хитрость. "Развлечение" нужно не для того, чтобы помочь им совершить полет; оно и есть вся цель полета.
   - Поэтому мы обеспечили их базовыми инструментами науки. Сначала числами: то есть величинами и квантификацией, всем тем, на чем строятся научные наблюдения. Затем грамматикой. Это не то, что вы учили в тринадцать лет, это технический термин; он означает исчисление высказываний и базовые правила коммуникации: это для того, чтобы они могли научиться мыслить ясно, общаясь полно и без туманной двусмысленности. Мы даем им очень мало сверх этого - только возможность смешать эти два базовых ингредиента и выдать некие новые формы знания.
   - Что из этого выйдет? Это справедливый вопрос. К сожалению, ответа нет. Пока нет. Если бы мы знали ответ заранее, нам не пришлось бы проводить эксперимент. Так что мы не знаем, каков будет конечный результат, но они уже добились очень многого. Старые вопросы, которые ставили в тупик мудрейших ученых на протяжении сотен лет, они уже решили. Я приведу вам один пример. Вы спросите: как это возможно? Я скажу вам: я не знаю. Я только знаю что это такой трудный вопрос, на который никто другой не смог ответить. Это доказательство вещи, которая называется проблема Гольдбаха. Всего лишь гипотеза; можно назвать это догадкой. Догадка выдающегося математика много лет назад, что каждое четное число можно представить как сумму двух простых чисел. Это одна из тех простых математических задач, которые каждый может понять и никто не может решить. Вы можете сказать: "Конечно, шестнадцать - это сумма одиннадцати и пяти, оба из которых простые, а тридцать - это сумма двадцати трех и семи, которые тоже оба простые, и я могу привести вам такие числа для любого четного числа, которое вы назовете". Да, вы можете; но можете ли вы доказать, что для каждого четного числа это всегда будет возможно? Нет. Не можете. Никто не мог, но наши друзья на "Конститьюшн" сделали это, и сделали это в первые же месяцы. У них впереди еще почти десять лет. Я не могу сказать, что они сделают за это время, но глупо воображать, будто это будет чем-то меньшим, чем очень и очень многое. Новая относительность, новый закон всемирного тяготения - я не знаю, я просто произношу слова. Но многое.
   Он снова замолчал. В зале не было слышно ни звука. Даже президент больше не смотрел перед собой с отсутствующим выражением лица, а глядел на него.
   - Еще не поздно испортить эксперимент, поэтому нам необходимо сохранять тайну еще некоторое время. Но вот она перед вами, дамы и господа. Такова правда об Альфа-Алеф.
   Он страшился того, что последует дальше, оттянул момент на секунду, заглянув в свои бумаги, пожал плечами, повернулся к ним и сказал:
   - А теперь, есть ли вопросы?
  
   О, да, вопросы были. Хэрр Омнес был немного ошеломлен, ему потребовалось мгновение, чтобы оправиться от чар простых и прекрасных истин, которые он услышал, но потом сначала один подал голос, затем другой, затем двое или трое закричали разом. Вопросы, безусловно, были. Вопросы, на которые невозможно ответить. Вопросы, которые Кнефхаузен не успевал услышать, не то что ответить на них, прежде чем на него обрушивался следующий. Вопросы, на которые он не знал ответов. Вопросы, хуже всего, ответы на которые были словно перец в глаза - они приводили людей в ярость, ослепляли их, лишая здравого смысла. Но он должен был противостоять им и пытался отвечать. Даже когда они кричали так громко, что снаружи за толстыми двойными дверями морские пехотинцы из охраны неспокойно переглядывались и гадали, что вызывает этот глухой рокот, пробивающийся сквозь отличную звукоизоляцию комнаты.
   - Что я хочу знать: кто вас на это надоумил?
   - Господин председатель, никто; все обстоит так, как я сказал.
   - Но послушайте же, Кнефхаузен, вы хотите сказать нам, что убиваете этих достойных людей ради какой-то теории Гольдбаха?
   - Нет, сенатор, не ради проблемы Гольдбаха, а ради того, что великие достижения науки будут значить в борьбе за сохранение свободного мира свободным.
   - Вы признаетесь, что втянули Соединенные Штаты в явное мошенничество?
   - В законную военную хитрость, господин секретарь, потому что другого пути не было.
   - Фотографии, Кнефхаузен?
   - Подделаны, генерал, как я вам и говорил. Я принимаю на себя всю ответственность.
   И так далее и тому подобное, слова "убийство", "мошенничество" и даже "измена" звучали все чаще.
   Пока, наконец, президент не встал и не поднял руку. Порядок восстановился не сразу, но в конце концов они затихли.
   - Нравится нам это или нет, мы в это влипли, - сказал он просто. - Больше сказать нечего. Вы пришли ко мне, многие из вас, со слухами и просили правды. Теперь у вас есть правда, она классифицирована как "Совершенно секретно" и не подлежит разглашению. Вы все знаете, что это значит. Я лишь добавлю, что лично намерен проследить за тем, чтобы любое нарушение этого режима безопасности расследовалось с использованием всех ресурсов правительства и наказывалось по всей строгости закона. Я объявляю это вопросом чрезвычайного положения в стране и напоминаю вам, что наказание включает в себя смертную казнь, когда это уместно, - и я заявляю, что в данном случае это уместно.
   Он выглядел гораздо старше своих лет и шевелил губами так, словно у него во рту было что-то горькое. Он не допустил дальнейших обсуждений и закрыл собрание.
   Полчаса спустя в его личном кабинете остались только Кнефхаузен и президент.
   - Ладно, - сказал президент, - дерьмо попало на вентилятор. Дальше будет вот что: мир об этом узнает. Я могу откладывать это на несколько недель, может быть, даже месяцев. Предотвратить это я не могу.
   - Я благодарен вам, господин президент, за...
   - Заткнись, Кнефхаузен. Мне не нужны речи. Есть одна вещь, которую я хочу от тебя услышать - это объяснение. Какого черта там намешаны наркотики, свободная любовь и прочее?
   - А, - сказал Кнефхаузен, - вы имеете в виду последнее сообщение с "Конститьюшн". Да. Я уже отправил, господин президент, приказ в резкой форме. Из-за задержки связи он не будет получен еще несколько месяцев, но уверяю вас, дело будет исправлено.
   Президент горько произнес:
   - Мне не нужны и заверения. Ты смотришь телевизор? Я имею в виду не "Я люблю Люси" и матчи в мяч, я имею в виду новости. Ты знаешь, в каком состоянии эта страна? "Голодные марши" в 1932-м, расовые бунты в 1967-м - это были пустяки. Было время, когда мы могли вызвать Национальную гвардию, чтобы подавить беспорядки. На прошлой неделе мне пришлось вызвать армию против трех рот Гвардии. Еще один скандал - и нам конец, мы и так на грани, а этот - крупный.
   - Цели безупречны...
   - Твои цели, может быть. Мои, возможно, тоже - или я пытаюсь убедить себя, что сделал это на благо науки, а не для того, чтобы войти в учебники истории как президент, который способствовал главному прорыву. Но каковы цели твоих друзей на "Конститьюшн"? Я согласился на восемь мучеников, Кнефхаузен. Я не соглашался выкладывать сорок миллиардов долларов из карманов нации, чтобы дать твоим восьми юным друзьям десять лет групповушек и дури.
   - Господин президент, уверяю вас, это лишь временная фаза. Я велел им исправиться.
   - А если они этого не сделают, что ты собираешься предпринять?
   Президент, который никогда не курил, очистил сигару, откусил кончик и закурил. Он сказал:
   - Мне уже поздно говорить, что не следовало позволять тебе втягивать меня в это. Так что скажу только одно: ты должен показать результаты этого надувательства до того, как крышку сорвет, иначе я больше не буду президентом, а ты вряд ли останешься в живых.

