|
|
||
Если посмотреть на Чарли ДиСалле, то есть на меня, можно подумать, что я не Бог весть что. Например, ты, которая была БоуЛи Картворт, считала его пьяницей, храпящим в стельку. Ты, который были мистером и миссис Риптон Р. Гилви, видели, как его рвёт и он хрипит, перегнувшись через стену Гайд-парка. Он американец, снисходительно сказал мужская часть вас. Женская часть добавила: Он как раз из тех американцев, от которых мы и уехали из Тайтсвилла. Пошли отсюда. Но вы далеко не ушли, правда? Не то чтобы вы сами были такими уж выдающимися, мистер и миссис Г. Вы были просто закуской, которую съели и забыли, люди из разряда диетической колы питательности в вас было маловато.
Но Чарли ДиСалле не несправедлив, и он признаёт, что даже тогда выглядел не ахти. Сейчас он выглядит ещё хуже. Он толстый и пятидесятилетний. Тыльная сторона его ладоней покрыта мелкими коричневыми пятнышками. Лицо у него такое, будто он только что проснулся. Он бы одевался прилично, если бы мог, но он постоянно забывает.
Вы не можете его за это винить он ведь не виноват, что стареет, к тому же у него и без того полно забот. Как вы, разумеется, должны знать все вы.
Когда Чарли ДиСалле был стройным двадцатилетним парнем, с бакенбардами до мочек ушей и причёской утиный зад, его призвали в армию. Выбрили затылок. Дали в руки винтовку. Чарли не был ни крутым, ни бедовым, и уж точно его нельзя было назвать политически подкованным. Когда его отправили во Вьетнам, единственное, что он там возненавидел, было вот что: он не хотел, чтобы его единственная и неповторимая собственная жизнь оборвалась.
Сейчас, оглядываясь на тридцать лет назад, он должен признать, что тот перепуганный парнишка, неуклюже выпрыгивавший из Глобмастера в знойный воздух Таншоннята, мог бы поступить иначе. Он мог бы устроиться получше. Он был просто слишком туп, молод и наивен, чтобы додуматься подмазать старшину или попасться с травкой, или что-то в этом роде. Будь он поумнее и постарше, он бы устроился в отдел по связям с общественностью или на какую-нибудь штабную должность. Но он не был таким умным. И решил дезертировать. Во время первой же разведывательно-зачистной операции он отстал, выбросил оружие и свернул с тропы. Он помнит, как ему было страшно и как всё происходящее казалось нереальным, пока он сидел там и ждал, когда из джунглей выйдут вьетконговцы и примут его сдачу.
Время шло. Он слышал то, что принимал за змей, и чувствовал заведомо насекомых. В ту ночь Чарли намочил штаны, особенно когда в паре сотен ярдов началась стрельба.
Но он остался. И оставался. И уже перед самым рассветом он моргнул, открыл глаза и увидел перед собой маленького смуглого человека с ножом в руке. Но тот хотел не сдачи Чарли. Он хотел его жизни.
Страшно? Вы знаете, что Чарли было страшно. Вьетконговец коснулся его одной рукой, занося нож в другой, и в тот миг Чарли впервые съел.
Теперь, спустя тысячу или десять тысяч вкусных кусочков, он всё ещё помнит тот острый, радостный, солоновато-пряный вкус. Опустевший вьетконговец выпрямился и побрёл прочь, шатаясь, а всё, что в нём было по-настоящему ценного, осталось позади в Чарли ДиСалле. Чарли не может точно объяснить, каково это. Ему кажется, что это отчасти похоже на беременность когда ты носишь в себе другую жизнь, которая не твоя. Или, возможно, это похоже на написание пьесы. Ну, понимаете? Когда все эти Ромео, Джульетты и Меркуцио свободно бродят внутри твоего разума, не существуя иначе, как через тебя? Но больше всего это было похоже на то, как если бы ты проглотил огромную порцию чего-то мягкого и необъятного.