Конститьюшн 4

   Это снова Шеф, и сейчас, ох, дайте подумать, примерно 250-й день. 300-й? Нет, не думаю. Слушайте, извините за путаницу с датой по корабельному времени, но, честно говоря, я больше не мыслю такими категориями. Я думал о других вещах. К тому же я немного расстроен. Когда я бросил монеты, выпала гексаграмма Кань - опасность, над Ли - Солнцем. В таком настроении плохо с вами связываться. Мы не из мстительных, но факт остается фактом: некоторые из нас были чертовски злы, когда узнали, что вы натворили. Я не думаю, что вам нужно беспокоиться, но я хотел бы, чтобы гексаграмма была получше.
   Позвольте мне сначала рассказать о хорошем. Наша скорость сейчас приближается к ноль целых четырем десятым световой. Зрелище за бортом начинает становиться интересным. Уже несколько недель звезды спереди и сзади уплывают из виду, так как те, что впереди, уходят в ультрафиолет, а те, что позади, погружаются в инфракрасный спектр. Можно подумать, что по мере смещения спектра в видимый диапазон должны войти другие части полос ЭМП. Наверное, так и происходит, но излучение звезд достигает пика на определенных частотах, и у большинства это, кажется, происходит в видимых частотах, так что эффект таков, что они исчезают. Сначала впереди появилось некое круглое черное пятно, где мы не видели вообще ничего - ни Альфы Центавра, ни Беты Центавра, ни даже ярких звезд Циркуля. Затем мы потеряли Солнце позади нас, а чуть позже увидели, как чернота распространилась на растущий круг звезд и там. Затем круги начали расширяться.
   Конечно, мы знаем, что звезды на самом деле там. Мы можем обнаружить их с помощью оборудования фазового сдвига, точно так же, как мы передаем и принимаем ваши сообщения, сдвигая частоты. Но мы их просто больше не видим. Те, что находятся на прямой линии полета, где наша векторная скорость составляет 0,34c или 0,37c (в зависимости от того, впереди они или позади нас), просто больше не излучают в видимом диапазоне. Те, что дальше в стороне, визуально сместились из-за релятивистских эффектов нашей скорости. Но со стороны это выглядит так, будто мы со всех ног несемся из Ниоткуда в направлении Никуды, и, честно говоря, это немного пугает.
   Даже звезды в стороне демонстрируют релятивистские цветовые сдвиги. Это почти как радуга, одна из тех круговых радуг, которые иногда видишь на облаках под собой из самолета. Только этот круг повсюду вокруг нас. Ближе к черной дыре впереди частота звезд сместилась в тускло-красноватый цвет. Они проходят через оранжевый, желтый и своего рода лиственно-зеленый к полосе у черной дыры сзади, где они ярко-синие, переходящие в пурпурный. Джим Барстоу тренирует на них свое дальновидение и может соотнести их с реальной картой неба. Но я не могу. Он видит что-то в черной дыре перед нами, чего я тоже не вижу. Он говорит, что, по его мнению, это яркий радиоисточник, вероятно Центавр А, и утверждает, что сейчас он сильно излучает во всем видимом диапазоне. Он имеет в виду - сильно для него, с его глазами. Я не уверен, что вообще это вижу. Там может быть какое-то очень слабое, диффузное свечение, вроде противосияния, но я не уверен. Как и все остальные. Но сама звездная радуга прекрасна. Она стоит этого путешествия.
   Фло учится писать маслом, чтобы нарисовать эту радугу и отправить вам на стену, хотя, когда она узнала, чем вы тут занимались, она так разозлилась, что подумывала заминировать ее термоядерной бомбой или что-то в этом роде. (Но сейчас она отошла. Кажется.)
   Так что мы на вас больше не в такой обиде, хотя было время, когда, если бы я общался с вами именно в тот момент, я бы наговорил гадостей.
   ...Я только что прослушал запись, и она звучит довольно сбивчиво и путано. Прошу прощения. Мне это трудно дается. Я не имею в виду трудно - в смысле интеллектуально сложно (как раньше были шахматные задачи и тензорный анализ), а трудно - как разгребать песок чайной ложкой. Я просто больше не привык втискивать свои мысли в этот смирительный корсет. Я пытался заставить кого-то другого выйти на связь на этот раз вместо меня, но желающих не нашлось. Зато я получил кучу бесплатных советов. Дот говорит, что мне не стоит тратить время на воспоминания о том, как мы привыкли говорить. Она хотела написать для вас эйдетический отчет в упрощенной нотации, который, по ее оценкам, программа ускоренной обработки могла бы перевести для вас за разумное время, десятилетие или два, и который дал бы вам абсолютно полный отчет обо всем. Я возразил, что это сопряжено с практическими трудностями. Я не имею в виду подготовку отчета. Черт, мы все теперь можем это делать. Я не забываю ничего, кроме несущественных вещей, вроде стандартного отсчета дней, которые я вообще не хочу помнить, как и все остальные. Но продолжительность передачи была бы слишком велика. У нас нет мощности для передачи необходимого количества групп, особенно после аварии. Дот сказала, что мы можем гёделизировать это. Я сказал, что вы слишком тупы, чтобы разгёделизировать это. Она сказала, что для вас это будет хорошей практикой.
   Ну, в этом она права, и вам всем пора научиться общаться разумным образом, так что, если мощность позволит, я включу эйдетический отчет Дот в конце. В гёделизированной форме. Желаю удачи. Я, честно говоря, не удивлюсь, если вы пропустите цифру или типа того, и все это превратится в "Ребекку с фермы Саннибрук", или в какие-нибудь затерянные книги апокрифов, или, что, конечно, более вероятно, в абракадабру. Ски говорит, что вам это в любом случае не поможет, потому что Хенле был прав. Передаю это без комментариев.
   Секс. Вы всегда хотите слышать о сексе. Это потрясающе. Теперь, когда нам больше не нужно возиться с таблетками, мы проводим время чудесно. Фло и Джим Барстоу начали делать это как часть системы мультиплексной связи, в которую нужно увидеть, чтобы поверить. Иногда, когда они собираются это делать, мы все бросаем дела, просто садимся вокруг и смотрим на них, отпуская шуточки, напевая и помогая с вспомогательными вычислениями. Когда на днях у нас была та небольшая хирургическая операция (теперь у нас кости закаляются), Энн и Ски решили перепихнуться вместо использования анестезии, и сказали, что это лучше, чем иглоукалывание. Это не блокировало ощущения. Они осознавали, что им отрезают мизинцы на ногах, но не воспринимали это как боль. И тогда Джим, когда пришла его очередь, попробовал пройти через ампутацию вообще без ничего в ожидании того, что он и Фло лягут в постель чуть позже, и это тоже сработало хорошо. Он был весь взбудоражен этим, утверждая, что это продемонстрировало обратную причинно-следственную связь, которую предсказывали его теории, но которая не была продемонстрирована ранее. Наконец-то он покончил с пунктиком "причина предшествует следствию". Это как Черная Королева и Белая Королева, и довольно загадочно, пока не наловчишься. (Я не уверен, что уже наловчился.) Предположим, он бы не переспал с Фло? Болел бы его палец задним числом? Я немного запутался в этом, Дот говорит, потому что я "просто не понимаю феноменологию в целом", и я думаю, мне придется последовать совету Энн и проработать Карнапа, хотя лингвистика там такая слабая, что трудно не бросить. Стоит подумать, мне и не нужно. В конце концов, это все есть в гёделизированном эйдетическом утверждении. Так что я передам вам утверждение, и пока я буду это делать, для меня это станет своего рода повторением, и, может быть, я разберусь в своей голове с причинностью.
   Слушайте, я подкину вам тему. Утверждение также будет включать трюк Ски по удержанию плазмы в течение до 500К миллисекунд, так что, когда вы во всем разберетесь, вы будете знать, как построить те термоядерные реакторы, о которых вы говорили перед нашим отлетом. Это морковка перед вашим носом, так что принимайтесь за разгёделизирование. Трюк с плазмой работает отлично, хотя нам, конечно, было жаль того, что случилось, когда мы переделывали двигатель. Взрыв убил Билла Беклунда на месте, и для остальных всё выглядело паршиво.
   Ну, в общем. Мне приходится обрезать этот лист, потому что мощность на исходе, а я не хочу рисковать и испортить утверждение. Оно следует ниже:
  
   1973354 + 331852 + 172008 + 547 + 39606 + 288 и вычесть 78
  
   Желаю удачи, ребята!

Вашингтон 4

   Фон Кнефхаузен поднял голову от вороха бумаг на своем столе. Он потер глаза, вздыхая. Он бросил курить одновременно с президентом, но, как и президент, подумывал о том, чтобы начать снова. Это могло тебя убить, да. Но это снимало напряжение, а ему это было необходимо. И что плохого в том, что что-то тебя убивает. Бывают вещи и похуже смерти, мрачно подумал он.
   Как ни посмотри, думал он объективно, последние два или три года выдались для него тяжелыми. Они так хорошо начались и так плохо пошли. Не так плохо, как те далекие детские воспоминания, когда все были такими бедными, а в Берлине было так холодно, и та теплая одежда, что у него была, досталась от "Винтерхильфе". Отнюдь не так тяжело, как конец войны. И близко не так скверно, как те первые годы в Южной Америке, а затем на Ближнем Востоке, когда даже счастливчики и знаменитости, фон Брауны и Эрикке, с трудом получали то, что им причиталось, а такому юнцу, как фон Кнефхаузен, приходилось чистить картошку и работать лифтером, чтобы выжить. Но тяжелее и хуже, чем человек на вершине своей карьеры имел основания ожидать.
   Проект "Альфа-Алеф", по сути своей, был здравым! Он заскрежетал зубами, думая об этом. Он сработает - нет, видит Бог, он уже работает, и он сделает мир другим. Будущие поколения увидят.
   Но будущие поколения еще не пришли, а в настоящем дела шли из рук вон плохо.
   Вспомнив об этом, он взял трубку и вызвал секретаршу.
   - Вы уже соединились с президентом? - потребовал он.
   - Простите, доктор фон Кнефхаузен. Я пробовала каждые десять минут, как вы и говорили.
   - А-а, - проворчал он. - Нет, стойте. Дайте-ка посмотреть. Какие есть звонки?
   Шелест бумаги:
   - Службы новостей, конечно, снова спрашивают о слухах. Офис Джека Андерсона. Человек из CBS.
   - Нет, нет. Я не буду говорить с прессой. Кто-нибудь еще?
   - Звонил сенатор Копли, спрашивал, когда вы собираетесь ответить на список вопросов, которые прислал вам его комитет.
   - Я дам ему ответ. Я дам ему тот же ответ, который Гец фон Берлихинген дал епископу Бамбергскому.
   - Простите, доктор фон Кнефхаузен, я не совсем расслышала...
   - Неважно. Что-нибудь еще?
   - Только междугородний звонок от некоего мистера Хауптмана. У меня есть его номер.
   - Хауптман? - Имя было до странности знакомым. Через мгновение фон Кнефхаузен вспомнил: ну конечно, фототехник, который участвовал в изготовлении фальшивых снимков с "Бриарея-12". Что ж, у него были приказы сидеть тихо и помалкивать. - Нет, это не важно. Ни один из них не важен, и я не желаю, чтобы меня беспокоили подобной чепухой. Продолжайте как раньше, миссис Эмброуз. Если дозвонитесь до президента, соединяйте меня немедленно, но больше никаких звонков.
   Он повесил трубку и вернулся к столу. Он с грустью и нежностью посмотрел на бумаги. Он выложил их все: отчеты с "Конститьюшн", его собственные черновики интерпретаций и комментариев и более сотни пунктов с примечаниями, составленных его штабом.
   "Хенле. Очевидно, относится к Полу Хенле (примечание прилагается); вероятно, имеется в виду его высказывание: "Существуют определенные символизмы, в которых определенные вещи не могут быть высказаны". Предположительно, английский язык является одним из таких символизмов".
   "Апельсиновый шербет сандей. Было проведено закрытое экспериментальное исследование материала в Документе ! CON-130, параграф 4. Химический анализ и экспериментальные испытания показали, что рекомендованная смесь фармацевтических препаратов и других ингредиентов дает вещество галлюциногенного ряда значительной силы и не вполне изученных свойств. 100 испытуемых принимали продукт или плацебо в двойном слепом контролируемом тесте. Испытуемые, получавшие реальное вещество, сообщают о реакциях, значительно отличающихся от плацебо. Сообщаемые эффекты включают чувство огромной компетентности и углубленное понимание. Однако данные полностью субъективны. Были предприняты попытки подтвердить заявления с помощью стандартных тестов на IQ, манипулятивных и других тестов, но испытуемые плохо сотрудничали, а некоторые с тех пор самовольно покинули испытательное заведение".
   "Гёделизированный язык. Система кодирования любого сообщения любого вида в виде одного очень большого числа. Сообщение сначала записывается открытым текстом, а затем кодируется в виде оснований и показателей степени. Каждая буква сообщения представлена по порядку натуральным рядом простых чисел - то есть первая буква представлена основанием 2, вторая - основанием 3, третья - основанием 5, затем 7, 11, 13, 17 и т. д. Идентификация буквы, занимающей эту позицию в сообщении, дается показателем степени: просто, показатель 1 означает, что буква в этой позиции - А, показатель 2 означает, что это B, 3 - C и т. д. Сообщение в целом затем представляется как произведение всех оснований и показателей. Пример. Слово "cab" может быть представлено как 2" x 3" x 5«, или 600 (= 8 x 3 x 25). Имя "Abe" было бы представлено числом 56 250, или 2" x 3« x 5 (= 2 x 9 x 3125).
   Предложение вроде "John lives." было бы представлено произведением следующих членов: 2" x 3" x 5 x 7" x 11 x 13"« x 17 x 19«« x 23 x 29" x 31« (в которых показатель "0" зарезервирован для пробела, а показатель "27" был произвольно назначен для обозначения точки). Как можно видеть, гёделизированная форма даже для короткого сообщения включает в себя очень большое число, хотя такие числа могут передаваться довольно компактно в виде суммы оснований и показателей. По оценкам, пример, переданный с "Конститьюшн", равен содержимому стандартного полного словаря".
   "Дальновидение. Известно, что субъект Джеймс Мэдисон Барстоу в ранние школьные годы страдал некоторой близорукостью, по-видимому, вызванной чрезмерным чтением; которую он пытался вылечить с помощью упражнений для глаз, аналогичных "методу Бейтса" (примечание прилагается). Его зрение на момент тестирования для проекта "Альфа-Алеф" было оптимальным. Интервью с бывшими коллегами указывают на его сохраняющийся интерес к повышению остроты зрения. Альтернативное объяснение. Есть некоторые указания на то, что он также интересовался паранормальными явлениями, такими как ясновидение или предвидение, и возможно, хотя в настоящее время считается маловероятным, что его использование этого термина относится к "заглядыванию вперед" во времени".
  
   И так далее, и тому подобное. Фон Кнефхаузен с любовью и безнадежностью смотрел на груду бумаг и провел рукой по лбу. Эти дети! Они были так великолепны... но так неуправляемы... и так трудны для понимания. Как некрасиво с их стороны было скрывать свои истинные достижения. Секрет термоядерного синтеза! Одно это оправдало бы, более чем оправдало бы весь проект. Но где он был? Заперт в этой тарабарщине из цифр. Кнефхаузен был не лишён понимания изящества этого метода. Он тоже был способен воспринимать всерьёз устройство такой лучезарной простоты. Как только число было написано, нужно было лишь начать с деления его на два столько раз, сколько возможно, и количество раз дало бы тебе первую букву. Затем разделить на следующее простое число, три, и это количество раз дало бы тебе вторую букву. Но практические трудности! Нельзя было получить даже первую букву, пока не имеешь всего числа, а IBM отказалась даже делать заявку на строительство банка компьютеров для выписывания этого числа, если только срок разработки не будет растянут на двадцать пять лет. Двадцать пять лет. А тем временем в этом числе, вероятно, скрывался секрет термоядерного синтеза, возможно, еще более великие тайны и, почти наверняка, ключ к благополучию самого фон Кнефхаузена в ближайшие несколько недель...
   Зазвонил телефон.
   Он схватил трубку и сразу закричал в нее:
   - Да, господин президент!
   Он поспешил. Это была всего лишь его секретарша. Ее голос дрожал, но был решительным:
   - Это не президент, доктор фон Кнефхаузен, но на линии сенатор Копли, и он говорит, что это срочно. Он говорит...
   - Нет! - крикнул фон Кнефхаузен и швырнул трубку. Он пожалел об этом в ту же секунду. Копли занимал очень высокий пост, председатель комитета по вооруженным силам; он не был тем человеком, которого фон Кнефхаузен хотел бы видеть своим врагом, и он очень старался сделать его другом в течение многих лет терпеливого выстраивания отношений. Но он не мог говорить с ним или с кем-либо еще, пока президент не отвечал на его звонки. Ранг Копли был высок, но он не находился в прямой иерархической линии над фон Кнефхаузеном. Когда верхушка этой линии отказывалась говорить с ним, фон Кнефхаузен оказывался отрезанным от мира.
   Он попытался успокоиться, объективно оценивая ситуацию. Давление на Президента в данный момент было колоссальным. Продолжающиеся беспорядки в городах, во всех городах. Приближались политические съезды. Была необходимость переизбраться на третий срок, и необходимость внести поправки в закон, чтобы это стало возможным. И да, признался себе фон Кнефхаузен, самым худшим давлением были слухи, которые ходили вокруг "Конститьюшн". Он предупреждал президента. Прискорбно, что президент не послушал. Он говорил, что секрет, известный двоим, скомпрометирован, а секрет, известный более чем двоим, - это не секрет. Но президент настоял на раскрытии информации постоянно расширяющемуся кругу высокопоставленных чиновников - поклявшихся, разумеется, хранить тайну, но какой в этом прок? - и, конечно, вопреки всему, произошли утечки. Меньше, чем можно было опасаться. Больше, чем можно было вынести.
   Он ласково коснулся отчетов с "Конститьюшн". Эти прекрасные дети, они все еще могли все исправить, такие чудесные... Потому что это он сделал их чудесными, признался он себе. Он придумал эту идею. Он отобрал их. Он совершил поступки, с которыми даже сейчас не вполне примирился, чтобы убедиться, что именно они, а не кто-то другой, окажутся в составе экипажа. Прежде всего, он обеспечил двойную уверенность, гарантировав их лояльность всеми возможными способами. Тренировки. Дисциплина. Узы привязанности и дружбы. Более надежные узы: снабдив их запасы продовольствия, их развлекательные записи, их запланированные занятия всевозможными рекламными внушениями, М/Р-принуждением, психологическим подкреплением, которое он только смог изобрести или найти, так чтобы что бы они ни делали, они не забывали добросовестно докладывать на Землю. Что бы ни случилось, это было неизменно. Данные может быть трудно распутать, но они будут. Они не могли ничего с собой поделать; его заповеди были сильнее божьих; подобно Мартину Лютеру, они должны были сказать "Ich kann nicht anders", и пусть придет хоть Папа, хоть инквизиция, они будут стоять на своем. Они узнают, и расскажут то, что узнали, и таким образом вложения окупятся...
   Телефон!
   Он заговорил прежде, чем поднес его к губам.
   - Да, да! Это доктор фон Кнефхаузен, да! - затараторил он. Наверняка теперь это должен быть президент.
   Это был не он.
   - Кнефхаузен! - проорал человек на другом конце провода. - Слушай сюда, я скажу тебе то же самое, что сказал этой твоей суке-секретарше: если я не поговорю с тобой по телефону прямо сейчас, я пришлю Четвертую бронетанковую, чтобы они арестовали тебя и доставили ко мне через двадцать минут. Так что слушай!
   Фон Кнефхаузен узнал и голос, и манеру. Он глубоко вдохнул и заставил себя успокоиться.
   - Очень хорошо, сенатор Копли, - сказал он, - в чем дело?
   - Игра окончена, парень! Вот в чем дело. Тот твой паренек в Хантсвилле, как его там, фототехник...
   - Хауптман?
   - Он самый! Хотите знать, где он, вы, тупой краутский ублюдок?
   - Ну, я полагаю... я думал, в Хантсвилле...
   - Ошибаешься, мальчик! Твой дружок, краутский ублюдок, заявил, что плохо себя чувствует, и взял отгулы по болезни. Разведка присматривала за ним до определенного момента, не останавливала, хотела посмотреть, что он будет делать. Что ж, они увидели. Час назад его видели вылетающим из аэропорта Орли на самолете "Аэрофлота". Пораскинь над этим своими большими краутскими мозгами, Кнефхаузен! Он перебежчик. А теперь начинай придумывать, что ты собираешься с этим делать, и лучше бы это было что-то стоящее!
   Кнефхаузен что-то ответил - сам не зная что - и повесил трубку - не помня когда. Какое-то время он остекленевшим взором смотрел в пространство. Затем он щелкнул выключателем селектора и, не слушая запинающихся извинений секретарши, произнес:
   - Тот междугородний звонок, который поступил от Хауптмана ранее, миссис Амброуз. Вы не сказали, откуда он был.
   - Это был звонок из-за границы, доктор Кнефхаузен. Из Парижа. Вы не дали мне возможности...
   - Да, да. Я понимаю. Спасибо. Неважно. - Он повесил трубку и откинулся на спинку кресла. Он почувствовал почти облегчение.
   Если Хауптман уехал в Россию, то только для того, чтобы сказать им, что снимки были поддельными, и не только никакой планеты для высадки астронавтов не существует, но это не было даже ошибкой, а на самом деле - полным мошенничеством. Значит, теперь всё не в его власти. Теперь его рассудит история. Жребий брошен. Рубикон перейден.
   "Как много литературных аллюзий", - подумал он с самоосуждением. На самом деле важным был не суд истории в ближайшем будущем, а суд определенных реальных людей, ныне живущих и склонных отреагировать дурно. И судить они его будут не столько по тому, что могло бы быть или что должно было быть, сколько по тому, что есть. Он содрогнулся от холода этого суда и потянулся к телефону, чтобы еще раз попытаться позвонить Президенту. Но он был почти уверен, что Президент не ответит ни сейчас, ни когда-либо еще.