Ощущаете ли вы, хоть кто-нибудь из вас, нечто подобное, когда это происходит с новым человеком? Чарли не может знать. Он не чувствует того, что чувствуете вы. Он время от времени касается вас изнутри и находит, что одни из вас безучастны и ошеломлены, другие воют, третьим всё равно. Но что вы думаете или чувствуете помимо этого он сказать не может.
Итак, он решил, что, возможно, ему всё-таки не придётся дезертировать, задумчиво вернулся в точку сбора, и через несколько месяцев его уволили из армии. Пытались пришить ему наркотики, но в итоге отправили в отставку по статье 8. Им было очень трудно это понять. Все враги Чарли умирали. Они, шатаясь, уходили после того, как он их съедал (что, разумеется, никто не знал и не мог бы предположить), а то, что от них оставалось, редко жило больше часа. Это очень плохо сказывалось на боевом духе подразделения. Но как они могли его остановить? И где в уставе написано, что нельзя делать то, что делал Чарли? Нигде. Они сдались и вышвырнули его.
Затем наступили хорошие годы. Деньги? Чарли брал столько денег, сколько хотел, из карманов и кошельков тех, кого съедал. Женщины? Заполучить женщин было проще простого. Он просто просил. Иногда они отказывали ему в том, о чём он просил, но так или иначе он всегда получал то, что хотел. Друзья? Ну, нет... с этим было не так хорошо. Друзей у него не было. У Чарли не могло быть друзей, учитывая, как много ему приходилось переезжать. Но он не был точно одинок, если понимать под одиночеством отсутствие постоянного общения с равными себе. Дорогие мои, у него всегда были вы.
И вы, и вы, и вы. По одному, по пять, иногда больше. В спальном вагоне Юнион Пасифик он съел целый вагон и выпрыгнул утром, пока проводник бесцельно шатался и спотыкался по проходу. Он пощипал целый класс из черной начальной школы близ Нашвилла четырёхлеток и пятилеток. Они были безвкусными, сладкими и не испуганными. На пароме из Задара через Адриатику он заманил пухлую югославскую блондинку в свою каюту, переспал с ней, а затем переспал с ней снова так, что она изумилась; затем, одного за другим, он съел с дюжину итальянских юнцов, которые красовались своими мускулами у бассейна на корабле; девушек, которые притворялись, что не видят их; кассира, который продал ему каюту, и половину команды. Корабль на полной скорости ворвался в Анкону, отчаянно гудя сиреной, и Чарли пришлось прыгнуть за борт и плыть к берегу настолько велика была тревога; после этого он старался вести себя более осмотрительно. Те годы! Те бесконечные лакомства! Голливудские хиппи и римские проститутки, и таксист в тумане на Беркли-сквер. Высоко над планальто он съел стюарда Варига сладко и медленно, всё время глядя в иллюминатор, пока багровые реки внизу становились охристыми, затем лиловыми и впадали в синеву озёр. Официант в Венеции, что в Италии; целый пляж детей в Венеции, что в Калифорнии. Девушка из Интуриста в Ленинграде и вагоновожатый на Пауэлл-стрит. Он любил вас всех нежно каждого из вас и всех вместе; но вокруг всегда было столько шума. Столько криков и паники. Такие заголовки в газетах, такие вопли по телевизору. Интерпол гнался за ним, а Совет Безопасности обсуждал его, но он был слишком невероятен, чтобы рациональные люди, преследуя его, могли представлять для него серьёзную опасность. Никто не мог понять, что происходит. Меньше всех сам Чарли ДиСалле.
Но он пытался; отдайте ему должное он пытался. Он пытался узнать, кто он такой и единственный ли он в своём роде. Прежде чем съесть рыжеволосую библиотекаршу в Национальной библиотеке, он расспрашивал её часами. Он наводил справки у монаха в Ватиканском музее. Он провёл неделю с поедателем кактуса-мескаля в Юкатане. Никто из них не мог сказать ему ничего полезного. Всех их он съел.