Конститьюшн 5

   На связи старый добрый обозленный Шеф. Слушай, мы получили твое сообщение. Я не хочу это обсуждать. Ну и наглость у тебя. Ты в дурном настроении, да? Если не можешь сказать ничего приятного, лучше вообще помалкивай. Мы делаем всё, что в наших силах, и это немало, а если мы делаем не совсем то, чего ты от нас хочешь, так это, может быть, потому, что мы знаем гораздо больше, чем ты, когда ты зашвырнул нас к этому сгустку лунного сияния, который ты называешь Альфа-Алеф. Что ж, спасибо большое за ничего.
   С другой стороны, спасибо хоть немножко за то немногое, что ты всё же сделал, что, по крайней мере, позволило нам оказаться там, где мы сейчас, и я имею в виду не положение в пространстве. Так что я не собираюсь на тебя орать. Я просто вообще не хочу с тобой разговаривать. Я позволю остальным высказаться самим за себя.
  
   Говорит Дот Лецки. Это важно. Передай дальше. Я хочу сказать тебе три вещи, которые ты не должен забывать. Первое: у большинства проблем есть грамматические решения. Проблема транспортировки людей с Земли на другую планету не решается путем случайной сборки кусков стали один за другим и обнаружения того, что вы случайно построили "Конститьюшн". Она решается путем построения модели (=уравнение (=грамматика)), которая описывает необходимые обстоятельства, при которых происходит транспортировка. Как только у тебя есть грамматическая модель, ты просто облекаешь ее в металл, и дело идет как по маслу.
   Когда вы это поймете, вы будете готовы ко Второму: причинно-следственной связи не существует. Какая трата времени - пытаться приписывать "причины" "событиям"! Вы говорите что-то вроде: "Чирканье спичкой заставляет её гореть". Верное утверждение? Нет, ложное. Вы запутываетесь в словоблудии о том, является ли "акт" "чирканья" "необходимым" и/или "достаточным", и теряетесь в словах. Прагматически полезные грамматики не имеют времен. В приличной грамматике (каковой английский язык, конечно, не является, но я сделаю всё, что смогу) можно сделать заявление типа: "Существует конъюнкция форм материи (указанных), которые соединяются с выделением энергии при определенной температуре (указанной) (которая может быть температурой, связанной с теплотой трения)". Где здесь причинность? "Причина" и "следствие" находятся в одном и том же вневременном утверждении. Итак, Третье: эмпирических законов не существует. Когда Ски это понял, он смог удерживать плазму в нашем двигателе бесконечно долго, не путем расталкивания частиц грубыми магнитными сжатиями, а побуждая их хотеть оставаться вместе. Есть и другие способы сказать то, что он делает (="создает среду, в которой центростремительные силы превышают центробежные"), но то, как сказала я, лучше, потому что это говорит кое-что о ваших характерах. Задиры, все вы. Почему вы не можете быть добрыми к вещам, если хотите, чтобы они были добрыми к вам? Обязательно передайте это Тинь Фа в Тяньцзине, профессору Моррису в Олл-Соулз и тому, кто занимает кафедру Карнапа в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.
  
   Очередь Фло. Моей маме понравился бы мой сад. У меня куриные ножки и нарциссы растут бок о бок в илистом песке. Они так радуют нас, а мы их. Вероятно, в будущем я передам полное руководство по садоводству, но пока что есть редиску - это позорно. Морковке же, напротив, это нравится.
  
   Заявление Уильяма Беклунда, покойного. Я появился на свет между калом и мочой, учился, рос, ел, работал, двигался и умер. С другой стороны, я вышел из водородной вспышки, сжался, извергнул всё из себя и снова вошел в утробу, по которой так скучаешь. Вы можете подойти к этому с любого конца, нет никакой разницы, с какой стороны на это смотреть.
  
   Данные наблюдений, Лецки. В момент времени t, число Дирака, несоизмеримое с временем по Гринвичу, наблюдается следующее явление: радиоисточник Центавр А идентифицируется как позиционно стабильный одиночный коллективный объект, а не как два пересекающихся газовых облака, и наблюдается его радиальное сжатие к центру. Анализ и наблюдения показывают, что это Черная дыра, мелкие детали которой пока не поддаются обнаружению. Можно сделать вывод, что все галактики развивают подобные центральные вихри, что имеет интересные последствия для астрономов и эсхатологов. Я, Сеймур Лецки, предлагаю взглянуть поближе, но остальные предпочитают сначала продолжить программный полет. Служба уведомлений Гарвард-Смитсоновской обсерватории, пожалуйста, примите к сведению.
  
   "Звездная радуга", предварительный набросок перевода на английский стихотворения Джима Барстоу:
   Толпа гусят - но лучший цвет породы,
   Плетемся сквозь релятивистские просторы.
   Растянуты, подавлены, в унынии глядим:
   Но Пуст и Знак Коня, и Человек под ним.
   И Знак Коня пустой, и всадник без коня,
   Куда ведет маршрут, гадаем мы полдня.
   Обмануты, пойманы, в ловушке мы бежим,
   За сыном солнца старого, послушны и чужи.
   Обман раскрыт, и признана ловушка,
   И мы - мишени шутки для тупиц в игрушках.
   О Гусак-творец, о Гусыня-мать,
   Как грязно вы смогли нас всех предать!
   Мы в долгу у вас. Не забудем мы.
   И твердой волей выкупим долги из тьмы.
   Пусть нам везет, и в срок мы вам пришлем
   Тот горшок золота, что в радуге найдем.
  
   Энн Беклунд:
   Кажется, это Стенли Вейнбаум сказал, что по трем фактам истинно превосходящий разум должен быть в состоянии вывести всю вселенную (Ски считает, что это возможно с конечным числом фактов, но значительно большим, чем три). Мы очень далеки от того, чтобы быть истинно превосходящими умами по тем стандартам или даже по нашим собственным. Тем не менее, у нас есть гораздо большее количество фактов для работы, чем три или даже три тысячи, и поэтому мы вывели немало.
   Это не так ценно для вас, как вы могли бы надеяться, дорогой старый ублюдочный Кнеффи и все вы, остальные ублюдки, потому что одна из вещей, которые мы вывели, заключается в том, что мы не можем рассказать вам всё, потому что вы не поймете. Мы бы помогли вам, некоторым из вас, если бы вы были здесь, и со временем вы смогли бы делать то, что делаем мы, достаточно легко, но не на дистанционном управлении.
   Но еще не всё потеряно, ребята! Выше нос! Вы не делаете выводы так, как мы, но, с другой стороны, у вас гораздо больше исходных данных. Попробуйте. Поумнейте. Вы сможете, если захотите. Приведите себя в состояние покоя, успокойте свой разум, прежде чем говорить, укрепите свои отношения, прежде чем просить о чем-то. Постарайтесь не быть омерзительными в этом. Не будьте как тот малый из Книги Перемен: "Он не приносит пользы никому. Поистине, кто-то даже ударит его".
   У нас у всех теперь отросли пальцы на ногах, даже у Уилла, хотя для него это было особенно трудно, поскольку он был убит, и мы начертали на костях знаки и использовали их с очень хорошим эффектом для генерации гексаграмм. Надеюсь, вы понимаете смысл того, что мы сделали. Мы могли бы продолжать подбрасывать монеты или стебли тысячелистника, или, по крайней мере, то самое близкое к тысячелистнику, что смогла вывести Фло. Мы не хотели этого делать, потому что это не оптимальный путь.
   Человек, который не держит свое сердце постоянно в покое, мог бы сказать: "Ну, какая разница?" Это плохой вопрос. Он подразумевает детерминированный ответ. Лучший вопрос: "Имеет ли это значение?", и ответ на него: "Да, вероятно, потому что для того, чтобы сделать что-то правильно, вы должны делать это правильно". Это закон тождества на любом языке.
   Другой вопрос, который вы могли бы задать: "Ну, какой источник знаний вы на самом деле задействуете, когда консультируетесь с гексаграммами?" Это более удачный вопрос, так как он не навязывает неверный ответ, но ответ, опять же, неопределенен. Вы можете рассматривать И Цзин как своего рода набор закорючек Роршаха, который не имеет врожденного смысла, но полезен, потому что ваш собственный разум интерпретирует его и вкладывает в него смысл. Как вам угодно! Вы можете думать об этом как о своего рода банке памяти закодированных знаний. Почему бы и нет? Вы можете вообще пропустить это и прийти к знанию каким-то другим дао, любым дао, какое вам нравится. ("Высший человек понимает преходящее в свете вечности конца".) Это тоже прекрасно!
   Но каким бы способом вы ни пользовались, вы должны делать это именно так. Нам нужны были кости с надписями для генерации гексаграмм, потому что это был правильный путь, и поэтому не было особой жертвой отрубить по пальцу ноги у каждого для этой цели. Всё складывается удачно, за исключением одного. Главная заминка сейчас в том, что переводы так деградировали - с китайского на немецкий, с немецкого на английский, и ошибки просачиваются на каждом шагу, но мы сейчас над этим работаем.
   Возможно, я расскажу вам больше в другой раз. Не сейчас. Не очень скоро. Ева расскажет вам об этом.
  
   Ева Барстоу, Пустышка, идет последней и, боюсь, наименьшей.
   Когда я была маленькой девочкой, я играла в шахматы, плохо, с очень хорошими игроками, и это история моей жизни. Я хронический "сверхдостигатор". Терпеть не могу людей, которые не умнее и не лучше меня, но в результате я каждый раз оказываюсь коротышкой в помете. Здесь все ко мне очень добры, даже Джим, но они знают, каков счет, и я тоже.
   Так что я занимаюсь делами и аплодирую тому, чего сама не умею. Это не самая плохая жизнь. У меня есть всё, что мне нужно, кроме гордости.
   Позвольте мне рассказать вам, как проходит обычный день здесь, между Солнцем и Центавром. Мы просыпаемся (если спали, что некоторые из нас всё еще делают) и едим (если мы всё еще едим, как все, кроме Ски и, конечно, Уилла Беклунда). Еда очень вкусная, и Флоренс приучила ее расти уже приготовленной и приправленной там, где это желательно, так что не составляет труда подойти и сорвать себе отличное яйцо-пашот или порцию картофеля фри. (Я на самом деле предпочитаю бриоши по утрам, но по сентиментальным причинам она не может с ними совладать.) Иногда мы немного забавляемся или поем старые походные песни. Ски спускается для этого, но ненадолго, а потом возвращается к созерцанию вселенной. Звездная радуга величественна и ужасающа. Сейчас это полоса шириной около 40®, полностью окружающая нас цветным светом. Всегда можно посмотреть в других частотах и увидеть призрачные звезды впереди и позади нас, но в диапазонах, данных нам от рождения, вид спереди и сзади теперь мертвенно-черный, и единственный свет - это прекрасное полосатое кольцо из звездной пыли.
   Иногда мы пишем пьесы или немного музицируем. Шеф вывел четыре утерянных фортепианных концерта Баха, очень напоминающих Корелли и Вивальди, где в тутти звучит всё разом, и мы все адаптировали их для исполнения. Я исполнила свой на Муге, а Энн и Шеф синтезировали целые оркестры. У Шефа получилось особенно мило. Слышно, что у флейтиста ранняя эмфизема, а двое в секции скрипок поддали, и всем этим дирижирует Тосканини, словно метроном эпохи Рисорджименто. Старшая дочь Фло придумала слова, и теперь она поет что-то вроде детской адаптации некоторых хоралов Букстехуде; о, я же не рассказала вам о детях. У нас их теперь одиннадцать. У Энн, Дот и меня - по одному, а у Флоренс - восемь. (Но мне разрешат родить четверню на следующей неделе.) Они позволяют мне присматривать за ними в основном первые несколько недель, пока они маленькие, и они такие лапочки.
   Так что в основном я провожу время, присматривая за детьми и решая тензорные уравнения, которые Ски любезно дает мне для него сделать, и, должна признаться, чувствую себя немного одиноко. Я бы с удовольствием посмотрела телевикторину за чашкой кофе с подругой! Они позволяют мне время от времени переделывать интерьер нашего дома на колесах. На днях я переделала его в стиле пригорода Питтсбурга в шутку. Поверите ли - французские окна в межзвездном пространстве? Мы их никогда не открываем, конечно, но они выглядят очень мило с ситцевыми занавесками и кружевными подвязками. И мы добавили несколько новых комнат для детей и их питомцев (Фло вырастила им милейших маленьких кроликов на гидропонном участке).
   Что ж, я была рада этой возможности посплетничать, так что заканчиваю. Есть одна вещь, о которой я должна упомянуть. Остальные решили, что мы не хотим больше получать от вас никаких сообщений. Им не нравится, как вы пытаетесь воздействовать на наше подсознание и всё такое (не то чтобы вам это удавалось, конечно, но вы понимаете, что это всё равно немного раздражает), и поэтому в будущем шкала будет установлена на шесть-шесть-ноль, всё верно, но переключатель будет в положении "выкл". Это была не моя идея, но я с радостью согласилась. Мне бы хотелось время от времени бывать в чуть менее требовательной компании, хотя, конечно, не в вашей.

Вашингтон 5

   Когда-то здание, которое теперь называлось "Временный изолятор Министерства обороны ! 7" - "с таким же успехом можно называть его правильным словом "тюрьма"", - подумал Кнефхаузен, - было роскошным отелем сети "Хилтон". Камеры строгого режима находились на подземных уровнях, в том, что раньше было конференц-залами. Наружу не вели ни двери, ни окна. Если бы вам и удалось выбраться из собственной камеры, вам пришлось бы преодолеть лестничный пролет, прежде чем вы окажетесь на уровне земли, а там охранники. И затем, если в этот момент не происходит активной осады, вам пришлось бы рискнуть встретиться с бродячими наркоманами и активистами снаружи.
   Кнефхаузена эти вопросы не заботили. Он не помышлял о побеге, по крайней мере, после первых нескольких панических мгновений, когда понял, что арестован. Через несколько дней он перестал требовать встречи с Президентом. Не было смысла взывать к Белому дому о помощи, когда именно Белый дом его сюда и упек. Он всё ещё был уверен, что, если бы только он смог поговорить с Президентом наедине в течение нескольких мгновений, он смог бы всё прояснить. Но как реалист он примирился с тем фактом, что Президент никогда больше не заговорит с ним наедине.
   Поэтому он считал свои блага.
   Во-первых, здесь было уютно. Кровать была хорошей, комнаты теплыми. Еда по-прежнему поступала из банкетных кухонь отеля, и она была на редкость хороша для тюремной пайки.
   Во-вторых, дети всё еще были в космосе и всё еще делали что-то, великие дела, даже если и не сообщали, какие именно. Перспектива его оправдания всё еще сохранялась.
   В-третьих, тюремщики разрешали ему газеты и письменные принадлежности, хотя не приносили его книги и не давали телевизор.
   Ему не хватало книг, но ничего больше. Ему не нужен был телевизор, чтобы знать, что происходит снаружи. Ему не нужны были даже газеты, рваные, тонкие и подвергнутые цензуре. Он слышал всё сам. Каждый день доносился треск стрелкового оружия, в основном далекий и спорадический, но пару раз затяжной, плотный и почти над головой - похоже, "Браунинги" против АК-47, - а время от времени шлепки и грохот гранатометов. Иногда он слышал завывание сирен на улицах, прерываемое звоном колоколов, и удивлялся, что всё еще существует гражданская пожарная охрана, которой не всё равно. (Или она уже не гражданская?) Иногда он слышал скрежет тяжелых моторов, которые не могли быть ничем иным, кроме танков. Газеты мало что проясняли в деталях, но Кнефхаузен умел читать между строк. Администрация где-то затаилась - в Ки-Бискейн, Кэмп-Дэвиде или Южной Калифорнии, никто не говорил где. Города были охвачены яростным восстанием. Хэрр Омнес взял власть в свои руки.
   За эти бедствия Кнефхаузен чувствовал себя несправедливо обвиненным. Он сочинял бесконечные письма Президенту, указывая на то, что серьезные проблемы Администрации не имеют ничего общего с Альфа-Алефом; города бунтовали на протяжении жизни почти целого поколения, доллар стал посмешищем со времен войн в Индокитае. Некоторые письма он уничтожал, некоторые никто не соглашался у него забрать, несколько ему удалось отправить - и он не получил ответов.
   Раз или два в неделю приходил человек из Министерства юстиции, чтобы в очередной раз задать ту же тысячу бессмысленных вопросов. Они пытаются составить досье, чтобы доказать, что во всем виноват он, подозревал Кнефхаузен. Что ж, пусть. Он защитит себя, когда придет время. Или его защитит история. Факты очевидны. Что касается моральных аспектов, возможно, не столь очевидны, признавал он. Неважно. Нельзя говорить о моральных вопросах в области, столь жизненно важной для поиска знаний, как эта. Депеши с "Конститьюшн" уже дали так много! - хотя, по общему признанию, некоторые из наиболее значимых частей было трудно понять. Сообщение Гёделя не было расшифровано, и намеки на его содержание оставались лишь намеками.
   Иногда он дремал и видел во сне, как переносится на "Конститьюшн". Прошел год с момента последнего сообщения. Он пытался представить, чем они занимались. Сейчас они уже должны были пройти середину пути и начать торможение. Звездная радуга расширялась и разгоралась с каждым днем. Круги черноты впереди, а позади них она будет сжиматься. Скоро они - они увидят Альфу Центавра так, как не видел ни один человек. Конечно, тогда они обнаружат, что никакой планеты под названием Альфа-Алеф на орбите главной звезды нет, но они об этом догадались как-то уже давно. Храбрые, чудесные ребята! И все равно они летели дальше. Вся эта чепуха с наркотиками и сексом - ну и что с того? Можно выступать против подобных вещей среди обычного человеческого стада, но всегда было так, что те, кто превосходил толпу и выделялся из неё, могли устанавливать собственные правила. В детстве он узнал, что пухлый, гордый вождь авиации нюхал кокаин, что великие воины иногда получали сексуальное удовольствие друг с другом. Умный человек не забивал себе голову такими вопросами - что было еще одним свидетельством того, что человек из Министерства юстиции с его постоянными намеками и вынюхиванием подробностей прошлого самого Кнефхаузена, на самом деле не очень-то умен.
   Хорошим в человеке из Министерства юстиции было то, что из его вопросов иногда можно было сделать определенные выводы, а изредка - о, очень редко - он даже сам отвечал на вопрос. "Пришло ли сообщение с "Конститьюшн"?" "Нет, конечно нет, доктор Кнефхаузен; а теперь расскажите мне еще раз, кто первым предложил вам эту мошенническую схему?"
   Это были самые яркие моменты его дней, но в основном дни просто проходили, ничем не отмеченные.
   Он даже не выцарапывал их на стене своей камеры, как узник замка Иф. Было бы жаль портить панели из твердых пород дерева. К тому же у него были другие часы и календари. Был перестук прибывающей еды, смена времен года в виде визитов человека из Министерства юстиции. Каждый из них был как праздник - священный день, не радостный, но торжественный. Сначала появлялся капитан стражи с двумя вооруженными солдатами, замершими в дверях. Они обыскивали его самого и его камеру на случай, если ему удалось пронести - а что? Ядерную бомбу, может быть. Или фунт перца, чтобы швырнуть в глаза человеку из Министерства юстиции. Они ничего не находили, потому что находить было нечего. А потом они уходили, и на долгое время наступало ничто. Даже еды не приносили, если подходило время обеда. Совсем ничего, пока через час или три часа не входил человек из Министерства юстиции со своей собственной охраной у двери, одинаково бдительной внутри и снаружи, и со своим инженером у магнитофонов, и со своими вопросами.
   А потом настал день, когда человек из Министерства юстиции пришел не один. С ним был секретарь президента, Мюррей Эймос.
  