Деньги продолжали оседать в его карманах, и он нашёл им применение, помимо покупки авиабилетов и оплаты гостиничных счетов. Он положил часть в банк, создал себе респектабельную репутацию, писал письма. Один редактор журнала дал ему имя психолога в Гонолулу, и Чарли нанял его для консультации тысяча долларов за встречу и двести долларов в день, цена была высокой, потому что письма Чарли были такими странными. Они договорились встретиться в холле отеля на Вайкики, потому что Чарли опасался администраторов, запоминающих лица. Чарли и сейчас видит его, когда тот приближался: глаза закрыты, голова прислонена к резному железному дереву, двусмысленно одетый американский профессионал, пиджак из Рима, рубашка из Лондона, носки не в тон. Он выглядел спящим, но Чарли видел, что его пальцы постукивают. Не нервничайте, сказал Чарли, и тот открыл глаза и ответил: Это я должен говорить такие вещи. Садитесь.
И вот что сделал Чарли: он изложил всё это как гипотетический вопрос. Психолог, вероятно, сразу распознал этот старый приём. Разумеется, распознал. Он сидел, наблюдая за пульсирующими висками Чарли, и улыбался про себя. Но это, должно быть, было для него загадкой, и, возможно, он в конце концов поверил, что это вовсе не приём, поскольку ситуация Чарли должна была звучать настолько гипотетически. Или он всё-таки верил, что это правда? В любом случае, он был нанят и отработал свои деньги. Он выслушал Чарли, не перебивая, до конца, а затем сказал: Нет, сэр. То, что вы описываете, не зафиксировано в литературе. Нет ни одного случая, когда кто-то жил бы за счёт поглощения чужих личностей. Или душ, если хотите. Как вампир, вы имеете в виду? Нет. С другой стороны, имеете ли вы в виду существование множественных личностей в одном сознании? Да, говоря нестрого, на обывательском уровне, такие вещи существуют. Они возникают не путём переноса личности от одного человека к другому, но я могу рассказать вам о них, если вы хотите это знать. Чарли терпеливо выслушал всё, что тот сказал, но оказалось, что это вовсе не то, что он хотел узнать. Психолог никогда не слышал ни о чём подобном; он вернулся и порылся в литературе (за дополнительную плату) и всё равно никогда о таком не слышал. Это было обескураживающе, и когда Чарли наконец съел его, он не получил от этого особого удовольствия.
Бедный Чарли, беднейший Чарли, он был так одинок и так ненавидел это одиночество. Или так он думал тогда. Но насколько сильнее он возненавидел его, когда чуть позже обнаружил, что он, в конце концов, не совсем уникален.
Что ж, Чарли не может просить вас жалеть его об этом. Честно говоря, даже я сам не могу по-настоящему жалеть его, хотя я и есть он. Ведь всё это было десять лет назад или больше, а теперь, когда он бродит по уменьшающемуся миру, он чувствует, что те, другие, где-то рядом. В Денвере официантка в закусочной вышла из-за стойки и умерла; её съели, но не Чарли. Те истории в газетах о Найроби и сообщения из Красного Китая Чарли никогда не был в Африке, никогда не был в Китае; тот ужас не он. А потом, когда истории прекратились, потому что перестали выходить газеты, жертвы стали появляться сначала здесь, потом там, потом всё чаще: Чарли думает, что видел одного подобного себе на автовокзале Грейхаунд в Бостоне, и он уверен, что и его самого видели.
Все эти годы они избегали друг друга все те дети, которые выросли в Чарли. Но как много их теперь должно быть. Есть только один способ это измерить это то, как мало осталось съедобных. Уже недолго осталось до того момента, когда все вы, съедобные, исчезнете и Чарли обратятся друг к другу. Что это будет за час, когда Чарли встретит другого, подобного себе, и случайная закуска окажется тоже пожирателем; и когда он умрёт, он закричит, я думаю, всеми вашими миллионами глоток.
|