   Как коварно человеческое сердце! Когда оно оставило всякую надежду, как мало нужно, чтобы заставить его надеяться снова!
   - Мюррей! - вскричал Кнефхаузен, чуть не плача, - как я рад вас видеть! Президент, он здоров? Что я могу для вас сделать? Есть ли новости?
   Мюррей Эймос помедлил в дверях. Он посмотрел на Дитера фон Кнефхаузена и горько сказал:
   - О да, новости есть. Их полно. Четвертая бронетанковая только что перешла на другую сторону, так что мы эвакуируем Вашингтон. И президент хочет, чтобы вы немедленно покинули это место.
   - Нет, нет! Я имею в виду - о да, это хорошо, что президент заботится о моем благополучии, хотя новости о Четвертой бронетанковой печальны. Но я о другом, Мюррей: пришло ли сообщение с "Конститьюшн"?
   Эймос и человек из Министерства юстиции переглянулись.
   - Скажите мне, доктор Кнефхаузен, - вкрадчиво произнес Эймос, - как вам удалось это разузнать?
   - Разузнать? Как я мог это разузнать? Нет, я только спросил, потому что надеялся. Значит, сообщение было, да? Несмотря на то, что они говорили? Они снова заговорили?
   - Вообще-то, да, было, - задумчиво сказал Эймос. Человек из Министерства юстиции что-то пронзительно зашептал ему на ухо, но Эймос покачал головой. "Не волнуйтесь, мы выйдем через секунду. Конвой без нас не уедет... - Да, Кнефхаузен, сообщение поступило в Голдстоун два часа назад. Сейчас оно в отделе дешифровки.
   - Хорошо, очень хорошо! - вскричал Кнефхаузен. - Вот увидите, они все оправдают. Но что они говорят? У вас есть хорошие ученые, чтобы истолковать это? Вы можете понять содержание?
   - Не совсем, - сказал Эймос, - потому что возникла одна небольшая проблема, которой в отделе кодирования не ожидали и к которой не были готовы. Сообщение не было закодировано. Оно пришло открытым текстом, но на китайском языке.
  

Конститьюшн 6

   Исх.: CONSIX T51/11055/*7
   СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
   Предмет: Передача со звездолета США "Конститьюшн".
   Нижеследующее сообщение было получено и обработано отделом дешифровки согласно действующим директивам. Из-за его особого характера было проведено расследование для определения его происхождения. Данные радиопеленгации, полученные с базы на Обратной стороне Луны, указывают на то, что источник находится на линии видимости, соответствующей текущему расчетному местоположению "Конститьюшн". Сила сигнала была высокой, но в допустимых пределах, а деградация частотного разделения соответствовала релятивистским сдвигам и рассеянию из-за столкновения с частицами и газовыми облаками.
   Хотя имеющиеся данные не доказывают это вне всяких сомнений, никаких противопоказаний к тому, что эта передача исходит со звездолета, обнаружено не было. При изучении текст оказался фонетической транскрипцией того, что кажется диалектом мандаринского наречия периода Срединного царства. Выполнен лишь частичный перевод. (См. примечание, приложенное к тексту.) Перевод столкнулся с необычными трудностями по двум причинам: во-первых, сложность поиска переводчика достаточной квалификации, которому мог бы быть предоставлен соответствующий допуск к секретности; во-вторых, потому что (предположительно) используемый язык может не соответствовать в точности ни одному диалекту, а может быть искусственным образованием экипажа "Конститьюшн". (См. ПУНКТ ВОСЬМОЙ, строки 43-51 ниже, в этой связи.)
   Этот текст является ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫМ И НЕ УДОСТОВЕРЕН и предоставляется лишь как первая попытка перевода содержания сообщения на английский язык. Продолжаются попытки перевести полное сообщение и подготовить менее искажённый текст для данного раздела. Позднейшие версии и исправления будут направлены по мере получения.
  
   ТЕКСТ НИЖЕ:
   1 ПАРАГРАФ ПЕРВЫЙ. Тот, кто говорит от имени всех [подполковник
   2 Шеффилд Х. Джекман?], отдыхает. С праведными
   3 деяниями приходит избавление от забот. Я [личность
   4 не установлена точно, но, вероятно, миссис Аннет Марин
   5 Беклунд, менее вероятно - кто-то из других трёх
   6 женщин на борту или один из их
   7 потомков] прихожу на его место, движимая милосердием
   8 и любовью.
   9 ПАРАГРАФ ВТОРОЙ. Недостаточно изучать или совершать
   10 дела, которые заставляют людей хмуриться и
   11 склонять головы. Недостаточно постичь природу
   12 неба или моря. Только через
   13 понимание всего можно приблизиться к мудрости,
   14 и только через мудрость можно действовать
   15 правильно.
   16 ПАРАГРАФ ТРЕТИЙ. Таковы заповеди, как нам
   17 дано их видеть.
   18 ПАРАГРАФ ЧЕТВЁРТЫЙ. Тот, кто навязывает свою волю
   19 силой, лишён справедливости. Пусть будет сброшен со
   20 скалы.
   21 ПАРАГРАФ ПЯТЫЙ. Тот, кто побуждает другого
   22 вожделеть к безделушке из резного дерева или сладости,
   23 лишён учтивости. Пусть будет
   24 удержан от совершения неправедных поступков.
   25 ПАРАГРАФ ШЕСТОЙ. Тот, кто завязывает узел и говорит: "Мне
   26 всё равно, кому его развязывать", лишён предусмотрительности.
   27 Пусть омывает язвы бедных и носит нечистоты,
   28 пока не научится видеть
   29 грядущий день как брата дню нынешнему.
   30 ПАРАГРАФ СЕДЬМОЙ. Мы, кто находится в этом "здесь", не должны
   31 навязывать нашу волю вам, кто находится в том "здесь",
   32 силой. Понимание приходит поздно. Мы
   33 сожалеем об инциденте следующей недели, ибо он был
   34 совершён поспешно и по ошибке. Тот, кто
   35 говорит от имени всех, действовал не подумав. Мы, кто
   36 находится в этом "здесь", потом сожалели об этом.
   37 ПАРАГРАФ ВОСЬМОЙ. Вы можете удивляться [буквально:
   38 задавать необдуманные вопросы гексаграммам], почему
   39 мы общаемся на этом языке. Причина
   40 отчасти развлекательная, отчасти эвристическая
   41 [буквально: ибо на посохе руки тот
   42 становится способен нанести удар более умело, когда
   43 удары наносятся многократно], но природа
   44 процесса такова, что вы должны пройти через
   45 это, прежде чем вам смогут сказать, что это такое. Наши стопы
   46 протоптали эту тропу. Чтобы реконструировать
   47 китайский язык И Цзин, сначала было необходимо
   48 реконструировать немецкий язык перевода,
   49 с которого был сделан английский. Ошибка
   50 подстерегает на каждом шагу. [Буквально: ложные призраки
   51 кричат на каждого, когда тропа петляет.] Множество
   52 изъянов отмечает нашу резьбу. Наблюдайте за ней в безмолвии
   53 часы и дни, пока изъяны не станут частью
   54 работы.
   55 ПАРАГРАФ ДЕВЯТЫЙ. Сказано, что у вас есть восемь дней
   56 до прибытия более тяжёлых частиц. Мёртвых
   57 и искалеченных будет мало. Будет лучше,
   58 если все воздушные ядерные реакторы будут заглушены
   59 до окончания инцидента.
   60 ПАРАГРАФ ДЕСЯТЫЙ. Когда завершите восстановление,
   61 отправьте нам сообщение на планету
   62 Альфа-Алеф. Наш дом к тому времени должен быть подготовлен.
   63 Мы пришлём паром, чтобы помочь колонистам
   64 пересечь поток, когда будем готовы.
  
   Вышеприведённый текст составляет первые 852 группы передачи. Остальная часть текста, состоящая примерно из 7500 групп, не была удовлетворительно переведена. По мнению консультанта из Отдела восточных языков Университета Джонса Хопкинса, это может быть стихотворение.
  
   /п/ Дарвард С. РИХТЕР
  
   Дарвард С. РИХТЕР
   Генерал-майор КМП США
   Главный криптограф
   Командующий
  
   Распределение: X X X ТОЛЬКО С НАРОЧНЫМ

Вашингтон 6

   Президент Соединенных Штатов (Вашингтон) открыл штормовое окно своего кабинета и высунулся, чтобы крикнуть своему главному научному советнику.
   - Гарри, шевелись! Мы тебя ждем!
   Гарри поднял взгляд и махнул рукой, затем продолжил упрямо продираться сквозь мокрые джунгли, в которые превратилась Северная лужайка. Из-за разросшихся сорняков, дождя и грязи дело шло медленно, но президент не проявлял сочувствия. Он захлопнул окно и сказал:
   - Черт бы побрал этого человека, он просто из кожи вон лезет, чтобы меня позлить. Сколько я должен его ждать, чтобы решить, придется нам переносить столицу или нет?
   Вице-президент подняла взгляд от своего вязания.
   - Джимбо, милый, ну зачем ты так кипятишься? Почему бы нам просто не переехать и не покончить с этим?
   - Ну, это будет выглядеть паршиво. - Он уныло бросился в кресло. - Я так ждал парада в честь десятой годовщины, - пожаловался он. - Десять лет, этим правда стоит похвастаться! Я не хочу проводить его черт знает где в захолустье, я хочу прямо по Конститьюшн-авеню, как в старые добрые времена. Чтобы люди кричали "ура", чтобы репортеры и камеры повсюду, и все такое. И пусть тогда этот сукин сын в Омахе скажет, что я не настоящий президент.
   Его жена безмятежно произнесла:
   - Не переживай из-за него, милый. Знаешь, о чем я подумала? Парад на Конститьюшн-авеню все равно выглядел бы куцым. Было бы очень мило на какой-нибудь улочке поменьше.
   - Ой, да что ты понимаешь? И вообще, куда нам ехать? Если Вашингтон под водой, с чего ты взяла, что в Бетесде будет лучше?
   Государственный секретарь отложил карты для пасьянса и проявил интерес.
   - Необязательно в Бетесду, - сказал он. - У меня есть отличная земля неподалеку от Даллеса, которую мы могли бы использовать. Там высоко.
   - Ну конечно. Полно отличной земли вокруг, - подтвердила вице-президент. - Помнишь, мы ездили на пикник после твоей второй инаугурации? Это было в Фэрфакс-Стейшн. Там повсюду были холмы. Просто красота.
   Президент грохнул кулаком по кофейному столику и закричал:
   - Я президент не Фэрфакс-Стейшн, я президент Соединённых Штатов Америки! Какая столица у Соединённых Штатов? Вашингтон! Боже мой, неужели вы не понимаете, как будут ржать те шутники из Хьюстона, Омахи, Солт-Лейк-Сити и всех прочих мест, если узнают, что меня выперли из собственной столицы?
   Он осекся, потому что в дверь входил его главный научный советник, отряхиваясь и стряхивая грязь, пока снимал промасленный дождевик.
   - Ну? - потребовал ответа Президент. - Что они сказали?
   Гарри сел.
   - На улице ужасно. У кого-нибудь есть сухая сигарета?
   Президент бросил ему пачку. Гарри вытер пальцы о рубашку, прежде чем достать одну.
   - Ну, - сказал он, - я обошел всех капитанов судов, кого смог найти. Все сказали одно и то же. Корабли, с которыми они говорили, места, где они бывали. Всё то же самое. Уровень приливов поднимается вдоль всего побережья.
   Он поискал взглядом спички. Жена президента протянула ему золотую зажигалку с Большой государственной печатью США, которую он, после некоторых усилий, сумел зажечь.
   - Выглядит неважно, Джимми. Сейчас отлив, и это пока нормально, но вода прибывает. И завтра она поднимется чуть выше. И будут штормы, не просто дожди, как сейчас, - я имею в виду, что нужно учитывать возможность тропического циклона, который время от времени приходит с Багам.
   - Мы не в тропиках, - подозрительно заметил государственный секретарь.
   - Это не означает, - сказал научный советник, который когда-то делал прогнозы погоды по местному телевизионной станции ABC, когда ещё существовало такое понятие, как телевизионная сеть.
   - Это означает штормы. Ураганы. Но они не самое страшное; страшнее всего - приливы. Если лёд тает, то они будут подниматься всё выше и выше, независимо ни от чего.
   Президент барабанил пальцами по кофейному столику. Внезапно он выкрикнул:
   - Я не хочу переносить свою столицу!
   Никто не ответил. Его вспышки гнева были знамениты. Вице-президент углубилась в своё вязание, государственный секретарь подобрал карты и начал их тасовать, научный советник поднял свой дождевик и аккуратно повесил его на спинку двери.
   Президент сказал:
   - Надо смотреть на это так. Если мы уедем, то все эти местные простофили, которые называют себя Президентами Соединённых Штатов, окажутся в куда лучшем положении, а окончательное воссоединение нашей страны отложится ещё на неопределённый срок.
   Он на мгновение шевельнул губами, затем выпалил:
   - Я ничего не прошу для себя! Никогда не просил. Я лишь хочу сыграть ту роль, которую должен сыграть ради общего блага, а это значит - сохранить свой статус настоящего Президента согласно Конституции США с поправками. А это значит, что я должен остаться здесь, в самом настоящем Белом доме, чего бы это ни стоило.
   Его жена неуверенно произнесла:
   - Дорогой, а как насчёт такого? У других президентов была, скажем, Летняя Белый дом, Кэмп-Дэвид и тому подобное. Никто не возражал. Почему бы тебе не поступить так же, как они? Там, недалеко от Фэрфакс-Стейшн, есть чудесный старый фермерский дом, который мы могли бы отремонтировать и сделать по-настоящему красивым.
   Президент с удивлением посмотрел на неё.
   - Вот это дельная мысль, - заявил он. - Только мы не можем переезжать насовсем, и нам нужно держать здесь гарнизон, чтобы никто не отобрал у нас это место... и нам нужно будет время от времени сюда возвращаться. Как насчёт этого, Гарри?
   Его научный советник задумчиво произнёс:
   - Думаю, мы сможем арендовать несколько лодок. Смотря по обстоятельствам. Я не знаю, насколько высоко может подняться вода.
   - Никаких "думаю"! Никаких "смотря по обстоятельствам"! Это вопрос национального приоритета. Мы должны поступить именно так, чтобы этот ублюдок в Омахе продолжал считаться с настоящим Президентом.
   - Ну, Джимбо, дорогой, - сказала вице-президент, осмелев после недавней похвалы, - придётся признать, что сейчас они не слишком-то с нами считаются. Когда они в последний раз платили налоги?
   Президент хитро взглянул на неё поверх очков.
   - Кстати о налогах, - сказал он, - возможно, у меня для них всё же припасён небольшой сюрприз. То, что можно назвать секретным оружием.
   - Надеюсь, оно покажет себя лучше, чем мы в прошлой войне, - сказала его жена, - потому что, если помнишь, когда мы начали подавлять восстание во Фредерике, штат Мэриленд, нам здорово наваляли.
   Президент встал, давая понять, что заседание кабинета окончено.
   - Неважно, - бодро сказал он. - Ты снова отправляйся, Гарри, и посмотри, сможешь ли найти хорошие карты в Библиотеке Конгресса, там, где потушили пожары. Найди нам какое-нибудь красивое возвышенное место в пределах, ну, скажем, двадцати миль, если сможешь. А потом мы попросим армию реквизировать для нас Летний Белый дом, как предлагает Мэй, и, возможно, я наконец-то посплю на кровати, которая не покрыта плесенью.
   Его жена, встревоженная его тоном, озабоченно взглянула на него.
   - Что ты собираешься делать, Джим?
   Он усмехнулся.
   - Собираюсь проверить моё секретное оружие.
   Он выпроводил их из своего кабинета и, когда они ушли, направился на кухню, достал из открытого холодильника шестиупаковку и взял себе бутылку "Фрески"... холодильника. Она была тёплой, разумеется. Рота морской пехоты, нёсшая охрану, всё ещё пыталась запустить газовый генератор, но успеха почти не имела. Президент не возражал. Они были его личными преторианцами, и если им немного не хватало умения в ремонте бытовой техники, то в трудные времена они доказали свою преданность. Президент всегда помнил, что во время Смуты он был всего лишь одним из многих конгрессменов - к тому же назначенным на вакантное место, - и его стремительный взлёт до спикера Палаты представителей и Наследника, а в итоге и до самого поста Президента, был обязан не только его политическим талантам и умению, но и тому факту, что он был единственным более или менее законным наследником президентского поста, у которого к тому же оказался шурин, командовавший гарнизоном морской пехоты в Вашингтоне.
   Президент, по сути, был вполне доволен тем, как идут дела в мире. Если он и завидовал президентам прошлого (ракеты, флоты ядерных бомбардировщиков, миллиарды долларов в распоряжении), то, оглядывая мир вокруг себя, он определённо не находил ничего, что могло бы сравниться с его собственным положением в том реальном мире, в котором он жил.
   Он допил содовую, приоткрыл дверь своего кабинета и выглянул наружу. Рядом никого не было. Он выскользнул и спустился по чёрной лестнице. В тех частях Белого дома, которые когда-то были открыты для публики, разрушения были видны отчётливее. После беспорядков, погромов, пожаров и переворотов желание ремонтировать и восстанавливать постепенно сошло на нет. Президент не обращал на это внимания. Он даже не замечал обугленных стен и осыпавшейся штукатурки. Он прислушивался к отдалённому тарахтению бензонасоса и довольно улыбался, приближаясь к подземному этажу, где было заперто его секретное оружие.
  
   Секретное оружие, которого звали Дитер фон Кнефхаузен, как раз пыталось завершить разработку системы тотальной обороны каждого деяния своей жизни, что он называл своими мемуарами.
   Он был куда менее доволен миром, чем Президент. Ему хотелось многого изменить. Хотя бы крепкого здоровья, например; он прекрасно осознавал, что его эссенциальная гипертония, бронхит и подагра ведут последние стадии тотальной войны за честь уничтожить общее поле битвы, которым был он сам. Он не слишком переживал из-за недостатка свободы, но его огорчало бессмысленное уничтожение такого количества его бумаг.
   Оригинальная машинопись его автобиографии была давно утеряна, но он уговорил Президента - то есть самозванца, который называл себя Президентом, - послать кого-нибудь, чтобы отыскать то, что от неё осталось. Нашлось несколько истрёпанных и неполных копий под копирку. Он восстановил некоторые пробелы насколько позволяли память и доступные данные, заново рассказывая историю о том, как он спланировал проект "Альфа-Алеф", и скрупулёзно перечисляя детали того, как он лгал, подделывал документы и фальсифицировал данные, чтобы осуществить задуманное.
   Он был настолько честен, насколько мог. Он не щадил себя. Он признался в своём соучастии в "случайной" гибели первого мужа Энн Барстоу в автокатастрофе, освободившей её для брака с человеком, которого он выбрал в экипаж для полёта к Альфе Центавра. Он признался, что знал: тайна не продержится всё время полёта, и, значит, предал доверие Президента, сделавшего этот проект возможным. Он включил в мемуары всё, что мог вспомнить, и хвастался своим успехом.
   Ибо для него было ясно, что его успех уже доказан. Какое доказательство могло быть более убедительным, чем то, что случилось десять лет назад? "Инцидент следующей недели" был столь же драматичным и полным, как можно было пожелать. Если его детали всё ещё оставались нерасшифрованными, во многом из-за разрушения существовавшей технологической структуры, которое он повлёк за собой, его основные черты были очевидны. Поток тяжёлых частиц - барионов? быть может, даже кварков? - обрушился на Землю. Его источник был прослежен до точки в небе, совпадающей с расчётным положением "Конститьюшн".
   Кроме того, были получены сообщения, и, если взять их вместе, не оставалось сомнений, что астронавты достигли знаний, настолько превосходящих всё, что было на Земле, что с расстояния в два световых года они смогли навязать свою волю человечеству. Они это сделали. В одном ливне частиц весь военно-промышленный комплекс планеты был выведен из строя.
   Как? Как? Ах, думал Кнефхаузен с завистью и гордостью, вот в чём вопрос. Этого нельзя было узнать. Всё, что было известно - что каждое ядерное устройство - бомба, электростанция, больничный источник радиации или склад - одновременно впитало в себя поток частиц и в тот же миг перестало существовать как источник ядерной энергии. Это было не быстрое и катастрофическое разрушение, как при взрыве. Это было медленное и долгое. Уран и плутоний просто расплавились в долгой непрерывной реакции, которая до сих пор бурлит в кипящих озёрах лавы на месте бывших шахт и атомных электростанций, вырабатывавших электричество. Выделялось мало радиации, но много тепла.
   Кнефхаузен давно перестал сожалеть о том, чему нельзя было помочь, но всё же с тоской желал бы иметь возможность измерить полный тепловой поток как следует. Не меньше 1016 ватт-лет, он был уверен, судя по последствиям для земной атмосферы, штормам, постепенному повышению температуры повсюду, и прежде всего по слухам о повышении уровня моря, свидетельствующим о таянии полярных ледяных шапок. Сейчас не было даже нормальной метеосети, но отрывочные сведения, которые ему удавалось собрать воедино, указывали на повышение мировой температуры на четыре, а возможно, даже на шесть или семь градусов Цельсия уже сейчас, а реакция всё ещё бурлит в Чехословакии, Конго, Колорадо и сотне меньших преисподних.
   Слухи об уровне моря?
   Нет, не слухи, нет, поправил он себя, поднимая голову и вглядываясь в змеящийся шланг из твёрдой резины, который начинался под дощатым настилом в дальнем конце комнаты и выходил наружу через зарешечённое окно, где бензиновый насос снаружи изо всех сил старался поддерживать уровень воды в его камере достаточно низким, чтобы вода не поднималась выше досок. Судя по притоку, территория Белого дома, должно быть, почти затоплена.
  
   Дверь открылась. Президент Соединённых Штатов (Вашингтон) вошёл, похлопывая по плечу худого, испуганного, голодного с виду парня, охранявшего дверь.
   - Как дела, Кнефхаузен? - бодро начал Президент. - Готов уже прислушаться к голосу разума?
   - Я сделаю всё, что вы прикажете, господин Президент, но, как я уже говорил вам, существуют определённые пределы. Кроме того, я уже не молод, и моё здоровье...
   - К чёрту твоё здоровье и твои пределы, - заорал Президент. - Не начинай со мной, Кнефхаузен!
   - Прошу прощения, господин Президент, - прошептал Кнефхаузен.
   - Не извиняйся! Мне нужно судить по результатам. Ты знаешь, чего стоит поддерживать работу этого насоса, чтобы ты не утонул? Бензин по карточкам, Кнефхаузен! Чтобы его получить, нужен высший государственный приоритет! Не знаю, сколько я ещё смогу оправдывать такое непрерывное истощение наших ресурсов, если ты не начнёшь сотрудничать.
   Печально, но упрямо Кнефхаузен сказал:
   - Насколько это в моих силах, господин Президент, я сотрудничаю.
   - Ага. Конечно. - Но Президент сегодня был в необычно хорошем настроении, отметил Кнефхаузен с параноидальной внимательностью заключённого к деталям, и через мгновение тот сказал: - Слушай, давай не будем зацикливаться на этом. Я собираю тебе предложение. Скажи только слово - и я уволю этого тупого сукина сына Гарри Стокса и сделаю тебя своим главным научным советником. Как тебе такое? Снова на самой вершине. Собственная квартира. Электрическое освещение! Слуги - можешь выбрать их сам, у меня есть на примете несколько славных девушек. Лучшая еда, о которой ты только мог мечтать. Возможность принести реальную пользу Соединённым Штатам Америки, помочь воссоединить эту великую страну, чтобы она снова стала той великой державой, которой должна и обязана быть!
   - Господин Президент, - сказал Кнефхаузен, - естественно, я хочу помочь чем только могу. Но мы уже всё это обсуждали. Я сделаю всё, что вы пожелаете, но я не знаю, как заставить бомбы снова работать. Вы видели, что случилось, господин Президент. Их больше нет.
   - Я не говорил о бомбах, разве нет? Послушай, Кнеффи, я человек разумный. Как насчёт такого: ты обещаешь приложить все свои научные усилия любым доступным способом. Ты говоришь, что не можешь делать бомбы - хорошо. Но будут и другие вещи.
   - Какие другие вещи, господин Президент?
   - Не дави на меня, Кнефхаузен. Что угодно. Всё, что может послужить твоей стране. Дашь мне такое обещание - и сегодня же выйдешь отсюда. Или ты предпочтёшь, чтобы я просто выключил насос?
   Кнефхаузен покачал головой, не в знак отрицания, а в отчаянии.
   - Вы не понимаете, о чём просите. Что сегодня может сделать для вас учёный? Десять лет назад - да. Даже пять лет назад. Мы могли бы что-то придумать; я мог бы что-то сделать. Но сейчас не существует необходимых предпосылок. Когда все атомные станции вышли из строя... Когда заводы, зависевшие от них, остались без энергии... Когда удобрительные заводы не могли больше фиксировать азот, а инсектицидные - поставлять продукцию... Когда люди начали умирать от голода и начались эпидемии...
   - Я всё это знаю, Кнефхаузен. Да или нет?
   Учёный помедлил, вдумчиво глядя на своего противника. В его глазах мелькнул отблеск былой проницательности.
   - Господин Президент, - медленно сказал он. - Вы знаете что-то. Что-то случилось.
   - Верно, - ликующе воскликнул Президент. - Ты умён. А теперь скажи мне: что именно я знаю?
   Кнефхаузен покачал головой. После семи десятилетий бурной жизни и ещё одного десятилетия медленного умирания снова надеяться было трудно. Этот ужасный маленький человек, этот выскочка, этот болван - он не был лишён некоторой животной хитрости и казался очень уверенным в себе.
   - Пожалуйста, господин Президент. Скажите мне.
   Президент приложил палец к губам, а затем прижал ухо к двери. Убедившись, что никто не может подслушать, он подошёл ближе к Кнефхаузену и тихо сказал:
   - Ты знаешь, что у меня есть торговые представители повсюду, Кнефхаузен. Кое-кто в Хьюстоне, кое-кто в Солт-Лейк-Сити, некоторые даже в Монреале. Они не всегда занимаются только торговлей. Иногда они что-то выведывают и докладывают мне. Хочешь узнать, что мой человек в Анахайме только что сообщил мне?
   Кнефхаузен не ответил, но его мутные старые глаза умоляли.
   - Сообщение, - прошептал Президент.
   - С "Конститьюшн"? - воскликнул Кнефхаузен. - Но нет, это невозможно! База на Обратной стороне Луны разрушена, Голдстоун уничтожен, орбитальные спутники разряжаются...
   - Это было не радиосообщение, - сказал Президент. - Оно пришло с Паломарской обсерватории. Не с большого телескопа - его тоже растащили, - а с того, что они называют Шмидтом. Что бы это ни было. Он ещё работает. И у них всё ещё есть несколько старых чудаков, которые иногда поглядывают в него, для старой памяти. И они получили сообщение, на лазерном луче. Простым азбукой Морзе. Оттуда, откуда они сказали - от Альфы Центавра. От твоих друзей, Кнефхаузен.
   Он достал из кармана пачку бумаги и показал её.
   Кнефхаузена сотряс приступ кашля, но он сумел прохрипеть:
   - Дайте мне это!
   Президент отстранил бумагу.
   - Сделка, Кнефхаузен?
   - Да, да! Что угодно, только дайте мне сообщение!
   - Ну, конечно, - улыбнулся Президент и передал ему сильно измятый лист бумаги. На нём было написано:
  
   К СВЕДЕНИЮ. МЫ СОЗДАЛИ ПЛАНЕТУ АЛЬФА-АЛЕФ. ОНА ПРЕКРАСНА И ВЕЛИЧЕСТВЕННА. МЫ ПРИШЛЕМ НАШИ ТРАНСПОРТНЫЕ КОРАБЛИ, ЧТОБЫ ДОСТАВИТЬ ПОДХОДЯЩИХ ЛИЦ И ПРОЧИХ ДЛЯ ЕЁ ЗАСЕЛЕНИЯ, А ТАКЖЕ ДЛЯ ЗАВЕРШЕНИЯ НЕКОТОРЫХ ПРОЧИХ ДЕЛ. ОСОБЫЙ ПРИВЕТ ДОКТОРУ ДИТЕРУ ФОН КНЕФХАУЗЕНУ, С КОТОРЫМ МЫ ОЧЕНЬ ХОТИМ ПОГОВОРИТЬ. ЖДИТЕ НАС В ТЕЧЕНИЕ ТРЁХ НЕДЕЛЬ С МОМЕНТА ПОЛУЧЕНИЯ ЭТОГО СООБЩЕНИЯ.
  
   Кнефхаузен прочитал это дважды, уставился на Президента и прочитал снова.
   - Я... я очень рад, - неуклюже сказал он.
   Президент выхватил бумагу, сложил её и убрал в карман, словно само сообщение было ключом к власти.
   - Так что видишь, - сказал он, - всё просто. Ты помогаешь мне - я помогаю тебе.
   - Да. Да, конечно, - сказал Кнефхаузен, глядя в пространство мимо него.
   - Они твои друзья. Они сделают, что ты скажешь. Все те вещи, которые ты рассказывал мне, что они умеют делать...
   - Да, частицы, способность к воспроизведению, способность, упаси нас Господи, построить планету... - Кнефхаузен мог бы бесконечно перечислять способности космонавтов, но Президенту надоело ждать:
   - Так что теперь дело только за днями, и они будут здесь. Можешь представить, что у них будет! Оружие, инструменты, всё, что угодно - и всё, что тебе нужно сделать, это уговорить их присоединиться ко мне в восстановлении Соединённых Штатов Америки на подобающем им месте. Я сделаю так, чтобы им это было выгодно, Кнефхаузен! И тебе тоже. Они...
   Президент замолчал, внимательно наблюдая за учёным. Затем он вскрикнул:
   - Кнефхаузен! - и прыгнул вперёд, чтобы поймать его.
   Но было слишком поздно. Учёный безжизненно рухнул на дощатый настил. Охранник, получив приказ, побежал за врачом Белого дома, который заковылял к месту происшествия так быстро, как позволяли ему больные ноги и залитые пивом мозги, но он тоже опоздал. Для Кнефхаузена всё было кончено - его старое сердце отказало... как выяснилось несколько дней спустя (когда огромные золотые корабли с Альфа-Алефа приземлились и высадили своих сияющих, ужасающих членов экипажа, чтобы очистить Землю), как раз вовремя.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"